Эл Си Розен

Лагерь

L. C. Rosen

CAMP

Copyright © 2020 by Lev Rosen

© Солнцева О., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается Робин, которая приносит с собой лето, куда бы ни пришла

Один

Запах обволакивает меня, как объятия вновь обретенного старого друга, когда я выхожу из автобуса. Запах темной земли, но смешанный с каким-то более легким запахом. Ощущение чего-то зеленого, наводящее на мысль о листьях под дождем или о деревьях на ветру. Я люблю этот запах. Он встречает меня каждое лето. Это запах свободы. Не той тупой свободы в духе рекламы виагры, где мужчины без рубашек плывут на байдарке. Это для натуралов. Другой свободы. Свободы, когда никто не обращает внимания, манерны твои жесты или нет. Свободы, когда ты не обязан выслушивать, как два старшеклассника за соседним столом во время обеда издеваются над каким-то, по их мнению, «абсолютным гейством».

Рядом с парковкой поставили несколько столов. Над ними – большой плакат: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЛАГЕРЬ «ОТКРЫТАЯ СТРАНА»!

В этом году, признаю, здесь пахнет несколько иначе. Но я знал, что так оно и будет. Этот запах – чуть меньше сосны и немного больше травы – не что иное, как запах любви.

– Быстрее, быстрее, не останавливайтесь! – взывает к нам директор лагеря Джоан, когда мы выходим из автобуса, в котором провели несколько часов на пути сюда. При этом она машет руками, как регулировщик дорожного движения. – На столах таблички с указанием возраста. Найдите свой возраст и зарегистрируйтесь.

Отыскиваю взглядом стол с числом «16» и становлюсь в очередь. Провожу рукой по недавно подстриженным волосам. Еще два дня тому назад волосы доходили мне до подбородка, курчавились и выглядели просто классно, если мне позволено так говорить о себе, но с ними пришлось расстаться ради того, чтобы осуществить мой план. Очередь движется, я оказываюсь рядом со столом и вижу Марка – руководителя театральной студии, моего вожатого. Думаю, ему сорок с чем-то, у него седые виски, загар, чуть более сильный, чем обычно бывает у белых людей, рубашка с логотипом лагеря, большие солнечные очки, как у авиатора, и значок с надписью ТЕАТРАЛЬНЫЙ ГЕЙ, сияющий всеми цветами радуги. Вот она, проверка. Он поднимает на меня глаза, и они на мгновение вспыхивают, словно Марк узнал меня, но затем он смущенно щурится.

– Как тебя зовут, солнышко? – спрашивает он.

Улыбаюсь, но не своей обычной широкой улыбкой.

Я поработал над ней, и теперь она больше похожа на усмешку.

– Рэндал, – отвечаю я. – Рэндал Капплехофф.

– Рэнди? – почти выкрикивает он, и, встав, рассматривает меня. – Боже, да что с тобой стало?

– Пубертат. – И я улыбаюсь своей настоящей улыбкой. Потом оглядываюсь и возвращаюсь к усмешке.

– Солнышко, да у тебя уже прошлым летом был баритон, так что пубертат здесь ни при чем. Я едва узнал тебя.

«Хорошо, – думаю я. – Так и было задумано».

– Просто я решил, что пора меняться.

– Тебя затравили? – озабоченно смотрит он на меня поверх очков.

– Нет, – качаю головой я. – Просто… захотелось попробовать что-то новенькое.

– Ну что ж. – Марк садится. – Ты действительно выглядишь по-новому. Но, надеюсь, ты не изменился до такой степени, что не придешь на прослушивание.

– Посмотрим, – пожимаю плечами я.

Он хмурится и перебирает листы бумаги в своей папке.

– Ладно, по крайней мере, ты снова с нами. У тебя седьмой домик.

Он берет из папки чистую карточку и прежде, чем я успеваю остановить его, выводит на ней большую букву Р.

– Вообще-то, теперь я Дал.

Он снова таращится на меня:

– Дал?

– Ага, – выпячиваю я подбородок. – Дал.

– О’кей, – говорит он так, будто не верит мне, пишет мое новое имя на новой карточке-стикере и вручает ее мне. Я прижимаю стикер к майке и разглаживаю, надеясь, что он прилипнет. – Надо будет посоветоваться с моим психотерапевтом, – бормочет он себе под нос, потом смотрит на часы и снова поворачивается ко мне: – Поднятие флага в одиннадцать. Иди займи кровать и возвращайся сюда через двадцать минут.

– Спасибо, – говорю я.

– Увидимся… Дал.

Я возвращаюсь к автобусу, из которого уже выгрузили наш багаж, и подхватываю огромный армейский вещмешок, купленный по Интернету. Пурпурная сумка на колесиках в наклейках с кошечками в тиарах для этого лета не годится. Равно как и проводы родителей. Думаю, это слегка опечалило их. Лагерь «ОТКРЫТАЯ СТРАНА» стал их идеей четыре года тому назад, когда я заявил о своей сексуальной ориентации. Не так уж много других двенадцатилетних мальчишек твердили, какая лапочка Скайлар Эстин в Идеальном голосе 2 и как они надеются, что их будущий бойфренд будет похож на него, вот родители и решили, что мне стоит познакомиться с другими ребятами-квирами, и отыскали этот четырехнедельный подростковый летний лагерь для ЛГБТКИА+, расположенный в лесах северного Коннектикута.

И давайте по чесноку. Это была потрясающая идея. Каждое лето оказывалось лучше предыдущего. Но самым лучшим станет это лето. Потому что в меня влюбится Хадсон Аронсон-Лим.

Взваливаю вещмешок на плечо и, не обращая внимания на то, что дешевый холст царапает мне ухо, вместе с другими ребятами иду по лесной дороге. Лагерь построен по принципу водопада. Наверху стоянка для машин, затем ведущие вниз ступени, по которым ты доходишь до административного комплекса, где находятся офис директора лагеря Джоан, медпункт и большой кинозал. Затем еще один пролет лестницы, и тебе открывается пространство, уставленное домиками. Самый нижний ярус – это столовая, бассейн, театральный домик, полоса препятствий, поле для спортивных игр, домик искусств и ремесел и лодочная станция на берегу реки. Останавливаюсь перед выстроившимися в линию домиками, окруженными лесом. В середине открытого пространства флагшток, у которого по утрам собирается весь лагерь, и площадка для вечерних костров. Завтрак в девять, обед в час, ужин в шесть, отбой в десять. Остальным временем мы обычно распоряжаемся сами. Плаваем в бассейне, занимаемся спортом, катаемся на водных лыжах или же сплетничаем и вяжем фенечки в домике искусств и ремесел. Я же больше всего люблю театральный домик. Каждое лето Марк ставит спектакль, перед этим имеет место прослушивание, и главную роль получает вовсе не обязательно хорошенькая блондинка, как обычно бывает в школах. Пол и внешность не имеют тут никакого значения, просто всем хочется повеселиться, что мы и делаем. В прошлом году я играл Домину в «Забавном происшествии», а после «Грязного старикашки» мне аплодировали стоя.

Но в этом году – никакого театра. В этом году… спорт. Я с трудом удерживаюсь от дрожи при мысли об этом.

– Эй! – слышу я голос за моей спиной. И этот голос мне знаком. Он низкий, с небольшим придыханием. Оборачиваюсь, и вот он предо мной – Хадсон Аронсон-Лим во всем своем великолепии. Высокий, с мускулистыми руками под рукавами футболки и столь же заманчивой выпуклостью в черных спортивных шортах. У него широкое, квадратное лицо с выступающими скулами и небольшой щетиной. Короткие черные волосы зачесаны на стороны, но при этом он лохмат, словно ему плевать, как он выглядит. Он, без сомнений, самый привлекательный из всех парней, которых я когда-либо встречал в реальной жизни, и привлекательнее половины парней, которых я когда-либо видел на экране. У него убийственная улыбка, и он выстреливает ею в меня, кривоватой и слегка порочной, но ровно настолько, чтобы казаться сексуальной. И мне кажется, как это всегда бывает в его присутствии, что я наполнен звездами и могу быть тем, кем хочу, и сделать все, что хочу, скажем, покорить мир. У меня никогда не возникало такого чувства, когда я шарил по его Инстаграму. Я целый год был лишен подобного кайфа.

– Привет! – говорю я после довольно продолжительного молчания. Надеюсь, мне удалось не покраснеть.

– Новенький? – спрашивает он.

Я ухмыляюсь. Прежде он едва замечал меня, и потому нет ничего удивительного в том, что он меня не узнает. Но теперь его внимание обращено на меня.

– Можно и так сказать, – отвечаю я, не желая очень уж лгать.

Он подходит ближе. Я продумал свой образ на случай такой встречи. Коричневая фланелевая рубашка навыпуск с короткими рукавами; оливкового цвета шорты; желтые кроссовки, перекликающиеся с желтыми полосками на рубашке. Кроме того, я скинул двадцать фунтов, коротко подстригся и целый год изучал «братанов» из школы. Надеюсь, теперь я – парень мечты Хадсона. Очень мужественный. Разумеется, из-за всего, что я сделал, я не смогу сыграть в спектакле в нынешнем году, но любовь того стоит.

Он приближается ко мне, и я чувствую его запах – запах остывшей молнии – сочетание вчерашнего дезодоранта и клена. Изо всех сил стараюсь, чтобы мои коленки не дрожали.

– Я Хадсон, – говорит он.

– Дал, – отвечаю я низким голосом.

– Ты в каком домике? – Он уже совсем близко. Я ощущаю жар его тела и гадаю, а ощущает ли он жар моего, словно мы с ним прикоснулись друг к другу.

– В седьмом.

– О! – Он приподнимает брови. – Это был твой выбор?

– Семь – мое счастливое число.

– А я в четырнадцатом. Так что, может, теперь у тебя будет другое счастливое число.

– А что не так с седьмым домиком?

– Ничего, они хорошие пацаны, – говорит он. – Но, думаю, тебе будет веселее со мной – в моем домике. С ребятами вроде нас с тобой. – Он машет пальцем взад-вперед, словно спрашивает: «Мы будем заниматься этим?», и мне приходится сделать глубокий вдох, дабы не кивнуть.

– Но я же просто буду там спать, верно?

– Ага, – смеется он и сжимает мое плечо. Он впервые намеренно касается меня, а это то, о чем я мечтал несколько лет, и мне трудно не растаять прямо сейчас, но я лишь встречаюсь с ним взглядом и улыбаюсь. «Помни, – говорю я себе, – ты хочешь, чтобы он влюбился в тебя. Если бы мне хотелось просто трахнуть его, проблем не возникло бы, но я собираюсь стать парнем, который наконец-то заарканит Хадсона. Это еще никому не удавалось, но у меня получится. Потому что у меня есть план».

– Ну, – говорит он, опуская руку, при этом его глаза слегка щурятся, будто он заинтригован, – надеюсь, увидимся.

– Надеюсь, увидимся, – повторяю я за ним и гадаю, не переборщил ли, но нет, думаю, направляясь к своему домику, это было в самый раз. Сделав несколько шагов, оборачиваюсь – он смотрит мне вслед и, увидев, что я обернулся, улыбается, а затем идет к четырнадцатому домику.

«О’кей, – говорю я себе, шагая медленно и регулируя вдохи и выдохи. Ноги у меня как желе, сердце колотится. – О’кей. О’кей, о’кей, о’кей. Еще один шаг. Сработало. СРАБОТАЛО. Может, остальное тоже сработает. Может, я не зря отказался от углеводов, и лишился волос, и многие часы работал над походкой и голосом, и учился не жестикулировать, когда говорю, и не напевать то и дело мелодии из мюзиклов. Может, я действительно смогу заполучить парня моей мечты».

Вхожу в домик, и Джордж вскрикивает:

– О боже! – и обнимает меня. – Я смотрел в окно и едва тебя узнал – то есть я, конечно, видел твое фото в Snapchat, дорогой ты мой, и прочитал все твои сообщения, но не думал, что ты и впрямь решишься на такие крутые перемены в гардеробе и стиле. – Он встает и гладит воздух над моей головой. – Бедные волосы, – печалится он. – Но ты только что говорил с ним, и он внимательно изучил твой зад, когда ты шел сюда! Ты чувствовал, как взгляд его темных, сексуальных глаз проникает в тебя? – говорит он, шевеля бровями.

– Привет! – окликает меня Эшли с верхней койки, где она листает какой-то комикс.

Позволяю сумке упасть на пол и делаю глубокий театральный вдох.

– Думаю, все сработает.

Джордж снова вскрикивает – на этот раз победоносно.

Я улыбаюсь и рассматриваю их обоих. Два моих лучших лагерных друга. В самом деле, два лучших друга. Грустно, конечно, что я вижу их всего четыре недели в году, но мы обмениваемся письмами и сообщениями и вместе смотрим «Королевские гонки Ру Пола», обсуждая их в чате, и других друзей-квиров у меня нет. В моей маленькой школе на востоке Огайо не имеется даже представительства Альянса геев и гетеросексуалов. Уверен, есть среди ее учеников ребятишки-квиры вроде меня, и, возможно, они, как и я, не скрывают своих пристрастий перед близкими друзьями и родителями, но никто об этом не говорит. Ведь если ты начинаешь обсуждать это с кем-либо, к разговору могут присоединиться посторонние люди, а в восточном Огайо ты редко услышишь от них что-то приятное.

Я сильно изменился за последний год, что не прошло незамеченным. Я продолжал оставаться театральным ребенком (всегда кордебалет, никогда главные роли), но неожиданно девочки стали смотреть на меня иначе, стали просить куда-нибудь пойти с ними. И мне приходилось часто сказываться больным. Мои родители тоже то и дело бросали на меня странные взгляды и спрашивали, все ли у меня в порядке, а я в ответ лишь улыбался и говорил, что все просто замечательно. Это было не слишком комфортно, но оно того стоило, если я смогу вернуться в школу с фотографией целующихся Хадсона и меня на экране блокировки телефона.

– Итак, – говорит Джордж, покончив с вскрикиваниями, – какой у тебя план действий? Ведь ты по-прежнему сможешь тусоваться с нами, да? Марк сказал, он собирается поставить «Пока, пташка», и я так волнуюсь по этому поводу! Дорогой, я готов пройти по трупам ради того, чтобы сыграть Ким, и не вздумай встать у меня на пути.

Джордж вытягивает руки, и я вижу, что зеленые и золотые буквы на его ногтях складываются в ЖИВИ ЯРКО. Весь этот год я был сосредоточен на изменениях в своем теле и не замечал по Инстаграму и Snapchat, а что же происходит с ним. Джордж изменился не так сильно, как я. Он по-прежнему «коренастый», как мы характеризовали себя оба, пока я не похудел, но лицо цвета песка у него теперь более худое, на нем просматривается щетина, а в треугольном вырезе лиловой майки видны волоски, и все это придает ему мужественности. Его черные курчавые волосы на голове по-прежнему сбриты по бокам и длинные посередине, но теперь это смахивает на мужскую прическу, а не на детскую. И он больше не выглядит слишком молодо для своего возраста, а смотрится даже несколько старше, чем мы. И это идет ему. Что касается Эшли, то она осталась точно такой, как была. Те же обрезанные джинсы, та же черно-белая фланелевая рубашка, повязанная вокруг талии, та же самая майка без рукавов. Ее голова с одной стороны выбрита, немытые вьющиеся волосы на другой падают на узкое, бледное лицо. Она прекрасный работник сцены. Свет, звук, закулисье – ее стихия, она справляется с этим куда лучше, чем кто-либо еще.

– Не знаю, смогу ли я принять участие в постановке. – Стараюсь, чтобы в моем голосе не прозвучала грусть, которую я по этому поводу испытываю.

– Только не это, дорогой, – качает головой Джордж. – Конечно, у тебя есть план и все такое, но в жизни всегда есть место театру.

Эшли отрывается от комикса – потрепанного выпуска «Академии смерти»:

– Ты готов бросить театр ради этого парня? В самом деле?

– Это часть плана, – отзываюсь я. – И он не просто какой-то там парень. Он Хадсон. ХАДСОН. Идеальный человек. – Пока я произношу это, в домик входят другие мои друзья – другие театральные ребята. Мы здороваемся, обнимаемся, некоторые из них говорят, что им нравится моя новая прическа. Джордан останавливают на ней взгляд и произносят:

– Ух ты! Тебя не узнать. Прикольно, однако. – А потом выбирают себе кровать. Я занимаю койку рядом с кроватью Джорджа, под койкой Эшли.

– Я думал, ты разместишься на втором ярусе, с такой-то прической, – комментирует мои действия Джордж.

– Уймись, – отвечаю я. – Это всего лишь волосы.

– И никакого тебе театра, – грустно говорит Эшли.

– И что ты будешь делать все лето? – спрашивает Джордж.

– Думаю заняться спортом, – отвечаю я, хотя сам не знаю, каким именно. – Бегом с препятствиями, а еще всякими там искусствами и ремеслами.

– Ну, это будет тебе обеспечено, – пожимает плечами Джордж.

– Я как-то не въезжаю, Рэнди, – начинает Эшли, – Понимаю, что ты запал на этого парня…

– Я не просто запал, – возражаю я. – Он заставляет меня чувствовать себя… иным. Он особенный.

Эшли вздыхает у себя наверху, и я замечаю, что они с Джорджем переглядываются.

– И зовите меня теперь Далом. По крайней мере, на людях.

– Дал, – задумывается Джордж. – Не так уж и плохо.

– А мне не нравится, – морщится Эшли. – Это не твое имя.

– Это же просто другая часть имени Рэндал. – Я достаю из сумки простыни – на этот раз они серого цвета, без радужных изображений единорогов, какие я привозил прежде, – и застилаю кровать. – Все хорошо. Я не забываю, кто я есть на самом деле. Просто хочу, чтобы на меня смотрели другими глазами.

– Ты хочешь казаться более мужественным, – с отвращением констатирует Эшли. Она спрыгивает вниз и помогает мне подоткнуть углы простыни. – Словно это что-то да значит. Эту чепуху придумали гендерные эссенциалисты.

– Это имидж, – высказывает свое мнение Джордж.

– Это то, что нравится Хадсону. – Я сажусь на кровать и разглаживаю серые простыни. По крайней мере, они из плотной ткани. Может, они и смотрятся иначе, но на ощупь такие же, как прежние.

– И ты уверен, что все это стоит того?

– Совершенно уверен.

Два

Мы усаживаемся полукругом рядом с флагштоком и смотрим на Джоан, которая, в свою очередь, смотрит в блокнот с обычным для нее выражением лица, скосив рот на одну сторону. Я сижу между Джорджем и Эшли. Мне можно по-прежнему дружить с ними, это никак не скажется на выполнении моего плана. Я решил, если ему это не понравится, значит, он не тот парень, каким я его считаю, а я считаю его парнем, который верит, что все мы особенные и способны на многое. Он может не знать, что мы старые близкие друзья, но это неважно. Кроме того, мне будет нужна их помощь.

Нахожу глазами Хадсона – он сидит на противоположной стороне полукруга и машет мне. Рядом с ним его лучший друг Брэд – высокий, худой, с обритой наголо головой и темной кожей. Он, подобно Хадсону, занимается спортом и не красит ногти, но, как ни странно, они просто друзья, и никто не знает, почему так получилось. Это одна из больших тайн лагеря. Как, например, действительно ли кто-то из третьего домика умер, или почему домики не разделены по гендерному принципу, а раздевалки в бассейне разделены.

– Мне нужно, чтобы вы показали мне дерево, – говорю я Джорджу и Эшли.

– Ты видел его, – отвечает Эшли. Она уже побывала в домике искусств и ремесел, нашла толстые нитки и теперь плетет из них браслет.

– Рэнди видел, а Дал нет, – усмехаюсь я. – Далу нужно увидеть дерево, когда Хадсон будет наблюдать за ним, чтобы он мог сказать, что ни за что не согласился бы встречаться с таким плейбоем.

– Плейбоем? – удивляется Джордж. – Дорогой, у нас на дворе не шестидесятые. Мы так не говорим.

– А меня больше беспокоит, что он говорит о себе в третьем лице и так, будто он – это два разных человека, – произносит Эшли.

– Это позволяет мне различать их. Дал – вроде как роль.

– Мастер перевоплощения. – Голос Джорджа чуть презрителен. – Хорошо-хорошо, я помогу тебе, но не могу представить, как ты заставишь его подслушать наш разговор.

– Просто подведи меня к дереву, когда я попрошу тебя об этом, ладно?

– Прошу внимания! – Джоан с поднятой рукой стоит перед флагштоком посреди домиков. – Когда рука поднимается…

– Все затыкаются! – раздается ей в ответ. Кто-то продолжает разговаривать, но Джоан не опускает руку до тех пор, пока не наступает полная тишина.

– Спасибо! – говорит Джоан. Она всегда выглядит невыспавшейся. Ей, должно быть, за пятьдесят, у нее короткие курчавые волосы и большие очки в пластмассовой оправе на цепочке, которые, готов поспорить, она носит еще с семидесятых годов, на ней всегда белая лагерная рубашка и бриджи. – Здравствуйте и добро пожаловать в лагерь «Открытая страна»! – продолжает она с недостаточным энтузиазмом и улыбкой, которая была бы просто неотразимой, будь у нее побольше энергии. – Я Джоан Руиз, директор лагеря. Я буду каждый день в восемь утра проводить здесь собрания, а по понедельникам вечером руководить кружком по истории ЛГБТКИА+. В иное время вы услышите мой голос, только если у вас появятся какие-нибудь неприятности. Вот и давайте поговорим о том, как не допустить этого. Во-первых, никаких мобильников, компьютеров, никаких «умных» часов и ремней или что там еще такое есть в наши дни. Во всех домиках имеются магнитофоны на случай, если вам нужно слушать музыку, но больше никакой техники. Если мы застукаем вас с телефоном или чем-то еще, то вы будете неделю драить кухню, а телефон мы заберем. И вы не получите его до тех пор, пока не отправитесь домой. К тому времени он успеет сто раз разрядиться, и вы не сможете незамедлительно войти в Интернет, чего, знаю, вам очень хотелось бы. Это означает также, что вам придется писать письма – Настоящие Письма, – если вы захотите пообщаться с друзьями или родителями. Следующее: Еда! Вы должны обязательно три раза в день приходить в столовую. Если вы веган или вегетарианец, если вам нужна кошерная еда или халяльная, вы должны были уже предупредить нас об этом, и мы приготовились бы кормить вас соответственно. Все будут есть, что дают. С этим у нас обстоит не так уж и плохо, уверяю вас. Да, вы можете получать из дома конфеты, какие-нибудь перекусы, но только то, что дозволено правилами – ничего с арахисом или кунжутом, ничего такого, на что у кого-то сильная аллергия; у ваших вожатых есть списки этих продуктов. Если вы получите посылку, вожатый посмотрит, нет ли в ней чего неразрешенного. Не оставляйте еду на столах! Она привлекает муравьев. Много муравьев. Если вы будете играть на конфеты, то только в карты. Никаких пари о том, кого вырвет из-за того, что он объелся, или о том, кто уронит яйцо во время бега с яйцами. Это просто подло. Никакого алкоголя! Если это правило будет нарушено, мы тут же вышвырнем виновного из лагеря. Та же участь постигнет и тех, кого мы увидим на улице после отбоя.

По мере того как Джоан вещает, я дергаю из земли траву и украдкой посматриваю на Хадсона, который, к моей радости, украдкой посматривает на меня. Однажды наши взгляды встречаются, и я улыбаюсь ему. Все идет слишком уж гладко. Теперь надо удостовериться в том, что он понимает: я не собираюсь стать его очередным завоеванием. Он привык к тому, что каждые две недели у него появляется в лагере новый мальчик. Неделя ухаживаний, неделя держания за руки и уединения в яме для арахисового масла – так здесь называется одно из препятствий на спортивной площадке – а затем неизбежное расставание и немного слез.

Однако они всегда остаются друзьями. Хадсон мастер в этом деле – и это имеет свои преимущества. Он ведет себя мило, никогда никого не обманывает, просто они больше… не пара.

Но я их всех уделаю. Потому что Хадсон будет со мной все лето. И потом тоже. Мы станем бойфрендами и будем жить в одной палатке во время путешествия на каноэ, запланированного на вторые выходные в лагере.

Закончив свою речь, Джоан представляет нам мед-брата Космо – скелетообразного мужчину лет шестидесяти с доходящими до плеч седыми волосами.

– Просто будьте здоровы, все, – говорит он, помимо прочего. – Вода, защита от солнца, всякое такое. Сами знаете. – Он машет нам и уходит. Джоан немного хмурится, а затем поднимает большой радужный флаг, и он, оказавшись на самой вершине флагштока, развевается на ветру. Все молча, но с улыбками смотрят на него. Признаюсь, каждый год в этот момент у меня на глазах готовы выступить слезы – вы способны винить меня за это? Здесь наш особый дом. Запах ветра наполняется запахом свободы, и я закрываю глаза. Я не могу позволить себе слезы этим летом – на меня смотрит Хадсон, а крутые парни не плачут в присутствии других людей.

– О’кей, – говорит Джоан, когда флаг поднят, – Распаковывайте вещи, утрясайте распорядок дня с вашими вожатыми, потом соберетесь группами, поплаваете и на ужин. После ужина вожатые покажут вам шоу талантов. Выше голову! – выкрикивает она традиционное напутствие.

Все встают и идут к своим домикам, но я вижу, что Хадсон направляется ко мне. Джордж и Эшли смотрят выжидающе.

– Увидимся в домике, – говорю я. Джордж, уходя, бросает на меня неодобрительный взгляд.

– Привет! – говорит Хадсон. – Значит, твои соседи вводят тебя в курс дела?

– Ага, здесь просто обалденно.

– Да уж. Смотри, разве ты мог вообразить место, подобное этому, когда тебе приходилось таиться? Никто тебя не обзывает, никто не спрашивает, а не пробовал ли ты стать натуралом, что унизительно. Никакой травли, никакого третирования. Это замечательно.

– Не могу представить человека, который травил бы тебя, – оглядываю его я.

– Ну, теперь уже не травят, – улыбается он. – Теперь я расправляюсь с ними их же методами. – Я не знаю, о чем это он, но понимающе киваю. – А вообще-то, я просто хотел сказать тебе, чтобы ты записался в клуб приключений.

– Да?

– Да. Я всегда это делаю. Это супер! У нас там полоса препятствий, походы и много чего еще. А плаванием я стараюсь заниматься до обеда… это на случай, если ты захочешь увидеть меня в плавках. – Он улыбается обаятельной волчьей улыбкой, и я чувствую жар в спине и ногах, приливающий к пальцам ног.

– О’кей.

– И давай мы с тобой пообщаемся – только мы, – когда у нас будет на то время. – Глядя на меня, он прикусывает нижнюю губу, будто нервничает.

– Ага, – умудряюсь пропищать я.

– Клево. До скорого. – Я смотрю, как он уходит, и мое сердце поднимается и опускается в такт его шагам.

– До скорого, – говорю я, когда он уже не может меня слышать, и направляюсь к своему домику.

Там играет музыка. Винтажный ду-уоп без слов. И я вспоминаю действительно старую танцевальную музыку, под которую танцующие вертят бедрами, согнув руки. И, оказывается, это помню не только я, потому что несколько моих соседей танцуют сейчас именно так.

– Рэнди, – обращается ко мне Марк, вожатый нашего домика. – так мило с твоей стороны присоединиться к нам.

– Дал.

– Верно, прошу прощения. Как я уже всем сказал, этим летом мы ставим мюзикл «Пока, пташка», и для того, чтобы вы прочувствовали атмосферу ретро, в домике будет играть только музыка пятидесятых и шестидесятых годов. Предлагаю тебе потанцевать с нами. – Он показывает на ребят, синхронно покачивающих бедрами и запрокидывающих головы. – Так ты лучше вслушаешься в нее.

– Она вдохновляет меня! – говорит Кристал, еще одна вожатая домика и к тому же хореограф у Марка. У нее вьющиеся светлые волосы до плеч, и она всегда носит свободного покроя юбки и блузки в деревенском стиле. А сейчас она танцует, но не под музыку, а, насколько я могу судить, под какую-то мелодию, звучащую у нее в голове.

– Хорошо. – Моя нога уже притоптывает, мне хочется присоединиться к ребятам. Хочется танцевать с ними. Делаю шаг вперед. Хадсон у себя в домике. Он меня не увидит.

Я уже танцую. Вращение, руки вверх, запрокидывание головы. Шаги взад-вперед. Это так хорошо. Весь год я добивался того, чтобы мои движения стали совершенно обычными, неуклюжими, грубыми. На память приходили размахивающие передними лапами обезьяны. И теперь так здорово вспомнить о своей былой элегантности. Двигаться ритмично. Стать самим собой.

Марк выключает магнитофон и хлопает в ладоши.

– Ладно, – говорит он. – Новичков среди вас нет, и нам нет нужды знакомиться. Давайте сразу перейдем к расписанию. Театральная студия будет работать в первой половине дня, прослушивание состоится завтра, и я надеюсь, вы все придете подготовленными. А время после обеда вы будете проводить по своему усмотрению. Порядок вам известен. Вы обводите интересующие вас занятия кружком, и мы смотрим, не окажется ли где-то слишком много желающих.

Кристал раздает блокноты со списками всяческих занятий. Смотрю в свой блокнот. Приключения на открытом воздухе – сразу после завтрака, как и театральная студия. Делаю глубокий вдох и обвожу это название карандашом. Мне тут же становится жаль театра, но таков уж мой план. Мне будет не хватать пения, танцев, закулисного хаоса… на какое-то время меня захлестывают воспоминания о прошлом лете, о той дикой радости, которую мне все это доставляло. Но так будет на следующий год. Нынешнее лето я посвящу предпочтениям Хадсона. Иначе мне придется видеть его гораздо реже.

Джордж заглядывает в мой блокнот и цокает языком:

– Ничего себе!.

– Меня попросил Хадсон, – отзываюсь я.

– А ты хочешь сделать его счастливым. Ну конечно.

Обвожу дообеденные уроки плавания и пытаюсь сообразить, что еще обведет Хадсон – возможно, спорт, а это означает тач-футбол и кикбол. Годится. Я довольно много играл в эти игры на уроках физкультуры. К счастью, у меня остается время для искусств и ремесел после обеда – тогда же, когда этим будут заниматься Джордж и Эшли. А под конец дня у всего лагеря свободное время у бассейна. Отдаю блокнот Кристал, и она озадаченно смотрит в него.

– Ты забыл обвести театр, – протягивает она его мне.

– Я… – У меня пересыхает горло, и я кашляю. – В этом году я не буду принимать участия в спектакле.

Кристал смотрит на меня так, будто я признался в убийстве ее домашнего кролика. Ее лицо розовеет, рот открывается, и она оглядывается на Марка, затем снова смотрит на меня, затем на Марка, до тех пор, пока он не подходит и не заглядывает в мой блокнот. Он хмурится.

– О’кей, Дал. – Какое-то время на его лице остается хмурое выражение, но потом оно разглаживается. Но все равно он выглядит обеспокоенным:

– И что… это значит? Ты в порядке? Может, ты ударился головой? Кто-то заставляет тебя поступать так? Мой психотерапевт говорит, что неожиданные перемены в поведении человека – результат травмы.

– Что? Я просто… хочу измениться.

– Он делает это ради одного мальчика, – поясняет Эшли.

– Ради мальчика? – практически кричит Марк. – Ради него ты хочешь сменить свой имидж! Он, наверное, один из этих «натуралоподобных» типов! Солнышко, если он сосет… – Он делает паузу и улыбается. – Если он целует тебя, значит, он не натурал. Без обид, Джен, – обращается он к одной из девочек. – Бисексуалы могут вести себя как гетеросексуалы и при этом оставаться суперквирными, но мы говорим сейчас о мужчинах, которые не хотят, чтобы их считали геями до тех пор, пока их чле… – Он снова замолкает и улыбается. У Марка уже были неприятности из-за его чересчур выразительного языка. – До тех пор, пока они не начнут обжиматься с мальчиками. Они ненавидят и себя, и тебя. Они не стоят того, чтобы тратить на них время, а тем более менять весь свой гардероб. – Он говорит так громко, что его, должно быть, слышно снаружи. – Нужно будет записаться на сдвоенный сеанс у доктора Грабера, – бормочет он уже себе под нос.

– Он не ведет себя как натурал, – возражаю я.

– Он masc4masc. – буркает Джордж.

– Да какая разница? – возмущается Марк. – И кто это говорит? Он сам во время костра?

– Мы нашли его профиль на сайте знакомств. – говорит Джордж. И это правда. В прошлом году, когда приезжали родители, они привезли мой телефон, и я пошарил в Интернете – просто для того, чтобы проверить, есть ли там его профиль, а может, и фотографии – и они там были: ХадсонРокс, пять футов одиннадцать дюймов, атлетическое сложение, masc4masc. Словно мы сами не могли судить об этом по тем мальчикам, с которыми он мутил в лагере.

Марк вздыхает и, взяв меня за плечо, наклоняется, чтобы заглянуть в глаза.

– Послушай, Дал, Рэнди, без разницы, как ты там себя называешь. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. А ты счастлив? Разве тебе не хочется надеть тот пурпурный свитер, что ты носил каждое лето? Не хочется участвовать в спектакле?

– Я… – Делаю глубокий вдох. – Я хочу этого. Но я хочу и чего-то еще. Но не могу иметь и то, и другое. Я хочу Хадсона.

Марк отпускает меня и выпрямляется.

– Все вернули нам блокноты? Прекрасно. А теперь давайте еще потанцуем. – Он включает музыку, и все опять начинают танцевать. Но я сажусь на кровать, обхватив голову руками, и стараюсь стряхнуть с себя ощущение того, что хотя я знаю – мой план сработает, мне придется подвести многих. Делаю еще один глубокий вдох. «Хадсон стоит того, – напоминаю я себе. – Он стоит всего, с чем мне придется распроститься».

Три

ПРОШЛОЕ ЛЕТО

Мне, вообще-то, по фигу лагерные цветовые игры. Те три дня, когда обычные занятия заменяются эстафетным бегом, захватом флага и рисованием плакатов, а бесполезные очки накапливаются, подобно упаковкам от презервативов на лодочной станции. В этом нет ничего веселого. Марк проклинает игры – говорит, три дня без репетиций и издаваемые нами вопли вредят голосовым связкам, и все дело тут в том, что Джоан пытается саботировать его постановки. Лагерь разделяют на две команды – при этом соседи по домику всегда оказываются вместе, дабы между ними не было конфликтов, – и в нынешнем году мы Зеленые. Это не мой любимый цвет, и я не тяготею к зеленой одежде, но все же у меня есть потрясные белые шорты, отделанные зеленой кружевной тесьмой. Плюс черная рубашка. Думаю, этого достаточно, чтобы соответствовать духу команды. И, по крайней мере, я не Оранжевый. Я не знаю, что мог бы надеть в этом случае. Кроме того, Хадсон в нашей команде. И не просто ее рядовой член, а капитан – один из восьмерых ребят, выбранных, чтобы вести в бой свой цвет, в каждой команде по четыре таких капитана. Каждый из них своего рода армейский генерал и чирлидер в одном лице. И Хадсон воспринимает это как миссию, возложенную на него самим Господом Богом. Вот он, стоит на платформе с тремя другими генералами – в ярко-зеленой рубашке поло и совершенно не подходящих к ней шортах цвета хаки. Под глазами у него нарисованы зеленые полосы, будто он подался в футболисты, и он даже опрыскал волосы зеленой пенкой для волос. Он размахивает зеленым флагом и кричит.

– Вперед, ядреные Зеленые, – вопит он вместе с другими генералами. На противоположном конце футбольного поля сияет команда Оранжевых. Еще одна причина радоваться тому, что я не Оранжевый, то, что этот цвет ни с чем не рифмуется.

Джордж сидит справа от меня, он накрашен зелеными тенями для век, на нем комбинезон цвета листвы в золотых звездах. Эшли слева от меня, в черной майке и обрезанных джинсах. Из кармана торчит зеленая бандана, которую ей дал кто-то из вожатых.

– У меня такое чувство, будто мы члены какой-то секты, – жалуется она.

– Мы в армии, – поправляет ее Джордж. – То есть в секте, которая открыто сражается с другой сектой. В отличие от тех, кто ведет тайную войну.

– Это будет интересно, – говорю я, глядя, как Хадсон скачет взад-вперед на платформе. – Как вы думаете, трусы у него тоже зеленые?

– Если у этого парня есть что-то кроме «забавных боксеров» с изображением ломтиков бекона или чего-то в этом роде, я съем собственные трусы, – обещает Джордж. – Хотя, должен заметить, мазки под его глазами сделаны мастерски. Интересно, кто его красил?

– Зеленые плавки, – продолжаю размышлять я вслух. – Буду представлять его в зеленых плавках.

– Как это вульгарно, – содрогается Эшли. – Я не обязана выслушивать твои фантазии.

– Лапонька, ведь именно ты произнесла сегодня пятиминутный монолог о пурпурном бикини Дженис, – напоминаю я.

Эшли тянется к траве и выдергивает несколько травинок. Я же продолжаю наблюдать за Хадсоном.

– До чего он симпатичный. Даже в этом наряде.

– Да, он такой, – соглашается Джордж. – Симпатичный, мужественный, ведущий себя как натурал, как все это ни назови. И он имеет дело только с ему подобными.

– Но я же могу стать таким.

– Рэнди, – вразумляет меня Эшли, – да ладно тебе, ты же носишь женские майки, пользуешься лаком для ногтей и иногда – губной помадой. У тебя длинные волосы и мягкое тело. Я тебя не осуждаю – на мой взгляд, ты идеален. Но даже если вдруг твое поведение уподобится поведению натурала, тебе же придется сменить гардероб, подстричь волосы, сбросить вес, нарастить мускулы…

– Я вполне могу заняться этим, – отвечаю я. – По методу Станиславского.

– А через две недели он порвет с тобой, – стращает меня Джордж. – Поступит так, как поступает с остальными. И потом, даже если ты умудришься за один день превратиться в крутого парня, то ради чего? Ради недели поцелуев и долбежки в яме для арахисового масла на полосе препятствий, прежде чем он забудет, как тебя зовут? – Эта яма расположена под веревочной петлей на полосе препятствий, она достаточно глубока для того, чтобы скрыть два горизонтальных тела, и это любимое место Хадсона для пребывания в горизонтальном положении или под теми углами к горизонтали, которые требуются для ковбойской и собачьей поз.

– На самом деле он не такой, – говорю я, выдернув травинку и вертя ее между пальцами. – То есть он ведет себя именно так, но в нем есть и кое-что еще.

– И как, интересно, ты это понял? Пристально посмотрев ему в глаза?

– Нет. В первый год моего пребывания здесь мы жили с ним в одном домике. Бабушка Хадсона только что умерла, и он плакал во сне, ему снились печальные сны о ней. Однажды я его разбудил, и мы с ним немного поговорили. О его сне. О том, что он помнит о ней. О том, как стать лучшими версиями самих себя. Это был… серьезный разговор. – Я упираюсь взглядом в землю. Я никогда никому не рассказывал прежде о той ночи. Это было важное для меня воспоминание, и я знал, что мои друзья способны разнести его в пух и прах, но они должны понять: Хадсон – не просто сексуальный парень. Он единственный из всех людей может сделать так, что я буду чувствовать себя свободным не только здесь, в безопасности, но и везде, где захочу этого, и пошли на хрен все, кто считает иначе.

– Он хотя бы видел твое лицо?

– Свет был выключен, – говорю я, будто защищаясь. – Но он хороший человек. Просто он никогда не встречал парня, который завоевал бы его внимание надолго и стал бы его настоящим бойфрендом.

– О! – скалит зубы Джордж. – Конечно. И это, разумеется, будешь ты?

– Ага, – киваю я, стараясь убедить в этом вселенную. – Это буду я.

– Мы надерем их оранжевые зады! – кричит тем временем Хадсон. – Знаю, вы думаете, что это всего-навсего эстафета, дурацкие очки за дурацкую игру. И я понимаю вас. Но знаете что? Мы всколыхнем ее. Почему? Да потому что мы лучшие! Мы, квиры, потрясающие ребята! В реальном мире вам говорят, что надо быть такими или сякими, и это оскорбительно, люди обзывают вас как попало, унижают. Говорят, мы не можем победить по определению. Но здесь мы набираемся сил. Здесь мы работаем, чтобы стать такими, какими, по их мнению, мы не являемся. Здесь мы доказываем себе, какие мы крутые, и тогда, выйдя отсюда, мы сможем доказать и всем остальным, что мы крутые, и одержать победу в тех соревнованиях, на которые они нас вызовут! Доказать, что мы можем быть такими, какими хотим быть! Что мы особенные! – Выдавая все это, он на мгновение встречается со мной глазами, и его взгляд столь выразителен, что кажется, он говорит для меня одного. Я могу быть кем только захочу. Я могу сделать все, что пожелаю. – И да, сегодня, возможно, для этого придется бежать с яйцом в ложке и не уронить его, но что с того? Успех здесь предвещает успех там, снаружи, даже если вы просто принимаете участие в глупой эстафете. Так что вперед, покажем им, на что мы способны!

Все ликуют. В том числе и я. Не знаю, может, я становлюсь лучше с ним рядом или же он просто помогает мне осознать, насколько я хорош, но все мои проблемы – что я единственный квир в школе, что у меня нет близких друзей вне лагеря, что мои родители хотя и помогают мне, но относятся как к чужаку, всегда внимательно следят за моими словами или стараются, чтобы никто их не слышал, – все это легко отбрасывается мной, как наряд трансвестита, и неожиданно я оказываюсь новым удивительным супергероем. Квир Рэнди. И когда я ощущаю себя им, единственное, что мне хочется сделать, так это поцеловать Хадсона. Потому что никто больше неспособен вызвать у меня подобные чувства.

Эшли и Джордж заставляют меня чувствовать себя любимым. Равно как мои родители, и Марк, и Кристал. Но Хадсон дает мне то, чего я не могу получить ни от кого больше. Он заставляет меня чувствовать себя особенным. Таким, каков я здесь – где я не прячу свои руки в автобусе, когда мимо проходят какие-то качки, чтобы они не разглядели лак на моих ногтях, и где у меня всегда есть ответ на все, что мне скажут, – и каким я могу быть где угодно.

И я знаю, Хадсон вовсе не обращается ко мне лично, но мне все же кажется, что это так. Думаю, он говорил бы то же самое, если бы вся его аудитория состояла из меня одного. Думаю, он верит в меня, и потому внутри у меня тысяча ярко сияющих звезд – целая галактика.

– Так что стройтесь, разбирайте яйца, и побежали! – кричит Хадсон, и я вскакиваю, издаю ликующий вопль и бегу, чтобы принять участие в первом этапе эстафеты.

Четыре

Танцы в домике сменяются, в конце концов, надеванием купальных костюмов для «свободного плавания» в бассейне всех, живущих в лагере. Я горжусь своими плавками. Они черные с белой отделкой и немного малы мне. Достаю их, а Эшли смотрит на меня и говорит, положив руку на мое плечо:

– Послушай, не хочу сказать, что одобряю твой безумный план, но если ты собираешься осуществить его, то должен действовать правильно.

– В чем дело? – удивляюсь я. – Что не так с моим купальным костюмом?

– Плавки, – отвечает Эшли. – Твои плавки и шлепки.

– Мне нравятся эти шлепки.

– Это первый признак того, что они тебе не подходят. Ты создаешь образ этакого вульгарного натурала. Зачем тебе плавки, напоминающие то, что было на Шоне Коннери в одном из ранних фильмов о Бонде? Создается впечатление, будто ты играешь роль гетеросексуала в некоем спектакле.

– Можно изъять квира из театра, – подхватывает Джордж, подходя к нам, – но не театр из квира. – Он в белых плавках «спидо» с радугой на заднице. Рубашки на нем нет, и я вижу, что те волоски, что я углядел прежде в вырезе его майки, – часть густой поросли на груди и животе.

– И как это исправить? – интересуюсь я. – У меня есть такие плавки в черном, красном и синем цветах. И все.

– Они, должно быть, сгодятся, – произносит Эшли. – Но давай просмотрим весь твой гардероб.

Подвожу их к своему шкафчику с аккуратно сложенной и разложенной по цвету одеждой.

– Так, – говорит Эшли. – Кое-что из этого может сработать. Просто надо подобрать другое сочетание. Менее продуманное.

– Мы что, собираемся устроить показ мод? – вопрошает Джордж. Остальные ребята в домике, готовящиеся к плаванию, замолкают и таращатся на нас.

– Показ мод? – переспрашивает Монтгомери, худой рыжий семнадцатилетний парнишка, который, рассказывая о своей учебе в Лос-Анджелесе, четыре раза назвал себя «та еще сука».

– Не надо дразниться, – предостерегает Паз. Ей тоже семнадцать, у нее обритая голова и темная кожа.

– Показ мод! – скандируют остальные. – Показ мод!

Эшли улыбается, они с Джорджем начинают перебирать мою одежду и бросают мне одну вещь за другой.

– Монтаж! – кричит Монтгомери, и в течение следующих двадцати минут я демонстрирую им разные прикиды под комментарии вроде «О да, детка, красавчик!». Даже Марк, которого поначалу раздражало все это, в конце концов, вступает в игру, хотя, похоже, он подстебывает меня, когда включает «Как хорошо быть женщиной». Но, может быть, это просто название песни из спектакля. Несмотря на в высшей степени неподходящее музыкальное сопровождение, мне нравится демонстрировать одежду, соответствуя тому мужественному образу, который я вырабатывал целый год: широко расставленные при ходьбе ноги, бедра вперед, кивки подбородком. Я даже поигрываю мышцами брюшного пресса и хвастаю бицепсами, что умудрился нарастить. Некоторые мальчики смотрят на меня теперь немного иначе – словно я не я, а какой-то новый для них человек. Собственно, именно этого я и добивался.

Когда показ мод заканчивается, у меня имеется другой набор образов. Они… не фонтан, если честно. Хотя готов признать: они сексуальны на некий небрежный манер. Но цвета сочетаются плохо, все какое-то неаккуратное и нелогичное. Если тут и может идти речь о стиле, то я не углядываю его или, по крайней мере, он вовсе не мой. Но все уверяют меня, что дело сделано. И, в общем-то, что такое одежда по сравнению с любовью?

– Ну, повеселились и пора к бассейну, – говорит Марк. – Вперед! Никто здесь не остается.

Я переодеваюсь в черный купальный костюм, беру полотенце и вместе со всеми иду вниз по лестнице к нижнему ярусу лагеря. Отсюда хорошо видно, что наш лагерь очень большой. Не знаю точно, насколько он велик, но простирается он на несколько миль в разных направлениях. С лестницы увидеть реку нельзя – она на дальнем конце территории. Но, думаю, из театрального домика видна столовая – хотя она и домик тоже расположены на двух других противоположных концах овала, в который заключен лагерь. Бассейн находится прямо у лестницы, и в нем уже полно вскрикивающих и плещущихся ребят. Вода, похоже, превосходная. Когда мы подходим ближе, Эшли хватает меня и Джорджа за руки. Я смотрю на нее. Она смотрит на спасателя. Я тоже смотрю на этого человека и наконец узнаю ее.

– Дженис, – шепчет Эшли.

– Дорогая, все в порядке, – пытается успокоить ее Джордж.

Почти весь персонал лагеря «Открытая страна» – квиры, кроме спасателей и работников кухни, которые должны иметь сертификаты местного штата, а найти среди местного населения работников, да еще и квиров, трудно (по крайней мере, так объяснил нам это Марк несколько лет тому назад), вот Джоан и прибегает к услугам компании по подбору кадров. Разумеется, она наблюдает за этими работниками. «Она способна распознать гомофоба за сто ярдов, – утверждает Марк. – А иначе как объяснить ее постоянно усталый вид?»

Потому многие спасатели – натуралы. Даже Дженис Анкэс с ее длинными лавандовыми кудрями и кольцом в губе, которая старше нас всего на год. Прошлым летом Эшли была достаточно близка с ней. Не в сексуальном смысле, а просто слегка влюбилась в нее. А небольшая влюбленность в девушку-натуралку означает, насколько я могу судить, большие страдания в течение всего лета.

– Да все в порядке, – заверяю я Эшли. – Она – твой друг. Ты же пережила свое увлечение, верно? – В ноябре Эшли прислала каждому из нас длинное письмо с рассказом об этом.

– Ну да, – соглашается Эшли. – Просто… я не думала, что она опять будет здесь. Думала, она проведет лето с бабушкой и дедушкой в племени мохеганов. Так она мне сказала.

– Ну, наверное, обстоятельства изменились, – предполагаю я.

– Она машет нам, – говорит Джордж. – Давайте помашем ей в ответ.

Сделав это, мы идем дальше.

– Просто я не хочу повторения, – жалуется Эшли. – Собираюсь сохранять дистанцию. Буду с ней вежлива, но не стану ее лучшей подругой, как в прошлом году.

– Хороший план, – одобрительно киваю я.

– Мы поддержим тебя, – обещает Джордж.

– О’кей, – Эшли подтягивает лямку черного купальника с изображениями черепов. Мы минуем ограждение бассейна и раздевалки, подходим к воде, и Джордж ныряет. Я тут же замечаю Хадсона. Он в синем купальном костюме, то есть, я хочу сказать, плавках. Я прыгаю в воду прежде, чем он замечает меня, и потому он не видит мои не вполне соответствующие моему новому имиджу плавки. Вода чуть холодновата, но воздух теплый, находиться в бассейне очень приятно, и скоро я погружаюсь в воду по шею.

– Дорогой, продемонстрируй свои мышцы, – советует Джордж. – Он направляется сюда.

Хадсон действительно плывет к нам, его темные волосы прилипли ко лбу. Рядом с ним Брэд, и очень скоро они предстают передо мной, Эшли и Джорджем. Я довольно долго лицезрею Хадсона без рубашки – выступающие, но не слишком, кубики брюшного пресса, сильные плечи, на которых, должно быть, очень хорошо спать, – а он, в свою очередь, изучает меня, проходясь взглядом по дорожке волос, идущей от пупка вниз. Я краснею и ныряю, а несколькими секундами позже снова оказываюсь на поверхности.

– Вы двое любуетесь друг другом? – спрашивает у них Джордж.

– Я любуюсь тобой, – отвечает ему Брэд.

– Стоит твоему телу немного обрасти волосами, и тебя начинают замечать, – объясняет Джордж Эшли. Она тем временем, не обращая на нас никакого внимания, смотрит на Дженис.

– Я, Джордж, заметил тебя еще до того, – заверяет Брэд. Джордж слегка удивляется тому, что он знает, как его зовут. – Тебе идет волосатость. Мне бы хотелось лизнуть…

– Иногда чем меньше, тем лучше, дорогой, – перебивает его Джордж. – Но все равно спасибо. – Он улыбается и моргает, демонстрируя свои ресницы. Брэд закусывает нижнюю губу, а потом тоже улыбается.

– Не стоит благодарности. Как вы провели этот год? – интересуется он, и Хадсон говорит ему:

– Брэд, Дал здесь новенький.

– Кто, Дал? – переспрашивает Брэд.

– Дорогой, – внезапно встревает Джордж, – почему бы нам не обсудить те чудеса, что пубертат сотворил с моим телом, на другом конце бассейна, на глубине?

– Да? – улыбается Брэд. – Конечно. – Я бросаю Джорджу благодарный взгляд. Надеюсь, он сможет удержать Брэда от того, чтобы тот разрушил мой план.

Они плывут прочь, и Эшли, не отрывая глаз от Дженис, делает то же самое, пробормотав:

– Я хочу поговорить с ней.

– Нет! Ты же сказала… – начинаю я, но тут Хадсон кладет руку мне на плечо – на мое обнаженное плечо, – и я на какое-то время лишаюсь дара речи. Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Он улыбается. Глаза у него темно-серые, слегка отсвечивающие синевой, вода отражается в них, и они кажутся усыпанными блестками.

– Ну, – говорит он. – Я рад, что они оставили нас одних.

– Ага, – соглашаюсь я.

– Так значит, ты сделал каминг-аут совсем недавно? – спрашивает он, облокотившись на край бассейна и погрузившись в воду по шею. Я следую его примеру, и атмосфера становится более интимной – наши головы над водой, тела под ней, и благодаря игре света и тени создается впечатление, будто мы касаемся друг друга.

– Нет, – отвечаю я, – это случилось, когда мне было двенадцать. – Всегда проще придерживаться правды.

– Значит, твои родители не хотели посылать тебя в этот лагерь? Боялись, что здесь сплошные оргии и шоу трансвеститов? Мои этого боялись.

– Что-то вроде того, – вру я. Мои родители всегда ужасно радовались моему пребыванию здесь. Именно они отыскали этот лагерь и четыре года тому назад предложили мне поехать сюда. Но это можно объяснить и позже. А пока он будет считать, что я здесь впервые, и я не собираюсь разубеждать его.

– Я просто сказал им, что тут все так же, как в других лагерях. Вот только никто не будет бояться заходить в бассейн одновременно со мной.

– Кто может бояться этого? – удивляюсь я.

– Ну, скажем, некоторые ребята из моей школы. Я тоже совершил каминг-аут, когда мне было двенадцать. Точнее, все, кроме моих родителей, узнали о моей ориентации без моего на то желания. Это прошло не слишком-то гладко. Школа на задворках Западной Виргинии не может быть суперлиберальной. Так что здесь у меня что-то вроде… каникул. Ты понимаешь, о чем я?

– Конечно. В Огайо все то же самое. Но мне не приходилось так плохо, как тебе. Меня просто не замечали и продолжают не замечать.

– Мне трудно это представить, – вздергивает брови Хадсон, его колено под водой поглаживает мое, и я опускаю лицо, дабы он не заметил, что я покраснел.

– Тем не менее. И мне очень жаль, что тебя травили.

– Не то чтобы травили, – уточняет он. – Мне не нравится это слово, оно звучит чересчур уж драматично, словно я жертва. Но давай не будем говорить о таких вещах. Ведь мы с тобой в лагере для квиров! И все у нас хорошо.

– Ага, – говорю я. Наши колени теперь плотно прижаты друг к другу. – Все замечательно.

Джордж внезапно, как пушечное ядро, плюхается в воду в нескольких футах от меня и Хадсона, и нас обдает брызгами. Брэд вытворяет то же самое с правой стороны. Джордж с прищуренными глазами подплывает к нам.

– Где Эшли? – спрашивает он.

– Она пошла… – Тут я вспоминаю, что она вытворила, и это так огорошивает меня, что кажется, я вот-вот пойду ко дну. – Она разговаривает с Дженис. Я пытался остановить ее, но у меня не получилось.

– Похоже, ты не очень сильно старался, – Джордж уже вылез из бассейна. – Пошли, надо прекратить это.

– Подождите, в чем дело? – не понимает Хадсон.

– Прости, – говорю я, следуя за Джорджем. – Она взяла с нас обещание.

– Может, мне пойти с вами?

– Нет, – возражает Джордж. – Ты будешь отвлекать нас.

– Возвращайтесь скорее. – Хадсон скрещивает руки на краю бассейна и кладет на них голову.

– Хорошо, – отвечаю я. – Или увидимся за ужином.

– О’кей.

– Брэд будет держать рот на замке, скажи мне спасибо, – тихо сообщает Джордж. Мы с ним идем, а не бежим. – Я сказал ему, что ты ударился головой.

– Что? – полушепчу-полукричу я.

– Я придумал это, потому что вспомнил слова Марка, – говорит он, шутливо вскидывая руки, словно защищается от меня. – Ты кое-что помнишь, но далеко не все. А если тебе напомнить о чем-то, у тебя может случиться нервный срыв. Вот мы и решили: пусть Хадсон считает тебя новеньким.

– Ну с какой стати ты наболтал такое?! – возмущаюсь я, но тут мы подходим к сидящим с опущенными в воду ногами Эшли и Дженис. Дженис не восседает на специальном стуле для спасателей (его оккупировал парень постарше), но на ней солнечные очки, и она внимательно следит за происходящим в бассейне. Она сосредоточена на этом занятии, но тем не менее улыбается тому, что говорит ей Эшли, а потом они обе смеются.

– Это так забавно, – произносит Дженис, когда мы усаживаемся рядом с Эшли. Эшли смотрит на нас и слегка хмурится.

– Что забавно? – интересуется Джордж.

– Эшли рассказывала мне о парне, который пытался пригласить ее на свидание, – отвечает Дженис. – И это было смешно.

– Он не понимал моих намеков, – говорит Эшли, – и, в конце концов, я призвала на помощь мою самую близкую подругу-натуралку и сказала ей: «Мы можем целоваться в его присутствии до тех пор, пока он не исчезнет?» И она все поняла и согласилась на это, ну и когда он снова начал приставать ко мне, я начала «приставать» к ней, и он так разобиделся! Сказал: «Ты должна была предупредить меня», словно того, что я неоднократно говорила ему, что я демисексуальная лесбиянка, было недостаточно. Он обозвал нас ковырялками и растрепал обо мне в Инстаграме, но о свидании больше не заикался.

– Да, это смешно, – кивает Джордж, бросая на меня выразительный взгляд. Мы оба понимаем, что история об ее «отношениях» с натуралкой не просто так к слову пришлась. – Но, Эшли, нам надо возвращаться в домик. Ты помнишь, о чем мы с тобой договаривались?

Эшли опять хмурится, она прекрасно знает, что в домике нам делать нечего.

– Помнишь, – вторю я Джорджу, – ты заставила нас пообещать…

– Ну да, – наконец выдавливает из себя Эшли. – Прости, Дженис. Мне действительно лучше вернуться.

– Все хорошо. Увидимся.

– Увидимся. – Эшли встает. Мы идем на другую сторону бассейна. Я готов прыгнуть в воду и снова присоединиться к Хадсону, но Эшли тянет меня за руку:

– Мы же сказали, что возвращаемся в домик. Если не сделать этого, она поймет, что я избегаю ее.

– Верно, – вздыхаю я. Ловлю взгляд Хадсона и пожимаю плечами, позволяя Эшли утащить меня прочь. Он машет мне, лицо у него печальное.

Мы плетемся к домику.

– Простите, – смущенно говорит Эшли. – Простите, простите. Знаю, я обещала, что не буду так себя вести, но здесь не слишком много девушек, с которыми я могла бы сблизиться настолько, чтобы захотеть…

– Дорогая, ты же в лагере квиров. Ты не пыталась замутить с кем-то еще?

– Ну… – тянет она. – Если только с Дафной, два года тому назад.

– Ее здесь больше нет, – напоминаю я. Сюда не берут ребят старше восемнадцати. Мы все продолжаем общаться, вот только больше не видимся летом. Это, конечно, грустно, но потом до нас доходят известия о том, что наши друзья поступили в колледжи и живут теперь так, словно по-прежнему находятся в лагере. Как будто они сбежали в другой мир.

– Да, но мне нужно узнать человека, нужно, чтобы она мне действительно понравилась, прежде чем… сами понимаете. Я не могу просто решить, что вот эта девушка сексуальная, и начать ухаживать за ней. И мне кажется, никто не стремится узнать меня поближе.

– Ерунду говоришь, – возмущается Джордж.

– Не могу согласиться. Не все же девушки демисексуальны. Многие из них наверняка хотят быть с тобой, – полагаю я.

Эшли смеется:

– Может, оно и так, но что, если этого не хочу я?

– Тогда не общайся с ними очень уж тесно, – пожимает плечами Джордж. – И ты можешь пообещать мне, что этим летом будешь обращать внимание не только на натуралок?

– Ага, – кивает Эшли, а мы тем временем подходим к домику. – Ага. Спасибо вам, ребята.

– Что происходит между тобой и Брэдом? – спрашиваю я у Джорджа в душе. В ванной комнате четыре раковины и шесть душевых кабинок с вешалками для полотенец, так что никто никого не видит обнаженным, но разговаривать друг с другом можно. Мы говорим громко, чтобы перекричать шум льющейся воды.

– Теперь со мной часто такое происходит, – кричит мне в ответ Джордж. – Я оброс волосами, и на меня стали западать. До того меня никто не замечал, а в этом году я переспал с тремя парнями из школы.

– У тебя был секс? – Я радуюсь тому, что он не может видеть, как я покраснел. У меня ничего такого не было, и я не знаю, каково это, когда чье-то тело приникает к твоему и при этом парень возбужден. Два лета тому назад Картер Монро дал мне понять, что хочет, чтобы мы с ним после продолжительных поцелуев разделись, но мне, в свою очередь, хотелось, чтобы мой первый раз оказался особенным. И я мечтал быть при этом с Хадсоном.

– Ммм-хм.

– Почему ты нам ничего не рассказал? – удивляется Эшли.

– Да что там рассказывать. Я же из Манхэттена, дорогая. А там иногда занимаются сексом.

Я снова краснею и заставляю себя рассмеяться.

– Вот только не надо морочить нам головы, – осаждает его Эшли. – Мы же знаем тебя. Ты обязательно признался бы нам, если бы у тебя действительно был секс.

– Думаю… – Я не слышу, что он там бормочет в свое оправдание. Кончаю мыться, выключаю воду и начинаю вытираться. – Послушайте, – продолжает Джордж, – все это… смутило меня. Вроде как я внезапно повзрослел, ко мне стали испытывать желание, и я оказался в постели с первым же парнем, который предложил мне это. Мне не хотелось, чтобы вы считали меня потаскуном.

– С какой такой стати нам так считать? – спрашиваю я, обертывая полотенце вокруг талии.

– Ну ты же держишься за Хадсона, а Эшли имеет дело только с девушками, к которым по-настоящему привязана, и вот он я, трахаю кого-то там, не помня даже его фамилии.

– Тебе понравилось? – интересуется Эшли.

– Да. – Джордж закрывает кран. – В первый раз было неловко, но потом хорошо. Просто отлично. Очень рекомендую.

Мы с Эшли смеемся.

– Я не думаю, что ты потаскун, – говорю я, причесываясь перед зеркалом. Уложить волосы так, будто мне все равно, что там у меня на голове, довольно трудно.

– Я тоже, – соглашается со мной Эшли. Она выходит из кабинки уже в обрезанных джинсах и майке. Запускает руки в волосы, а потом возвращается в ту же кабинку.

– Спасибо вам, дорогие мои. Но помните, если какой красавчик спросит вас о чем-то таком в отношении меня, можете смело называть меня законченной шлюхой, как я того заслужил. – Джордж отодвигает занавеску и выходит из кабинки с закрепленным на груди необъятных размеров розовым полотенцем, доходящим почти до пола.

– А как насчет Брэда? – спрашиваю я.

– Все может быть. – Джордж наклоняет голову и встряхивает баллончик с лаком для волос. – Он симпатичный. Но мы знакомы с ним всего один день.

Заканчиваю с прической и снова иду в комнату, чтобы взять заранее подобранную одежду – на этот раз белую майку и синие шорты, затем возвращаюсь в ванную комнату и переодеваюсь в кабинке. Когда я выхожу из нее, Джордж укладывает волосы, а Эшли красит губы темной помадой, стоя перед зеркалом.

– Итак, – говорю я, – вы готовы к тому, чтобы сразу после ужина показать мне дерево? Убедитесь только, что Хадсон идет за нами, но на некотором расстоянии.

– Как ты собираешься это устроить? – не понимает Эшли.

– Надо, чтобы после того, как мы поедим, и когда будем уходить из столовой, вы бы отвели меня в сторону, словно желая сказать: «Мы собираемся показать тебе кое-что», и мы направимся к полосе препятствий, а следом за нами он.

– И при этом мы не будем его видеть? – недоумевает Джордж. – Я, конечно, обожаю всякие дурацкие приколы не меньше, чем другие геи, но это уж слишком.

– На самом-то деле неважно, пойдет Хадсон за нами или нет, просто он должен быть уверен: мы направляемся именно туда. И если он все же последует за нами, я заведу речь о том, что никогда не стану еще одним трофеем такого человека. – Прижимаю руку к груди, изображая викторианскую женщину, которую только что незаслуженно обидели.

– Может, не стоит делать этого, если ты хочешь придерживаться своей легенды, – сомневается Джордж.

Эшли весело фыркает.

– Но мне нужна причина, по которой я могу быть холоден с ним, – объясняю я. – Уясните для себя раз и навсегда: я хочу настоящих отношений.

– А почему ты думаешь, что он не переметнется тогда от тебя к парню попроще? – сомневается Джордж.

– А кто еще подходит ему? То есть кого он еще не приводил в яму для арахисового масла?

– Может, в лагере появились какие новые люди? – предполагает Эшли.

– И, кто знает, может, он захочет повторения с кем-то из прежних своих парней.

– Между нами установилась некая связь, – объясняю я. – Он уже сделал первый шаг. Он ни на кого больше не смотрит, и ему нравится, когда ему бросают вызов. Поначалу он может лишь притворяться, будто идет на что-то серьезное, но все у нас будет происходить медленно. И он действительно влюбится в меня.

Джордж смотрит на отражение Эшли в зеркале. У них одно и то же выражение на лицах, типа «У нашего друга крыша поехала». В ванной комнате появляются другие ребята. Джордан входят в нее как раз в тот момент, когда Джордж и Эшли таращатся друг на друга, и, увидев это, начинают хихикать.

– Может, тебе стоит рассказать о моем замысле Брэду, – предлагаю я. – Пусть считает меня романтиком, но только не еще одной отметкой на дереве. В любом случае Хадсону придется усердно охмурять меня. Раз уж, как вы знаете, я ударился головой.

Джордж закатывает глаза:

– Ну что ж, мне нравится предлагаемая тобой роль. Она побольше и посложнее. Хотя, знаешь ли, я все же предпочитаю комедию откровенному фарсу.

– Ты повредил голову? – уточняют Джордан, заходя в кабинку.

– Нет, – спешу ответить я.

– Это всего лишь часть плана, дорогой!

– Твоего романтического плана? – уточняют Джордан, высовывая голову из кабинки. Часть головы у них коротко острижена, а остальная часть обрита, отчего они смахивают на панка, и это удивляет меня, потому что на самом деле Джордан – очень мягкий человек, пересмотревший все романтические комедии великое множество раз. – Он нам нравится. Это совсем как в «Интимном разговоре». – Они снова скрываются в кабинке. – Или в «Как выйти замуж за миллионера». Такой же хитрый план. Как выйти замуж за masc-улионера, – хихикают они.

– Что, о моем плане уже всем известно? – сурово вопрошаю я у Джорджа и Эшли.

– Всем ребятам из нашего домика, – пожимает плечами Эшли. – А ты надеялся, что никто ничего не заметит?

Я смеюсь:

– Ладно. Это не имеет значения, потому что все будет просто супер. План обязательно сработает. – Я целый год к этому готовился. Завоевать внимание Хадсона несложно, сложно удержать его более двух недель. Но у меня это получится. Надо не просто дать ему понять, что я предпочитаю долгосрочные отношения, но и бросить ему вызов. Раньше он с таким не сталкивался, но всем известно, как он азартен. Его команда просто обязана побеждать в игре, цель которой – захватить флаг противника. Он просто обязан первым преодолеть полосу препятствий. И потому он не сможет отказаться от нравящегося ему парня, верно? Это еще один вызов. А вызов означает время, проведенное вместе, что неминуемо приведет нас к взаимной любви. «План надежный», – твержу я сам себе. И для того, чтобы разработать его, мне не нужно было без устали смотреть старые романтические комедии. Джордж и Эшли тем временем опять переглядываются, а потом Джордж идет переодеваться.

– Значит, я должна буду сыграть роль плохого парня, – задумчиво говорит Эшли, скрещивая руки и опираясь ими о стену ванной комнаты. – Я должна буду подвести тебя к дереву и предупредить о том, что Хадсон – великий сердцеед.

– Ну да, если ты не против.

– Ты же знаешь, что я не актриса. Предпочитаю точные науки.

– А тебе и не придется ничего играть, – успокаиваю ее я. – Но, насколько я понимаю, ты не считаешь мою идею удачной.

– Послушай, – произносит она, возвращаясь в комнату, где Джордж успел облачиться в ярко-зеленый атласный халат, расшитый синими гвоздиками. У меня тоже есть нечто похожее, но пурпурное с бело-золотыми лилиями. Мы купили эти одеяния одновременно – я отыскал их в Интернете и послал Джорджу фотографию два года тому назад, зимой. Я привозил свой халат в прошлом году, но на этот раз оставил дома. – Не то чтобы я не хочу, чтобы вы с ним спелись, раз это сделает тебя счастливым. Но… твой план. Тебе нужно будет притворяться кем-то. Ты думал о том, к чему это может привести?

– К тому, что мы полюбим друг друга, – слежу я за ее мыслью.

– И что потом? Ты так и будешь Далом всю оставшуюся жизнь?

Я пожимаю плечами.

– Ну, постепенно я снова превращусь в Рэнди.

– В парня, в которого он и не думал влюбляться. Понимаешь теперь, что меня смущает? В твоем сценарии много слабых мест.

– Все зависит от того, как его сыграть, – возражаю я. – Кроме того, каким может быть самый неблагоприятный исход моего предприятия? Я не получу парня? – Пожалуйста, пусть дело кончится чем угодно, но только не этим. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Я выдавливаю из себя улыбку: – Тогда тебе не придется ни о чем беспокоиться.

– Если только о твоем разбитом сердце.

– Ну, ты всегда сможешь сказать, что предупреждала меня. – Пожалуйста, о, пожалуйста, пусть у нее не будет причин для этого.

– Дорогие, давайте не будем ссориться. У Рэнди есть план, он просит нас помочь ему, и если все пойдет наперекосяк, мы, по крайней мере, сможем развлекать людей этой историей, правильно я говорю? Это же всего-навсего любовь, так зачем принимать все так близко к сердцу?

– Ты прав, – киваю я, но мне стоит большого труда удерживать на лице улыбку, и у меня начинают болеть челюсти.

– Хорошо-хорошо, – соглашается Эшли. – Просто запомните: я не думаю, что у этой истории будет счастливый конец, и мне не нравится, что ты превращаешься из самого себя в кого-то еще. Ты можешь найти парня, который будет любить тебя таким, каков ты есть.

– Но это будет не Хадсон, – говорю я. – Если бы ради того, чтобы в тебя влюбилась Дженис, тебе пришлось всего-навсего немного поменять гардероб, ты пошла бы на это?

Эшли забирается на свою кровать.

– Ага. О’кей. Я все поняла.

Как только она заканчивает фразу, в домик входит Марк.

– В чем дело? Плавание – слишком скучное занятие для вас? Нужно об очень многом посплетничать, так, чтобы никто не слышал?

– Что-то вроде того, – отвечает Джордж, доставая из-под подушки сандаловый веер и открывая его. – Кроме того, мои волосы должны высохнуть до ужина.

– Ну что ж, это вполне убедительная причина. – Марк заходит в комнату вожатых (мы заглядывали в нее; она очень маленькая, с двумя стоящими рядом кроватями и тумбочкой, и я думаю, вожатые заслуживают большего личного пространства). – Ужин в шесть, вы должны успеть переодеться к тому времени.

Спустя несколько минут в комнату входят другие ребята из нашего домика, и все мы начинаем тщательно одеваться к ужину в лучшую свою одежду. Даже Джордж после того, как его волосы основательно подсыхают, надевает пурпурную майку с изображением Арианы Гранде в образе Девы Марии и очень короткие черные шорты. Кто-то заводит саундтрек к «Пока, пташка,» и все начинают петь, готовясь к завтрашнему прослушиванию. Я улыбаюсь, слушаю и тоже иногда пою, хотя завтра меня будут ждать совсем другие дела.

Пять

ПРОШЛОЕ ЛЕТО

– Он такой хорошенький, – снова говорю я, лежа на траве и глядя, как Хадсон бежит по зеленому полю. Идет захват флага во время цветовых войн, Джордж, Монтгомери и я взяты в плен, и мы можем сидеть в сторонке и наблюдать за игрой. На Монтгомери такие короткие обрезанные джинсы, что видна нижняя часть его задницы, и короткий топ. Мы с Джорджем не захотели одеться так же, как в первый день игры, и потому на нас розовый и пурпурный образы соответственно, но наши ногти покрыты зеленым лаком, и, что хорошо, шелковый веер, который я прихватил из дома, зелено-желтого цвета, и потому во время игры я держал его в заднем кармане, а теперь вот обмахиваюсь им. Хадсон снял рубашку, и его тело блестит от пота, когда он стремглав мчится по футбольному полю. Я пускаю слюни, но веер скрывает выражение моего лица.

– Дорогой, ты должен обуздать свои чувства или придумать, как привлечь его внимание, – рассуждает Джордж.

– Я работаю над этим, лапонька. И у меня есть кое-какие идеи. – Срываю маргаритку и засовываю ее за ухо.

– Неужели? – спрашивает Монтгомери. – Какие, например?

– Например, я должен сделать так, что ему захочется поговорить со мной. – Засовываю еще одну маргаритку за другое ухо. – Если ему станет хотя бы наполовину так же хорошо, как мне, от одного только разговора, то он не захочет расстаться со мной через две недели.

Неожиданно, словно услышав, что мы говорим о нем, Хадсон подбегает к нам. Мы с Джорджем обеспокоенно переглядываемся, но он просто хлопает каждого из нас по плечу, а затем бегом устремляется на другую половину поля. По ходу дела он оборачивается и улыбается несколько глуповатой широкой улыбкой.

– Вперед, чуваки! – кричит он. – Я вас освободил!

Мы трое пожимаем плечами, встаем и бежим к нему. Я заправляю волосы за уши и жду развития событий, стоя рядом с улыбающимся Хадсоном.

– И никакого тебе спасибо? – спрашивает он.

– Спасибо, – послушно благодарю его я.

– Дорогой, ты зря бегал за нами, – произносит Джордж. – В этой игре от нас нет никакого толку.

– Ничего подобного. – Хадсон смотрит прямо на меня. – Знаю, вы будете полезны. Надо только постараться. – Я улыбаюсь ему в ответ, и улыбка выходит у меня тоже немного дурацкой, потому что в моей груди разливается тепло, такое же, что я почувствовал, выпив как-то раз рюмку текилы, и я становлюсь более раскованным и сильным. Никто никогда не считал, что я могу быть хорош для чего-то спортивного. Ведь я театральный ребенок, неженка и едва способен бросить мяч. Даже мой папа сказал, что это не мое, когда мы стали перебрасываться мячом на заднем дворе, а соседи давились от смеха, глядя на нас. И Хадсон, разумеется, может видеть это. Может видеть мои накрашенные ногти и вялые кисти рук, но тем не менее он верит, что у меня все получится, если только я приложу хоть какие-то усилия.

Затем он убегает, а я поворачиваюсь к Джорджу:

– Слышал? Он божественен.

Монтгомери смотрит, как бежит Хадсон.

– Как бы то ни было, зад у него просто великолепный, – говорит он, скрещивая на груди руки.

– Я собираюсь бежать за флагом. – Я закрываю веер и засовываю его в задний карман. – Прикроете меня?

– Что? – недоумевает Джордж.

– Ты чокнулся? – ехидничает Монтгомери, но я, не успев ответить, оказываюсь у разделительной линии поля, уворачиваюсь от членов команды оранжевых, пытающихся осалить меня, и бегу к ярко-оранжевому флагу на вершине холма. И неожиданно понимаю, что МОГУ сделать это, могу сделать все, что захочу. И вот я уже у самого холма, вижу впереди Хадсона и быстро приближаюсь к нему, словно мы собираемся сделать это вместе, собираемся вдвоем захватить флаг, и он оборачивается и улыбается мне.

Я спотыкаюсь и падаю лицом вниз, кто-то салит меня, но Хадсон умудряется завладеть флагом и бежит с ним, пока кому-то не удается остановить и его. Он попадает в «тюрьму» и сидит на траве рядом со мной, улыбающийся, покрытый потом. И пахнет грязью и солнцем.

– Спасибо, что взял их на себя, – говорит он, поднимая кулак. Я понимаю, что должен ударить по нему своим кулаком, что я и делаю, хотя это кажется мне немного глупым.

– Ага, – киваю я. – Я упал нарочно.

– Ты действительно хорошо сыграл, – замечает он, и я не могу понять, поверил ли он в мою ложь, – Я же говорил, что у тебя все получится, если ты будешь стараться.

– Ты был прав.

Он выдирает пучок травы, а потом втаптывает его в землю.

– Знаешь, мы не обязаны быть такими, какими нас хотят видеть. Мы можем быть атлетами и супергероями. Можем быть сильными, и быстрыми, и агрессивными. Нужно просто засунуть в уши пальцы, перестать прислушиваться к окружающим и захотеть. Захотеть стать лучше, чем мы есть. И тогда мы сможем стать кем угодно.

– Ага. – Мне снова становится тепло, словно внутри меня звезды. Гадаю, а способен ли он почувствовать это. Гадаю, как вызвать у него такое же чувство.

– Вот и вы, лузеры. – К нам медленно подходит Эшли – судя по выражению лица, ей все тут безразлично. Она касается моего плеча и плеча Хадсона. В принципе, Эшли нравится эта игра, но она говорит, что предпочитает быть «шпионом» – делать вид, что ей все до лампочки, а тем временем тихонько подкрасться к флагу, засунуть его в карман и незаметно вернуться назад. Это ей еще ни разу не удалось, но она уверяет, что когда-нибудь у нее получится.

– Увидимся, друг. – Хадсон, бежит на нашу сторону и снова нацеливается на флаг противника.

– Увидимся, – повторяю за ним я.

– У тебя безумная улыбка, – фыркает, глядя на меня, Эшли.

Шесть

За ужином Брэд и Хадсон садятся рядом с нами, и мне даже не приходится подзывать их рукой. Все идет куда лучше, чем я надеялся. Единственное разочарование – это еда: сухие гамбургеры и подозрительно мягкая картошка фри, словно бы влажная. Но кому какое дело до плохой еды, раз здесь царит такая приятная атмосфера.

Лагерная столовая просто… удивительная. И к ней трудно подобрать другое определение. Снаружи это большой бревенчатый дом, но внутри каждое из бревен выкрашено в один из цветов радуги. Вместо флуоресцентных светильников – гирлянды рождественских лампочек всех цветов, а также белые подвесные лампы, которые сделала Джоан, – она слесарь по металлу. Каждая из них размером с большой надувной мяч, и все они похожи на звезды. Конечно, освещение в целом немного тусклое, но зачем рассматривать поглощаемую еду? Под «звездами» стоят темные деревянные столы, образующие квадрат, и каждый из нас может сесть где захочет. Блюда с едой и кувшины с прохладительными напитками передают друг другу, как за семейным ужином, а ребята, сидящие на диетах, могут подойти к кухонной двери и получить свою еду, и это просто потрясающе. Так что все тут похоже, опять же, на семейную трапезу под звездным небом. Я сижу рядом с Хадсоном, его кожа светится, и у меня возникает ощущение, будто я на романтическом свидании.

– Так жалко, что тебе пришлось рано уйти из бассейна, – говорит он. В столовой довольно шумно из-за ведущихся здесь разговоров, и потому, если говорить тихо, никто тебя не услышит. Он прижимает свое бедро к моему.

– Ага. Прости.

– Ничего страшного. И как тебе здесь? Круто, верно?

– Да. Я чувствую себя таким…

– Свободным?

– Точно.

Джордж толкает меня локтем, и я поворачиваюсь к нему. Он держит поднос с картошкой фри, я беру его и накладываю себе картошку на тарелку, а потом протягиваю поднос Хадсону, и он передает его дальше.

Он кладет картошку в рот, я вижу, как его губы сжимаются, и мне неожиданно очень хочется пить. Когда кувшин с напитком доходит до меня, я наливаю его себе и Хадсону, а затем передо мной оказывается поднос с бургерами, похожими на разогретые бургеры из «Макдоналдса». Я беру один.

– Когда я приехал сюда в первый раз, – говорит Хадсон, принимая у меня поднос и кладя на тарелку бургер, – это было так, будто… я вновь обрел способность дышать. Но я даже не знал, что до этого жил не дыша. И здесь так много самых разных квиров. До лагеря я считал, что все они, кроме меня, похожи на гомосексуалов в телевизоре.

Я смеюсь:

– Что, насмотрелся «Уилла и Грейс»?

– Да, и еще «Натурала глазами гея». Несколько месяцев тому назад они выпустили подростковую романтическую комедию, но ее не крутят нигде рядом с моим домом, и мне приходится ждать, когда она появится на Нетфликсе. А может, ее покажут и здесь. Если вечером идет дождь, мы смотрим кино.

– Правда? – Я отворачиваюсь от него, дабы он не понял, что это хорошо мне известно, и впиваюсь зубами в гамбургер. Вкус у него, как у картона.

– Ага. – Он слегка приникает ко мне. – Мы можем пойти в кинозал вместе.

– Ты приглашаешь меня на свидание?

– Ага, – улыбается он. – Приглашаю. Ты не против?

– Не против, – киваю я, чувствуя, как по всему моему телу разливается тепло. – Я обязательно пойду на свидание с тобой, когда будет идти дождь.

Он смеется:

– Тогда мне придется научиться вызывать дожди.

Я чуть не давлюсь картошкой, внезапно представив его в стрингах на вращающейся сцене под дождем из долларовых купюр.

– Ты в порядке? – спрашивает он, стуча по моей спине, и протягивает мне чашку с напитком. Я делаю глоток.

– Спасибо, прошу прощения. Ты сказал о вызывании дождя, а мне почему-то привиделись стриптизеры.

– О. – Улыбка у него слегка напряженная. – Ага, ха.

– Прости. Я не должен был говорить о стриптизерах?

– Можешь говорить о них сколько угодно. Но я не стану наносить на тело блеск – это не кажется мне привлекательным.

– Ага, – киваю я, хотя, на мой взгляд, это возбуждает. – Я имел в виду другое.

Он кладет руку мне на бедро и быстро сжимает его, а потом убирает руку.

– Но если ты правильно разыграешь свою партию, я скажу тебе, что действительно сексуально, – шепчет он, почти касаясь губами моего уха. Я, должно быть, становлюсь пунцовым, потому что сидящая напротив меня Эшли вздергивает брови. Она старается выполнить свое обещание и разговаривает с Паз, недавно расставшейся со своей подругой из школы.

– Хочу сказать тебе, – обращаюсь я к Хадсону, – я… не… я… Ты действительно симпатичный… Ты великолепный. И мы понравились друг другу. Но давай сначала сходим на свидание. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Он немного отодвигается от меня, улыбаясь при этом, но смотрит теперь немного иначе. До того он вел себя почти как хищный зверь, а теперь кажется мне нежным.

– Прекрасно понимаю. Обещаю, мы не будем пороть горячку. Сначала я должен позаботиться о дожде, да?

Я смеюсь:

– Наверное, здесь как раз поможет стриптиз?

Он снова улыбается своей волчьей улыбкой, серо-голубые глаза сужаются, брови шевелятся.

– Я придерживаюсь того же мнения, но, как я понял, ты не хочешь спешить.

Я придвигаюсь к нему, выставив вперед плечи.

– Ты прав. Просто я стараюсь как-то помочь ситуации. Мне тоже хочется дождя.

– Так, может, – говорит он, будто его внезапно озарило, – может, мы пообщаемся с тобой как на свидании, даже если дождя не будет?

– Какая интересная идея, – улыбаюсь я. – Думаю, мне стоит согласиться с этим. Но я же тут новенький. Чем мы займемся, если не будут показывать кино?

– У нас будет время после ужина и до шоу талантов. Можно много чего сделать. Ребята любят тусоваться у лодочной станции, а иногда устраивают костер у флагштока. Или, – его лицо светлеет, – я могу показать тебе лагерь, раз ты у нас новичок.

– Звучит мило. Я с удовольствием познакомлюсь с местными достопримечательностями.

– Ну, если нам нет необходимости ждать дождя, – смеется он, – то можно сделать это сразу после ужина. Сегодня вечером. После ужина и до шоу талантов.

– Сегодня? Я… – Смотрю на Эшли, улыбающуюся Паз. – Эшли сказала, что хочет кое-что показать мне. Какое-то дерево? Но после этого я в полном твоем распоряжении.

Снова поворачиваюсь к нему, его изумительная кожа немного меняет цвет, становится чуть розовой.

– Дерево? Какое-то особенное дерево?

Я пожимаю плечами и призываю на помощь все свои актерские способности, дабы не улыбнуться.

– Да, так она сказала.

– Но ты же можешь обойтись без этого, верно? – Он начинает быстро есть. Наконец-то я обнаруживаю в нем хоть какой-то недостаток: он ест не очень красиво. Но почему это только добавляет ему очарования?

– Это будет невежливо, – отвечаю я. – Она – моя соседка, наши койки рядом, и она сделала попытку подружиться со мной. Хочешь пойти с нами? Ты знаешь, о каком дереве идет речь?

– Да. Думаю, знаю.

Я молча смотрю на него, откусываю кусок гамбургера и отправляю в рот ломтики картошки. Справа от меня Брэд и Джордж дружно хохочут над чем-то.

– Что-то не так? – осторожно спрашиваю я.

– Все хорошо. Просто… тебе следует знать. Дерево. Был такой парень, Хал. И я ему, похоже, нравился. Его имя есть на этом дереве. Оно встречается там много раз.

Прикладываю немало усилий к тому, чтобы не вытаращить в шоке глаза. Я не ожидал такого поворота событий. Он усердно притворяется кем-то.

Ну что ж… Мы с ним два сапога – пара.

– На этом дереве написаны имена? – интересуюсь я.

– Ага. – Он улыбается и, расслабившись, делает большой глоток воды. Такое впечатление, будто он в восторге от придуманного им на ходу плана. – Но это все, что я тебе скажу. Пусть остальное станет для тебя сюрпризом. Это… вроде как занятно. Такого ты больше нигде не увидишь.

– О’кей… – тяну я, стараясь, чтобы в моем голосе звучало подозрение. Но на самом-то деле мне страшно. Мой план идет насмарку. Пью напиток и приканчиваю бургер как раз в тот момент, когда начинают передавать блюдо с десертом – немного подгоревшими шоколадными кексами. Наши бедра соприкасаются, мы уплетаем эти кексы – шоколад есть шоколад, неважно, подгорел он или нет. И когда Джоан отпускает всех нас, мы вместе выходим из столовой. Эшли уже поджидает меня.

– Пошли, – говорит она без какого-либо выражения на лице. – Я покажу тебе дерево, о котором говорила. – Она играет свою роль куда хуже, чем я ожидал. Смотрю на Хадсона в страхе, что Эшли уже выдала нас с головой, но он лишь безмятежно улыбается мне.

– О’кей, – киваю я. – Хадсон идет с нами.

– Да? – удивляется она.

– Ага, – подтверждает он. – Знаю, некоторые думают, что я там есть. Но это не я, а Хал. Он похож на меня, но теперь его нет в лагере.

– Что? – разражается смехом Эшли.

– Я просто говорю… – Он замолкает, завидев Джорджа и Брэда, и машет им рукой. – Брэд, брательник, ты же знаешь меня, верно? Меня же нет на дереве, правильно я говорю? – Брэд сдвигает брови, он сконфужен. – Но там есть Хал, который сейчас не с нами. И он очень на меня похож, вот все и думают…

Эшли продолжает смеяться, но теперь старается делать это втихую. Я не могу винить ее. Вот что получается, когда нетеатральные люди пытаются импровизировать.

– Праааавильно, – наконец после долгой паузы выдавливает из себя Брэд. – Хал. Ага. Хадсона никогда не было на дереве.

– Да что это за дерево такое? – словно недоумеваю я. Мне моя роль удается лучше, чем кому-либо из присутствующих.

Эшли оставляет попытки смеяться незаметно и сгибается от смеха пополам:

– Я… Джордж!

Джордж немедленно предстает перед ней.

– Я покажу тебе это дерево, дорогой, – говорит он с непроницаемо спокойным лицом. – На Эшли, похоже, опять нашло.

– Ага, – киваю я. – Это просто здорово! Спасибо. – Так хорошо иметь партнером профессионала.

Джордж разворачивается, и я иду за ним вместе с Хадсоном, Брэдом и все еще хихикающей Эшли. Джордж ведет нас мимо поля для кикбола в лес. Мы шагаем по тропинке и скоро подходим к огромному дереву в четыре-пять обхватов. Здесь темно, но не настолько, чтобы я не мог разглядеть надписи, вырезанные на коре, – и это именно то, что мне следует увидеть. Сердечки, великое их множество, и в этих сердечках имена и инициалы. Том и Стивен, Беки и Джессика, РЛ и КС. Тут сотни имен. И большей частью это ХАЛ и… ну, какой-то другой мальчик. ХАЛ. Хадсон Аронсон-Лим. Только теперь это не он. Теперь это Хал. Некая воображаемая личность. Я подхожу к дереву и провожу пальцами по этим именам.

– Видишь? – спрашивает Хадсон. – Все это любовь. Любовь квиров. Впечатляет, верно?

– Да уж, – соглашаюсь я.

– Надеюсь, когда-нибудь у меня будут с кем-то серьезные отношения, и я вырежу здесь свое имя рядом с его именем. – И при тусклом здешнем свете он смотрит на меня сладким взглядом широко открытых глаз.

За его спиной отрывисто смеется Эшли.

Семь

ПРОШЛОЕ ЛЕТО

Как думаете, если я притворюсь, что утонула, она сделает мне искусственное дыхание изо рта в рот? – спрашивает Эшли. Она смотрит на Дженис на другой стороне бассейна, как кошка смотрит в окно на птицу.

– Думаю, для этого тебе придется не дышать, лапонька, – отвечаю я.

– И она, скорее всего, будет очень сильно давить на твою грудь, – добавляет Джордж.

– Пусть давит так сильно, как хочет и на что хочет.

– Я недостаточно хорошо знаком с женской анатомией, чтобы понять, что ты имеешь в виду, – говорю я, – но подозреваю, я и не хочу этого знать.

– Ну конечно, ты очень даже можешь зациклиться на том, какие трусы у Хадсона, но мысль о руке Дженис на моем клиторе – это для тебя слишком.

Мы с Джорджем обалдело таращимся на нее.

– Дорогая, давай не будем говорить о том, что у нас под бельем, – предлагает минуту спустя вновь обретший дар речи Джордж. – Такое у нас будет новое правило.

Эшли хихикает:

– Хорошо, пуритане.

– Но, вообще-то, твоя идея может осуществиться, – полагаю я.

– Нет! – резко возражает Джордж.

– Необязательно, чтобы рот в рот, но, скажем, спасение утопающей, выброс адреналина, сплетенные тела…

– Не надо обнадеживать ее, – хмурится Джордж.

– Но это же будет замечательная сцена: спасение, благодарность, взгляд!

– Сцена откуда? Из порно с участием натуралов? – ехидничает Джордж. – Хватит, дорогой.

– Нет-нет, это же прямо-таки завязка романтической комедии. У Эшли появится причина для того, чтобы отблагодарить Дженис – ведь та спасла ей жизнь, они будут проводить вместе очень много времени и полюбят друг друга! – хлопаю я в ладоши.

– Ты убедил меня, – решается Эшли. – Я сделаю это.

– Что сделаешь? – не догоняет Джордж.

– Подожди, ты не должна забывать о своей безопасности, – пытаюсь остановить ее я, но Эшли уже доплывает до самой глубокой части бассейна и начинает беспорядочно барахтаться в воде. Я вздыхаю: – Такие вещи надо как следует продумывать.

– Если она погибнет, то в этом будешь виноват ты, – угрожает мне Джордж.

Я смотрю на Дженис. Ее глаза сканируют водную поверхность, но она не обращает ни малейшего внимания на картинно молотящую по воде руками Эшли. Зато это замечает кто-то еще. Хадсон ныряет, подплывает к Эшли, обнимает ее за талию и пытается дотащить до нас. И я внезапно жалею, что не мне пришла в голову идея утонуть.

– Герой, – давится смешком Джордж.

– Но он и в самом деле герой, – серьезно говорю я.

Хадсон пытается плыть с Эшли к краю бассейна, но она не хочет быть спасенной им и потому дерется и лягается, желая вновь оказаться на глубине. Он в замешательстве смотрит на нее, а Дженис тем временем дует в свисток.

– Прекратите безобразничать! – кричит она.

Я вижу, как огорчена Эшли, даже сквозь прилипшие к ее лицу волосы. Она плывет к нам, Хадсон – за ней.

– Дубина! – Она сердито отцепляет волосы от лица. – С какой стати ты бросился меня спасать?

– Я пытался помочь. – Хадсон сконфужен. – Думал, с тобой что-то не так.

– Ты на это и надеялась, – замечаю я.

Эшли вздыхает.

– В чем дело? – недоумевает Хадсон.

– Неважно, – отвечает ему Эшли и скрепя сердце добавляет: – Спасибо.

– Я просто… ну мы же должны выручать друг друга, верно?

– Верно, – угрюмо соглашается Эшли.

– Верно, – вторю я ей с гораздо большим энтузиазмом.

Хадсон улыбается нам всем. Его широкая бесхитростная улыбка говорит, что он, конечно же, чего-то не понимает, но ему это без разницы, он хотел помочь, и, возможно, ему это удалось.

– Удачи! – произносит он и плывет к Брэду и другим ребятам, играющим с большим надувным мячом, пытаясь не допустить, чтобы он упал на воду.

– Ну хватит, – говорю я. – Он же бросился спасать тебя, не преследуя при этом никакой сексуальной цели. Просто он хороший парень. И нечего злиться на него.

– На кого хочу, на того и злюсь, – закатывает глаза Эшли.

– Он повел себя как настоящий герой, – заявляет Джордж. – Даже у меня что-то шевельнулось в штанах. Но не беспокойся, дорогой, он по-прежнему твой и только твой.

– Прекрасно. Да, он настоящий герой, он удивителен, он идеален, и он разрушил мой план, – чуть не плачет Эшли.

– Нужно было лучше планировать, – смеюсь я. – Во второй раз такая фишка не пройдет.

– А может, он в любом случае не сработал бы, – уныло говорит Эшли. – Безумные планы с целью завоевать чье-то сердце никогда не срабатывают.

– Раз на раз не приходится. – Я улыбаюсь и смотрю, как Хадсон выпрыгивает из воды, чтобы подбросить мяч в воздух. – Если план действительно безумен, его вполне можно осуществить.

* * *

Этим вечером мы разжигаем большой костер, жарим на прутиках зефирки и поем песни. Марк задался целью заставить весь лагерь спеть I’m Coming Out, но эту песню трудно исполнять под одну только акустическую гитару, мы все прекрасно понимаем это и потому поем без особого воодушевления. Джордж красит ногти Джордан, а Эшли воткнула в землю сразу пять прутиков с зефиринами и теперь бегает от одного к другому и переворачивает их.

– Она что, действительно пыталась сегодня изобразить, будто тонет? – Джордан, не отрываясь, смотрят на свои ногти. Они спросили у Джорджа, а может ли он сделать на них какой-нибудь рисунок, Джордж захотел попробовать и теперь старательно выводит черные сердечки на блестящей розовой лаковой основе.

– Чего не сделаешь ради любви, – глубокомысленно изрекаю я.

– Видите ли, притворство – всегда проблема, – рассуждают Джордан. – В ромкоме нужно почти что утонуть, причем ненамеренно, и оказаться спасенным, и, может, по ходу дела еще и потерять память. Нет никакого смысла просто барахтаться в воде, изображая потенциального утопленника. Это пытаются проделать герои всех подростковых фильмов об отдыхе на море, и ни у кого из них ничего не получается.

– Не хочу портить тебе всю малину. – Монтгомери, сидя на бревне, наблюдает за художеством Джорджа. – Но как это вообще может получиться? Натурал неспособен сделаться геем, даже если ему довелось спасти кого-то из нас. Существуй такая возможность, я бы регулярно поджигал нашу квартиру до тех пор, пока не перебрал бы всех пожарных Лос-Анджелеса.

– Дорогой, не смеши меня, а не то я испорчу ногти Джордан, – просит Джордж.

Беру зефир из лежащего на земле мешка, стряхиваю муравьев, насаживаю на прутик и подношу к огню. Хадсон стоит рядом и поджаривает две зефирины. Его очередное увлечение, имя которого я позабыл, тоже стоит поблизости и разговаривает с Брэдом.

– Спасибо, – обращаюсь я к Хадсону, – Эшли тебе этого не скажет, но ты смелый парень.

Он смотрит на меня и улыбается:

– Ты о том, что произошло в бассейне? Так в чем было дело, брат?

– Это был плохо продуманный план, достаточно сказать, что все делалось ради любви.

– Аааааа. Ну тогда мне жаль, что я помешал его осуществлению. Я люблю любовь. – Замечаю, что он не смотрит на свою теперешнюю пассию и что мне неожиданно становится очень тепло, даже учитывая близость костра.

– А кто не любит? Но этой конкретной любви не суждено сбыться.

– Что? Не расстраивай меня, парень. Я люблю только счастливые любовные истории.

– Просто они не пара.

– А, не сбрасывай ее со счетов. Если она действительно любит, то должна, знаешь ли, бороться за свою любовь. Должна переиграть соперников, преодолеть препятствия и победить. – Какое-то время он молчит и смотрит на огонь, отражающийся в его глазах. – Я думаю… Думаю, любовь – это нечто необыкновенное, тем более для нас, квиров, но мы должны больше стараться. Даже если успех маловероятен. Потому что, если ты ощущаешь связь с кем-то, если кто-то заставляет тебя чувствовать себя особенным… У нас это бывает реже, чем у натуралов. И потому игра всегда стоит свеч. Даже если кажется, что все твои усилия напрасны. Все равно надо пытаться.

Я смотрю на огонь и улыбаюсь.

– Эй, малыш! – К нам подходит красавчик Хадсона. – Мои зефиры поджарились?

– Зефир, – поправляю я.

– Ну да. Я просто хочу закинуть в рот что-нибудь сладенькое.

– Ну это я могу тебе обеспечить. – Хадсон обнимает своего бойфренда за талию и притягивает к себе для поцелуя. Моя зефирина потрескивает и становится черной. Я достаю ее из огня.

– Пока, – говорю я им. Но они не замечают, что я ухожу.

Восемь

– Ты официально оказался в самой смехотворной ситуации всех времен. И я БЫЛ. ТОМУ. СВИДЕТЕЛЬ, – возвещает Джордж. После нашего возвращения в домик он сидит на своей кровати и обмахивает себя веером. – То есть я, конечно, ожидал, что будет смешно, но чтобы настолько…

– Все пошло не по плану. – Я беру бейсболку и толстовку.

Эшли фыркает, сидя на верхней койке.

– Может, хватит? – сердито говорю я. – Все нормально. Он просто делает вид, что вовсе не великий…

– Плейбой, – подсказывает Джордж. – Я решил, что мы вполне можем ввести в обиход это слово.

– Но случившееся мне на руку Оно означает, что он попытается сблизиться со мной.

– Похоже, ты не зря преобразился, раз он выкинул такое. Ну кто мог подумать, что неприметный качок окажется примадонной? Представь себе, что он может вытворять на сцене с такими-то способностями к импровизации и убедительностью.

– Но он же не думает, что мы не расскажем тебе, как все обстоит на самом деле, – вступает в разговор Эшли.

– После твоего припадочного смеха я не удивлюсь, если он решит, что тебя это все дико забавляет. Или же что мы недостаточно осведомлены о его любовных похождениях, чтобы комментировать их.

– Ты действительно считаешь себя способным выдержать все это? – Эшли так много смеялась, что голос у нее теперь немного хриплый. – Ты играешь Дала, он играет Хадсона, который не Хал. Так вы не сможете узнать друг друга.

– Я уже знаю его. И он знает меня, просто у меня тогда была другая одежда.

– А еще у тебя были другие привычки и интересы, – добавляет Эшли.

– Плюс к этому теперь ты говоришь более низким голосом и медленнее – довольно милый штрих, кстати говоря. Ты достоин «Оскара», – иронизирует Джордж.

– Спасибо. – Я немного горжусь собой, хотя и пытаюсь злиться на них за то, что они делают из меня посмешище. Надеваю бейсболку и улыбаюсь так широко, что улыбка, кажется, готова выйти за пределы лица. Тихо вскрикиваю и притоптываю ногой. – Все идет замечательно! Мы чувствуем, что прекрасно подходим друг другу – вот почему он не хочет, чтобы я знал, что на дереве есть его имя.

Джордж и Эшли смотрят на меня так, словно я только что сказал им, сколько радости способны принести сиськи. Джордж кивает.

– Послушай, мне не хочется быть занудой, – говорит Эшли, – но ты просто держи в уме, что он – игрок.

– Плейбой, – поправляет ее Джордж.

– Конечно. Плейбой. И, может, он говорит, что он не Хал, только потому, что хочет залезть тебе в штаны, но понимает, что плейбой тебе не нужен.

– А может, ему просто нужен кто-то, с кем у него возникла бы подлинная связь, – возражаю я.

Эшли вздыхает:

– Может, оно и так. Но… ты предупредил меня, чтобы я не бросалась очертя голову в новые отношения, которые разобьют мне сердце этим летом. Вот и я предупреждаю тебя о том же.

– Все будет хорошо. – заверяю ее я, оглядывая себя в зеркале. Приглаживаю торчащие волосы. Надеть толстовку или нести в руке? Не буду надевать, на улице довольно тепло. – О’кей. Мне пора. Я сказал ему, что возьму толстовку и встречусь с ним у флагштока. Увидимся на шоу талантов.

– Ему, наверное, потребовалось время на то, чтобы сообщить своим соседям, что он теперь совсем другой человек, – предполагает Джордж. Эшли опять фыркает.

– Прекрасно! – Я направляюсь к сетчатой двери: – Пока! – Распахиваю скрипящую дверь и бегу к флагштоку.

Я прихожу на свидание первым, но я рад этому. Мне хотелось скорее оказаться вне домика и насладиться происходящим. Я уже нравлюсь Хадсону настолько, что он притворяется романтиком! Джордж и Эшли могут считать, что это смешно, да так оно отчасти и есть, но это еще и очень приятно. Он сейчас такой, каким всегда хотел быть и должен быть с подходящим ему парнем, и у меня создается впечатление, что он всегда знал: этим парнем буду я. Дело не в том, чтобы просто залезть мне в штаны. Ради одного секса столько усилий не прилагают. Он делает это, потому что испытывает ко мне чувство. А это значит, моя идея была правильной. И моя работа над собой в течение года, и то, что я лишаю себя этим летом театра, – именно то, что нужно. Так должно быть. Просто так должно быть.

Смотрю в небо. Солнце почти у горизонта – синего, и оранжевого, и пурпурного. Но прямо надо мной небо темное. В нем появляются звезды. Они подмигивают мне.

– Привет, – раздается за моей спиной голос Хадсона. Он говорит тише, чем я ожидал. Поворачиваюсь к нему. Поверх майки на нем надета старая зеленая толстовка, она немного тесна ему и обтягивает живот и плечи, так что очертания его тела вырисовываются яснее, чем когда он был в майке. Моя толстовка у меня в руке, и я вдруг начинаю соображать, а не накинуть ли ее на плечи или не обвязать ли вокруг талии, или же это будет слишком по-женски? Надо просто надеть ее, что я быстро и делаю, пока он подходит ко мне, но умудряюсь при этом уронить с головы бейсболку. Хадсон внезапно оказывается совсем рядом и становится на колени, чтобы поднять ее. Он протягивает ее мне, и я с трудом удерживаюсь от шутки о том, что он – принц, а бейсболка – хрустальная туфелька, что неминуемо закончилось бы тем, что я запел бы что-то из «Золушки» (Роджерса и Хамместейна, а не Диснея).

– Спасибо. – Надеваю бейсболку. – Прости, мне что-то вдруг стало холодно.

– Да, по вечерам здесь бывает прохладно. Не знаю, как у вас там в Огайо. Здесь же летом днем жарко, а ночью… прикольно.

– Ага. – Мы молча смотрим друг на друга, и я гадаю, чувствует ли он всю нелепость ситуации, при которой мы с ним говорим о погоде, как два идиота, или же он смотрит в мои глаза и хочет поцеловать меня. Мне кажется, что верно и то, и другое.

– Ну, пришло время экскурсии. – Он улыбается своей обычной – широкой волчьей улыбкой. В небольшой щелочке между передними верхними зубами виден язык. – Это, ясное дело, флагшток, а минут через пятнадцать здесь разожгут костер. Ребята будут поджаривать на огне зефир и вообще весело проводить время. А вон там… – показывает он, подходя ближе ко мне с тем, чтобы его палец оказался на одной линии с моими глазами, – четырнадцатый домик. Мой домик. Говорю на случай, если ты захочешь навестить меня.

– А мы можем заскочить туда на минутку прямо сейчас?

– Ага. Ты можешь оставаться там до отбоя. А позже… придется тихо красться, чтобы тебя не засекли вожатые. В задней стене домика есть окно, оно совсем рядом с моей кроватью.

– Ты наверху или внизу? – спрашиваю я, и, едва успев ляпнуть такое, сильно краснею и радуюсь, что в темноте этого незаметно. – Я хотел сказать… прости, я не хотел сказать…

– Как придется, – перебивает меня он и подмигивает. – Но койка у меня внизу: люблю сразу рухнуть в нее в конце дня.

– Я тоже, – соглашаюсь я, но это правда лишь наполовину, потому что кто же этого не любит, но дело еще и в том, что в первое свое лето я спал на верхней койке, а Эшли на нижней, а потом я как-то красил ногти и капнул сверху на нее лаком, вот мы и поменялись.

– Так что ты можешь постучать в окно, сам понимаешь, и я вылезу к тебе. Если на то будут причины.

Я смеюсь. Он каждый год прибегает к одним и тем же уловкам. И они, скажу я вам, хорошо испытаны на практике. А теперь он хочет применить их ко мне. И это вовсе не означает, что он остается плейбоем. Просто он знает, как это работает, и хочет наладить отношения со мной. А Эшли неромантична, вот и все. Я снова смотрю на звезды.

– О’кей. Это нужная информация… про запас. Но, вообще, экскурсия у нас пока что не очень содержательная. – Ну вот, я немного разрядил атмосферу.

– Пока что?

– Пока что, – решительно отвечаю я.

– О’кей, хорошо, итак, перейдем к следующей достопримечательности, коей является медпункт, – произносит он с чудовищным британским акцентом.

– Коей?

– Именно так, – кивает он, направляясь к лестнице. Ее широкие ступени вогнаны в землю, они, изгибаясь, ползут вверх, подобно грибам на дереве. Кое-где они узкие, кое-где широкие, и ходить по ним в темноте довольно трудно.

– Осторожно! – предупреждает он меня. – В темноте эти ступеньки не слишком надежны. Хочешь опереться о меня?

Делаю глубокий вдох и говорю:

– Конечно, – и протягиваю ему руку. Он берет ее в свою, и я чувствую, что мой член немедленно встает. Его ладонь немного шершавая – наверное, нужно дать ему увлажняющий крем, – но в то же самое время мягкая, и он сжимает мою руку ровно настолько, насколько мне хотелось бы этого.

– Не думал, что ты согласишься, – говорит он, а мы тем временем идем по ступенькам вверх.

– А я думал, ты блефуешь.

– Мы заметно продвинулись вперед в наших отношениях. Теперь мы ходим за ручку, – замечает он. – Мы из тех парней, кто берется за руки уже в первые пять минут свидания.

– Но это всего лишь из-за этих коварных ступенек.

– Верно, – отвечает он, и по его голосу я понимаю, что он доволен.

Мы добираемся до конца лестницы. Но рук при этом не разнимаем, я не убираю мою ладонь из его, даже когда мне на кисть садится комар и впивается в нее. Хадсон, увидев это, отгоняет его. Я почти жду от него шутки вроде того, что этим вечером он будет единственным, кому дозволено впиться в меня, но произнеси он что-то подобное, я, наверное бы, истерически захихикал и убежал прочь.

Мы немного проходим по дорожке и добираемся до открытого места, и Хадсон свободной рукой показывает на три строения перед нами.

– Вот он, наш медпункт. Космо – немного чудной, но и прикольный. Туда можно прийти в любое время и немного отлежаться, или же он даст тебе аспирин, а если ты поранился, то заклеит ранку пластырем. Он у нас медбрат, но с ним хорошо и поговорить, у него есть потрясающие истории о Стоунуолле – он действительно был участником тех событий. Ну, это в том случае, если тебе есть дело до такого. Я знаю, кому-то это до лампочки. Моя мама говорит, что все это ерунда, но все же слушать об этом… интересно. Еще у него на столе стоят две посудины – с презервативами и смазкой, и каждый может взять их.

– Прямо на столе? – переспрашиваю я, будто ни разу не брал там ни презервативов, ни смазки.

– Космо говорит, что вести себя так, будто никто здесь не трахается, верх идиотизма, вот он и принимает меры, чтобы мы не навредили себе.

– Значит, здесь занимаются сексом? Прямо в домиках на виду у всех? – Я могу как начать, так и свернуть разговор о сексе. Если он действительно плейбой, как говорит Эшли, – а я его таковым не считаю, тогда нужно просто поддразнить его, а потом отступить, снова поддразнить и снова отступить, и вести себя так до тех пор, пока он не узнает меня и мы не полюбим друг друга, и тогда уж я НЕ СТАНУ отступать. Дал – кокетка.

– Нет! – смеется Хадсон. – Я слышал, что некоторые ребята пытались делать это – по-тихому, под одеялами, когда все спят, но их всегда застукивали. И насмехались над ними до конца лета.

– Что, сюда приезжают только для того, чтобы потусить, и никакой тебе романтики? – даю я обратный ход.

– Конечно. Это же лагерь – теннис, плавание, водные лыжи… но все это у подножия холма. Давай сначала закончим здесь. Я серьезно отношусь к своим обязанностям гида.

– О’кей, – смеюсь я.

– Это – административное здание. – Он показывает на маленькое белое строение, которое я вижу каждое лето. Это скорее дом, а не домик. Я киваю, будто смотрю на него в первый раз. – Джоан находится здесь большую часть своего времени. Она и ее жена живут тут круглый год, ее жена – юрист, она не так уж много бывает в лагере, но к ужину иногда приезжает.

– Понятно. – Мне слегка наскучивает слушать о том, что я и так хорошо знаю. Но надо играть свою роль.

– О, а вот это… – Он отпускает мою руку и бежит к актовому залу. Я слегка хмурюсь, но понимаю, что ему же надо было когда-нибудь остановиться. – Это актовый зал. – Я иду за ним, стараясь выглядеть так, будто сильно впечатлен.

– А для чего он?

– В дождливые вечера в нем показывают кино, иногда здесь проходят какие-нибудь занятия, которые невозможно проводить под дождем, а иногда… – Он распахивает сетчатую дверь, а потом безуспешно пытается открыть деревянную дверь за ней.

– Ну ладно. Иногда ее оставляют открытой. В этом домике занимаются сексом. – Он улыбается мне, я улыбаюсь ему в ответ, но потом отворачиваюсь. «Не забыть бы, что Дал – кокетка», – говорю я себе. Не надо затаскивать его в домик и целовать в такие мягкие на вид губы. Еще не время.

– Но нужно вести себя тихо, – продолжает он. – Потому что Джоан совсем рядом. Прошлым летом две девушки стонали так громко, что она услышала, и их в тот же вечер выгнали из лагеря.

– Из-за секса?

– Из-за того, что их не было в домиках после отбоя. – Он закрывает сетчатую дверь и прислоняется к стене. Уже темно, и на улице горят несколько фонарей, но в основном свет падает из окон кабинета Джоан и медпункта. – Это лагерь для квиров, и потому к сексу здесь относятся лояльно, стараются не стыдить тех, кто хочет заниматься им, понимаешь? Но при здешних правилах трудно оказаться наедине с кем-то. Хотя трудности – это тоже весело. – Он опять улыбается той улыбкой, при которой его язык виден между верхними зубами.

Потом снова берет меня за руку, и какое-то мгновение мне кажется, что он хочет притянуть меня к себе и поцеловать, но вместо этого он подводит меня к лестнице и начинает спускаться по ней к домикам и флагштоку, где народ пытается разжечь костер, а затем по другому пролету лестницы – к центру лагеря.

– Давай посмотрим, что у нас тут. – Он снова отпускает мою руку, завидев ребят на теннисных кортах. Это немного печалит меня, но я понимаю, что мы не должны вести себя так в первый же день в лагере, это было бы смешно. К постепенному развитию отношений всегда относятся более уважительно. – А тут у нас теннисные корты. Ты играешь в теннис?

– Ага. – Теннис был для меня одним из самых простых способов обрести форму в этом году, и папа повесил сетку на заднем дворе. – Мой папа тоже любит это занятие.

– Клево. А я играю плохо, у меня ужасная подача.

– Ну, может, я смогу показать тебе, как это делается.

– Может. – Теперь мы идем с ним по траве, по запаху ясно, что она зеленая и – вечером – влажная. От озера слегка тянет рыбой. Другие ребята из лагеря бегают с фонариками, стараясь как-то напугать друг друга; за ними наблюдает кое-кто из вожатых. У театрального домика я вижу Эшли – она смотрит на Джорджа и других моих соседей по домику, те танцуют, готовясь к прослушиванию.

– Ну, столовую, ты, разумеется, видел, – говорит на ходу Хадсон. – А вот это домик искусств и ремесел. Занятия здесь ведет вожатая по имени Маргарита. Во внешнем мире она – странный концептуальный художник. Наверное, ее работы есть в музеях. Я вообще-то туда не захожу – страдаю полным отсутствием художественного таланта.

– Правда? – Я не упоминаю о том, что он сильно преуменьшает странности Маргариты.

– Я… – Он замолкает. При свете звезд и немногих фонарей трудно понять, какое у него выражение лица, но, как мне кажется, оно ненадолго становится печальным. Потом это впечатление исчезает, и я решаю, что мне просто привиделось в темноте. – Да нет, ничего. Но это клево, если у тебя он есть. Я безумно завидую таким людям.

– Ну, я тоже далеко не гений. Но я записался на занятия ИР. Решил, что это помогает расслабиться.

– Конечно. Но, надо же – ИР! Ты уже усвоил здешний сленг!

Черт побери! Неужели я переборщил?

– Да я уже был в лагере. Правда, не в этом. – Я не успеваю обдумать свои слова, как они уже вылетают из моего рта. Получилось просто здорово! Такая легенда сможет многое объяснить!

– Да? А что это за лагерь?

– Просто маленький еврейский лагерь в Огайо. Лагерь «Шалом». – Мне пришло на ум самое обычное название для еврейского лагеря.

– Мой папа хотел отправить меня в еврейский лагерь! – говорит Хадсон. – Но я сказал ему, что хочу сюда. Рассказал, что здешняя учительница физкультуры – участница Олимпийских игр, и тогда он согласился со мной.

– А почему бы ему не согласиться?

– Просто… еврейский лагерь ему больше по душе. А это лодочная станция. – Он показывает на нее рукой. Там темно и закрыто, катер и каноэ покачиваются на воде у причала. Противоположная сторона реки вся темная, там нет ничего, кроме деревьев. Река пахнет рыбой и немного мхом. Хадсон говорит о катании на водных лыжах и на каноэ.

– Народ в основном тусит на веранде, – объясняет он, показывая на крытую веранду над водой. – Здесь хорошо отдыхать, смотреть на воду.

– Прикольно. – Я стараюсь не рассмеяться. Веранда – лучшее в лагере место для поцелуев и всего такого прочего.

– Вон там, в лесу, проходит тропа приключений. Я провожу на ней большую часть дня. Полоса препятствий, походы… Это потрясающе!

– Я тоже записался на такие занятия.

– Молодец. – Он кладет руку мне на плечо. – Тогда я покажу тебе все, что тут есть, но только завтра. Вечером это опасно.

Мы разворачиваемся и отходим от реки. Хадсон показывает мне еще много чего: футбольное поле, на котором играют также в тач-футбол и захват флага. Ферму, где живут две козы и три цыпленка, мишени для стрельбы из лука, поле для кикбола, баскетбольную площадку. А также театральный домик, о котором ему совершенно нечего сказать. Мне бы очень хотелось, чтобы он знал, до чего же этот домик особенный. Хотя не думаю, что он когда-нибудь бывал в нем, разве что сидел среди прочих зрителей на спектаклях. А может, он не ходил и на них. Он вполне мог отлучиться в туалет, а потом отправиться в лес вместо того, чтобы сидеть в зале. Это объяснило бы, почему он меня не узнал после моего грандиозного успеха в роли Домины в «Смешном происшествии по дороге на Форум».

– Меня интересуют театральные постановки, – громко говорю я и вздрагиваю. Так оно и есть на самом деле, и я хочу того же от него, но ему еще СЛИШКОМ рано превращаться с моей помощью в любителя мюзиклов. – То есть хочу сказать, в них участвуют многие мои соседи по домику.

– Ага. Наверное, это весело. Но, мне кажется, это не мое и потому не цепляет меня. – И это лучше, чем я надеялся, – это значит, что он не уклонился от сего зрелища и ВИДЕЛ мою Домину в прошлом году, и я готов принять как признание моего умения вживаться в роль тот факт, что он не понял, что Дала играет тот же самый будущий лауреат премии «Тони». – Я считаю, нет нужды тратить силы на спектакли, ведь они забирают столько времени, что ни на что другое его не остается. Считаю, на свете есть вещи получше. А если ты включился в это дело, то уже не можешь дать обратный ход, даже если оно перестает тебе нравиться.

Я отворачиваюсь в страхе, что, должно быть, сильно покраснел. Есть вещи получше? Меня приводят в ужас эти его слова. Музыкальный театр – это радость. Он заключает в себе истории, и пение, и танец. Он объединяет тебя с людьми – с коллегами по труппе и со зрителями. Играя, ты можешь представить одну и ту же сцену совершенно по-разному и, в конце концов, отыскиваешь в ней тот смысл, каким хочешь поделиться со всеми. Это звучит пафосно. Но это правда. Когда я играю, танцую и пою, то ощущаю себя настоящим и не чувствую ограничений, которые накладывает на человека пол, или сексуальность, или всякая другая чепуха. Каждая новая сцена из спектакля позволяет обнаружить что-то новое в себе.

Но я не могу произнести всего этого вслух. Такие мысли выдадут меня с потрохами. И, кроме того, он прав. Есть кое-что и получше, в ином случае я этим летом опять бы играл на сцене. И это «получше» – он.

– Ага, – соглашаюсь я вместо того, чтобы возразить ему. – Я понимаю, что ты хочешь сказать. – Он кивает. Я киваю.

– Ну вот, наша экскурсия закончилась. Ты хочешь пойти на шоу талантов?

– Обязательно.

– Ты уже держишь наготове свой собственный талант?

Я оказываюсь застигнутым врасплох, и паника бурлит во мне, как пузырьки газа в бутылке с газировкой, которую основательно потрясли перед тем, как открыть. Я что-то упустил? А затем я понимаю, что он поддразнивает меня. Новичка в лагере.

– Что? А разве это нужно?

Он смеется, и мы идем к театральному домику, взявшись за руки, хотя на этот раз здесь нет никакой лестницы.

– Я шучу. В первый вечер такое шоу устраивают вожатые. Шоу талантов отдыхающих бывает через несколько недель. И дело это сугубо добровольное. У тебя есть какие-нибудь таланты?

Наш домик обычно представляет большой музыкальный номер из пьесы, которую мы не ставим, но, полагаю, этим летом я не буду принимать участия в нем.

– Не то чтобы. А у тебя?

– Ничего такого, что можно было бы показать со сцены. – Я чувствую: он улыбается в темноте. – Но я был бы счастлив показать тебе что-то наедине.

Я отвечаю ему после немного затянувшейся паузы:

– Ну, может быть, когда-нибудь в будущем.

– Звучит как неплохой план. Да, я должен предупредить тебя: шоу талантов вожатых – это не для слабонервных. То есть оно крутое, гейская гордость и все такое… Но… просто будь готов к этому.

– О’кей. – Я стараюсь сдержать улыбку, прекрасно понимая, что он имеет в виду. Шоу талантов вожатых – одно из лучших событий лета для меня.

Девять

– Я Диана Лон. И я смирилась с этим.

Марк подмигивает залу, пурпурные тени на его веках сверкают в свете рампы, как аметист, губы в бордовой помаде складываются в улыбку. Впрочем, должен сказать, что это не Марк, а Диана – его женская ипостась. У нее черные волосы, уложенные в огромный пучок, утыканный белыми цветами, на ней красное платье с длинными рукавами, подчеркивающее пышные формы. Кое-где оно усыпано блестками, а кое-где, опять же, белыми цветами. Ее макияж виден и в задних рядах, длинные серьги поблескивают, когда она вертит головой или мечется туда-сюда по сцене. Луч прожектора следует за ней по пятам, и ее трудно не разглядеть во всех деталях.

– Добро пожаловать, юные квиры, в лагерь «Открытая страна»! Привет вам, новички! Обещаю, что буду относиться к вам снисходительно. А вы, кто здесь не впервые, вас, должно быть, не взяли в порядочные лагеря. – Публика хохочет. – Ничего страшного! Мы берем к себе всех при условии, что эти люди – квиры. Вы только посмотрите на медбрата Космо! – Диана тычет пальцем в сидящего в первом ряду и улыбающегося медбрата. – Мы позволяем ему работать здесь, хотя он вот уже семь лет как мертв. – Все, в том числе и Космо, громко смеются, хотя она выдает эту шутку каждый год. Все дело в том, как она ее подает. Марк у нас нервный и чувствительный, а она – особа спокойная и уверенная в себе.

– Да шучу я. – Диана машет Космо. – Космо – это часть живой истории квиров. Он был в Стоунуолле во время мятежей. Среди тех, кто сражался с полицией за свои права. И это, конечно же, очень сказалось на нем. Вы знаете, что некоторые не моют руки после того, как обменялись рукопожатием со знаменитостью, которую обожают? Вот и Космо ни разу не мылся после Стоунуолла. Он действительно пахнет историей. – А вот это что-то новенькое. В зале хохочут, и я смеюсь вместе со всеми. Хадсон, к моей радости, тоже смеется. Меня слегка обеспокоило, что он сказал, будто это шоу не для слабонервных, и это могло означать, что он не получает удовольствия от дрэг-шоу. Это было бы ужасно. Я не имею ничего против тех, кто предпочитает мужественных парней, но если ты неспособен наслаждаться таким шоу, значит, ты, скорее всего, бездушное чудовище. Мы сидим слева от сцены в задних рядах, потому что немного опоздали. Впереди через несколько рядов сидят Эшли и Джордж. Они оглядываются назад и видят, что мы держимся за руки. Это явно впечатляет Джорджа, а глаза Эшли становятся круглыми.

– Ага, Джоан показывает на часы, и это означает «Давай дальше, Диана!». Джоан всегда спешит увидеть следующий номер, а потом следующий и следующий. Думаю, если дать ей волю, лето закончилось бы завтра в полдень. Нет-нет, мы обязаны Джоан очень и очень многим. Она построила этот лагерь и управляет им, так что давайте от души поаплодируем Джоан. – Все дружно хлопают в ладоши, но Диана тут же говорит:

– Стоп! Нам нужно продолжать. Значит, наше сегодняшнее шоу талантов открывает… – она достает из рукава листок бумаги и сверяется с ним: – О… хорошо. Не хочу расстраивать вас, но сейчас Маргарита из домика искусств и ремесел споет нам свою собственную песню. Аплодисменты Маргарите!

Из колонок звучит музыка, и Диана уходит со сцены. На подмостки выходит Маргарита и начинает изображать Бьорк, о чем счастливо не подозревает. Шоу идет своим чередом, Диана объявляет все новые и новые номера. Тина и Лиза – водители катера – исполняют вполне приличный кавер песни Тиган и Сары; Кристал отбивает чечетку; Ребекка, руководительница походов на каноэ, представляет кавер песни Indigo Girls (она уже давно соперничает с Тиной и Лизой в исполнении каверов); Карл, стройный немецкий юноша, владелец фермы, обычно одетый в комбинезон, выходит на сцену в коротких, усыпанных блестками шортах и короткой майке и танцует под песню группы Years & Years; другие вожатые показывают фокусы, акробатические номера, поют, танцуют, и все это преисполнено гейской гордости. Кто-то из зрителей начинает танцевать под музыкальные номера. Это все равно что побывать за один вечер в десятке гей-клубов – по крайней мере, я представляю себе гей-клубы именно так, хотя не был ни в одном из них (их очень немного в провинциальном Огайо, а отвезти меня в Кливленд некому). Даже Хадсон встает и тянет меня танцевать, когда Пабло, один из вожатых-теннисистов, представляет диджейский микс из песен Мадонны. Хадсон кладет руку мне на талию, и мы с ним двигаемся под эту музыку, пока я не соображаю, что никогда не учился танцевать в мужском стиле и что трясу бедрами гораздо энергичнее, чем он. Тогда я начинаю подражать ему и медленно покачиваюсь из стороны в сторону, но это кажется мне каким-то неуклюжим и неудобным, и скоро наши движения становятся несогласованными. Когда звучит ремикс What It Feels Like for a Girl, он, смеясь, наклоняется ко мне:

– Танцы – не твоя стихия? – спрашивает он.

Я проглатываю грубый ответ о том, что, вообще-то, я один из лучших танцоров в лагере и меня сдерживает лишь отсутствие стиля у партнера. Но, впрочем, я действительно должен казаться Хадсону плохим танцором – это часть моего плана.

– Никогда прежде не танцевал с парнем. – И это правда. О боже, это правда! А сейчас я танцую с ним! Хадсон притягивает меня ближе к себе. Наши животы соприкасаются, и мне приходится немного отстраниться, чтобы он не почувствовал моего возбуждения.

– Просто покачивайся в соответствии с ритмом. – Он кладет мне на талию другую руку. – И обними меня.

Что я и делаю. Кладу руки ему на плечи, едва удержавшись от того, чтобы не обнять его за шею, и мы продолжаем покачиваться как десятилетние мальчики, подражающие взрослым на свадебной вечеринке, и продолжаем делать это до тех пор, пока не заканчивается песня I Rise и кто-то из вожатых не начинает жонглировать. Мы с Хадсоном садимся, он кладет руку мне на ногу и сжимает ее, и я смотрю на Джорджа, строящего мне сердитую рожицу. Все идет очень хорошо.

В конце шоу Диана обычно поет под фонограмму песни из мюзикла, который будет представлен в текущем году, и на этот раз она исполняет страстную версию Honestly Sincere. Как правило, в конце шоу она спускается в зал и садится на колени Джоан или флиртует с Космо, но на этот раз устремляется прямо ко мне, протискивая свой необъятный зад между сиденьями, и, оказавшись передо мной, поет и, наклонившись, заправляет мои волосы за уши – или она сделала бы это, если бы я решительно не отпрянул от нее.

– Запиши и не забудь, – поет она мне. – Надо быть открытым. Искренним и открытым! – А затем, продолжая петь в микрофон, снова оказывается в проходе между рядами.

Ну что тут скажешь? Марк никогда не отличался деликатностью.

Но я смотрю на Хадсона и вижу, что тот улыбается, взволнованный выбором Дианы, и мне становится без разницы, что она там спела. Просто я чувствую себя счастливым. Искренне счастливым.

После того как под аплодисменты вставших со своих мест зрителей Диана закрывает шоу, мы все высыпаем из зала в ночную прохладу и начинаем осторожно подниматься по лестнице к домикам.

– Это было круто, согласен? – спрашивает меня Хадсон. Мы с ним больше не держимся за руки, потому что идем посреди толпы.

– Это было удивительно, – соглашаюсь я.

– Мне очень понравился микс песен Мадонны. Я ничего не знаю о диджействе, но мне здорово зашло, а тебе?

– Ага. И Диана здорово спела ту песню под фанеру. – Марк сегодня на вершине успеха.

– Ну, что касается меня, то я небольшой фанат дрэг-шоу. Но раз в году с удовольствием смотрю его. И иногда мне начинает казаться, будто я единственный здесь нормальный человек, в хорошем смысле этого слова.

– Нормальный? – переспрашиваю я.

– По сравнению с внешним миром. – Быть квиром – это, конечно же, нормально, но ведь существуют и дрэг-квин, и мюзиклы, которые… – И, помолчав немного, он продолжает: – Меня будто распилили пополам. Ну, вроде как есть нормальный мир и есть мир геев, и я живу в мире геев, и мне нравится это, но в то же самое время я, возможно, не вписываюсь в него целиком. И мне бы хотелось, чтобы мир геев больше подходил мне. Не знаю, похоже, я порю чушь.

– Нет. Думаю, я понимаю тебя. Мы с тобой определенно существуем сейчас в мире геев, и нам бывает трудно признать, что это наш мир, что мы принадлежим ему. Мир натуралов – ненормальный мир – не желает принимать нас. Но здесь мы можем быть такими, какими хотим быть. И никто и не подумает осуждать нас.

– Я не считаю, что мир натуралов отказывается принимать меня, – смеется он. – Я имею в виду, что нам приходится жить в нем, и мне это комфортно. По большей части.

– Ну да, но ты должен чувствовать себя комфортно и здесь.

– Я и чувствую, но дрэг-квин быть не хочу. Вот что я пытаюсь донести до тебя.

– Ну, вряд ли кто-то будет тебя заставлять, – смеюсь в ответ я. – С такими-то плечами.

Он весело смотрит на меня и тоже смеется. Мы доходим до верха лестницы, и толпа начинает удаляться от нас, направляясь к домикам.

– Ты хорошо разбираешься в таких вопросах для здешнего новичка.

– Я много думал об этом, – не так чтобы лгу я. Я и впрямь немало размышлял на подобные темы. Впервые покрывая свои ногти лаком за пределами лагеря, я думал: «Ну вот, это станет еще одной причиной для засранцев вести себя по отношению ко мне как засранцы», а потом: «Они будут вести себя так в любом случае, зато я смогу испытывать маленькую радость каждый раз, когда мои ногти сверкнут при ярком свете». И еще я думал о мальчике из лагеря, который сказал мне в темноте, что я особенный, и о том, что я действительно почувствовал себя с ним таким. Но этого не стоит рассказывать Хадсону. Такая история не в духе Дала.

– Понятно, – говорит Хадсон. – Пошли вон туда. Я хочу кое-что показать тебе.

Он берет меня за руку и ведет к актовому залу, к задней его части, погруженной в темноту.

– Что? – спрашиваю я.

– Как считаешь, у нас было хорошее первое свидание? – Его лицо наполовину скрывает тень, выступающие скулы ярко освещены, глаза блестят.

– Да. Действительно хорошее.

– Замечательно. – Он слегка отворачивается от меня, и я облокачиваюсь на стену зала, чтобы лучше видеть его, а затем, не успеваю я понять, что происходит, как он наклоняется и целует меня. Честно говоря, я ожидал, что его поцелуй окажется грубым и даже неопытным. Но это была глупая мысль, учитывая историю его похождений. Кроме того, он излучает такую энергию, что я думал, будто его поцелуй окажется сродни удару. Но я ошибался. Он нежен, но настойчив, его язык осторожно раздвигает мои зубы, его руки обнимают меня. Он приникает ко мне, и меня не смущает, что он чувствует, как я возбужден, потому что я чувствую, как возбужден он. Его руки спускаются ниже по моей спине, и он притягивает меня еще ближе. Знаю, мне следовало бы оттолкнуть его – ведь это уже больше, чем просто поцелуй; это уже довольно далеко зашедшая любовная игра, он ведет себя как плейбой, и я рискую стать еще одним его завоеванием на две недели, но все это уже происходит, и это так хорошо. До такой степени хорошо, что у меня перехватывает дыхание. Так хорошо, будто я пою соло на сцене. Будто мне устроили овацию стоя.

Но мне, собрав все мои силы, все же удается отпрянуть от него, когда он делает паузу, чтобы глотнуть воздуха.

– Не так быстро, – говорю я. – А не то я подумаю, что у тебя больше общего с Халом, чем ты хочешь показать.

Хадсон какое-то мгновение будто пребывает в шоке, и я боюсь, что все испортил, но потом он улыбается.

– Верно. Не надо спешить. Прости. Просто ты… очень хорошо целуешься.

– Ты тоже. – Я по-прежнему прислоняюсь к стене. Мои колени не держат меня. Я и думать не думал, будто слабость в коленках – нечто реальное, но теперь убеждаюсь: это вовсе не оборот речи.

– Именно так должно закончиться хорошее свидание. Да? Все было о’кей?

– Да. – Мне хочется снова оказаться в его объятиях, почувствовать, как он прижимается ко мне, хочется обхватить его ногами, чтобы он приподнял меня, чтобы мы опять безудержно целовались и…

– Хочешь, я провожу тебя до домика?

– Конечно, – отвечаю я. Он берет меня за руку, мои колени уже в норме, мы с ним молча подходим к двери, и я поворачиваюсь к нему. Я знаю, что мои соседи наблюдают за нами, глядя в окна.

– Ну, – произносит он. – Спокойной ночи. До завтра.

– До завтра, – тихо отвечаю я. Он отпускает мою руку и идет к своему домику, по дороге оборачивается и видит, что я смотрю ему вслед. Потом я вхожу в домик.

– Так не должно было быть, – говорит Джордж. Он стоит у двери, прислонившись к стене, и первым попадается мне на глаза, когда я оказываюсь внутри. – Это просто первое свидание из какого-то тошнотворного фильма про любовь. Не удивлюсь, если до конца лета вы вместе заведете собаку.

– Разве это не замечательно? – улыбаюсь ему я.

Он закатывает глаза, но не может не улыбнуться в ответ.

– Похоже, согласно твоему несуразному плану, ты действительно получишь все, что хочешь получить. Может, мне тоже стоит придумать что-нибудь несуразное? Эшли, нам с тобой нужны такие планы.

Эшли сидит на своей койке и читает что-то похожее на инструкцию к осветительному оборудованию.

– Зачем? – не понимает она.

– Не знаю, – пожимает плечами Джордж. – А чего ты хочешь?

– В этом году я хочу быть помрежем, – вздыхает она. – Но этого не будет. Помощником режиссера станет кто-нибудь из восьмого домика, как и всегда. – В восьмом домике живут большинство ребят, занимающихся технической стороной спектакля. Одна лишь Эшли живет с нами в седьмом, где обитают актеры, потому что мы с ней друзья. – Так что остается только постараться запасть на не-натуралку. Такая у меня цель.

– О’кей. И что нужно для этого предпринять? – допрашивает ее Джордж. Эшли, в свою очередь, пожимает плечами. Джордж поворачивается ко мне.

– Не знаю, – говорю я, подходя к своей кровати. – Я считаю, что желание Эшли какое-то расплывчатое. Несуразность хороша только для чего-то конкретного. Но ты можешь начать с того, что станешь подмешивать им в воду наркотики, тогда у них будет сильно кружиться голова и они не смогут даже прочитать сценарий. И ты автоматически станешь помощником режиссера.

– Не хочу автоматически, – возражает Эшли. – С меня будет довольно, если в этом году меня назначат ответственной за освещение.

– Может, нам следует мечтать о чем-то более глобальном? – задумывается Джордж. – Скажем, я захочу исполнять в спектакле ВСЕ роли!

– Только через мой труп! – подает голос Паз с койки над койкой Джорджа. – Я собираюсь стать отпадной Роуз. Ты в самом деле хочешь спеть «Испанскую розу»?

– Справедливое замечание. Мне нужны все роли, кроме роли Роуз, которую пусть играет Паз.

– Я стану гвоздем программы, – обещает Паз, и мы все смеемся.

Дверь домика открывается, и входит Марк, все еще в платье и гриме Дианы, но уже держа парик в руке. Мы разражаемся аплодисментами. Марк отвешивает несколько поклонов.

– Спасибо, спасибо, думаю, сегодняшнее шоу удалось.

– С каждым годом оно становится все лучше, – замечает Кристал, оторвавшись от разговора с кем-то из ребят.

– Поможете мне разоблачиться? – просит Марк, и Кристал подбегает к нему, чтобы расстегнуть молнию на платье. – Надеюсь, вам было весело. Но завтра прослушивание, и всем пора баиньки. Ну. – Он смотрит на меня испепеляющим взглядом Дианы. – На прослушивание пойдет большинство из вас.

– Я бы с удовольствием поработал на два фронта, – говорю я.

Он вразвалку подходит, придерживая руками расстегнутое платье, и садится на мою кровать.

– Мне остается надеяться, что это лето не станет для тебя большим разочарованием. Помни, ты не сможешь подключиться к репетициям с опозданием. Может, я смогу пристроить тебя куда-нибудь, но это будут либо танцы, либо массовка.

– Знаю. Просто я… Разве тебе не приходилось совершать безумства ради любви?

– Чего только я не вытворял. – Он откидывается назад. Подол платья ползет вниз. – Был один мальчик, мы с ним пели в хоре в «Забавной мордашке» во время круиза, начавшегося в Майами. Он был очень красив, и у него был большой… – Кристал кашляет, и Марк останавливается и смотрит на меня и других ребят, слушающих его. – Потенциал. Действительно большой. Но у него был также и бойфренд. Но этот бойфренд не принимал участия в круизе. И я сказал ему, что знаю этого парня и что он не стал бы возражать, если бы я оказался его заместителем. Ну разве это не безумство? Он несколько раз звонил мне, очень сердитый, когда круиз подошел к концу. И я это заслужил. С тех пор я не могу работать в Майами. То, что делаешь ты, – глупость такого же масштаба.

– А ты любил его? Или это была просто похоть?

– Да какая разница, если тебе двадцать три? Или шестнадцать. Послушай, я не хочу все время твердить одно и то же. Ври, переделывай себя, вытворяй, что хочешь. Но просто будь счастлив, только чтобы не получилось так, что ты несчастлив, но считаешь себя обязанным чувствовать себя счастливым, потому что получил то, чего добивался. Это – классический сюжет для мюзикла, и мне не хочется, чтобы один из моих актеров, даже если он… в отпуске, играл такую роль в реальной жизни. Это же не «Варьете».

– И не «Мы едем, едем, едем», – подхватывает Кристал.

– Чистой воды Сондхайм. – Марк встает, и ворот платья оказывается на уровне его талии. – Просто будь счастлив, Рэндал, – повторяет он. – У тебя на все про все четыре недели в году. Так что не трать время попусту.

Я почти смеюсь:

– Не потрачу. У меня есть план. И я уже перевыполнил его. Я не рассчитывал на то, что Хадсон поцелует меня до конца недели.

– Поцелует тебя? – вскидывается Джордж.

Эшли свешивает голову со своей койки:

– Ты не рассказал нам о поцелуе.

– Соприкосновение губ имело место, – уклончиво говорю я.

– Мне нет до этого никакого дела. – С этими словами Марк уходит в свою комнату.

– Но нам-то есть! – бушует Джордж. Он лежит на кровати на животе, подперев руками голову, его ноги болтаются в воздухе. – Кто кого поцеловал?

– Он меня.

– Где?

– У стены актового зала.

– Когда?

– Только что. После шоу. – Меня смешат его вопросы. – Ничего особенного.

– Разве? – Голова Эшли исчезла, и теперь до меня доносится только ее голос: – Для тебя это не имеет никакого значения?

– Это был настоящий поцелуй. Язык и все такое.

– Руки? – спрашивает Джордж.

– Никаких рук у меня во рту, – смущаюсь я.

– Я спрашиваю, а где были его руки, дорогой.

– А! Внизу спины.

– Значит, он не тискал твой зад. Одно слово, джентльмен.

– Или плейбой, знающий правила игры, – высказывает свое мнение Эшли. – Он поцеловал тебя на первом же свидании. Ты сам сказал, что вы опережаете события. А я-то считала, мимолетный роман тебя не устраивает.

– Все идет идеально. Мне удалось отыграть назад. В его распоряжении оказался мой рот, а не мой…

– Дорогой, оставь это предложение незаконченным. Давай обойдемся без непристойностей.

– Ага.

– Это был хороший поцелуй?

– Да. – Я пытаюсь удержаться от вздоха, но у меня это не получается.

– Он приколол булавку, – выдает Паз цитату из «Пока, пташка». – Или он скромник?

– Никаких булавок, – отвечаю я. – Мы с ним не влюблены друг в друга… пока.

– По крайней мере, не до гроба, – хмыкает Эшли.

– Что слышно, цветочек? – продолжает песню Джордж.

– Что за история? – отзывается Монтгомери с другого конца комнаты. Я прячу лицо в подушку.

– Соловей! – отвечает Паз. И секунд десять весь домик поет «Телефонный час» из «Пока, пташки», сидя на койках, пританцовывая на месте и изображая пальцами телефонные трубки. Марк, уже в пижаме, просовывает голову в дверь и одобрительно кивает.

– Сильнее качай головой, – обращается он к Джен. – Двигайте ногами энергичнее, Джордан. – Он ходит по домику и дает указания продолжающим петь ребятам. Когда они замолкают, он аплодирует им. – Очень хорошее начало. Но вам нужно поберечь связки. Завтра прослушивание. Через двадцать минут отбой.

Он, кивая сам себе, возвращается в свою комнату.

– Спектакль в этом году будет просто замечательным, – говорит, вставая, Джордж. – Мне жаль, что ты не играешь в нем, дорогой. – Он достает из сумки зубную щетку и идет в ванную комнату. Если честно, мне тоже грустно из-за этого. Но дело того стоит. Оно должно стоить того.

То есть мой план должен сработать.

– Влюблены до гроба, – поет кто-то из ребят в ванной комнате.

Десять

ЧЕТЫРЕ ЛЕТА ТОМУ НАЗАД

Я просыпаюсь от плача. Тихого, почти призрачного, и поначалу я боюсь, что, может, в тех историях о привидениях, которые уже побывавшие в лагере ребята рассказывали в первую мою ночь здесь, действительно заключена некая правда, но затем решительно трясу головой. Истории о привидениях – неотъемлемая часть жизни во всех лагерях. А привидения – нет. Но если они действительно обитают в лагере для квиров, то должны быть весьма эффектными, так что это даже прикольно. Сажусь в темноте на кровати. Свет в комнате вожатых не горит, луны нет, так что тьма в домике такая, что хоть глаз выколи. Прислушиваюсь.

Да, действительно, кто-то плачет, слегка приглушенно, прямо подо мной.

Я сплю на верхней койке, потому что никогда прежде не спал на двухъярусной кровати и занял первую попавшуюся мне на глаза койку. Подо мной расположился симпатичный мальчик по имени Хадсон, тоже новичок, но он уже очень популярный. Осторожно выбираюсь из кровати. Плачет определенно Хадсон. Опускаюсь на колени, как полагаю, рядом с его головой и шепчу:

– Хадсон, ты что?

Он продолжает тихо плакать. Я пытаюсь осторожно коснуться его руки. Но вместо этого натыкаюсь, похоже, на щеку и поспешно отдергиваю руку. Плач на секунду прекращается.

– Привет? – вопросительно произносит он тоже шепотом.

– Ты плакал. У тебя все нормально?

Он проснулся и больше уже не плачет, но шмыгает носом.

– Прости, мне снился сон.

– О чем? – спрашиваю, прислонившись к ножке кровати.

– Неважно.

– Я просто хочу, чтобы тебе стало лучше, – объясняю я. И это правда. Потому что в лагере живут квиры, а я никогда прежде не общался с ними, и мне хочется, чтобы всем нам было хорошо. Чтобы нам было лучше друг с другом, чем в присутствии посторонних людей. Я хочу быть другом Хадсона. Я хочу дружить со всеми. – Может, если ты расскажешь мне, в чем дело, тебе станет легче?

Он снова сопит носом, и на какое-то мгновение мне кажется, что он опять уснул.

– Мне снилась бабушка, – тихо говорит он. – Мне приснилось, что она снова с нами, но еще во сне я вспомнил, что это не так, и… – Он продолжает шмыгать носом, и мне кажется, опять плачет. Глупый Рэнди, ты сделал только хуже.

– Она умерла?

– Да. Перед самым моим приездом сюда.

– А какое у тебя лучшее воспоминание о ней?

– Что?

– Об этом меня спросила мама, когда умерла моя бабушка. Она сказала, что если я буду держать в памяти лучшее воспоминание о ней, то это будет означать, что она по-прежнему со мной.

– О. – Хадсон, без сомнения, снова начинает плакать. Я слышу, как он вытирает ладонью щеку. – Она была такой… хорошей. Это она отправила меня сюда.

– Правда? А я даже не открылся бабушке с дедушкой.

– Она была первым человеком, которому я все рассказал. Она крепко обняла меня и сказала, что я всегда должен быть самим собой и гордиться тем, какой я есть.

– Это хорошее воспоминание.

– Ага. Она хотела, чтобы я приехал сюда и подружился с такими же, как я, ребятами.

– Ну, ты это и сделал. – Я кладу руку на край его матраса. Он, должно быть, чувствует это и накрывает мою руку своей.

– Спасибо. Ты же никому не скажешь, что я плакал, правда?

– Нет, если ты этого не хочешь, – обещаю я.

– Просто я скучаю по ней.

– Я знаю.

Темнота, кажется, какую-то секунду вибрирует, и он вздыхает.

– Просто мне хочется, чтобы у меня стало лучше с этим.

– С чем?

– Не знаю… со всем. С тем, чтобы быть геем.

– Не думаю, что есть способ стать геем получше. – Это объяснял нам Марк, театральный вожатый, во время прослушивания на прошлой неделе. Он говорил, что наш спектакль будет очень гейским, но не в том смысле, что мы себе представляем, а просто он будет преисполнен гордости. И это лучший способ быть геем. Не уверен, что я все правильно понял, но, мне кажется, сейчас самое время повторить его слова.

– Не знаю, – говорит Хадсон.

– Просто мы в самом деле должны быть собой. И нам не следует бояться внешнего мира, где нам приходится таиться, чтобы нас не травили. И это все, что нам нужно для того, чтобы быть хорошими геями.

– Ага. Мне это нравится. – Мы какое-то время сидим молча. – Эй… ты не можешь сделать мне одно странное одолжение?

– Какое?

– Ты не можешь несколько минут гладить меня по спине? Моя мама всегда делает это, чтобы помочь мне заснуть.

Я улыбаюсь в темноте:

– Конечно, могу.

– Знаешь, а ты прав, – говорит он, поворачиваясь на живот. – Мы можем стать кем только захотим. И не только здесь. Моя бабушка хотела бы этого для меня.

Он делает глубокий вдох. И я чувствую, как его рука на ощупь касается в темноте моего предплечья, а потом, ненадолго остановившись, спускается к кисти, и у меня по коже бегут мурашки, словно пузырьки в газировке. Он берет меня за руку и сжимает ее. Я в ответ сжимаю его руку.

– Спасибо тебе. Ты действительно особенный. – Голос у него такой тихий, что я едва разбираю слова. Но неожиданно у меня внутри будто взрываются звезды.

Я несколько минут глажу его по спине, а потом его дыхание становится глубоким, и я забираюсь к себе в койку. Я понимаю, что он, вероятно, даже не понял, что это был я. Если он похож на моего отца, то утром ничего не вспомнит. Но это не имеет никакого значения.

Закрываю глаза и пытаюсь заснуть, но внутри у меня словно формируется галактика, и я не успеваю оглянуться, как наступает утро.

– Эй, ты в порядке? – интересуюсь я, свешивая голову с кровати и глядя на Хадсона.

– А в чем дело? – удивляется он. – Я храпел?

Так и есть – он не помнит.

– Просто ты разговаривал во сне.

– О… – Он трет глаза. – А я и не знал. Мне снились хорошие сны.

Я улыбаюсь:

– Я рад этому. – Он смотрит на меня немного странно, и я кладу голову на подушку и начинаю пялиться в потолок. Это благодаря мне ему снились хорошие сны. Он сказал, что я особенный. И он прав – речь не только о том, что надо быть самими собой, быть теми, кем мы не можем быть во внешнем мире. Но и о том, кем мы хотим быть.

Один из моих новых друзей по театральной студии, Джордж, накрасил вчера ногти суперским лаком, который очень мне понравился. Может, сегодня я попрошу Джорджа заняться моими ногтями. Думаю, это именно то, чего я хочу. Мне нравится, что блестящие ногти создают впечатление, что ты – существо волшебное. Словно внутри у тебя звезды.

Хадсон встает и идет в ванную комнату, его волосы очаровательно взлохмачены. Я вдруг вспоминаю, как ночью он сжал мою руку и как я себя при этом почувствовал, и представляю, что, будь мои ногти накрашены, они поблескивали бы в темноте. Думаю, это бы ему понравилось. Мне бы точно понравилось – наши пальцы переплетены, каждый мой ноготь мерцает. Может, раз уж он знал, что я особенный, то знал и о звездах у меня под кожей, знал об этом даже в темноте. Даже не имея ни малейшего представления о том, кто я.

Мне нравится этот лагерь. Нравится, что я решил стать другим. Я спускаюсь со своей койки и начинаю готовиться к предстоящему дню.

Одиннадцать

Будь все как обычно, я бы сегодня проходил прослушивание. Никого не прослушивают на какую-то определенную роль (хотя, уверен, Джордж изо всех сил пытается получить роль Ким), а просто каждый поднимается на сцену и исполняет соло по своему выбору, а затем Кристал отбирает тех, кто умеет хорошо двигаться. Затем в течение получаса все тусуются вне театрального домика, отдыхая после танцев или еще раз пролистывая пьесы. После чего претендентов на роли возвращают в домик. Они поют номера из будущего спектакля, все вместе играют отрывки, все вместе танцуют, и это продолжается до обеда. Позже в этот же день Марк и Кристал вывешивают списки – кто на какую роль назначен.

День прослушивания проходит весело. Напряженно, трудно, но весело. Ты танцуешь, слушаешь, как поют и играют другие, практикуешься сам и многому учишься. Знаю, было бы ужасно, если бы ребята подсиживали друг друга, говорили друг другу всяческие гадости, желая вывести соперников из себя, но ничего такого у нас не бывает. Просто все хотят, чтобы спектакль получился великолепным. Не знаю, почему так происходит – то ли потому, что это лагерь для квиров и все мы радуемся общению, то ли потому, что Марк и Кристал не терпят никакой подлости, а может, это просто какая-то магия лета, но прослушивание – всегда сплошное удовольствие.

Но сегодня я в прослушивании не участвую. Хотя это как посмотреть…

– Первое, что мы сегодня сделаем, так это пробежим по полосе препятствий, – говорит Конни. Мы все выстроились перед ней, подобно новобранцам или вроде того, вот только Конни не служила в армии. Она – бывшая олимпийка. Легкая атлетика. Две серебряные медали и одна бронзовая. Самая знаменитая из всех сотрудников лагеря, и потому о ней обязательно пишут во всех рекламных материалах, и, кроме того, она не обязана жить в лагере летом, подобно другим работающим здесь людям. Конни приезжает сюда на машине. Она высокая, худая, темнокожая, с длинными прямыми черными волосами. Не смени она пол, могла бы стать знаменитым тренером. Не будь на свете еще более знаменитых олимпийцев-трансгендеров, могла бы сделать карьеру на телевидении или же ее книга продавалась бы лучше. Темная кожа тоже является причиной того, что мир игнорирует ее. Но, похоже, в лагере ей нравится. Остальное время она работает тренером. Любит заниматься с детьми.

По крайней мере, я так считаю. По ее лицу трудно что-либо понять. Она оценивающе оглядывает каждого из нас. Когда доходит до меня, одна ее бровь приподнимается, равно как и уголок рта. Ну что такого смешного в том, что я здесь? То есть, конечно, это смешно, но в то же самое время – нет. Я могу сделать это. Это всего-навсего полоса препятствий. Нужно лишь попрыгать по автомобильным покрышкам, проползти под сеткой, взбежать по крутому склону, проползти по горизонтальной веревочной лестнице, прикрепленной к деревьям, спуститься с горки, перебраться, перепрыгивая с камня на камень, через небольшой (но глубиной по талию и обжигающе холодный) ручей, преодолеть рукоход, пройтись по канату, прыгнуть сквозь шину на веревках в углубление с песком и добраться по нему до последнего грандиозного препятствия – до веревочной петли над глубокой ямой. Остается с ее помощью перелететь через эту яму, и дело сделано. Хитрость с петлей заключается в том, что она совершенно неподвижна и никак не помогает тебе ухватиться за нее. До нее нужно допрыгнуть.

Только и всего. Конечно, это трудно. Но не менее трудно взять верхнюю ноту в «Грязном старикашке», а в прошлом году мне это удалось.

– Если вы упадете или у вас ничего не получится, не надо расстраиваться. Просто вернитесь на исходную позицию и начните все сначала. Если захотите пропустить какое-нибудь препятствие, то так и сделайте – обогните его. Никто вас не осудит. Я просто хочу выяснить, кто из вас на что способен. Но в конце лета вы должны будете легко преодолевать всю полосу. – При этих ее словах некоторые из лагерных новичков бледнеют. И я, наверное, тоже.

– Хождение по канату – это что-то новенькое, – взволнованно шепчет мне Хадсон. Наши плечи соприкасаются, я будто чувствую все его тело, и у меня начинает кружиться голова. – Для этого нужно уметь прекрасно удерживать равновесие. – Я обреченно вздыхаю.

– А мне кажется, труднее прыгнуть через шину, – шепчу ему в ответ я.

– Под песком есть мат. Так что ты не ушибешься.

– Это почти что вызов. И, если честно, я не готов принять его.

Хадсон смеется, и Конни смотрит на нас, ее брови вновь ползут вверх.

– Не волнуйтесь, – успокаивающе говорит она. – Мы будем заниматься не только этим. А еще будем ходить в походы, взбираться по деревьям, учиться ставить палатки и разжигать костры. И я хочу дать вам понять, что вы все готовы к вызовам, ведь жизнь не замедлит бросить их вам. И, может, ваш перелет через яму не заставит какого-нибудь засранца перестать обзывать вас, но все же принесет вам удовлетворение, обещаю. Итак, кто хочет быть первым?

Хадсон и еще несколько мальчиков поднимают руки, и Конни дает им, одному за другим, команду приступить к преодолению полосы препятствий. Мы смотрим, как они делают это, но здесь, как и на прослушивании, никто ни с кем не состязается. Я болею абсолютно за всех ребят. Хадсон стартует пятым, и когда я гляжу, как он двигается, всего меня немного потряхивает. На нем сидящие на бедрах бежевые шорты и синяя футболка – она не тесна ему, но сильно задирается вверх, так что видны его живот и бедра. Смотрю, как он взбирается по склону, а потом идет по веревочной лестнице, и вижу, как работают мышцы его рук. Когда он прыгает с камня на камень, напрягаются его икры. Он самый совершенный человек из всех, кого я когда-либо видел.

И я поцеловал его вчера вечером.

Нет, это он поцеловал меня.

Что вообще происходит?

– Рэнди, – обращается ко мне Конни, и я понимаю, что она делает это уже во второй раз. – Ты уверен, что хочешь попробовать пройти полосу?

– Теперь я Дал, – поправляю ее я. К счастью, Хадсон находится на другом конце полосы препятствий и не слышит нашего разговора.

Она кивает:

– Хорошо, Дал. Твоя очередь.

У меня не было возможности учиться этому в Огайо. Я поднимал штангу и бегал, но единственное, что было на нашей школьной полосе препятствий, так это покрышки, по которым нужно прыгать. Я выполняю это быстро и легко, вроде как танцую. Нетрудно также проползти под сеткой, нужно лишь, чтобы твое тело извивалось и скользило наподобие змеиному – иногда мы практиковали нечто подобное с Кристал, чтобы разогреться. А потом нужно бежать вверх по крутому склону, а самый крутой склон, что я отыскал в Огайо, имел уклон где-то градусов в сорок, вот я и носился по нему. Но я изучил физику процесса, и потому это дается мне не так уж трудно – это же не то как Дональд О’Коннор взбегал по стенам в «Поющих под дождем». Это всего лишь крутой склон. «Я могу сделать это, – говорю я себе, вскакивая на ноги после ползания. – Просто нужно хорошенько разогнаться».

Вот я и разгоняюсь, и это срабатывает. Хватаюсь за вершину и подтягиваю вверх тело. Это не то чтобы здорово – Хадсону не пришлось прибегать к такой уловке, но дозволено правилами. Веревочная лестница тоже не так уж плоха, если двигаться по ней медленно и осторожно. В школьном театре я помогал устанавливать софиты, и сейчас делаю что-то вроде того, потому что лестница раскачивается подо мной взад-вперед. Страшно, конечно, но выполнимо. Горка – это всего лишь горка, а перепрыгивать с камня на камень, раз ручей сегодня их не захлестывает, опять-таки не составляет труда. Честно говоря, я в шоке от того, как легко мне все удается.

Мне надо было тренироваться на рукоходе. Рядом с моим домом есть парк, где он установлен, но предназначен он для маленьких детишек, и мне было неловко заниматься на нем. И я решил, что раз это способны делать дети, то сделаю и я. Вот только я не ожидал, что это так больно. Я повисаю на одной руке и тяну другую руку к следующей перекладине, и мой собственный вес растягивает мышцы руки. Я, весь потный, стараюсь передвигаться быстро, иначе руки соскользнут. Мальчик передо мной не смог преодолеть это препятствие, так что конец света в случае неудачи не наступит, но мне не хочется, чтобы Хадсон считал меня парнем второго сорта.

Может, это и на самом деле соревнование, но только для меня одного. Нужно лучше всех преодолеть полосу препятствий, завоевать Хадсона. Не является ли тот парень, что упал с рукохода, одним из его бывших? Сколько их здесь? Я пытаюсь не обращать на это особого внимания – Джордж говорит, это угнетает меня – и потому едва различаю их лица, словно служащие размытым фоном для фотографии Хадсона. Думаю, упавший паренек – одно из его завоеваний. А может, и тот, кто шел первым – он преодолел все, но свалился в яму.

Дело идет медленно, но я хватаюсь по очереди за перекладины и чувствую, что рубашка прилипла к потной спине. Если бы у меня по-прежнему были длинные волосы, они прилипли бы ко лбу. Когда я разделываюсь с рукоходом, кисти непроизвольно сжимаются в кулаки, ладони горят. Но у меня нет времени на то, чтобы обращать на это внимание. Следующее препятствие – канат, он туго натянут на расстоянии всего фута от земли. Я вовсе не готовился к такому испытанию, потому что прошлым летом каната не было. Но я становлюсь на него рядом с деревом, к которому он прикреплен, и сосредоточиваюсь. Хорошая новость – еще никому не удалось пройти по нему, и один лишь Хадсон снова и снова запрыгивал на него там, где падал, делал еще один шаг и опять падал. Все остальные сдались после первого или второго падения.

Но на самом-то деле это не так уж и трудно. Конечно, это непросто, не поймите меня неправильно. Канат прогибается и подрагивает под моими ногами, и мне жаль, что я не босиком – тогда бы я мог хоть как-то ухватиться за него ступнями. Но, когда мы танцуем в кордебалете, то должны двигаться строго по прямой. Если немного отклониться вправо или влево, то можно задеть рукой другого участника. Вот я и делаю то, что делаю, когда танцую, фокусируясь не на ногах, а на дереве, к которому привязан другой конец каната. Вытягиваю руки в стороны для равновесия и, не слишком медленно, иду.

Мне удается пройти половину пути прежде, чем я падаю – больше, чем кому-то еще. Но я встаю не на ноги, как другие, а на четвереньки. Это… не есть хорошо. Поднимаю глаза и вижу, что Хадсон вовсе не смеется, а подбадривает меня.

– Ну давай же, Дал! Вставай! Ты сделаешь это! – Я люблю его.

Смотрю с земли на канат, распрямляюсь и иду к следующему препятствию. Я уже много чего всем доказал. Теперь шина: она подвешена горизонтально, ее удерживают четыре толстые веревки. «Здесь надо правильно сгруппироваться, – напоминаю я себе. – Нужно прыгнуть в кольцо и, сделав сальто, встать на ноги и бежать дальше».

Я прыгаю и ударяюсь животом о шину. Я прыгнул недостаточно высоко. Слышу, как кто-то громко издает «ууф», но ударился я не больно. Это же резина. Но это «ууф» означает, что кто-то подумал, будто я облажался, а ведь так оно и есть, и я чувствую себя идиотом. Это обидно. Обида наполняет меня чувством типа «А зачем ты делаешь все это?» или «Твой план ни за что не сработает, если Хадсон поймет, что ты вовсе не крутой парень», а еще «Разве тебе не хотелось бы оказаться сейчас на прослушивании?» Чувствую, что моя кожа горит и становится ярко-красной. Надеюсь, кричал не Хадсон. Мне нужно сосредоточиться на том, чтобы закончить с шиной, но я повисаю на ней, вытянув руки, подобно Супермену, а мои ноги болтаются в воздухе. Хватаюсь за нижнюю часть шины, протискиваюсь через нее и некрасиво падаю на спину в песок, пахнущий ногами.

Какое-то мгновение смотрю на солнце, проглядывающее сквозь листву деревьев, – вы замечали когда-нибудь, что это зрелище напоминает Млечный Путь? Мы с Джорджем любим делать это после прослушиваний – лежать в тени, таращиться вверх, так что наши взгляды теряют резкость и свет между деревьями начинает казаться огромной звездной рекой, а листья – черными. День превращается в ночь, а потом снова в день.

– Ты можешь сделать это! – кричит кто-то. Хадсон.

Я рывком встаю.

Осталось только одно: яма для арахисового масла. «При чем тут арахисовое масло?» – спрашиваю я себя почти что вслух. Веревка висит посередине этой ямы, до нее далеко. Отступаю назад, разбегаюсь и прыгаю. Прыжок оказывается неудачным, руки лишь задевают веревку, и я падаю в яму. К счастью, здесь тоже имеется мат. Я вовсе не чувствую себя никчемным. Только Хадсону удалось справиться с ямой.

Выбираюсь из ямы с другой стороны, Хадсон обнимает меня, и боль в моем теле тут же исчезает. Мои руки уже не горят… То есть все еще горят, но им так хочется притянуть его поближе. Мое тело, испытывавшее боль мгновение назад, теперь в порядке. Мускулы расслабляются… Вот только одна из частей меня поступает наоборот. Хадсон пахнет землей, и, знаю, это звучит так, будто я фетишист, но ведь это всего лишь пот. Его пот пахнет хорошо. Запах сладкий, и таинственный, и чуть соленый. Мне бы хотелось собрать его в бутылочку или сделать ароматизированную свечу, чтобы она была у меня в комнате, и я зажигал бы ее только по особым случаям.

Кого я пытаюсь обмануть? Она горела бы у меня круглосуточно.

– Ты был великолепен, – говорит Хадсон. Через его плечо я вижу смотрящих на меня других ребят. Один из них, как я считаю, его бывший, ухмыляется и отводит взгляд в сторону. Я сжимаю Хадсона чуть сильнее.

– Я запорол шину, как и говорил.

– Зато ты очень хорошо шел по канату. И это невероятно. Как тебе это удалось? – Он разжимает объятия, но продолжает держать одну руку у меня на талии, и его кисть оказывается на моем бедре. Мне кажется, все мои нервные окончания перекочевали в это бедро и посылают в мозг разряды молний, и я не сразу осознаю, что он о чем-то спросил меня.

– Я сосредоточился на другом конце каната, а не на ногах.

– Разумно. Я постараюсь сделать так в следующий раз. А вот и Брэд.

Брэд тоже не справляется с канатом, но становится вторым парнем, преодолевшим яму. Они с Хадсоном приветствуют друг друга, ударяя открытыми ладонями.

– Канат – такая засада, – говорит Брэд.

– Но у Дала почти получилось. – Хадсон притягивает меня ближе к себе. Мне внезапно хочется захихикать, но я сдерживаюсь.

– Ага, – кивает Брэд, глядя на меня. – У тебя прекрасное чувство равновесия.

– Спасибо, – улыбаюсь я и отчаянно надеюсь, что он не выдаст меня. Джордж сказал, чтобы я не беспокоился по этому поводу, и я доверяю Джорджу, но, может, ему не стоит доверять Брэду.

– Это благодаря танцам? – спрашивает Брэд, и я делаю сконфуженное лицо, потому что в голове у меня нет ни одного ответа на этот вопрос.

– Ха. Не-а. Мы вчера вечером танцевали, и, должен сказать, он… не танцор. Без обид, малыш.

МАЛЫШ. Он назвал меня малышом. И мой мозг снова пуст. Я словно надувная кукла, и эти два парня, разговаривая обо мне, заставляют меня метаться между радостью и страхом.

– Нет? – смеется Брэд. – Это забавно.

– Я застенчивый, – наконец выдавливаю из себя я, и у меня нет ни малейшего представления о том, почему я это сказал и почему у меня такой писклявый голос.

– Да нет, просто ты немного зажат, – говорит Хадсон. – Это потому, что ты здесь новенький. Со временем все придет в норму. Ты расслабишься.

Я смеюсь, немного принужденно, и пытаюсь сглотнуть; горло у меня пересохло.

– Ну, по крайней мере, ты не сказал, что возьмешь это на себя, – закатывает глаза Брэд. – Не позволяй ему применять к тебе его приемчики, Дал. Может, он с виду и уверенный в себе малый, но на самом-то деле не менее застенчив, чем ты.

– Да?

– Не думаю, что кто-то из нас троих застенчивый, – возражает Хадсон.

– Ммм. – Брэда, похоже, не убедили его слова. – Послушай, Дал, мне интересно… а у Джорджа есть кто-нибудь? Может, у него есть парень там, где он живет, ну или кто-то еще?

– А кто такой Джордж? – интересуется Хадсон.

– Мой друг. – Я слегка раздосадован тем, что он не помнит этого. – Он живет в одном домике со мной, ближневосточная внешность, постоянно пользуется лаком для ногтей, а иногда и тенями для век.

– Ах да. – Хадсон поворачивается к Брэду. – В самом деле, лак для ногтей и тени для век?

– Да, и у него курчавые волосы на груди и, как я подозреваю, на заднице, – играет бровями Брэд. – И он очень забавный. Но… так у него есть кто-нибудь?

– Нет, никого.

– Клево. – Брэд несколько раз кивает сам себе.

– Молодцы! – кричит Конни, подходя к нам. Последний из нас закончил преодолевать полосу препятствий, и у нее в руках сумка-холодильник с бутылками воды. Мы с готовностью разбираем их. Вода так же приятна моему горлу, как Хадсон. То есть, я имею в виду его объятия. – Вы все сделали хорошо. Однако с канатом пока у всех неладно. Здесь очень важно уметь сохранять равновесие! Такое умение требуется везде – в походах, при занятиях спортом, в танцах, оно нужно и для того, чтобы доставать вещи с верхних полок. Так что давайте поработаем над этим. А ну-ка, все к канату.

Мы подтягиваемся к нему. Бутылки с водой пусты, и мы бросаем их обратно в сумку-холодильник, а затем вытягиваем руки перед собой так, чтобы они служили вроде как стенами, на которые могли бы опереться идущие по канату.

– А теперь, – продолжает Конни, – я хочу вам сказать, что, хотя, да, полоса препятствий – это состязание на скорость, и, да, в следующий раз я буду засекать время, вам все же нужно быть терпеливыми. Каждый ваш шаг должен быть осторожным, и прежде чем сделать его, вы должны обрести равновесие. Дал, у тебя это неплохо получилось. Хочешь попробовать еще раз?

– Конечно, – говорю я, понимая, что выбора у меня нет. Встаю на канат и сосредоточиваюсь, как перед батманом, а потом делаю шаг вперед, думая при этом о другом конце каната. Я иду медленно. Однажды моя нога соскальзывает, но чья-то рука поддерживает меня и помогает выпрямиться.

– Спасибо, – благодарю я, ни на кого не глядя. И продолжаю идти. Когда я добираюсь до конца каната, все аплодируют мне, в том числе и Конни.

– Хорошая работа, – хвалит она меня. – Ты делал вдох перед каждым следующим шагом, и твоя нога шла от бедра, а не от колена, и это было правильно.

– Спасибо. – Я внезапно смущаюсь. – И большое спасибо тому, кто поддержал меня.

– Это был я, – произносит тот парень, что ухмылялся мне прежде. Может, он не так уж и плох.

– Спасибо, – повторяю я.

– Мы всегда помогаем друг другу, – отзывается он.

– О’кей, – говорит Конни. – Следующим будет… Брэд, ты как?

– Ага. В первый раз у меня ничего не получилось.

– Вот именно. Так что вперед!

Я занимаю место в цепочке ребят, а Брэд становится на канат и пытается обрести равновесие. Он смотрит на ноги, делает один шаг, чуть не падает, и его подхватывают сразу несколько пар рук.

– Смотри вперед, – подсказываю я. – На другой конец каната.

Брэд поднимает голову и делает второй шаг. Он еще несколько раз ошибается, но все же не падает, потому что его ловят. Он доходит до конца каната и с облегчением вздыхает. Мы опять аплодируем.

– Высоким мальчикам приходится труднее, – объясняет Конни. – Нужно почувствовать, где у тебя центр тяжести. – Брэд кивает. – А ты дал Брэду хороший совет, Дал.

– Спасибо, – уже в который раз говорю я и вытягиваю руки, чтобы страховать следующего «канатоходца».

– Джейн, давай теперь ты.

Итак, я не справился с шиной, но по-прежнему нравлюсь Хадсону, а может, теперь и Конни? Может, мой план не только сработает, но благодаря ему я заслужу уважение многих людей? Может, все эти спортсмены станут моими друзьями? Вот смеху-то будет.

Двенадцать

После занятий на свежем воздухе мы переместились в бассейн, где инструктор проверил, как мы плаваем, и разделил на группы – грустно, но я не попал в одну группу с Хадсоном. Потом пришло время обеда. Мы с Хадсоном направляемся в столовую вместе – за руки не держимся, но идем ближе друг к другу, чем просто приятели, – и тут я замечаю Джорджа и Эшли и подхожу к ним.

– Малыш, ты не хочешь сесть рядом с теми, кто был на полосе препятствий? – спрашивает Хадсон.

– У моих сегодня было прослушивание, – сообщаю я ему, – и я хочу знать, как оно прошло.

– О’кей, это уважительная причина, – соглашается он. Тем временем идущий с нами Брэд резко меняет направление и быстро устремляется прямо к Джорджу. Хадсон смеется:

– Могу поклясться, Брэд не часто западает на кого-то, но если такое случается, то создается впечатление, что он буквально не находит себе места. И ведет себя прямо как щенок, я хочу сказать, щенок-кобелек.

– Однако все это очень мило, – говорю я, глядя, как Брэд садится рядом с Джорджем. Джордж улыбается ему.

– Думаю, мы с тобой тоже смахиваем на таких щенков. – Хадсон берет мою руку в свою, я улыбаюсь ему и сажусь напротив Джорджа и рядом с Эшли.

– Ну? Как оно было? – не терпится узнать мне.

– Я пел «Позвольте мне быть вашей звездой» из вымышленного мюзикла «Бомба» из телешоу «Смэш» и попал в яблочко, – рассказывает Джордж.

– Точно-точно, – кивает Эшли. – Ему аплодировали.

– Боюсь, он в конце концов получит роль Роуз, – жалуется сидящая по другую сторону от Эшли Паз. И, что интересно, они устроились очень близко друг от друга. Паз прикольная, она дружит с нами, ее койка над койкой Джорджа, а теперь вот она сидит с нами в столовой… Я смотрю на них, а затем перевожу взгляд на Джорджа, тот слегка пожимает плечами.

– Я хочу сыграть Ким, – доводит до всеобщего сведения он. – Но не знаю, справлюсь ли с танцами. А Ким – танцевальная роль.

– Танцевальная роль? – наклоняется ко мне Хадсон.

– Значит, этот персонаж много танцует, – объясняю я. – То есть в мюзикле танцуют все персонажи, но Ким исполняет соло под одну из песен и, кроме того, танцует и в других…

– Ты так хорошо знаком с этим мюзиклом? – удивляется Хадсон.

– Дорогой, это же классика, – встревает Джордж. – Еще есть такое кино, и там все то же самое, кроме идиотской истории с черепахой. Поищи на Нетфликсе, когда окажешься дома.

– А, о’кей, – смущается Хадсон.

– Это хороший фильм, – подтверждаю я без особого энтузиазма, помня о том, что Хадсону нет дела до мюзиклов.

– Конечно. – Он смотрит на меня прищуренными глазами, и я не понимаю, что это может означать.

– Готов держать пари, что ты – прекрасный танцор, – льстит Брэд Джорджу.

– Я хорошо владею своим телом, – хлопает ресницами Джордж, а потом хмурится: – Но это не одно и то же. Я умудрился кое в чем напортачить.

– Эй, выбрось это из головы, – прошу его я. – Что сделано, то сделано. И ты же сам сказал, что пел просто обалденно. Марк прекрасно знает, на что ты способен.

– Ага. Спасибо тебе, дорогой. Мне уже гораздо лучше.

– А как ты? – обращаюсь я к Эшли.

– У них появились новые осветительные приборы. Марк показал всем схемы, и в этом году они смотрятся прикольно. Есть надежда, что я опять стану главным осветителем. Поживем – увидим.

– Ты всегда офигенно ставишь свет, – заверяет ее Паз.

Эшли поворачивается ко мне, так что Паз больше не видит ее лица, и таращит на меня глаза. Я улыбаюсь и киваю. Она опасливо хмурится.

– Ну, как я понимаю, вы, ребята, старые друзья. И ты, Дал, не похож на новичка, – выдает вдруг Хадсон.

Все на мгновение замолкают.

– А. Ну… – тяну я. Мой мозг стремительно отметает одну ложь за другой, и я пытаюсь придумать подходящий ответ, который отвлек бы его от подобных мыслей. Может, просто поцеловать его? В кино это срабатывает. Да и мне будет приятно.

– Да, это так, – опережает меня Джордж. – Мы общаемся онлайн. Я много чего рассказал ему о лагере.

– О! – восклицает Хадсон. – Так вы состоите в какой-то группе для «вышедших из шкафа»?

– Ага. – Я благодарен Джорджу за то, что он спасает положение. – Джордж действительно очень помог мне.

– Ну что ж, я рад этому. – Хадсон стукает кулаком по кулаку Джорджа. – Ты хороший наставник, чувак.

Джордж с подозрением смотрит на свой кулак, а потом похлопывает по нему, будто гладит мокрую собаку.

– Я вообще восхитителен, – говорит он.

Тут начинают передавать большие тарелки с едой, мы накладываем себе пасту с консервированным томатным соусом и тертым сыром и начинаем жадно поглощать ее. После испытания, которому я подвергся утром, я умираю с голоду. По мере того как едим, мы разбиваемся на пары – Брэд и Джордж флиртуют, причем Джорджу удается сохранять дистанцию между ними. Паз болтает с Эшли, которую, похоже, приводит в большое смятение то, что кому-то хочется это делать. А Хадсон разговаривает со мной. Большей частью о полосе препятствий, о том, как прыгать через шину – тут нужно главным образом следить за своими коленями, – и о яме: здесь тоже многое зависит от колен, и, кроме того, за веревку следует ухватиться раньше, чем ты думаешь, что это пора сделать. Я то и дело киваю и рассказываю о своих впечатлениях от полосы, и наши с Хадсоном бедра все время тесно соприкасаются, и он улыбается мне, а это – именно то, чего я так отчаянно хотел последние четыре года.

После обеда, поцеловав меня в щеку, Хадсон отправляется стрелять из лука, а я иду в домик ИР. Я улыбаюсь ему вслед и даже не пялюсь на его зад, а просто чувствую то место на лице, куда он меня поцеловал. Потом вспоминаю, как он целовал меня вчера вечером. Потом мечтаю о том, чтобы он поцеловал меня так еще раз.

– Дорогой, ты похож на оленя в свете фар, – ехидничает, проходя мимо меня, Джордж. Я иду за ним.

– Серьезно, – говорит Эшли, – ты получаешь все, что хочешь, вы практически уже бойфренды. Перестань так удивляться тому, что он с тобой. Ведь ты превратил себя в его идеал.

– Я всегда был его идеалом. Только теперь он заметил это, потому что утром я прошел полосу препятствий. Тот же Рэнди, новые увлечения.

– Ммм, – издает Эшли.

– Вам с Паз нужно поговорить, – обращаюсь я к ней, пока Джордж открывает скрипящую сетчатую дверь в домик ИР. – Паз хочет узнать тебя поближе, как ты и хотела, а ты боишься этого.

– Я говорила с ней, – закатывает глаза Эшли, когда мы садимся за круглый стол в центре домика. Он занимает почти весь домик, но вдоль стен стоят шкафчики со всякого рода необходимыми для занятий здесь вещами – блестками, цветной бумагой, тесьмой, картоном, помпонами, красками…. Куда ни посмотри, обязательно увидишь что-нибудь в этом роде.

– Итак… – настораживается Джордж, – ты говорила с ней. Что ты при этом чувствовала?

– Мы виделись всего два раза. Она ничего. Не знаю.

– О’кей, – поворачивается ко мне Джордж. – А теперь поведай нам о полосе препятствий. Дело закончилось тем, что ты залез Хадсону в штаны?

Я смеюсь:

– Нет, это было ужасно… но в то же время прикольно. Я действительно хорошо прошел по канату – такое у них новое препятствие, и Конни решила, что я справился. Вот только яма для арахисового масла мне не далась.

– О, бога ради, в лагере всего человек пять, которые могут преодолеть ее. Значит, твоя хитрость удалась? Хадсон поверил, что ты получил удовольствие?

– Да вроде, – улыбаюсь и пожимаю плечами я.

– Тебе это понравилось больше, чем участвовать в спектакле? – спрашивает Эшли.

– Нет. – Внезапно у меня становится тяжело на душе. – Но Хадсон обнял меня за талию и оставил руку на бедре.

– Метит территорию, – хмыкает Джордж. – Это неплохо.

– И он назвал меня малышом!

– Обычное обращение натуралов.

– О’кей! – восклицает Маргарита, неожиданно врываясь в домик. Все ребята уже сидят вокруг стола, кого-то я знаю, есть среди нас и новички, но никого из тех, кто был на полосе препятствий, я здесь, слава богу, не вижу. Мы выжидающе смотрим на Маргариту. Большинство вожатых ходят в майках и шортах, но только не Маргарита. Она в красном платье в крупный белый горох, а в короткие волосы вплетены красные бусины, чего вчера не было. – Сегодня мы займемся изготовлением того, что традиционно называется Глазом Бога. Но что такое Бог? Вы верите в него? Я хочу, чтобы вы с помощью палочек и ниток поразмышляли над тем, как мир смотрит на нас – особенно на тех, кто идентифицируют себя как квиры. Кто наблюдает за вами? Он защищает вас? Или это суровое око патриархата? – Она складывает ладони, будто молится. – А вы, в свою очередь, наблюдаете за ним? – Она улыбается и кивает. – Пусть каждый найдет две палочки длиной примерно с предплечье и достанет из шкафчика нитки. Если хотите, можете использовать и другие материалы. Или вы можете взять белые нитки, и мы окрасим их соком цветов. Подумайте над этим. – Она опять складывает ладони вместе.

Потом Маргарита отходит от двери, и мы выходим на улицу искать палочки.

– Здорово, однако, что я проявил себя на том занятии лучше, чем надеялся, – радуюсь я, углубляясь с другими ребятами в лес. – Именно об этом говорил Хадсон, когда командовал нами во время цветовых игр – мы можем сделать все, если постараемся.

– Не уверена, что он имел в виду это, – сомневается Эшли, подпрыгивая и притягивая к себе тонкую веточку. – Как вы думаете, Маргарита не станет возражать, если мой Глаз Бога окажется меньше, чем нужно?

– Лапонька, просто скажи ей, что, по твоему мнению, Глаза Бога меньшего размера, и потому он неспособен узреть все страдания мира, – советую ей я. – Маргарита проглотит это.

– Клево, – улыбается Эшли.

Мы находим нужные палочки и возвращаемся в домик. Маргарита показывает нам Глаз Бога ее собственного изготовления, которому она дала название «Паноптикум», он сделал из палочек, плетеной проволоки и проводов. Мы приступаем к работе, а Маргарита расхаживает по домику, кивая и давая советы.

– Спасибо, что выручил меня за обедом, – говорю я Джорджу, плетя узор из блестящей розовой пряжи вокруг двух березовых веток. – Друзья по переписке. Это ты здорово придумал.

– Теперь нам не придется притворяться, что мы не друзья.

– Я и не собирался делать этого.

– Нет? – удивляется Эшли. – А что, если он захочет, чтобы завтра за обедом ты сидел с его друзьями?

– Иногда, ребята, я вполне могу сидеть не с вами. Будет справедливо, если мы станем садиться с друзьями друг друга. И, может, сумеем вписаться в новые для нас группы. Ты нравишься Брэду, Джордж.

Джордж вздыхает:

– Да, так оно и есть.

– И что из этого следует?

– Ну, он милый. Сам не знаю, чего я хочу. Я думал расслабиться этим летом, думал, что твоих похождений хватит на нас двоих. Мне хочется чего-то простого. Легкого. И я не уверен, что Брэд именно такой парень.

– А почему нет?

– Разные миры. Я не буду снимать лак со своих ногтей ради него, как это сделал ты ради Хадсона.

– А может, ему нравятся твои ногти. Когда Хадсон спросил его об этом, он ответил, что считает тебя горячим парнем, что ты заставляешь его смеяться и ему наплевать на твой макияж.

Джордж улыбается, оплетая палочки пурпурной тесьмой:

– Правда?

– Ага.

– Он сказал, что ему нравится маникюр Джорджа? – недоумевает Эшли. – Как об этом зашла речь?

– О. – Внезапно я чувствую, что горло у меня сухое. Смотрю на палочки: – Просто Хадсон подумал, что будет забавно, если Брэд сойдется с парнем, красящим ногти.

– Мммм, – мычит Эшли. – И это парень, который, как ты считаешь, полюбит тебя таким, какой ты есть, до конца лета?

– Сегодня всего второй день в лагере, – отвечаю я, вероятно, излишне громко. – Сначала нам нужно узнать друг друга.

– О’кей, о’кей, – соглашается Эшли. – Прошу прощения.

– Просто… все получается. Он действительно нравится мне. Я действительно нравлюсь ему. Но нам нужно больше разговаривать. – Я делаю паузу. – И, может, больше целоваться.

Джордж смеется:

– Магические губы в помаде, что наделяет женской силой даже самых мужеподобных из нас.

– Смешно. – Я стараюсь, чтобы моя ремарка прозвучала сухо, но при этом не могу удержаться от смеха, равно как и Эшли.

– Но, дорогой, твой план работает. И это производит большое впечатление на меня, да и на большинство здешних ребят.

– На большинство здешних ребят?

– А ты думаешь, твоя смена имиджа осталась незамеченной? – оправдывается Эшли. – Знаешь, сколько парней интересовались, есть ли кто у тебя? И сколько девушек спрашивали, все ли у тебя в порядке?

– Да ладно! – веселюсь я.

– Но это именно так, дорогой. И мы начали агитационную кампанию, чтобы никто не мог тебе помешать.

– Значит, все считают, что я ударился головой? – ужасаюсь я.

– Нет… Они знают больше, чем Брэд. – Джордж вдруг сосредоточивается на своих палочках и нитках. – Прости, но нам задавали столько вопросов… И будь уверен, все они обещали хранить тайну.

– И это лишь те люди, которые узнали тебя, – уточняет Эшли.

– Ооооо’кей. – Я делаю глубокий вдох, смотрю в центр своего Глаза Бога, и у меня начинает сильно кружиться голова. – Значит, многие знают о моем плане, верно? – Это, с одной стороны, заставляет меня нервничать, потому что кто угодно может проболтаться Хадсону. Но ведь никто еще не сделал этого. И потому, с другой стороны, это обстоятельство греет мне душу. Словно я звезда спектакля, который все смотрят с интересом. А значит, надо не перепутать слова роли.

– Ребята заключают пари о том, добьешься ли ты успеха. Это что-то вроде тотализатора, – добавляет Эшли.

– Что? – вскидываюсь я.

– Дорогой, она шутит.

– Джордж поставил две пачки конфет «Юниор минтс» на то, что ты не преуспеешь.

– Ничего подобного! Она все выдумывает! – В широко распахнутых глазах Джорджа стоит ужас.

Я смотрю на Эшли. Она с непроницаемым видом колдует над палочками и нитками. Мы с минуту молчим, а потом она нехотя улыбается.

Я смеюсь.

– Это было так подло с твоей стороны. – Джордж запускает в Эшли клубком ниток, она, смеясь, швыряет его обратно.

– Искусство не должно быть агрессивным, – произносит Маргарита спокойно, но громко. И мы переключаемся на Глаза Бога и на какое-то время замолкаем.

– Так что ты будешь делать дальше, согласно твоему плану, раз вы уже держитесь за руки и целуетесь? – прерывает молчание Джордж.

– Теперь мы должны стать бойфрендами. Потом нужно будет больше разговаривать, чтобы узнать друг друга как следует. О родителях, музыке, каминг-ауте, обо всем на свете. Потом, наверное, нужно будет больше целоваться. Но никакого секса. Пока. Хотя, наверное, скоро. Скоро.

– Ты действительно хочешь, чтобы вы с ним разделись? – спрашивает Эшли.

– Ужасно хочу.

– Четыре года нарастающего сексуального желания, – качает головой Джордж. – Дорогой, это может произойти уже завтра.

– Тебе следует сегодня же запастись презервативами от Космо, – ухмыляется Эшли.

– И смазкой, – поддакивает ей Джордж. – Возьми больше, чем считаешь нужным, если собираешься заняться анальным сексом. А до того обязательно прими душ, ну сам знаешь.

– Если только ты не желаешь оказаться наверху, а он, кстати, что предпочитает? – развивает тему Эшли.

– Он шутит, что раз на раз не приходится. Но я точно не знаю. В любом случае я бы хотел оказаться на высоте.

Глаза Эшли становятся круглыми:

– Вот только не надо этих каламбуров.

Я хихикаю:

– Как бы то ни было, это произойдет только в следующую среду. А не завтра. – Мой голос становится громче, и Маргарита укоризненно смотрит на меня.

– И что же видит Глаз Бога, Дал? – спрашивает она. – И что слышит твоя вожатая, хотя не желает этого слышать?

– Простите, – смущаюсь я.

Дальше, до конца занятия, мы сосредоточиваемся исключительно на Глазах Бога. У Джорджа он пурпурный и красный, с яркими розовыми блестками, усыпающими его подобно звездам. У меня – розовый и голубой с блестящими нитями, а у Эшли – маленький, сделанный из тонких ниток для фенечек всех возможных цветов. Маргарита хвалит нас и развешивает наши работы на разной высоте под потолком, и некоторые из них оказываются так низко, что она задевает их головой.

– До завтра, – прощается она с нами. – Мы будем красить шелковые шарфы растительными красителями.

За ИР у меня следует спортивное занятие, а Джордж с Эшли идут к лодочной станции на кружок по изучению природы.

Я появляюсь там как раз в тот момент, когда Райан дует в свисток, и едва успеваю сказать Хадсону «Привет!», как мы оказываемся разделенными на две команды.

– Вы должны будете захватить флаг противника, мальчики! И девочки! И небинарные! – Райан раздает красные и синие банданы, чтобы можно было различить, кто в какой команде. Он считает, что его младенческое лицо оправдывает его стремление быть «клевым» или «на короткой ноге» с нами. И это очень печально. – Классическая лагерная игра. Вы все знаете правила? – Ответ ему не нужен. – Хорошо. Давайте играть! – Он снова дует в свисток, и я бегу прочь от него, пытаясь сообразить, где проходит разделительная линия игрового поля. Наблюдаю за другими участниками игры, привыкшими к правилам Райана, и мне становится ясно, что проходит она посередине поля для соккера, на котором мы находимся. Хадсон стоит на другой стороне от разделительной линии и улыбается, слишком уж сексуально.

– Эй, – говорит он мне, – значит, ты будешь пытаться стащить мой флаг, малыш?

Я подхожу к линии:

– Ну как же я смогу сделать это, если ты не спускаешь с меня глаз? Не такой уж я безмозглый.

– Но если ты окажешься здесь, я смогу завалить тебя, – подмигивает он мне.

– Если ты так стремишься к физическому контакту, то почему бы тебе не перейти на мою сторону? – Флиртовать с ним стало легче. Может, потому, что, как и сказала Эшли, я знаю, что нравлюсь ему, и ничем не рискую.

– Жарко. – Он начинает стягивать с себя рубашку. Концы банданы свешиваются с его талии, и я стараюсь смотреть на нее, а не на то, как рубашка отделяется от его брюшного пресса, словно вакуумная упаковка. Облизываю губы и громко сглатываю, словно мультяшный персонаж. Волос на его груди мало, грудь и руки рельефны, но тем не менее кажутся мягкими. Было бы так хорошо прижаться к ним.

– Это нечестно, – говорю я, когда рубашка снята.

– Что?

– Это отвлекающий маневр.

– Это не отвлекающий маневр, – улыбается Хадсон. – А вот это именно он. – И в тот же самый момент он бросает рубашку так, что она закрывает мое лицо, и он бежит мимо меня. Я смеюсь и убираю рубашку с лица, стараясь не вдыхать запах его пота, роняю ее на землю и бегу за ним, но он уже далеко. Затем играющая со мной в одной команде девушка с полосы препятствий почти догоняет его, и он меняет направление. Я резко поворачиваю и сокращаю расстояние между мной и им. Он оглядывается – теперь за ним гонимся я и та девушка, – улыбается и бежит влево, туда, где наш флаг беспечно лежит в сетке ворот. Но даже при условии, что он заполучит флаг, ему надо будет вернуться на свою половину поля, и я передвигаюсь на самый его край, предчувствуя, куда он рванет.

И оказываюсь прав – Хадсон быстро хватает флаг с земли и, развернувшись, бежит прямо на меня. Увидев это, он хочет свернуть, но я врезаюсь в него. Он падает на спину, а я сажусь на него верхом.

– Уууф! – отдувается он. – Как грубо.

– Ты же сам сказал, что кто-нибудь кого-нибудь завалит, – пожимаю я плечами. Я сижу, обхватив его ногами, и вырываю у него из руки флаг. – Игра есть игра. – Мне следовало бы встать, но я не делаю этого. Хадсон кладет руки мне на бедра, его пальцы залезают под мои шорты, и я чувствую, как его тело подается вверх.

Райан свистит в свисток.

– Вы займетесь этим в свое личное время, мальчики! – кричит он нам. – В этой игре достаточно осалить противника и нет никакой нужды садиться на него, Капплехофф!

– Прошу прощения. – Я, ужасно покраснев, слезаю с Хадсона. Другие игроки смотрят на нас, вылупив глаза.

– Я хочу пить, – говорю я Хадсону. – А ты в «тюрьме». – Показываю туда, где захваченные противники ждут, чтобы их освободили.

– Да, сэр, – улыбается он. – А где моя рубашка?

– Вон там. Ты сможешь забрать ее позже.

– Я так и сделаю. – Он отправляется в «тюрьму». А я ухожу с поля и подхожу к ближайшему фонтанчику с питьевой водой, где сначала подставляю под струю лицо и только потом начинаю пить. Я был готов спустить с него шорты прямо на поле. Нет ничего удивительного в том, что он начинает заниматься сексом с очередным парнем под конец первой же недели отношений. Трясу головой. Я не могу позволить себе этого. Не могу стать его очередным трофеем. Я отказался от участия в спектакле не ради любовника, пусть даже и очень хорошенького. А ради любви. А это значит – никакого секса. В течение… по крайней мере, двух недель? Но две недели – слишком большой срок. Ладно, пусть в течение десяти дней. Это кажется мне вполне приемлемым.

Знаю, мне следовало бы больше переживать по поводу близкой потери девственности, но я потеряю ее с Хадсоном и потому вообще не нервничаю. Это будет правильно.

Когда мое лицо приходит в норму, я возвращаюсь на поле, где освобожденный Хадсон машет мне с противоположной стороны. Я улыбаюсь ему.

В конце концов, наша команда побеждает, но это происходит в самом конце занятия, и, как ни жаль, на землю больше никто никого не валит. Потом мы идем плавать в бассейне – это не урок, а «свободное плавание»: хочешь плавай, хочешь играй в мяч. После того как я весь день пробегал, вода кажется мне божественной. Мы с Хадсоном прислоняемся к стенке бассейна, держась под водой за руки.

– Значит, ты весело провел день, малыш?

– Ага.

– Классно. Я рад этому. После бассейна у нас будет свободное время до ужина. И мы можем с тобой пообщаться.

– Давай, – соглашаюсь я, а Джордж и Эшли тем временем плюхаются в воду рядом с нами. – С удовольствием.

– Классно, – повторяет Хадсон, кивая.

– О, привет! – говорит нам Эшли, глядя на другую сторону бассейна. – Дженис на своем посту.

– И ты не будешь разговаривать с ней, – предостерегает ее Джордж. Эшли машет Дженис, та отвечает ей тем же.

– Привет, Паз! – обращаюсь я к приближающейся к нам девушке. – Присоединяйся к нам.

– О’кей. – Она прыгает в воду. На ней цельный черный купальник с низким вырезом. – Как дела?

– Мы еще не спрашивали, как прошло твое прослушивание. – Джордж слегка теснит Эшли, и та оказывается ближе к Паз.

– О. – Бритая голова Паз блестит на солнце. – Думаю, хорошо. Вы же сами слышали. «Большой транжира» из «Милой Чарити». Может, это было немного в лоб, но, кажется, у меня получилось.

– Да, – подтверждает Эшли после того, как Джордж толкает ее локтем в бок. – Ты действительно хорошо пела. Если они не дадут тебе роль Роуз, это будет очень неудачным решением.

– Спасибо, – улыбается Паз, и Эшли тоже улыбается ей, не обращая больше никакого внимания на Дженис.

Джордж с удовлетворением кивает мне.

– В чем дело? – интересуется Хадсон.

Я отплываю в сторону, Хадсон плывет за мной.

– Эшли положила глаз на спасательницу-натуралку. Вот мы и пытаемся переключить ее симпатии на кого-то более перспективного.

– А. Здорово. Нет ничего хуже, чем запасть на натурала. Я… знаю это. Со мной это часто случалось. Наверное, потому, что их гораздо больше, понимаешь? Здесь я не обращаю на них никакого внимания.

– Не думаю, что я хоть раз западал на такого парня, – размышляю я над его словами. – Если только на знаменитостей.

– Да? И на кого же из них?

– Сначала скажи ты.

– Я первый спросил.

– Хорошо… На Тэрона Эджертона. – Я не упоминаю о том, что это произошло, когда я увидел его в «Рокетмене» при макияже и в потрясающем, усыпанном блестками комбинезоне.

– О’кей. Достойный выбор. Он невелик ростом, но хорошенький.

– А ты?

– Ох, чувак. Ну, наверное, на Криса Эванса.

– Банально, но понятно.

– Банально? – смеется Хадсон и обдает меня фонтаном брызг. – И я слышу это от парня, предпочитающего белого коротышку! Мой кумир, по крайней мере, иногда носит бороду.

– Ага. Но это все равно неоригинально. Его зад стал мемом.

– Значит, мое мнение разделяют многие, – пожимает плечами Хадсон. – И получается, это тоже достойный выбор.

Я смеюсь:

– Ладно. Если вдруг Крис Эванс объявится в лагере, я позабочусь, чтобы ты не узнал об этом.

– Что? Ты собираешься прибрать меня к рукам? – Он, лукаво улыбаясь, отплывает на некоторое расстояние от меня.

– Думаю, у меня получается. – Я припускаю за ним.

– Может, оно и так, – вздергивает брови Хадсон. – Может, мне и хотелось, чтобы меня завалили.

– Ага, я почувствовал это.

Он улыбается и даже вроде как слегка краснеет, прежде чем нырнуть. Следующее, что я чувствую – это как он берет меня за талию и тянет под воду. Открываю глаза в хлорно-голубой мир ног и пузырьков, Хадсон прижимает меня к себе. Происходящее ничуть не беспокоит меня. Когда я целую его, то чувствую, как его теплое дыхание смешивается с моим, и что вода между нашими губами имеет химический привкус. Затем мы оба выныриваем на поверхность.

– Вы что, целовались под водой? – возмущается Эшли. Мы снова оказываемся рядом с ними. – Какая гадость.

Я смеюсь и смотрю в сторону, а Хадсон снова кладет руку мне на талию.

– Я не считаю, что он гадкий, – говорит он.

Эшли закатывает глаза, а Джордж приподнимает бровь.

– Нет, просто такая уж мы пара, – выдаю я.

Хадсон медленно поворачивается ко мне.

– Пара? – переспрашивает он.

Чувствую, что становлюсь пунцово-красным. Я только что сказал «пара». Это было глупо. Но, вообще, глупо ли? Мы целуемся и держимся за руки, верно? Но нет, это неправильно. Мы просто целуемся и держимся за руки. Мы не обсуждали с ним, пара мы или нет. Мы вообще не касались этой темы. Это происходило лишь в моей голове в течение последних четырех лет: я представлял, что он становится передо мной на одно колено и просит быть его бойфрендом, и все у нас прекрасно, и позже у нас уже есть дом в Нью-Йорке, и я звезда Бродвея, и я считаю, что нам нужно завести кошку и собаку, потому что люблю и кошек, и собак. Тут Джордж пинает меня под водой, я вспоминаю, что только что ляпнул, и в горле у меня снова становится сухо.

– Я не хотел сказать, что мы прямо совсем пара, – бормочу я, – а просто я хотел сказать, что мы пара парней, открыто выражающих свои чувства, и потому окружающие смотрят на нас круглыми от удивления глазами.

Хадсон смеется:

– О’кей. Тогда мы, да, такая пара. Вроде как немножко пара.

– Может, немножко больше пара, чем кто-то того хочет, – провозглашает Эшли, и Паз прикрывает рот рукой, будто давится смешком.

– Так кто, как вы считаете, будет Пташкой? – пытается разрядить обстановку Джордж. – Джен?

– Думаю, Джен сыграет Альберта, – предполагает Паз. – А Пташкой станет Монтгомери или, может, ты?

– Я? Дорогая, я не умею так выпендриваться.

– Это мне и нравится. Пташка с веером, пташка в стиле дрэг-шоу.

Джордж, склонив голову набок, задумывается.

– А как оно было в кино? – озадаченно интересуется Хадсон.

– Кино, скорее, в духе Элвиса, – говорю я.

– Ну, вообще-то, прототипом был скорее Конвей Твитти, – поясняет Джордж. – Но да, все узнают в нем Элвиса. Так что нечто от дрэг-шоу там есть.

– С какой это стати Элвис – дрэг? – Глаза Хадсона, похоже, готовы вылезти из орбит.

– Показная мужественность, – хмыкает Паз. – Утрированные идеи о том, что есть маскулинность… – Она смотрит на Хадсона. Тот хмурит брови. – Он высмеивает типичного мужчину, изображая самца.

– А я думал, Элвис… такой и есть, – недоумевает Хадсон.

– Ну, мы все немного играем, – замечаю я.

Джордж выразительно смотрит на меня.

– Ну… о’кей. – Голос Хадсона становится жестким. – Но быть мужественным – не значит иметь отношение к дрэгу. Это значит… быть таким, каким хочешь быть.

– Я считаю, тут все дело в преувеличении. Или в том, какая цель при этом преследуется, – высказывает свои соображения Паз. – По крайней мере, так нам рассказывали в этом году на занятиях по феминологии.

– Я что-то не врубаюсь. Мне кажется, дрэг – это то, как натуралы воспринимают геев, а не то, как натуралы воспринимают натуралов.

– А я считаю, что сексуальная ориентация необязательно имеет к этому какое-то отношение, – глубокомысленно изрекает Паз.

– А я считаю, что не должно иметь никакого значения то, кем считают геев натуралы, – заявляет Эшли.

– Что верно, то верно, – соглашается Паз.

– Ну, может, не здесь, – гнет свое Хадсон, – но в обычном мире… – Он опять хмурится, но тут замечает на другом конце бассейна Брэда. – Я должен поздороваться с Брэдом. – С этими словами он быстро целует меня в щеку и уплывает прочь.

Теперь уже хмурюсь я. Это наш разговор заставил его уплыть? Поворачиваюсь к друзьям, которые смотрят на меня и ждут, как я отреагирую на происходящее. Я… сержусь на них? Знаю, я не должен делать этого. Они просто болтали, но создавалось впечатление, будто они с ним спорят. Или это он спорит с ними.

– Ты по-прежнему уверен, что твой план сработает? – спрашивает Эшли.

– Ну, может, и сработает, если мы не станем наезжать на него с гендерной теорией на второй день нашего здесь пребывания, – отвечаю я, скрещивая на груди руки.

– Прости, – винится Паз. – Я знаю, какой у тебя план, но не знаю правил игры.

– Тебе нет нужды извиняться, – успокаивает ее Эшли.

Я вздыхаю и, прислонившись к стенке бассейна, сползаю по ней вниз.

– Он очухается. Просто надо постепенно втянуть его в обсуждение таких проблем. Все было хорошо. Мы подкинули ему кое-какие идеи.

– Ты разговариваешь с нами или сам с собой? – уточняет Джордж.

– И то, и другое?

Смотрю на глубокую часть бассейна, где Брэд и Хадсон стараются окатить водой друг друга.

– Если тебе станет от этого легче, то я скажу, что все это чушь собачья, верно? Самцы, женщины, masc – все это… несущественно.

– Только не для него, – говорю я, наблюдая за Хадсоном.

Тринадцать

Джордж, Эшли и Паз покидают бассейн рано, завидев Марка, идущего из театрального домика к верхним домикам с блокнотом в руке. Я же подплываю к Хадсону, и мы проводим остаток времени, уделенного плаванию, бултыхаясь в воде. Разговор, что мог огорчить его, забыт. Мы даже еще раз целуемся под водой.

Когда спасатель дует в свисток, возвещая, что пора покинуть бассейн, Хадсон вылезает из воды рядом со мной. Мы берем полотенца и начинаем подниматься по лестнице.

– Итак… – говорит он. – Хочешь потусить после ужина?

– Конечно, – улыбаюсь я. Хорошо. Все по-прежнему идет по плану.

– Классно. Увидимся за ужином?

– Ага.

– Грандиозно! – радуется он. Наверху лестницы он быстро оглядывается и целует меня в губы, крепко прижав к себе. Я чувствую, что мой рот открывается, и умираю от желания зайти дальше, стянуть с себя мокрый купальный костюм и, в свою очередь, притянуть Хадсона к себе, но не успеваю даже подумать обо всем этом, как он отстраняется от меня. – Я буду ждать тебя у твоего домика. Можем пойти на ужин вместе.

Входя в домик, я продолжаю улыбаться, как идиот. Список ролей и исполнителей висит, где обычно, рядом с комнатой Марка, и сразу же бросается мне в глаза. Я даже непроизвольно направляюсь к нему, гадая, что за роль мне досталась – может, я Пташка! – но тут вспоминаю, что меня в этом списке не будет, и останавливаюсь. Джордж растянулся на своей койке, Паз и Эшли сидят на ее краешке, занимая то небольшое пространство, что ему не удалось урвать.

– Ну? – с нетерпением спрашиваю я.

– У меня плохие новости, – говорит Джордж, резко раскрывая яркий розовый веер и обмахиваясь им. – Пусть они скажут первыми. – Он театрально откидывается на подушки, продолжая обмахиваться. – Мой печальный рассказ потребует времени.

– О’кей, – с беспокойством отзываюсь я. Ясно, что роль Ким прошла мимо него. – Ну… – поворачиваюсь я к Эшли.

– Я – помощник режиссера! – визжит она, расплываясь в широкой счастливой улыбке. Выражение счастья нечасто появляется на лице Эшли, и потому оно какое-то нервное, неуверенное. Я заключаю ее в объятия и приподнимаю с кровати. – Вот уж не думала, что так будет, но Марк говорит, что доверяет мне, и мы уже обсуждаем эскизы, которые он хочет использовать, и я, если захочу, смогу внести в них свои изменения, и я такая взбудораженная, такая…

– Это просто супер! Поздравляю тебя.

– Я не дам спуску никому из восьмого домика.

– Кто бы сомневался, – смеюсь я и поворачиваюсь к Паз: – А ты получила роль Роуз?

– Само собой. – Паз касается своего плеча. – Марк говорит, мы можем даже попробовать часть реплик произносить на португальском, привнести в роль немного моей афро-бразильско-американской магии.

– Но… – Теперь я обращаюсь к Джорджу. – Роль Ким тебе не досталась?

– Не досталась. – Джордж с надутыми губами продолжает обмахивать себя веером. – Он предпочел Монтгомери, хотя я считаю, что, назначив на эту роль высокого рыжеволосого парня, он поступил немного ТРИВИАЛЬНО! – Последнее слово Джордж выкрикивает, повернувшись к двери в комнату Марка. – А я – Гарри. Папа.

Сажусь рядом с Джорджем на клочок свободного пространства на его койке и кладу руку ему на плечо:

– Может, это даст повод называть тебя папочкой?

– Ты уже третий, кто так шутит – хмурится он, стреляя глазами в Эшли и Паз. – В первый и второй раз это тоже меня не успокоило.

– Роль папы вовсе не плохая, – пытаюсь утешить его я. – Смешная. С двумя песнями.

– Знаю, знаю, – вздыхает Джордж. – Грех жаловаться. Роль действительно хорошая. Просто… это не то, о чем я мечтал.

– Ты вполне можешь жаловаться нам. Мы же твои друзья. Для того и существуем.

– Я же… хотел быть инженю, понимаешь? Лагерь – единственное место на свете, где у меня есть шанс сыграть нечто такое, хотя я знаю, что теперь я… здоровенный волосатый бугай. Знаю, что это было маловероятно. Просто мне ужасно хотелось сыграть эту роль в этом году. Потому что чувствую: никогда больше мне такой возможности не представится. Я хотел попробовать. Хотел хлопать ресницами и делать большие невинные глаза, чтобы все смеялись. Думаю, я имел бы успех.

– Ты будешь обалденной инженю. Тебе выпадет такой шанс, обещаю. – Я сжимаю его плечо. – Когда мы будем учиться в колледже, то создадим гастролирующую театральную компанию, и ты сыграешь все, что твоей душе угодно. Сэнди в «Бриолине»? Золушку?

– Обещаешь? – оживляется он. – Ты по-прежнему собираешься заниматься театром, даже если твой бойфренд-качок этого не одобрит?

– Он одобрит, – заверяю его я. – И, да, я тебе это обещаю.

Джордж откладывает веер в сторону и начинает усиленно моргать глазами, чтобы прогнать выступившие на них слезы.

– Обнимемся? – предлагаю я, он кивает, садится и обхватывает меня руками. Эшли тоже обвивает рукой нас обоих. А за ней то же делает и Паз – она среди нас новенькая, но с ней все в порядке. К ним присоединяются Джен, и Кэролин, и все остальные – так что теперь Джорджа обнимает целая кодла. Я радостно смеюсь.

– Ладно, дорогие, довольно, – расталкивает нас Джордж и снова машет веером. – Все у меня хорошо. И мы все потрясающе сыграем в этом спектакле. Особенно ты, Монтгомери. – Ребята смеются и возвращаются к своим кроватям. Я сажусь напротив Джорджа, перед моим лицом болтаются ноги Эшли.

– Ну а как насчет других ролей? Кто сыграет Пташку?

– Джордан. – Джордж кивком головы показывает на беседующих с Джен Джордан. – Небинарная Пташка. Марк говорит, мы будем называть ее «они», и они станут пансексуальными гендерфлюидными объектами похоти в духе Зигги Стардаста.

– Очень прикольно.

– Джен получила роль Альберта. Тот новый парнишка, Лайл, – роль Хьюго, Мэтти – роль Мэй, хотя, если честно, я надеялся, что Марк отдаст эту роль Диане. Но Мэтти – тоже хороший выбор.

– О да. Прекрасный состав исполнителей.

– Было бы лучше, если бы ты тоже участвовал в постановке. Ты бы сыграл Мэй, и мы бы с тобой вместе спели «Детей».

Я улыбаюсь, представляя себе это: мы с Джорджем стоим на сцене, у него, может, подтяжки и кардиган, а я в пальто с меховым воротником, мы стоим спина к спине и сокрушаемся по поводу современной молодежи. Это было бы смешно. Мы с Джорджем не так много играли вместе. Домина нечасто пересекается с Истерией в «Забавном происшествии», а до того мы оба танцевали в кордебалете. Разумеется, мы играем вместе во время занятий, но только не на сцене. А мы могли бы составить такой замечательный дуэт.

Я ощущаю какой-то комок в желудке – тошноту и одновременно будто удар в живот кулаком. Мне так хочется сыграть в спектакле. Хочется очутиться на сцене и от всего сердца спеть с Джорджем. Я так отчаянно хочу этого, что готов бежать к Хадсону и признаться ему во всем, чтобы этим летом у меня были и он, и спектакль. Но это не согласуется с моим планом, а план обязательно должен сработать. И если я на первой же неделе скажу Хадсону, что я не кто иной, как чрезмерно настойчивый его поклонник, то наверняка все испорчу.

Дверь в комнату Марка открывается, и он выходит к нам.

– Ну что, теперь все удовлетворены распределением ролей? – Его глаза останавливаются на Джордже. Все кивают. – Мне было грустно из-за того, что твоего имени нет в списке, Дал. Но вчера вечером я целый час разговаривал с моим психотерапевтом по телефону, и он сказал, что я должен позволять людям совершать их собственные ошибки. Я хотел сказать, принимать решения.

– Конечно. – Я пытаюсь выдавить из себя улыбку, но у меня не получается. – Все нормально.

Марк некоторое время смотрит на меня, поджав губы, а потом переводит взгляд на других ребят.

– В нашем распоряжении всего несколько недель, друзья, вы знаете, кто кого играет, вот и начинайте учить ваши роли, партии, танцевальные движения. После ужина я жду вас на репетиции, и используйте каждую свободную минуту для того, чтобы спектакль получился таким, каким, я знаю, он может стать. Все рады?

Все в один голос кричат «да!».

– Пойду смою с себя хлорку, – говорю я и иду в ванную комнату, а они тем временем обсуждают будущий спектакль. Споласкивая лицо, я слышу, как они смеются и поют. Я пытаюсь смыть с себя и мои сожаления. Я знал, что так и будет, и готовил себя к этому. Мне действительно больно оттого, что я не буду играть этим летом. Я буду скучать по сцене. Но такова часть плана, направленного на то, чтобы заполучить Хадсона. И игра стоит свеч.

Вытираюсь и одеваюсь, и к тому времени Марк уже поставил пластинку с «Пока, Пташка», в домике громко звучит увертюра к мюзиклу, и мои соседи поют слова на соответствующие музыкальные фразы. Некоторые из них танцуют. Они все так счастливы. И я радуюсь за них. И лишь немного грущу о себе.

– Гм, привет? – Смотрю на входную дверь и вижу в ней Хадсона. Он оглядывает комнату, наполненную поющими и танцующими обитателями лагеря, и выражение лица у него сконфуженное и смешное, но потом он замечает меня и расплывается в широкой улыбке, и я думаю, что ничего страшного не произошло, что он стоит моих сожалений. А затем, знаю, это выглядит глупо, но он протягивает мне руку, и я машу всем на прощание, будто мы не будем ужинать в одной и той же столовой, и мы с Хадсоном спускаемся по лестнице, держась за руки, словно расставались надолго, хотя прошло, наверное, всего полчаса, и все же в течение этого получаса он скучал по мне. Он скучал ПО МНЕ. Возможно, он уже начинает чувствовать ко мне нечто такое, что я чувствовал по отношению к нему четыре прошедших года, и какая разница, что ради этого я не буду принимать участия в спектакле этим летом?

– Значит, все в твоем домике чокнутые, – заявляет он.

Я отгоняю летающих вокруг мошек, уворачиваюсь от них и смеюсь:

– Они потрясающие.

– Ты сможешь хоть немного поспать? Они дадут тебе такую возможность?

– Конечно. Они должны дать отдых своим голосам. И Марк строго следит за тем, чтобы они высыпались.

Он смеется:

– О’кей, значит, как я понимаю, у тебя нет желания пробраться в мой домик, чтобы сомкнуть глаза.

По моему телу будто пробегают искры.

– Не думаю, что в этом случае нам удастся поспать.

Он снова смеется, и мы входим в столовую.

– Давай сегодня сядем с моими друзьями, ладно? Большинство из них знакомы тебе по полосе препятствий.

– Конечно. Можно даже сесть всем вместе. Знаю, Брэд с удовольствием снова пристроится рядом с Джорджем.

Хадсон округляет глаза:

– Я все еще не понимаю его, но, да, о’кей.

Мы отыскиваем свободные места рядом с его друзьями, и когда в столовую входят Джордж и Эшли, они садятся рядом со мной, и две наши группы смешиваются, по крайней мере, в пространственном отношении. Лишь мы с Брэдом разговариваем как с театральными ребятами, так и со спортсменами. Нет, я не прав. Я тоже театральный ребенок, а Хадсон общается со мной, так что речь может идти только о Хадсоне и Брэде. Или обо мне? Как я понимаю, это зависит от того, с какой точки зрения взглянуть. Но я стараюсь разговаривать и с друзьями Хадсона. Среди них есть мальчик по имени Дрю, который, по-моему, является одним из его бывших – но он подстраховал меня, когда я шел по канату, а также девочка по имени Сэм – это с ней мы гнались за Хадсоном во время захвата флага. Они, похоже, клевые ребята. Друзья Хадсона обсуждают разные виды спорта, к которым я совершенно равнодушен, а также тренировки – разговаривать на эту тему я могу, но нахожу это скучным. Они очень милые. Я вполне могу поддерживать разговор с ними. Хадсону они, похоже, нравятся, и ему хочется, чтобы они нравились мне, и я стараюсь не разочаровать его. Все это хорошо, но далеко не то же самое, что говорить с Джорджем и Эшли. Но они – мои друзья уже несколько лет. Мне с ними легко. А с новыми для тебя людьми общаться всегда труднее, и это нормально.

«Кроме того, они вовсе не должны стать моими лучшими друзьями», – напоминаю я себе. Нужно просто быть дружелюбными. А это так и есть, что хорошо. И под конец ужина Хадсон выглядит счастливым. Мы перемешали наших с ним друзей настолько успешно, что можем сидеть, тесно соприкасаясь бедрами, и при этом разговаривать и с теми, и с другими. А мы хотели именно этого.

После ужина мои друзья направляются в театральный домик, где опять будут репетировать, а Хадсон берет меня за руку и ведет к лодочной станции. Мы оказываемся там первыми, и никто не проходит вслед за нами на веранду, хотя мы слышим, что внизу кто-то разговаривает. На веранде стоит диванчик на двоих, с которого можно смотреть на воду, но снаружи сидящих на нем не видно, потому что он находится в самой глубине веранды. Вот мы и усаживаемся на него, по-прежнему держась за руки.

– Ну, – говорю я после того, как мы какое-то время молча смотрим на реку, – что касается того, что в бассейне я заявил, будто мы пара…

– Не волнуйся по этому поводу, малыш, – перебивает меня Хадсон и кладет голову мне на плечо. – С учетом вчерашнего вечера, полосы препятствий, захвата флага, двух ужинов и времени, проведенного в бассейне… можно считать, что у нас с тобой сейчас уже пятое свидание. Так что совершенно нормально называть нас парой.

– О? Ты говоришь, что хочешь стать моим бойфрендом?

– Возможно, – отвечая на мой вопрос, он поднимает голову и улыбается мне. А потом нежно целует в губы.

– А какая мне от этого будет польза? – Хадсон снова целует меня. На этот раз более страстно, наши языки высунуты, он, держа руки на моей талии, укладывает меня на себя.

Он, должно быть, делает так каждое лето. У него это получается очень хорошо. Пять свиданий за один день, поцелуи, я, почти припавший к его коленям.

– Значит, мы уже можем считать себя бойфрендами, – подытоживает он. – Мы же готовы к этому, верно? Но мы с тобой не слишком много целовались и все такое, хотя это свидание – пятое. Я хочу сказать, что мы с тобой можем уже раздеться в присутствии друг друга, верно? – Его рука залезает мне в шорты, дальше, чем прежде, и у меня перехватывает дыхание, когда он добирается до моих трусов. Его большой палец проскальзывает под них и касается тазовой кости. Я и не подозревал, что эта кость – такое эрогенное место, и у меня создается впечатление, будто он нажал на некую кнопку, и вот уже меня наполняют радость, и похоть, и цвет – преимущественно, розовый, – и мне кажется, что мои глаза закатываются. Он подтягивает меня выше и целует в шею, другая его рука шарит по передней части моей рубашки. Мне ужасно хочется оказаться обнаженным рядом с ним, я мечтал об этом несколько лет. Я хочу пойти абсолютно на все, но это будет слишком уж просто, слишком гладко. Сейчас он ХАЛ, а я хочу Хадсона. И потому я делаю глубокий вдох, скатываюсь с него и снова сажусь рядом с ним.

– Все это правда, – говорю я, глядя ему в глаза. Они у него серые, с голубыми крапинками и отражают свет одной-единственной горящей на веранде лампочки. – У нас действительно было вроде как пять свиданий, и ты мне действительно нравишься.

– Ты мне тоже нравишься, – улыбается он, кладет руку мне на ногу, и она снова начинает подниматься к моему бедру. – Я никогда ни к кому не привязывался так быстро.

Каждая частица меня хочет поверить в то, что это правда. И, может, так оно и есть. Вот почему мой план будет осуществлен. Потому, что между нами есть некая связь – та, что проходит через Дала и устремляется к Рэнди, – я знаю это. Но я не знаю, верит ли он в свои слова или же просто ведет себя и говорит, как это всегда делает Хал. И потому я накрываю его руку своей, переплетая наши пальцы и останавливая ее продвижение вверх.

– Но нам следовало бы больше говорить. Следовало бы лучше узнать друг друга.

– О’кей, – отзывается он, сжимая мою руку. – Так… что ты хочешь узнать?

– Ну… о твоих родителях, о каминг-ауте, о твоих любимых фильмах и музыке.

Он кивает, задумываясь над моими словами.

– Давай начнем с двух последних вещей. Мне очень нравятся фильмы о Джоне Уике, а до приезда сюда я много слушал новый альбом Walk the Moon. А ты?

– О, – произношу я, удивляясь тому, что ему по какой-то там причине действительно хочется разговаривать со мной. Но в то же самое время я немного разочарован. Я-то надеялся, что он принудит меня к продолжению любовной игры. Кроме того, я никогда не слышал песни группы Walk the Moon, и боюсь, что он начнет экзаменовать меня. – Ну, я… – Черт. Все мои любимые фильмы – мюзиклы, а любимая музыка – мелодии из спектаклей. Но и врать ему я не хочу. – Ты знаешь Одру Макдональд?

Он отрицательно качает головой.

– Она поп-певица?

– Она работает в самых разных жанрах, – отвечаю я. И это не ложь.

– Знаешь, что нехорошо в лагере? То, что нам не дают пользоваться телефонами. Я не могу найти ее и послушать. В конце лета, когда ты получишь свой телефон, ты сделаешь это для меня?

Я улыбаюсь. Он только что сказал «в конце лета». Словно думает, что тогда мы по-прежнему будем вместе. Все идет по плану.

– Ага. Теперь твоя очередь задать вопрос.

Он улыбается и сжимает мою руку в своей:

– О’кей… кем ты хочешь быть, когда станешь взрослым?

Слово актером почти слетает с моих губ в силу того, что рот привык произносить его в качестве ответа на этот вопрос с тех пор, как мне исполнилось шесть лет. Но вместо этого я коротко смеюсь, чтобы выиграть время. Кем хочет быть Дал? Не стоит говорить, что спортсменом. Не надо так безбожно врать.

– Я пока еще толком не знаю, – задумчиво тяну я. – Наверное… – Не надо слишком уж врать, повторяю я себе. – Я хочу рассказывать истории.

– То есть ты хочешь стать писателем?

– Нет. Думаю, для этого я не слишком хорошо пишу. Я люблю читать, но… В общем, я надеюсь понять, какое у меня призвание, позднее.

Он кивает:

– Я понял тебя. Я тоже люблю читать! Моя любимая книга – «Джо без ботинка». Она вроде как… старше, чем я. Намного старше. Но папа дал ее мне, когда я был маленьким, и я просто влюбился в нее.

– О чем она?

– О бейсболе… Об Америке. О том, наверное, что спорт – это навсегда. Вроде того. Что некоторые игроки и матчи невозможно забыть.

– Здорово. – Я ухмыляюсь. «Матчи не забываются так же, как и пьесы, – думаю я, но вслух этого не произношу. – А моя любимая книга, наверное, «Завершая шляпу». Это автобиография Стивена Сондхайма.

– А кто он такой?

Мне требуется все мое актерское мастерство, чтобы не ударить его. «Он всему научится, – напоминаю я себе. – Я его научу».

– Он – рассказчик, – говорю я, хотя это довольно далеко от истины. – Но ты так и не дал ответа на свой собственный вопрос: что ты хочешь делать после школы?

– Ну, я точно не знаю, – пожимает он плечами. – Скажем, хочу стать участником Олимпийских игр, как Конни. Легкая атлетика. Но я понимаю, что это трудновыполнимо, а также, что это не может стать делом всей жизни. Но, может, я смогу работать тренером после того или стать инструктором по фитнесу? Знаю, это звучит не слишком впечатляюще, но мне нравится вселять в людей уверенность в себе.

Я киваю. Для него это идеальный вариант.

– Это как ты подбадривал меня, когда мы преодолевали полосу препятствий?

– Ага, – улыбается он. – Мне нравится делать это. Я словно помогаю людям… превзойти самих себя. Заставляю их думать, что они на многое способны. И мне нравится физическая активность. Нравится тренировать, обучать… Думаю, это мое.

– Ну а теперь, – говорю я, – раз ты ответил на некоторые мои вопросы, то, может, мы еще немного предадимся физической активности? – И наклоняюсь к нему.

Он улыбается той своей улыбкой, при которой кончик его языка оказывается у него между двумя передними зубами.

– Ты же сам говорил, что мы должны делать больше и того, и другого.

– О’кей. – Он обнимает меня за талию, а его палец залезает мне под рубашку. – По поцелую за каждый вопрос.

– Мы установим справедливый обменный курс, – заверяю его я и приникаю к нему.

Четырнадцать

Мы опаздываем на занятие по квир-истории, которое Джоан проводит в актовом зале. Не на несколько минут, а на целых десять, и она уже знакомит собравшихся с программой подготовки презентаций. Но я, по крайней мере, чувствую, что моя связь с Хадсоном стала немного крепче. Да, мы с ним опять целовались и задавали друг другу всякие вопросы, но штанов не снимали (хотя это не относится к рубашкам) и разговаривали. Его маму зовут Лоис, она брокер недвижимости, а имя его папы Сэм, и он прораб. Родители мамы приехали из Кореи еще в детском возрасте и встретились и поженились здесь; прародители его папы бежали от погромов в Украине. У него есть собака по кличке Руфус. Его любимое телевизионное шоу, если только не показывают «игру» (я не стал спрашивать, о каком виде спорта он говорит, так что, наверное, речь шла обо всех сразу), это «Симпсоны». Тут мне не пришлось врать ему – я сказал, что люблю смотреть старые эпизоды «Парков и зон отдыха» на Нетфликсе, что весьма подходяще для крутых парней, и рассказал правду о родителях и о чем мы там еще говорили. Так что все идет согласно плану, но с бонусом в виде любовной игры! И, думаю, мы с Хадсоном уже стали бойфрендами. Мы не проясняли этот вопрос специально, но, похоже, так считаем мы оба. По идее, надо было бы спросить его об этом прямо, но тогда мне досталось бы меньше поцелуев.

А еще следовало бы следить за временем. Когда мы проскальзываем в зал и садимся в заднем ряду, Джоан вздыхает.

– Как я уже говорила… – Она кликает мышкой, и на экране за ее спиной, единственном светлом пятне в темном лекционном зале домика, появляются люди в костюмах и платьях 1950-х или, может, 1960-х годов. На черно-белой фотографии все одеты хорошо, носят очки от солнца и поднимают большие листы с текстом вроде ГОМОСЕКСУАЛЫ – ТОЖЕ ГРАЖДАНЕ АМЕРИКИ или ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ ПОЛИТИКА СОЗДАЕТ РИСКИ ДЛЯ БЕЗОПАСНОСТИ.

– Эта фотография сделана во время первой протестной демонстрации перед Белым домом в 1965 году. В газетах о ней не писали. Никто не обратил на нее внимания. Но до Стоунуолла уже существовали организации, боровшиеся за права квиров. Та, что организовала этот протест, называлась «Общество Маттачине». Она была основана в начале пятидесятых, и потому не позволяйте никому говорить, что мы слишком долго не пытались добиться равных прав или что наша деятельность – нечто новенькое. – Джоан снова щелкает мышкой, и PowerPoint показывает нам еще больше лиц, и Джоан рассказывает об истории разных групп. В мое первое лето здесь мне казалось, что уроки истории немного выпадают из жизни летнего лагеря, но со временем я полюбил их. Правда, мне бы хотелось, чтобы их вел Марк, а не Джоан, тогда они были бы более утонченными, но Джоан любит это дело и находит интересные способы подачи материала – как, например, сегодняшняя лекция. «Общество Маттачине» (в нем поначалу были только мужчины) и «Дочери Билитис», его сестринская организация – это две, как они называли себя, гомофильные организации, пытавшиеся выступать за права квиров посредством «глотков», – члены этих организаций приходили в бары и просили дать им выпить и при этом говорили барменам, что они – квиры, а в те времена это означало, что они не имеют права посещать бары. Потом, ведя себя очень вежливо, выпивали заказанное и уходили.

– Идея «глотков» заключалась в том, чтобы продемонстрировать всем, что квиры – люди нормальные, достойные уважения, а не наводящие ужас извращенцы, какими их часто представляли газеты. И ради этой цели они старались выглядеть «нормально». Существует история о том, что одна женщина, имевшая прежде короткую стрижку и носившая джинсы и кожаную куртку, пришла на собрание «Дочерей Билитиса» в платье и в туфлях на высоких каблуках, и все присутствовавшие аплодировали ей, радуясь, что смогли помочь ей поменять облик.

Я сглатываю и смотрю на Хадсона, глядящего на экран. В голубоватом свете его кожа кажется бледной. Он едва заметно кивает.

Джоан продолжает свою лекцию и рассказывает о достоунуоллском гейском движении пятидесятых и шестидесятых годов. Закончив, она предлагает задать вопросы, и Эшли поднимает руку.

– Была ли она счастлива – та женщина, что сменила джинсы на платье?

– Не знаю, – говорит Джоан. – Возможно, полиция преследовала ее меньше, и она лучше вписалась в общество натуралов, что сделало ее жизнь гораздо более легкой, гораздо более защищенной от оскорблений и насилия, но защищенность и счастье не всегда идут рука об руку. Это выбор, который многие из нас должны сделать, – когда и перед кем совершить каминг-аут. Вы все думали об этом, я уверена. А что касается ее платья… она могла воспринимать его как маскарадный костюм. Вы все сейчас в том возрасте, когда самоидентификация еще не завершена, и потому я не знаю, понимаете ли вы, каково это, когда вам говорят, что существуют правильные и неправильные способы быть квирами, и правильный способ – это выглядеть как натуралы, хотя, думаю, некоторые из вас уже сталкивались с таким отношением к себе.

– Но здесь нет никакой разницы, – подает голос кто-то из сидящих впереди. – Мы за это боремся – за одинаковое обращение со всеми, потому что все мы одинаковы.

Джоан кивает:

– Ну, все мы люди, заслуживающие уважения и равного отношения к себе. Но натуралы бывают разными. Некоторые женщины-натуралки носят джинсы. – Слушатели хихикают: Джоан шутит, хотя не имеет обыкновения делать это. – Для лесбиянки джинсы – не то же самое, что для натуралки. Так что, может, равенство, за которое мы боремся, заключается не в возможности сочетаться браком или избежать увольнения с работы за то, что ты квир – а это до сих пор легально более чем в двадцати пяти штатах, кстати говоря, – но в возможности быть такими, какими мы хотим быть. Носить джинсы, юбки, туфли на каблуках, бороды, пользоваться косметикой, все что угодно, и при этом вызывать совершенно нормальное отношение к себе.

– Возможно ли, что та женщина в джинсах была трансгендером? – спрашивает кто-то еще.

– Конечно, – кивает Джоан. – Опять же, я этого не знаю. Но мне кажется, идея «вписывания» травмирует трансгендеров, которых в то время идентифицировали как геев или лесбиянок, поскольку еще не было специального слова для их обозначения. Конечно, трансгендеры были и до Стоунуолла, но терминология тогда была другой… Другой будет и тема занятия на следующей неделе, а сейчас наше время истекло.

Джоан включает в зале свет, и все на мгновение будто слепнут. Вздрагивают и ждут, когда глаза привыкнут к яркому свету.

– Спокойной вам ночи! – желает нам Джоан, когда мы выходим из домика. – Сладких снов.

Мы с Хадсоном выходим на улицу вместе. Мне кажется, я должен спросить, что он думает о занятии, но в то же время боюсь его ответа. Мне не хочется, чтобы он считал, будто женщина, надевшая туфли на каблуках, поступила правильно. Вряд ли он действительно скажет такое. Он хороший парень. Но все же я не знаю его мнения на этот счет. Мне никогда не приходило в голову спросить, почему он любит исключительно мужественных парней. Джордж говорит, что это предпочтение сродни симпатии к блондинкам или тяги Брэда к волосатым телам. Ну что-то вроде фетиша. И тогда с этим все в порядке. Нормально западать на что-то определенное. Но когда я слушал о том, как отнеслись к той женщине, то гадал, а стал ли бы он тоже аплодировать ей. Потому что есть разница между тем, чтобы предпочитать каких-то людей, и тем, чтобы думать, будто люди одного типа лучше других.

– Ну, – говорит Хадсон, когда мы останавливаемся у моего домика. – До завтра, да?

– Ага.

– Я прекрасно провел вечер. У нас было хорошее пятое свидание.

Я смеюсь:

– Да, действительно, хорошее. Я уже жду шестого, седьмого, восьмого и… девятого? Завтра.

– Девятого? Страшная самонадеянность. – Он улыбается мне, прислонившись к стене домика.

– Ты прав. Прости. Хочешь пообщаться завтра после ужина?

– Да. – Он улыбается и, готов поклясться, его зубы светятся в темноте. Наклоняюсь к нему и целую. Он обнимает меня, притягивает к себе, его руки шарят по моей спине.

– О боже, вы уже бойфренды? – Голос Эшли раздается совсем рядом с нами. Хадсон отстраняется от меня, выглядит он слегка смущенным.

– Да. И я целовал своего бойфренда, желал ему спокойной ночи, – слегка задрав подбородок, отвечаю я. Эшли таращит на нас глаза.

– Одним поцелуем дело не обошлось. – Джордж стоит рядом с ней и обмахивает себя теперь уже другим веером, на этот раз радужного цвета. – Но если вы хотите продолжить, уверен, публика не станет возражать. – Он показывает веером на идущих мимо ребят, некоторые из них смотрят на нас. Я отчаянно краснею, и мне остается только надеяться, что в темноте этого не видно.

– О’кей. – Я поворачиваюсь к Хадсону. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, малыш. – Он клюет меня в щеку и уходит.

– Вам двоим нужно следить за собой, – говорит Эшли. – А не то дело кончится тем, что вы будете трахаться у флагштока у всех на виду. А может, вам того и надо? Никто не станет осуждать вас, если вы эксгибиционисты, но тогда вам следует подыскать согласных лицезреть вас вуайеристов.

– Я не вуайерист. – отнекиваюсь я громче чем нужно, и ко мне поворачивается кое-кто из соседей по домику. Я плюхаюсь на свою кровать. – И, думаю, он тоже не из них.

– Да, этого не было в его профиле. – Джордж снимает ботинки и достает пижаму. Он надевает ее прямо на одежду и несколькими быстрыми движениями вытаскивает из-под нее майку и шорты.

– Ну да, а что там еще говорилось, ты не помнишь? Просто masc4masc? Или… что-то… похуже?

– Ты начал сомневаться в мужчине своей мечты? – язвит Эшли.

– Ну… после сегодняшней лекции… Я считал, что это всего лишь предпочтение, но…

– Там не было сказано «никаких толстяков, никаких женщин, никаких чернокожих», если тебя интересует именно это, – говорит Джордж. – А что-то вроде «masc парень ищет подобного себе».

– О’кей. Значит, это просто предпочтение, – киваю я.

– Если бы там говорилось «никаких», то это было бы плохо. – Эшли берет зубную щетку. – Это маргинализация. То есть «никаких толстушек» – это плохо, а «предпочитаю спортивных женщин» – нормально.

– Ну, грань между подобными заявлениями очень тонкая, – включается в разговор Паз, ложась на свою койку. – Что, если бы он написал, что ищет белого парня? От этого было бы не так уж далеко до «только белого».

– Ага, – соглашается Эшли. – Ты права. Прошу прощения.

– А что, если бы он признался, что ищет парня с волосами на теле? – размышляю я. – В этом же нет ничего плохого, верно?

– Исторически сложилось, что такие люди не обязаны пользоваться отдельными фонтанчиками для питья, – сухо отвечает Паз.

– Верно, – подтверждаю я. – Извините.

– Когда я читаю профиль, где сказано, что предпочтение отдается худым красавчикам, – высказывается Джордж, – то понимаю, что у меня нет ни малейшего шанса сойтись с тем, кто это написал. Но если говорится «не ближневосточная внешность», значит, меня отвергают таким, какой я есть, мою идентичность. Волосатый я или нет, это не так уж и важно для моей самооценки. А как быть с тем, что я еврей? Это обо мне. И заявлять, что ты отвергаешь такого человека, потому что он не возбуждает тебя? Значит, ты – расист. Твой член-расист и ты тоже, и такого не следует писать в Интернете. Это непорядочно.

– О’кей, – продолжаю я. – Но это не имеет отношения к мужественности и женственности. Тут все зависит от поведения. А оно переменчиво, ведь я изменился, верно? Как и женщина, надевшая туфли на каблуках. Нельзя сказать, что она поступила дурно, так? И… стал бы Хадсон аплодировать, когда она пришла в таких туфлях? Или сказал бы, что надо оставаться собой, даже если бы я – лесбийская версия Хадсона, как я это понимаю, – не запал бы на нее, будь она в кожаной куртке и джинсах?

– То есть если бы ты был здесь, где носить джинсы безопасно, потому что тебя не будут преследовать за это? – уточняет Паз.

– Он хочет знать, – поясняет Эшли, – а сочтет ли Хадсон нормальным, что ради него Рэнди стал мачо, потому что тогда он не будет и против, если Рэнди откажется от этого образа. – Она поворачивается ко мне: – Но мы знаем его не так хорошо, как тебя. – Она засовывает зубную щетку в рот и начинает чистить зубы. – Нуфно шпрошить у нефо.

– А ты что думаешь? – обращается ко мне Джордж.

– Я думаю… Думаю, что это, опять же, предпочтение. Что он бы сказал той женщине, что она должна оставаться собой, поскольку быть собой – это вовсе не то же самое, что быть привлекательной для женщин, которым нравятся только женственные женщины.

– Значит, ты считаешь, что он сказал бы тебе, что ты должен быть собой, – заявляет Джордж.

– Только если бы я хотел расстаться с ним, – говорю я быстро и словно защищаясь. – А я не хочу этого. Он не стал бы думать, что платье сделало ее лучше. Просто она оказалась привлекательнее для тех, кто любит девушек в платьях. И в этом, опять же, нет ничего плохого, верно?

– То есть следует признать, что человек нравится другому человеку благодаря своему характеру, а не гардеробу, – заключает Паз.

– Боже упаси, – якобы пугается Джордж. – А я-то оцениваю мужчин именно по содержанию их шкафов и ящиков, – добавляет он, поднимая и опуская брови.

Я весело фыркаю, встаю с кровати и иду со своими туалетными принадлежностями в ванную комнату. Чищу зубы, умываюсь и какое-то время смотрю на свое мокрое лицо в зеркале. Я сильно изменился за последний год и теперь выгляжу так, как это нравится Хадсону. В этом вся фишка. Ради него я встал на каблуки. И оно того стоит. Сегодняшний вечер доказал мне это – Хадсон добрый и занятный, и мне хочется целоваться с ним целую вечность. Это его предпочтение – любить такого меня, а не пухленького длинноволосого Рэнди с цветами в волосах и кружевами на шортах. В конце-то концов, ему нравлюсь я, а не просто мое лицо, тело и одежда. Мы разговаривали с ним. Он считает, что я особенный, что между нами есть связь. И если для того, чтобы он это понял, я должен был пожертвовать волосами, то, опять же, оно того стоило. И раз он признает меня особенным, то не станет возражать против того, чтобы мои волосы опять отросли, против того, что я люблю мюзиклы и крашу ногти. Возможно, Паз права, и неважно, что носить – каблуки или джинсы. Предпочтения – это то, на что реагирует наш член и от чего зависит, насколько быстро мы на кого-то западаем. А я возбуждаю Хадсона. И мы вполне можем полюбить друг друга. А любовь важнее всего. И я безумно, все больше и больше, влюбляюсь в него.

* * *

Следующий день проходит так же, как предыдущий: только вместо полосы препятствий мы отправляемся в пеший поход. Мы с Хадсоном при первой же возможности беремся за руки и за обедом сидим вместе, я выслушиваю рассказы Джорджа и Эшли о репетициях во время занятия в домике ИР (Джордж уже разучил свою песню и получает удовольствие от нее, Эшли внесла свои предложения о том, как изменить освещение, и они понравились Марку, и, по всей видимости, хореография Кристал в этом году совершенно безумная), а на спортивном занятии мы играем в кикбол. Затем мы все вместе плаваем, Хадсон обнимает меня, кладет голову мне на плечо и так разговаривает с Брэдом в бассейне. Затем мы с Хадсоном урываем какое-то время для поцелуев на лодочной станции – наши волосы все еще влажные и пахнут хлоркой, потом бежим в свои домики, чтобы переодеться к ужину, за которым сидим бедро к бедру, а потом наступает время вечернего костра, расположившись вокруг которого мы по очереди рассказываем истории о привидениях и жарим на огне зефир. Я сижу на бревне, Хадсон – напротив меня, и я обнимаю его, как он делал это в бассейне. Мне тепло, и я счастлив.

По правде говоря, я уже готов обнажиться в его присутствии, и я знаю, что он тоже. Но это пошло бы вразрез с планом. Вот мы и продолжаем предаваться любовной игре – только теперь прячемся лучше, чтобы избежать изумленных взглядов обитателей лагеря.

На следующий день, на лодочной станции, его руки залезают мне в плавки, когда я сижу верхом на нем, и впервые сжимают мой зад. Еще через день, лежа на диванчике, я чувствую, как наши возбужденные члены, а не только ноги, прижимаются друг к другу. Все это приносит мне неизведанное прежде чувство легкости, словно меня вынесли за пределы моего тела, потому что происходящее – это безумство, но оно действительно имеет место. Хадсон Аронсон-Лим – мой бойфренд. Хадсон Аронсон-Лим влюбляется в меня. Это лучше, чем мюзикл. Мюзикл – нечто вымышленное. А это реальность.

Вот только я нереален. О чем я вспоминаю на следующий вечер, когда мы, переплетя пальцы, выходим из столовой. Он поворачивается ко мне и спрашивает:

– Так что ты хочешь сейчас делать?

– Я? Не знаю. А ты?

– Да ладно тебе, ты здесь уже целую неделю и больше не новичок. И прекрасно знаешь, чем можно заняться вечером. Так что выбирай.

Я улыбаюсь ему, а внутри у меня такая паника, будто я стою на сцене, свет направлен на меня, а я забыл первые слова роли. Я не готов к тому, чтобы выбирать самому, – это он вводит меня в курс дела, играет мужскую роль. Я знаю, чего мне хочется – тусоваться в театральном домике и, может, красить друг другу ногти, но это определенно не то, чего хочет он. И не то, чего хотелось бы Далу. Как ведут себя на свиданиях парни-masc? До того мы с ним слонялись по территории лагеря, он показывал мне, где что расположено, а затем мы шли к лодочной станции, где заходили все дальше и дальше в любовной игре, и я наслаждался этими занятиями, особенно последним из них. Однако, полагаю, я не могу просто сказать: «Давай пойдем на лодочную станцию» или «Давай посмотрим спорт», потому что телевизора в лагере нет, да и на поле для кикбола никто ни во что не играет.

– Ну? – спрашивает он.

– Я смотрел, а не играют ли там во что-нибудь, – киваю я в направлении поля.

– Не-а, давай проведем время вдвоем.

Ладно. Сексуальное свидание крутых парней. Интимное свидание крутых парней. Я перебираю в уме некомандные виды спорта – стрельба из лука, пешие прогулки. Теннис. ТЕННИС.

– А что, если я покажу тебе, как надо играть в теннис? – Конечно, это может оказаться ужасным. Он говорил, что играет плохо, а у меня с этим все в порядке, но, подозреваю, его плохо и мое в порядке лежат в разных плоскостях. – Мы можем поработать над твоей подачей.

– О’кей, – улыбается он. Мы идем к теннисному корту, и я прокручиваю в голове порядок подачи. Он берет ракетки и мяч. На корте никого нет, и мы становимся рядом друг с другом в самом его конце, Хадсон, освещенный светом фонарей вокруг корта, смотрит на меня выжидающе.

– Ну хорошо, – говорю я. – Значит… это… э… – И название этой вот палки с круглой решеткой из струн совершенно вылетает у меня из головы. Я трясу ею, как будто мне очень весело.

– Ракетка? – Хадсон приподнимает одну бровь.

– Да. Правильно. А это мячик. – Я ударяю ракеткой по теннисному мячу, и он улетает вверх под каким-то странным углом и падает на другой стороне корта. Хадсон с подозрением следит за ним.

– А ты вроде говорил, что хорошо играешь.

– Ну… не знаю, насколько хорошо. Я хотел сказать, что могу ударить по мячу… – сглатываю я, – ракеткой… – Фу! – Иногда.

Хадсон смеется:

– Ты прикалываешься? – Он подходит совсем близко и кладет руку мне на бедро, его большие пальцы устремляются мне под одежду на уровне талии и гладят мое тело.

Я гляжу на его руки, в голове у меня пусто. Ну, не так уж, чтобы совсем пусто. Одна мысль в ней все-таки вертится. И она не имеет отношения к теннису.

– Может, нам просто стоит пойти на лодочную станцию? – с придыханием спрашиваю я.

Он опять смеется и делает шаг назад.

– О-ох. Да ты же показываешь мне, как надо подавать. Давай продолжим. – Он берет мяч, подбрасывает его в воздух, бьет по нему – и попадает прямо в сетку. – Видишь? У меня всегда так получается.

– О’кей, – говорю я, вставая за ним и позволяя своим рукам пробежаться по его плечам. Он прижимается ко мне спиной, его тело теплое, мое тоже. У меня возникает внезапное желание начать покусывать его ухо, лизнуть шею, затем стянуть с него рубашку и штаны и овладеть им прямо здесь, на теннисном корте.

Но нет. Надо остановиться! Не стану я его завоеванием на две недели! Он не станет для меня ХАЛом.

– Так ты любишь теннис? – Я разворачиваю его плечи и руку с ракеткой. – Много играешь? – направляю я разговор в безопасное русло. Не собираюсь сдаваться так скоро. Нужно лучше узнать его, сделать так, чтобы он влюбился в меня сильнее. Таков мой план.

– Сам не знаю. Вообще-то я предпочитаю те виды спорта, в которых соперничаю сам с собой. Вот почему мне так нравится полоса препятствий. И я люблю легкую атлетику. Я член сборной команды школы.

– Правда? – Стараюсь сделать вид, будто впечатлен его заявлением, хотя мне прекрасно известно это обстоятельство. Пытаюсь согнуть его руку так, чтобы можно было нанести хороший удар ракеткой по мячу и чтобы она оставалась при этом поднятой. Его кожа такая теплая, и это возбуждает меня. Я отвожу свою руку в сторону.

– Ага. Поэтому я не очень-то признаю теннис. А ты? Почему ты увлекся им?

– Потому что есть собаки, которые приносят мячи, – не подумав, брякаю я.

Он смеется и оборачивается, чтобы посмотреть на меня.

– Что?

– В Интернете можно найти видео, на которых собак учат приносить мячи, улетевшие за пределы игровой площадки. – И это правда. Это было мое второе любимое открытие, которое я сделал, когда гуглил разные виды спорта, первым же стала действительно забавная форма у некоторых спортсменов. Третье, если считать спортсменов, на которых эта форма надета. Четвертое, если считать этих же спортсменов без нее. Но точно в пятерке.

– Значит, ты полюбил теннис из-за собак?

Я пожимаю плечами:

– Ну… вроде того. – Я играю в теннис, потому что мне надо было заняться спортом, а заняться спортом надо было потому, что я полюбил тебя! Я едва удерживаюсь, чтобы не выдать ему это. Но такое признание не пойдет мне на пользу. – Думаю, мне нравится следить за противником, – говорю я, чтобы сказать хоть что-то. – Нужно раскусить его, понять, что он собирается сделать, а затем изобразить вариации на эту тему – создать у него впечатление, будто он знает, что происходит, а на самом деле обмануть его, чтобы все у него пошло наперекосяк. – И это – своего рода театр, и актеры часто играют по такому принципу. Что правда, то правда. Таков Рэнди… пропущенный через Дала.

– Значит, ты любишь соревноваться с другими.

– Думаю, так оно и есть.

– Здорово! Это тоже – хороший способ самосовершенствования. Благодаря ему мы становимся лучше.

Я киваю:

– Ты именно поэтому занялся спортом?

– Ну… вроде того, – повторяет он мои слова, вытягивая вверх руку и глядя в небо. – Вообще-то мне всегда нравилось бегать и все такое. Я всегда был активным ребенком. И мой папа любит разные виды спорта – так что у нас всегда был включен спортивный канал. Он смотрел не только бейсбол и футбол, но и соревнования по легкой атлетике, Олимпийские игры, сноубординг. И всегда старался втянуть меня в занятия спортом. А у меня было много энергии, и играть в детской лиге по бейсболу было весело, и, кроме того, я всегда был при деле, и мой папа болел за меня, сидя на трибуне: «Это мой пацан», ну и так далее.

Так что я много чем занимался. Но я никогда не любил Малую лигу так, как люблю легкую атлетику. Когда ты играешь в бейсбол, то играешь в команде и должен полагаться на других людей, чтобы послать мяч…

Повисает долгая пауза, и я слышу, как он сглатывает.

– Им не нравится, когда в команде играет мальчик-квир?

Он пожимает плечами:

– Наверное. То есть они никогда не называли меня гомиком или как-то еще, но… часто употребляли это слово.

Я качаю головой:

– Это слово мне не нравится.

– Ага. – Он снова поднимает лицо вверх, и я не вижу его выражения. – Мне тоже. – Голос у него странный, холодноватый. Но потом он смотрит на меня, и на его лице появляется очаровательная улыбка. – У тебя были проблемы, когда ты совершил каминг-аут?

Я тоже пожимаю плечами:

– Ну да, были какие-то. В основном меня просто игнорировали.

– Ты уже говорил мне это, а я так и не могу себе этого представить. – Он оглядывает меня с ног до головы.

Я краснею:

– Ну, в школе я веду себя тихо. То есть я открылся некоторым людям, и я не вру, когда меня спрашивают об этом, но… все всем и так понятно. Хотя мало что изменилось. Никто не перестал пользоваться словом «гей» как ругательством, ну и всякое такое. Однажды кто-то написал гомик на моем шкафчике. Мои родители пришли в ярость и стали метать громы и молнии в кабинете директора. Они выяснили, кто это сделал, и его временно отстранили от занятий. С тех пор меня, в общем-то, оставили в покое. Грязные взгляды, смех… до тех пор, пока я ни на кого не смотрю и хожу, опустив голову, но…

– Вау! Это здорово, что твои родители такие… хорошие.

– А твои родители не такие?

– Ну, однажды был случай с бассейном. Другие парни, многие из них играли в бейсбольной команде, отказались заходить в воду одновременно со мной, говорили, что подцепят мое гейство, не хотели, чтобы я смотрел на них или прикасался к ним под водой, такая вот ахинея. Тогда я еще не сделал каминг-аута. Но кто-то поймал меня за тем, что я рассматривал фотографии сексуальных парней в Инстаграме, и тут многие стали подозревать, что я гей, но никто со мной ни о чем не говорил. До того самого урока плавания. Тут уж всем все стало известно наверняка. Думаю, я мог бы отрицать это, но я ничего не отрицал. Я сказал им, что в таком случае буду плавать один и заражу всю воду своим гейством, потому что должен готовиться к соревнованиям в конце семестра. Таким оказался мой каминг-аут в школе. Похожим на твой. Да, и я выиграл те соревнования.

– А твоим родителям было все равно? Им ты открылся?

– Да. Но они лишь спросили, чем я привлек внимание тех парней, и сказали, чтобы я не щеголял своей ориентацией.

– Они осудили тебя. – Я словно смотрю на тени за его спиной, которые вполне могут быть его родителями.

– Да нет, не осудили, – быстро возражает Хадсон. – Они не плохие люди, просто… – вздыхает он, – родители есть родители. Им хочется защищать меня.

– Само собой.

– Вот почему я предпочитаю бегать один. Бросаю вызов самому себе. Так мне лучше. Никакие гомофобы не станут опускать тебя, если ты бежишь один. А они не выигрывают столько игр, сколько выиграли бы, будь я в бейсбольной команде.

– Так им и надо.

– Ага. Ну что, ты будешь ставить мне подачу? – Он разворачивается и выпячивает зад. – Так нужно встать?

Я захожу ему за спину, беру его руку и немного оттягиваю назад. Наши тела пылают. Мне так приятно прикосновение его тела. Он так хорошо пахнет.

Он прижимается ко мне задом. Я беру его за бедра и притягиваю ближе к себе. Он делает резкий вдох и слегка стонет.

– Это не слишком подходящее место для того, чтобы держать ракетку, – говорит он, и я, смеясь, отступаю от него. Что мы делаем? Тренируем подачу. А не обмен взглядами или что-то в этом роде. Потому что мы masc.

Вообще-то подаю я хорошо. Это похоже на танец: руки у тебя над головой, а потом ты опускаешь их, но кисть при этом оказывается под определенным углом, будто ты хочешь помахать публике.

– Здесь главную роль играет кисть. – Я беру его кисть в свою руку и, делая это, кладу голову ему на плечо и понижаю голос. – Нужно поднять ее выше, чтобы угол не был таким острым. – Он все крепче прижимается ко мне.

– О’кей. – Мы оба на мгновение замираем, но потом я все же делаю шаг назад.

– А теперь попробуй.

Он подает, и на этот раз мяч летит через сетку.

– Я сделал это! – восклицает он. Берет с земли еще один мяч и снова подает, и мяч опять оказывается по другую сторону сетки. – Вау! Малыш. Так… действительно получается гораздо лучше. – Он улыбается мне: – А я-то думал, ты затеял все это ради того, чтобы облапать меня.

– А разве я не могу сделать это не на уроке тенниса?

Он, по-прежнему улыбаясь, делает шаг ко мне.

– Ты можешь делать все и где хочешь, – глухо говорит он, прежде чем поцеловать меня. Потом крепко обнимает, наши языки находят друг друга. Он легонько покусывает мои губы, что для меня внове, но я получаю от этого удивительное наслаждение. Перевожу дыхание и перехожу от его губ к уху.

– Хочешь пойти на лодочную станцию? – шепотом спрашивает он.

– Конечно.

* * *

В пятницу мы снова преодолеваем полосу препятствий, и я благополучно ныряю в шину и даже умудряюсь схватиться за веревку над ямой, но перелететь через нее мне не удается. Тем не менее Хадсон говорит, что я молодец, и целует в щеку. Я попытался подготовиться к сегодняшнему дню. То есть к концу первой недели, когда Хадсон обычно с наступлением темноты приглашает своих бойфрендов в яму для арахисового масла, где они наконец раздеваются, и я бы тоже с радостью сделал это, но я понимаю, что должен отказать ему. Должен дать ему понять, что у нас с ним не просто интрижка. И я знаю, как это сделать. Когда он спросит, готов ли я к этому, то я скажу, что мне нужно еще больше разговоров, а затем начну говорить на самую неэротичную тему, какую только могу придумать, – о его каминг-ауте перед родителями.

– Эй, Дал, – стучит по моему плечу Брэд, когда мы смотрим, как справляются с препятствиями другие ребята. – Можно поговорить с тобой?

– Разумеется. – Интересно, он хочет предупредить меня о том, что имеет в виду Хадсон, приглашая меня в яму? Хочет сказать, чтобы я взял с собой презервативы? Это было бы вполне логично, и меня бы это не удивило.

Он уводит меня в сторону от Хадсона, тот пожимает плечами и продолжает смотреть на ребят.

– Что случилось? – спрашиваю я, когда никто уже не может слышать нас. Он наконец догадался, что я не ударялся головой?

– Это касается Джорджа.

– А в чем дело? – Меня вдруг охватывает паника, будто меня окатили ледяной водой. Я что-то упустил? Может, Джордж сердится на меня? Может, он потерял голос? – Что не так с Джорджем?

– Все так, – улыбается Брэд. – По крайней мере… я так думаю. Но мы флиртуем с ним уже неделю, и он, конечно, забавный, он смешит меня, но не похоже, чтобы он… Я не знаю, действительно ли я ему нравлюсь. Вы с Хадсоном за то время, что мы флиртуем, успели стать бойфрендами. И как же он ко мне относится? Может, мне стоит оставить все это?

– Я знаю, что он считает тебя милым, – осторожно проговариваю я. Никто никогда не обращался ко мне за романтическими советами. Но догадываюсь, что, если у тебя есть бойфренд, тебя начинают считать экспертом в такого рода делах. Особенно если у тебя имеется план по завоеванию партнера. – Джордж хочет чего-то легкого. Так он сказал.

– Я могу быть легким, – улыбается Брэд.

– Не в этом смысле. Просто ему нужен кто-то… с кем он мог бы оставаться самим собой. И мне кажется, его беспокоит, что ты хочешь от него…

– Чтобы он стал совершенно другим? – Брэд вскидывает брови и упирает руки в бока. – Интересно, с чего он это взял?

– Значит, ты знаешь, что никто тут не ударялся головой? – Я глубоко вдыхаю. Он пока еще ничего не рассказал Хадсону, и это хорошо.

– Я же не идиот. И, вообще, ты делаешь то, что хочешь делать. Я и прежде считал тебя клевым парнем. Ты просто сразил меня наповал, когда пел ту песню… Как назывался спектакль? «Грязный старикашка»?

– Ага. – Я чувствую, что улыбаюсь, вспоминая об этом.

– Но новый ты тоже прикольный. При условии, что ты не собираешься подшутить над моим другом.

– Нет, – быстро отвечаю я. – Я просто хотел, чтобы он меня заметил.

– Ну… ты получил, что хотел. А как сделать так, чтобы меня заметил Джордж?

– Ты не скажешь Хадсону? – В этом случае все пойдет прахом. Я ему нравлюсь, он запал на меня, и, может даже, он оказался бы способен разглядеть настоящего меня под блестящей обманной оболочкой, если бы знал, как оно все на самом деле, но это было бы слишком внезапно для него. Сначала надо, чтобы он полюбил меня.

– Я не шантажирую тебя, – раздражается Брэд. – Если ты не хочешь ничего говорить мне, то и не говори. Я все понял.

– Нет, – качаю я головой. – Джордж думает, что ты клевый и милый, и мне кажется, ты просто должен дать ему понять, что он нравится тебе таким, какой он есть, и что тебе безразлично, что он делает макияж и что у него большая коллекция вееров. Или тебе надо просто сказать ему об этом. Вызвать его на откровенность. Перестать флиртовать и сделать шаг. Чтобы ему было легко и просто с тобой.

– О’кей. Спасибо, друг. – Он обнимает меня, и я в ответ обнимаю его. – В свою очередь, могу сказать, что ты действительно нравишься Хадсону. И если ты сейчас настоящий, то это замечательно. Но, может быть, он – единственный человек в лагере, который имеет право знать, каким ты был прежде?

– Он узнает это. Как только я пойму, что я – не очередное его увлечение на две недели. Как только мы… – не заканчиваю я начатой фразы.

– О… идешь ва-банк. О’кей. Удачи.

– Спасибо. И знаешь, особой разницы нет. Между Рэнди и Далом. Я – по-прежнему я.

Брэд оглядывает меня и кивает:

– Я понимаю, что ты хочешь сказать. Но если тебе действительно нужен Хадсон… Если ты хочешь, чтобы он полюбил тебя – то есть Рэнди, – ты должен все ему рассказать, правильно? Потому что если разницы нет, то он не будет иметь ничего против.

– Правильно, – соглашаюсь я. Так и должно быть. Вот только… не сейчас. Сначала нужно завершить начатое дело. А это означает, что мне нужно одержать победу – влюбить в себя Хадсона. Тогда ему и впрямь будет безразлично, что Дал – это Рэнди. Тогда он увидит меня, самое главное во мне, и все другое – театр, одежда, спорт, – все это окажется несущественным, и он будет любить меня независимо от того, крашу я ногти или нет. Я расскажу ему о своем притворстве, он засмеется и скажет: «Все это не имеет значения. Я знаю тебя. И ты особенный».

Если же я признаюсь ему во всем раньше времени, он назовет меня лжецом и не захочет никогда больше иметь со мной дело. Так что спешить нельзя.

– Спасибо.

Брэд бежит к ребятам, а я медленно иду за ним. Когда я оказываюсь рядом с Хадсоном, он протягивает мне руку.

– Так о чем вы говорили? – тихо спрашивает он.

– Ему просто нужен был совет.

– Совет? По какому поводу?

– По поводу люююююююбви. От меня, большого эксперта в люююююююбовных вопросах.

– Какой же ты нерд, малыш, – смеется он и кладет голову мне на плечо.

– Мне нравятся нерды.

– Так он по-прежнему неравнодушен к Джорджу?

– Ага.

– И что ты ему посоветовал?

– Посоветовал сказать Джорджу, что он не просто флиртует с ним, а что он ему нравится.

Хадсон поднимает голову и смотрит на меня.

– Думаешь, у них и в самом деле что-нибудь получится?

– Конечно.

– Они такие разные.

– Ну и что с того? Мы все разные.

– Мы с тобой больше похожи друг на друга, чем они.

– Не знаю, – пожимаю плечами я.

– Пожалуйста, только не начинай красить ногти, – говорит он, и у меня появляется ощущение, будто меня ударили кулаком в горло.

– Почему нет? – Голос у меня хриплый.

– Не знаю. Ты нравишься мне таким, какой есть.

– А что, лак для ногтей сделает меня другим? – Я пытаюсь, чтобы в моем голосе не прозвучали умоляющие нотки. Я только начал осуществлять свой план, и он должен сработать. Все в нем, в том числе возвращение к Рэнди. «Он обязательно сработает, – думаю я, прикрывая на мгновение глаза. – Сработает, сработает, сработает…»

– Не-а. – Он снова кладет голову мне на плечо, и я с облегчением вздыхаю. – Но ты же не будешь пользоваться таким лаком, верно?

– Верно. – Я смотрю, как кто-то из новичков пытается схватиться за веревку над ямой, но промахивается. По крайней мере, пока не буду.

Пятнадцать

– Честно говоря, я немного обижен, – жалуюсь я Джорджу и Эшли тем же вече ром после общелагерной охоты за предметами, во время которой команды были сформированы по домикам, так что мы с Хадсоном, к нашему огорчению, играли не вместе. – Обычно он приглашает парней пойти с ним в яму в первую пятницу пребывания здесь, разве не так?

– Но ты же сам говорил, что хочешь, чтобы все шло медленно, – напоминает Эшли.

– Ну да.

– Дорогой, твой план работает. Он обращается с тобой как с настоящим бойфрендом, а не с кратковременным увлечением. Ты же сам хотел подождать до второй недели. – Джордж лежит на животе и красит ногти новым сочетанием цветов, которое подыскал для себя в этом году Оно называется Эротокалиптический Единорог и состоит из розового, пурпурного и темно-синего с блестками, и я никогда прежде не хотел настолько сильно, чтобы мои ногти были такими же, как у него. Он уже пообещал покрасить их этим лаком, когда я вернусь к себе прежнему.

– Ну, я рассчитывал, что это произойдет дней через десять.

– Разве это не ближе к его обычному расписанию, чем к твоему? – удивляется Эшли.

Джордж фыркает:

– Подустал ждать?

– Да, – откидываюсь я на кровати. – Я действительно устал ждать.

– Следующий пункт твоего плана – это любовь, а не секс, значит, тебе не мешает потянуть время до тех пор, как ты залезешь ему в штаны. Ты можешь покрасить мне правую руку?

– Конечно. – Я пересаживаюсь на кровать Джорджа и беру у него бутылочку с лаком. И аккуратно крашу два ногтя на его растопыренных пальцах, а потом любуюсь тем, как лак блестит при электрическом свете. Смотрю на свои руки – некрашеные ногти, ободранная во время прохождения препятствий кожа. Я немного горжусь тем, что я так хорошо вошел в новую для себя роль, что я так здорово играю ее, но все же мне хочется сверкать подобно Эротокалиптическому Единорогу.

– Кроме того, мы не знаем точно, пятница ли сегодня. Может, она только завтра, – сомневается Джордж. – А может, он проберется в домик сегодня ночью, чтобы умыкнуть тебя.

– Ага, – перехожу я к следующему его ногтю. – Ты прав. А я веду себя глупо.

– Ты ведешь себя как озабоченный, – корчит рожицу Эшли.

– Кто озабоченный? – вздрагивает Паз, вернувшаяся из ванной комнаты, где она чистила зубы, и улегшаяся было на кровать.

– Никто, – произношу я одновременно с тем, как Эшли и Джордж отвечают:

– Рэнди.

Паз потирает свое плечо, и Эшли спрашивает ее:

– Что с тобой?

– Упала во время репетиции «Балета Шренера». Кристал заставила меня перепрыгнуть через вытянутые руки Шренера, чтобы меня поймал другой партнер. А у него сегодня это не очень хорошо получилось.

– Ох.

– Ну, я рада, что этот танец – не набор тупых сексуальных шуток, а история битвы с недругами. И, по крайней мере, я не должна взбегать по стене, как это требуется от Джордан. Мне кажется, Кристал была под кайфом, когда сочиняла танцевальные номера на этот раз.

– Я даже по-своему радуюсь, что мне не досталась роль Ким, – тихо произносит Джордж. – Монтгомери приходится ходить по каркасу поднятой кровати, ширина которого не больше дюйма. И при этом петь.

– Такое впечатление, что у нас здесь скорее «Цирк дю Солей», а не музыкальный театр, – добавляет Паз.

– Похоже на полосу препятствий, – смеюсь я. – Лапонька, ногти придется покрыть лаком минимум два раза. – Я показываю кисточкой на ногти Джорджа.

– Знаю. Но он быстро сохнет. А до отбоя еще десять минут. – Мы с ним дуем на его ногти, чтобы они быстрее высохли. – А что ты будешь делать завтра, раз тебе не приходится репетировать днями напролет, как это делаем мы? – На уик-эндах мы большей частью сами распоряжаемся своим временем. Вожатые не оставляют нас вниманием, и мы можем, скажем, пойти в домик ИР или покататься на водных лыжах на озере, но ничто заранее не планируется и расписание не составляется.

– Хадсон хочет, чтобы мы пошли в поход, вдвоем.

– И там он, наверное, примется за тебя. Поцелует, скажет, что хочет побыть с тобой еще и вечером, опять же, наедине, ну и так далее. Думаю, тут у него все это доведено до совершенства.

– Наверное, – задумываюсь я. Джордж забирает у меня флакончик с лаком и красит ногти на левой руке. – Да, ты, скорее всего, прав. И тогда я откажу ему и стану задавать сложные вопросы личного характера, чтобы мы смогли стать еще ближе.

– Само собой, – одобряет Джордж. – Это опять вроде как план. – Он осторожно докрашивает мизинец, возвращает лак мне и протягивает правую руку. Я начинаю наносить на его ногти второй слой. – А знаешь, у меня тоже будет свидание. Брэд собирается прийти на репетицию в театральный домик, а когда она закончится, мы сможем потусить на лодочной станции или где-то еще.

– О! Ты наконец-то хочешь дать ему шанс?

– Забавно, но он будто точно знал, что следует сказать мне. – Я всецело сосредоточиваюсь на ногтях Джорджа, но все же чувствую на себе его пристальный взгляд.

– Я не наставлял его. Просто он спросил, почему ты так застенчив и не хочешь, чтобы ваши отношения перешли в следующую стадию, ну я и раскололся. А что, не надо было? – Поднимаю глаза и смотрю на него: – Прости.

– Дорогой, ну что ты, все хорошо. Рано или поздно мне надо было принять какое-то решение, и когда он признался, что я ему нравлюсь – весь, а не только волосы на теле, – это очень помогло мне. Похоже, он говорил искренне.

– Да, это так. – Я возвращаюсь к его ногтям. – Он говорит, ты смешишь его.

– Дорогой, я смешу абсолютно всех.

– Эй, – свешивается Эшли с верхней койки. – С тобой все в порядке.

– Спасибо. Я тоже так считаю.

– Значит, ты теперь у нас любовный гуру, – иронизирует Паз.

– Ну… в чем-то ты права. Ведь мой план работает, так? Значит, я что-то понимаю в этом деле.

– Дорогой, ты понимаешь, что не следует опережать события, – замечает Паз.

– Паз, не надо так говорить. Это сразу ударяет ему в голову.

– Рэнди, король романтических отношений. – Я возвращаю лак Джорджу. – Звучит неплохо.

– Если бы не мои неподсохшие ногти, я вдарил бы тебя подушкой.

– А мне ногти сушить не надо. – Эшли спрыгивает с кровати, хватает мою подушку и обрушивает мне на голову.

– Да шучу я, шучу. – Я заслоняюсь от нее руками. – Никакой я не король.

– Вот и хорошо. – Она кидает подушку на место и смотрит на ногти Джорджа. – Прикольный цвет.

– Хочешь? – предлагает ей свой лак Джордж.

– Не-а. Он облупится, когда я буду ставить свет. Не расходуй его понапрасну, пока твои не пришлют тебе еще.

– Да, пусть присылают, хотя, может, и другого цвета. Я взял с собой всего два пузырька.

Паз смотрит на его руки сверху:

– До чего ж красиво!

– А ты хочешь?

– Ну, если ты предлагаешь… – Паз тоже спускается вниз и становится рядом с Эшли, гораздо ближе, чем требуется. Эшли бросает на нее нервный взгляд и снова забирается на свою койку.

– Садись. – Джордж похлопывает по кровати. Паз садится около него и поднимает глаза, словно хочет разглядеть Эшли сквозь верхнюю койку. – Вытяни руки, – велит ей Джордж. – Но до отбоя мы успеем нанести всего один слой.

– Ну и хорошо, – кивает Паз.

Джордж начинает красить ей ногти, а я встаю и потягиваюсь, чтобы под благовидным предлогом посмотреть на Эшли. Она хмуро листает комикс. Я вскидываю брови, не желая спрашивать, что происходит между ней и Паз – ведь та сидит прямо под ней. Эшли пожимает плечами. Но этот ее жест, конечно же, ничего не проясняет.

– Через пять минут отбой, – возвещает Марк, выходя из своей комнаты в пижаме. – Давайте, чистите зубы. Помните: налет на зубах может привести к горловым инфекциям, а я не собираюсь давать отдых вашим связкам лишь потому, что вы не заботитесь должным образом о гигиене рта. Кроме того, ваши зубы должны сверкать в свете софитов.

– Ты что, собираешься прочитать нам лекцию о необходимости чистить зубы? – возмущается Монтгомери. – Мы уже вышли из семилетнего возраста.

– Вы все кажетесь мне семилетними. Все, кому еще нет тридцати. Мой психотерапевт говорит, это из-за страха перед старением, но мне кажется, просто мой мозг охраняет себя от эмоционального погружения в проблемы моих подопечных.

– О, лапонька, ты хочешь сказать, что мы тебе безразличны? – возмущаюсь я.

– Если бы я эмоционально погрузился в твои проблемы, Рэндал Капплехофф, то каждую ночь плакал бы перед сном до тех пор, пока твои волосы снова не отрасли бы и ты снова не начал бы хорошо одеваться.

– Ты и так много плакал, – слышится из глубины комнаты голос Кристал.

– Помолчи, Кристал.

Весь домик дружно хихикает.

– Да смейтесь, сколько душе угодно, – огрызается Марк. – Через пять минут я выключаю свет.

Я ложусь на кровать, а Джордж тем временем заканчивает с ногтями Паз.

– Хочешь, я нанесу тебе еще один слой лака? – спрашиваю его я.

– Не-а. Это вполне может подождать до завтра. – Он завинчивает крышку флакона и убирает его в шкафчик. – Кроме того, я хочу, чтобы что-то осталось до тех пор, когда ты опять сможешь пользоваться им. Это будет твой лак для того времени, когда ты сбросишь свою masc-у.

– О боже, почему мы не называли это так всегда? – мечтательно тянет Эшли. – Грандиозное сбрасывание masc-и. А сейчас ты за-masc-ирован. – Какое-то время она молчит. – И ты хочешь пойти на masc-арад. Или даже на два.

– Черт побери, да заткнешься ты наконец? – прикрикиваю на нее я. Но все уже хохочут, и я присоединяюсь к общему веселью. Спустя минуту Марк выключает свет, и мы продолжаем тихо хихикать в темноте.

Шестнадцать

– Я хочу показать тебе самый лучший вид на наш лагерь, – говорит Хадсон, берет меня за руку и ведет в лес.

– О’кей. Долго идти?

– Оно того стоит, обещаю. Ты опрыскался средством от насекомых?

– Ага.

– Молодец.

Он идет впереди, и, честно говоря, я не понимаю, куда мы направляемся. В прошлые годы я не имел обыкновения ходить в лес и оказывался там, только когда мы играли по вечерам в шпионские войны: две команды делят между собой всю территорию лагеря, и каждая из них пытается пробраться в «дом» на вражеской территории (обычно это лодочная станция и актовый зал) так, чтобы их не засек кто-либо из команды противника. Во время игры у нас имеются при себе фонарики, и потому совершенно невозможно незаметно красться по открытым местам, вот и приходится пробираться через лес. Мы с Джорджем шутим, что тут и до беды недалеко, но еще никто из нас в лесу не заблудился.

Но прогуляться по лесу среди белого дня мне пришлось лишь несколько дней тому назад, и Конни вела нас по довольно легкому маршруту. Хадсон же ведет меня куда-то вверх по холму. И лес здесь гораздо гуще. И кусты тоже.

– Это действительно тропа? – спрашиваю я.

– Вроде того.

– А ты знаешь, куда мы идем? – Я сжимаю его руку.

– Да.

– И знаешь, как туда добраться?

– Очень хорошо знаю.

Я смеюсь:

– А откуда ты это знаешь?

– Конни водила нас туда в конце прошлого лета в качестве поощрения, и мне показалось, что это действительно нечто особенное. – Он сжимает мою руку. – И ты тоже действительно особенный. Вот мне и захотелось показать тебе это место.

При этих его словах мое сердце начинает оттаивать, и беспокойство по поводу того, что мы углубляемся в лес и идем по нему напролом, а не по тропе, и куда – непонятно, улетучивается.

– Ну тогда мы должны обязательно найти его.

Руки нам приходится разомкнуть, потому что склон становится все круче и к тому же теперь мы пробираемся среди камней. Мы оба взяли с собой рюкзаки, в них вода и кое-какая еда – это Хадсон велел мне взять их с собой, – и несколько раз останавливаемся просто для того, чтобы попить. Наши лица заливает пот, а вокруг непрестанно зудят комары и мошки. Кто-то ползет у меня вверх по ноге, я стряхиваю нахальное насекомое и шагаю дальше. Мы немного разговариваем о любимых старых фильмах (о «Беглеце», потому что этот фильм любит его мама, а я люблю «Воспитание крошки» – из-за Кэтрин Хепберн, но ему говорю: это потому, что фильм очень смешной), но дыхание у нас тяжелое, и потому много разговаривать трудно. Проходит почти час, прежде чем Хадсон произносит:

– О’кей. Мы почти пришли. – Солнце стоит высоко над нашими головами, и хотя мы держимся в тени, рубашка липнет к моей потной спине.

Но затем деревья немного расступаются, и мы выходим на поляну на отвесной скале. Она вся покрыта травой и маргаритками. По ней бежит ручеек, который, добравшись до края скалы, превращается в узкий водопад. Воздух здесь совершенно удивительный. Зеленый и цветочный, как свобода и любовь.

– Вау, – почти шепчу я.

Хадсон берет меня за руку и доводит до края скалы, откуда виден раскинувшийся под нами лагерь. На самом-то деле мы забрались не так высоко, как казалось мне. Я слышу, как люди что-то кричат друг другу, и театральный домик отсюда не виден, но мы теперь так далеко ото всех, будто находимся на нашей собственной маленькой волшебной поляне. Хадсон бросает рюкзак на траву и садится, свесив со скалы ноги, и я, тоже сняв рюкзак, сажусь рядом с ним, а затем ложусь на траву. Сладко журчит водопад, не превышающий в ширину струю из-под крана. Над нами тенистые деревья, и стоит мне прищурить глаза, как листья превращаются в галактики. В этом невероятном магическом месте, куда Хадсон привел меня, никого, кроме нас, нет – только он и я.

Он тоже подается назад, кладет голову мне на грудь, и я обнимаю его за плечи.

– Нравится? – спрашивает он.

– Прекрасно. Спасибо тебе.

Я смотрю на него и тянусь к его губам, чтобы поцеловать, и вот он уже сидит на мне верхом, его губы крепко прижаты к моим, и он легонько покусывает мою нижнюю губу, Мои руки ложатся на его зад поверх шорт и трусов. Он выпрямляется, терзая теперь собственную губу, и стаскивает с себя рубашку, делает то же самое с моей и бросает их на траву. Потом возвращается ко мне и целует не только мои губы, но и шею, а затем и соски. Никто никогда прежде не касался губами моей груди, и мне становится трудно дышать, когда он выводит по ней круги языком, а затем продвигается дальше, к пупку. Я запускаю руки в его волосы, а он берется за застежку на моих шортах.

«О. Да он сменил яму для арахисового масла на эту поляну», – догадываюсь я. Или же я для него настолько особенный, что он захотел со мной чего-то нового.

Он стягивает с меня шорты, и я остаюсь в коротких черных трусах, мой возбужденный член растягивает их, и он приникает к нему губами, я откидываю голову назад и бормочу что-то невнятное, тысяча новых ощущений поют во мне одновременно.

Нет. Еще рано. Стоп. Именно так можно стать очередной его пассией на две недели.

– Подожди, – говорю я так тихо, что он не слышит меня, теперь его губы проходятся по моим бедрам. – Подожди, – повторяю я, и он поднимает глаза.

– У меня в рюкзаке есть презервативы. – Он целует меня в живот.

– Нет, – пыхчу я. – Это…

– …слишком?

– Прости. – Я пытаюсь увернуться от него, хотя мечтаю только о том, чтобы он продолжил делать то, что делает. Надеваю поверх трусов шорты. Он наклоняется к моему лицу и снова целует меня в губы.

– Все хорошо. – Он ложится рядом со мной, опираясь на локоть. – Ты говорил, что хочешь, чтобы все происходило медленно… Просто я… Но прежде чем снимать с тебя одежду, нужно было спросить…

– Знаешь, я… Я хотел этого. Просто. Просто не надо погружаться в это слишком уж быстро.

– О’кей, малыш. Я понял. – Он снова целует меня, его язык оказывается у меня во рту. А затем он внезапно подается назад. – Но, может, нам следует немного остыть. – Он смеется, берет свой рюкзак, достает из него бутылку с водой и осушает ее одним глотком. Немного воды выливается у него изо рта и течет по шее и груди, и мне приходится отвести взгляд, потому что иначе мой рот окажется везде, где он хочет, через промежуток времени меньший, чем требуется на то, чтобы лихорадочно переодеться за кулисами.

«У меня есть план, – упорно твержу себе я. – Нужно как-то перебить наш сексуальный настрой, перенести его в эмоциональную сферу, чтобы мы оказались связаны еще крепче. Ах да. Каминг-аут».

– Почему бы нам не поговорить?

– Ага, – соглашается он, вытирая рот. – Это хорошая идея. – Он снова садится рядом со мной. – О чем ты хочешь поговорить?

– Кому ты открылся первому? – начинаю я, и мои слова звучат, возможно, несколько заученно.

– О. Об этом. Ну, мне кажется, такой разговор… не слишком сексуален.

Я смеюсь:

– Ну а если твой каминг-аут быстренько привел к сексуальным отношениям, тогда как?

Он качает головой и тоже смеется:

– Да нет. Хотя я знаю одного парня, который открылся своему лучшему другу, и они с ним тут же занялись сексом, в подвале. Получается, что такое вполне возможно.

– О. Ну. Ага… горячие ребята. Но со мной такого не произошло.

– Со мной тоже. Кстати говоря, после того случая они никогда больше не разговаривали друг с другом. И мой знакомый горевал по этому поводу.

О. Смотрю на лагерь и сажусь так, что мои ноги опять свешиваются со скалы. Хадсон пристраивается рядом и протягивает мне бутылку с водой, я с наслаждением присасываюсь к ней.

– Ты можешь начать первым? – спрашивает он, прижавшись ко мне. – Ну раз уж ты предложил эту тему.

– Ага, – улыбаюсь я, ставлю бутылку между нами и обнимаю его за плечи. Воспоминания об этом событии в моей жизни почти мгновенно гасят долго испытываемое возбуждение. – Конечно. Это были мои родители. Все прошло не так уж и плохо. Я вроде как всегда знал про себя, кто я есть. Я хочу сказать, что никогда не считал себя натуралом, а просто какое-то время вообще не думал о сексе, если только такое возможно. А потом мне исполнилось двенадцать, и тут начались разговоры об этом и о предметах обожания, и у нас были занятия, посвященные здоровому образу жизни, и тут я понял, что родители должны знать о моих предпочтениях. И как-то за ужином я просто сказал им что-то вроде: «Знаете, я гей». Они перестали есть и какое-то время смотрели на меня, потом переглянулись, и мама кивнула и сказала: «Ну… хорошо». Не знаю, о чем там они говорили между собой, но где-то неделей позже папа спросил, а есть ли в моем классе девочки, которых мне бы хотелось пригласить на танцы. И я так удивился! Потому что я же все им сказал. И я посмотрел ему в глаза и ответил: «Ты хотел сказать, мальчики? Я же гей, ты что, забыл?», а потом тем же вечером мама и папа забросали меня вопросами: А откуда мне это известно? Не слишком ли я молод, чтобы решать? Говорил ли мне кто-то, что я гей? И я, должно быть, дал на эти вопросы убедительные ответы, потому что они лишь сказали: «О’кей», и на том дело и кончилось.

– Вау! – восклицает Хадсон, сжимая мою руку. – Как все просто. Но это здорово, что ты был таким откровенным и… настойчивым, я прав?

– Ну, мои родители повели себя просто потрясающе, они прочитали все, что можно, по этому вопросу, мама вступила в «Родители, родственники и друзья лесбиянок и геев» и много что у них разузнала. Но в итоге они поддержали меня. И все время были со мной. Знаешь, они любят меня, любят всего меня. Вот что ответила мне мама, когда я спустя несколько недель спросил, а не сердятся ли они с папой на меня. Они любят меня. Целиком. Такого, какой я есть.

– Это просто удивительно.

Я улыбаюсь, потому что сейчас он говорит о Рэнди. Это Рэнди был откровенным и настойчивым. Все работает, как и должно работать – он начинает узнавать подлинного меня.

– А твои родители показали себя с плохой стороны?

Он делает глубокий вдох:

– Нет. – Голос у него тихий и мягкий. – То есть… они оказались не такими понимающими, как твои родители. Хотя у меня тоже все прошло хорошо. Но сначала я признался бабушке. Мы были с ней очень близки. Она – прекрасный человек, один из лучших, что я когда-либо встречал. Она приехала сюда из Кореи, когда ей было лет пять. В шестидесятых и семидесятых она была подростком, и ей нравился стиль того времени. Она так долго носила круглые большие прически, что дождалась того, что они снова вошли в моду. Как-то я показал ей фотографию Эми Уайнхаус, и она произвела на нее большое впечатление. И на ней всегда было что-то неоновое и блестящее. Она не боялась говорить что думает, не боялась быть собой. Она всегда была счастлива и всегда могла рассмешить меня. Ну вроде как ты.

– Я похож на твою бабушку? – Это куда более «не сексуально», чем я надеялся.

– Ну, ты тоже смешишь меня. – Он сильно толкает меня плечом. – Сам понимаешь, что я хочу сказать. – Хадсон переводит дыхание. – Она умерла несколько лет тому назад. – Он смотрит на лагерь, его ноги болтаются над пропастью.

– Мне очень жаль. Если ты не хочешь говорить об этом… – Хотя мы уже разговаривали о ней, вот только он этого не помнит.

– Да нет. Я просто вспоминаю. Какое-то время я старался не думать о бабушке… но теперь мне нравится это. Она была удивительным человеком. Много присматривала за мной после школьных занятий, когда я был маленьким. Я приходил к ней домой, и мы… просто общались. Или шли в кино. Однажды… я не вспоминал об этом уже несколько лет… Однажды, когда я был совсем маленьким, мы пошли смотреть какой-то фильм, и он показался мне страшным, и в одном месте я даже вскрикнул – не помню точно, что это было. Может, огромные зубы? Какой-то зверь? Ну, в общем, я вскрикнул и спрятался у нее под мышкой, а парень, сидевший позади нас – и это взрослый человек – наклонился ко мне и упрекнул: «Эй, ты ведешь себя как девчонка», и моя бабушка, она просто повернулась к нему со словами: «А ты ведешь себя как засранец», он хрюкнул и откинулся на спинку стула, а она сказала мне: «Кричи, когда вздумается, малыш». Она была потрясающая.

Я смотрю на него и вижу, что глаза у него влажные, и он старается не расплакаться, и я сильно сжимаю его плечо, и он, привалившись ко мне, вытирает один глаз.

– Прости. Я уже столько лет не разговаривал о ней.

– Все в порядке.

– Когда мне было лет десять, родители сказали, что теперь после школы я могу идти прямо домой, вместо того, чтобы садиться на автобус и ехать к ней, и я стал меньше ее видеть. А когда мне было двенадцать, я вроде как понял, что я гей, потому что мне очень хотелось поцеловать одного мальчика из моего класса. А целоваться с девочками мне не хотелось. И я знал, что… быть геем не слишком уж хорошо. Знал, что таких, как я, не любят. И это в дополнение к тому, что я был одним из всего пяти азиатов в школе. Не слишком удачное сочетание для того, чтобы быть всеобщим любимчиком. Вот я и выскользнул из дома и прошел несколько миль – по той жаре, что стоит летом в Виргинии – до того места, где жила бабушка. Чтобы рассказать ей обо всем.

– И она приняла это как должное?

– Ага. Думаю, именно поэтому я и хотел открыться ей. Я знал, что она будет любить меня, невзирая ни на что.

И тут вдруг мне ужасно хочется сказать, что мы говорили о ней в темноте в первое наше лето в лагере. Но я, разумеется, этого не делаю, потому что это выдаст меня с головой.

– Она крепко обняла меня и сказала, что это не имеет для нее ровно никакого значения, но, да, другим это будет небезразлично, но разве нам есть до них дело? Я сильно плакал, и она не выпускала меня из своих объятий, казалось, целый час, но после того мне стало гораздо лучше. Она сказала, я должен гордиться собой из-за того, что знаю, кто я есть и чего хочу, и никогда не позволять кому-либо говорить мне, что следует стыдиться того, что делает меня счастливым. И я постарался запомнить ее слова.

– Это потрясающе. Значит, она отнеслась к этому нормально.

– Да. А мои родители не были так лояльны… Бабушка отвезла меня домой, и они не знали, где я был, и потому психовали, и она велела всем сесть и выслушать меня, и я сказал: «Мама, папа, я – гей». И мама обвинила бабушку в том, что она вбивает мне в голову всякие дурацкие идеи, а папа сказал, что никакой я не гей и что к этому разговору можно будет вернуться позже, когда я подрасту, и с этим я жил какое-то время.

– Но они послали тебя сюда. Значит, теперь они тебе верят, да?

Хадсон высвобождается из моих рук и ложится на траву, чтобы видеть кроны деревьев. Я тоже ложусь, но на этот раз он оказывается дальше от меня, чем раньше.

– Бабушка умерла через какое-то время после этого. С тех пор много что произошло. Мы все горевали о ней. Но я напомнил родителям о своей ориентации, и мы с бабушкой успели найти этот лагерь – она хотела, чтобы я поехал сюда, подружился с другими квирами и хорошо провел время. И я рассказал об этом родителям, сказал, что таким было ее последнее желание в отношении меня. Вот… я и приехал.

– Но это же прекрасно. – Я беру его руку в свою и переплетаю наши пальцы. – Она все же смогла сделать это для тебя.

– Ага, – шмыгает носом Хадсон. Я смотрю, как он вытирает слезы тыльной стороной ладони. Он отворачивается: – Прости, я не должен был делать этого.

– Чего?

– Плакать. Это не… Я не люблю, когда кто-то видит, как я плачу.

– Я не обращаю на это внимания. – Разворачиваюсь к нему всем телом, беру его за бедро и поворачиваю к себе. Его лицо слегка мокрое от слез. – Нет ничего плохого в том, чтобы обнаруживать свои чувства.

– Нет, есть, – издает он принужденный смешок. – Ты когда-нибудь плачешь в присутствии других? Они могут как следует поиздеваться над тобой. Помню, я получил удар в нос футбольным мячом прямо посреди школы, и все парни из моей команды кричали, чтобы я перестал, и до конца года обзывали меня. А мне уже пришлось туго с тем, чтобы доказать им, что я не какой-то там математический нерд, и я перечеркнул усилия, приложенные к этому, заставив их считать меня вроде как плаксой. Знаю, это сексизм, но именно так называют любящих поплакать девочек. Вот я больше и не плакал.

– Ну, со мной ты можешь не беспокоиться по этому поводу, – успокаиваю его я, вытирая катящуюся по его щеке слезу. – В моем присутствии ты можешь выказывать любые чувства. Ведь для того и существуют бойфренды, верно?

– Не знаю. Я никогда прежде не плакал перед своими бойфрендами.

– Передо мной ты вполне можешь плакать. Я не имею ничего против. Предпочитаю, чтобы ты открыто давал мне знать о своих чувствах, а не скрывал их.

– Это очень мило с твоей стороны, но… – Он поднимает обе руки, вытирает слезы и долго лежит с закрытым лицом.

– Это действительно так. – Я опускаю его руки. Слез на лице Хадсона почти нет.

Он улыбается:

– О’кей.

– Похоже, твоя бабушка была удивительным человеком.

– Да.

Несколько минут мы лежим молча и смотрим друг на друга. Он больше не плачет.

– Ты умеешь превращать деревья в звезды? – спрашиваю я.

– Что?

– Ляг на спину и посмотри на листья и пробивающийся между ними свет. – Мы оба поворачиваемся на спины. – А теперь немного расфокусируй взгляд и представь, что листья – это фон. Они – темнота, а проникающий свет – звезды. Целые галактики звезд, а не просто отдельно мигающие звездочки. Представь, что над тобой Млечный Путь.

– Я… о, – легко вздыхает он. – Вижу.

Мы с ним лежим и смотрим на несуществующие галактики, сцепив руки, пока Хадсон, резко поднявшись, не говорит:

– Мы опоздаем на обед.

– Верно. – Мы должны обязательно присутствовать на всех приемах пищи. В прошлом году какой-то мальчик проспал субботний обед, и всему лагерю пришлось отправиться на его поиски. Когда этого горемыку нашли, то безжалостно задразнили, а Джоан очень сердилась.

Мы быстро надеваем рубашки и отправляемся в обратный путь. Спускаться быстрее, чем подниматься, но мы все равно торопимся и потому не разговариваем и, в конце концов, врываемся в столовую с опозданием на пять минут. Все сидящие за столом пялятся на нас. На нас взирает Джоан. Джордж, Эшли, Брэд и Паз давятся от смеха.

Мы быстро садимся на места, которые, по счастью, занял нам Джордж, накладываем себе сырные тосты и только потом идем мыть руки.

– Ну… вы были чем-то заняты? – начинает Джордж.

– Мы ходили в поход, – отвечаю я. – И потеряли счет времени.

– Кто бы сомневался, – серьезно кивает Джордж.

– Как прошла репетиция?

– Хорошо!

– Джордж уже выучил свой танец для «Детей», – сообщает Паз, – а у меня так и не получается прыгнуть достаточно высоко, чтобы перелететь через руки Шренера.

– Кристал добавила еще один момент в танец под «Наденьте счастливое лицо», и теперь Джен приходится висеть на рукоходе, – доводит до моего сведения Эшли. – Похоже, Кристал просто выжила из ума.

– Но это будет действительно прикольно смотреться, – возражает Паз. – Дело происходит на игровой площадке, и Джен хочет, чтобы я продолжала, а я все отворачиваюсь от нее. А Эшли подсветит наши лица, это тоже будет очень прикольно. Марк говорит, он думал об этом, но решил, что такое невозможно.

– А я считаю, что очень даже возможно, – быстро говорит Эшли. – И все пытаюсь сообразить, как правильно это сделать.

– Обязательно сообразишь, – заверяет ее Паз.

– Я видел кое-что, – вступает в разговор Брэд. – Я говорю о репетиции. Это круто, чувак. Я и не подозревал, что нужно столько трудиться над спектаклем, ведь я видел только готовые постановки в конце лета. И все было так хорошо сделано, так идеально.

– Но ты не видел репетицию целиком. – Выражение лица Паз становится озорным.

– Да ладно тебе, – пытается осадить ее Брэд.

– Я застукала их, когда они целовались в шкафу с реквизитом, – ухмыляется Паз.

– У меня выдалось свободное время по ходу репетиции, – пожимает плечами Джордж. – И ты была единственной, кто наткнулся на нас.

– Я не знала, что вы там. В следующий раз запритесь, или повесьте носок на ручку дверцы, или придумайте что-то еще.

– Это было в театральном домике? – несколько шокирован я.

– Да мы просто целовались. – Джордж совершенно невозмутим. – И это ничуть не хуже того, что вы каждый вечер вытворяете перед нашим домиком.

– О’кей. – Брэд выглядит очень смущенным. – Я усвоил преподанный мне урок. Давайте забудем об этом.

Джордж хихикает и кладет руку на бедро Брэда.

– Как ваш поход? – интересуется он.

– Хорошо. Хадсон показал мне одно место, откуда открывается совершенно великолепный вид.

– Держу пари, так оно и было, – ехидно произносит Эшли. Я пристально смотрю на нее и говорю:

– Вы все ужасные создания.

– Нет, все действительно было изумительно, – подтверждает мои слова Хадсон. – Мы просто разговаривали. Я… – Он замолкает. Потом смотрит на меня, а потом внезапно отводит взгляд, наморщив брови. – Это было великолепно, – говорит он уже тише.

Я смотрю на Хадсона, но он уставился на свою еду. Его бедро отодвигается от моего, и я чувствую, как колотится его сердце. Я сделал что-то неправильно? Может, он внезапно вспомнил меня, настоящего меня, не Дала, а каким я был прошлым летом? Может, он вспомнил мой голос? Вспомнил, как мы несколько лет тому назад разговаривали о его бабушке?

Кладу руку ему на ногу, и он не отстраняется, но и не придвигается ко мне. Разговор идет своим чередом, и никто, похоже, не замечает, что между мной и Хадсоном неожиданно выросла стена, хотя час тому назад мы были ближе друг к другу, чем когда-либо еще. После обеда Хадсон говорит, что он примет душ и напишет письмо родителям, и уходит к себе, и потому я иду с Джорджем, Эшли и Паз в театральный домик.

– Он вел себя странно? – спрашиваю я.

– Ты о Хадсоне? – удивляется Паз. – Да как всегда.

– У меня такое впечатление, будто он внезапно охладел ко мне.

– Так вы, в конце концов, трахнулись? – любопытствует Эшли.

– Нет. Правда. Мы только разговаривали. Сначала немного потискались, но на том дело и кончилось.

– Может, еда не пошла ему впрок? – предполагает Джордж. – Но мне показалось, что с ним все хорошо, и на твоем месте я не трепыхался бы. Твой план продолжает действовать. Хочешь посмотреть, как мы репетируем? Мы собираемся разучивать большой групповой номер «Вся любовь впереди». Кристал наверняка потребует, чтобы мы делали пирамиды и прыгали с них.

– Она хочет, чтобы я прыгала на батуте, – жалуется Эшли.

– Пожалуйста, скажи, что пошутила, – умоляет ее Паз.

Мы довольно долго храним какое-то нервное молчание, и глаза Паз становятся огромными и наполняются тревогой, и тут Эшли наконец улыбается.

– Какая же ты вредная. – Паз толкает Эшли в плечо. Улыбка Эшли становится шире.

– Хочешь посмотреть? – спрашивает меня Джордж.

– Конечно. Немножко.

Какое-то время я смотрю, как ребята репетируют, испытывая при этом как горькое, так и радостное чувство. Мне очень нравится смотреть на них, нравится видеть, как они выросли, хотя дело не обходится без падений и неверных танцевальных движений. Нравится слушать, как они напевают мелодии, под которые танцуют, смотреть, как Кристал бессмысленно машет руками, давая им указания, слушать, как она выкрикивает странные обозначения танцевальных движений: «А теперь кроличье вращение, обнимите себя, извивайтесь как червяки, продолжайте извиваться, следующая позиция, хорошо, а теперь… взрывающаяся звезда! Прекрасно. Монтгомери, теперь твое соло, лягни пакет, а теперь скрещенный пинок, руки на бедра, подмигивание… нет, подмигивай злее. Помни, ты протестуешь».

После нескольких часов репетиций они усваивают в общих чертах рисунок танца, и становится ясно, что номер будет замечательным. Пташка Джордан излучают изрядное самодовольство, а Монтгомери удалось создать образ сексуального инженю-котенка. Джордж и Паз тоже танцуют в этой сцене – в других ролях – и кажется, будто на сцене полно людей. Впрочем, так оно и есть. Вся труппа работает, танцует и поет. И я так тоскую по всему этому. Гадаю, а не разрешат ли они мне встать и потанцевать с ними. Только на репетициях. Чтобы я мог заново прочувствовать, каково оно. Я же не стану участвовать в постановке, хотя это было бы еще лучше.

Черт побери. Я тоскую по всему этому. А теперь еще Хадсон ведет себя странно, и, может, мой план работает не так хорошо, как того хочется мне, и хотя я не собираюсь ставить крест на Хадсоне, но… Может, если я вернусь к ним сейчас, мне позволят танцевать в кордебалете, ведь я так быстро всему учусь. Я мог бы освоить какие-то движения, или просто работать за кулисами, или с театральным реквизитом, или с чем-то еще. Один день с Хадсоном, один в театральном домике. Я мог бы сказать ему, что болен. И мое сердце словно металось бы между двумя телами, металось бы туда-сюда до головокружения. Такое было бы у меня ощущение. Нет. Надо найти способ совместить и то, и другое. Для того и существует план.

Они заканчивают «Всю любовь впереди» и переходят к «Балету Шренера». Меняется состав исполнителей, свет то гаснет, то загорается. Пребывание в театральном домике кажется мне возвращением домой. Здесь пахнет резиной, и деревом, и сигаретами – Марк бросил курить два года тому назад, но до сих пор позволяет себе одну сигарету в день премьеры. Я хочу вновь оказаться на сцене да хоть прямо сейчас, и мне без разницы, если меня там затопчут.

Что касается Хадсона, то, может, все дело в том, что сегодня между нами установилась настоящая связь. Может, я подошел слишком близко к нему, и даже хотя я для этого много что сделал – преобразился, тормозил наши отношения, – может, он все равно не в состоянии сойтись с кем-то настолько близко. Или, может, ему просто требуется на это время, а я выхожу за рамки допустимого в эмоциональном отношении, потому что хочу, чтобы у нас с ним все получилось, но я все же так скучаю по театру, что создается впечатление, будто до сих пор я не дышал.

– Ну-ну, – говорит Монтгомери, садясь за моей спиной, когда я смотрю на Паз и Шренера на сцене. – Посмотрите только, кто притащил свою задницу в театр.

– Ты здорово справился с номером, – поворачиваюсь к нему я.

– Еще бы. – Монтгомери старается выглядеть равнодушным, но я знаю, что ему приятна моя похвала. – Но что ты здесь делаешь? Разве тебе не нужно сейчас притворяться качком перед своим качком-бойфрендом?

– Он пишет письмо родителям, а мне не хватает вас всех.

– Правда? – Джордан усаживаются рядом с Монтгомери.

– Вы были великолепны, Джордан. Вы излучали энергетику Дэвида Боуи, чего и хотел от вас Марк.

– Спасибо! – говорят они, хлопая меня по плечу.

– А я так и не понял, почему ты здесь, – гнет свое Монтгомери. – Разве это не повредит твоему новому имиджу? Разве теперь, достигнув вершин маскулинной мастурбационной фантазии, ты не чураешься нас?

Джордан хихикают.

– Я тебя умоляю, Хадсон знает, что я дружу с вами. Вот и не надо вести себя, как…

– Примадонна? – перебивает меня Монтгомери. – Та, кем ты был прежде?

– Я не то собирался сказать, – закатываю я глаза. – И я все еще примадонна. Весь лагерь – мой театр.

– Что верно, то верно, – кивают Джордан. – Он затеял настоящий спектакль.

– Никогда не был поклонником представлений с одним действующим лицом, – вздыхает Монтгомери. – Их герои кажутся мне такими самовлюбленными.

Я смеюсь:

– Ты действительно очень сердишься на меня? Только потому, что я не принимаю участия в постановке?

– Пока не знаю. – Монтгомери скрещивает руки на груди. – И речь тут не только о спектакле.

– Монтгомери! – кричит Марк, стоя у сцены. – Ты где? Ты нужен нам для «Что я когда-либо видел в нем?»

– Иду! – кричит в ответ Монтгомери, вставая и направляясь к сцене.

– Он считает, что ты бросил нас ради горячего парня, – объясняют Джордан.

Я понимающе киваю.

– Не просто ради какого-то там горячего парня. – Они должны понять это. Ведь они знают, как я относился к Хадсону на протяжении нескольких лет.

– Послушай, мы любим ромкомы, а ты Воплощаешь. Их. В жизнь. – Они делают небольшие паузы между словами. – И это круто. Но никому не нравится быть второстепенным персонажем в чужом спектакле. Ты пришел в театральный домик впервые за это лето?

– Нет, я был на шоу талантов.

– О’кей. Ты впервые пришел сюда просто так?

– Я… Я был занят. – Смотрю вниз и чувствую себя так, будто меня терзают в полицейском участке.

– Понятно. – Они встают. – Но ты не можешь делать вид, будто ничего не случилось.

– Я по-прежнему с вами ночью. И я танцую по утрам.

– Когда мы были маленькими, у нашего папы была очень тяжелая работа, – говорят Джордан. – Он уходил на нее, когда мы еще спали, а приходил уже после ужина. Мы тогда только начали говорить. Но слово папа уже знали. А потом забыли его. Мама заставила его уволиться и найти другую работу, которая позволила ему больше бывать дома, чтобы мы помнили, кто он нам. – Они пожимают плечами. – Ну, это просто забавная история, которую любит рассказывать мне мама. С нас должны снять мерку для костюма. Рады были повидаться с тобой!

Они улыбаются и уходят. Я понимаю, что они хотели сказать, а также почему Монтгомери злится на меня, но скоро все образуется. Либо Хадсон уже собирается бортануть меня – вот почему он ведет себя так непонятно, либо через какое-то время я смогу признаться ему во всем. И все вернется на круги своя.

Я смотрю, как они репетируют, до тех пор, пока не начинаю чувствовать, что моя душа на сцене вместе с ними. Джордж подходит, чтобы сказать «Привет!», но Марк быстро призывает его на примерку. Иногда рядом со мной сидит Эшли, делает заметки в блокноте, спрашивает, нужен ли в данной сцене следящий прожектор или нет, а затем исчезает, и свет становится более голубым, и она возвращается и спрашивает, смотрится ли теперь сцена более «провинциальной», и я отвечаю «да» на все ее вопросы, потому что мне кажется, ей нужно именно это.

Когда Марк отпускает всех, мы идем к себе в домик, переодеваемся в купальные костюмы и направляемся к бассейну. Хадсона нигде не видно. Мне грустно, словно я еще не в лагере и Хадсон не сказал мне «Привет!» Мне не хватает человека, которого я люблю, и без Хадсона рядом со мной, без его поцелуев, без его руки на моем бедре я забываю, зачем я все это затеял.

На бассейн нам остается всего десять минут, а потом нас выгонят из него готовиться к ужину. И мы стараемся как следует остыть в воде.

– Ты сегодня грустный. – Мы идем к домику, Джордж по дороге вытирается полотенцем. – Да говорю же тебе: у него наверняка проблемы с желудком. И он поселился в туалете. Либо он мастурбирует, раз уж вы с ним только и делали, что разговаривали, а ему неймется.

Я усмехаюсь. О таком возможном развитии событий я не думал.

– Может, и так. Но меня больше расстроила репетиция. Мне ужасно жалко, что я не с вами.

– О, дорогой, – сочувствует мне Джордж: – Но ты же сделал свой выбор. И ты счастлив, верно?

– Похоже, я хочу усидеть на двух стульях.

– Следующим летом, хорошо?

– Ага.

Перед тем как пойти на ужин, мы принимаем в домике душ. А потом идем в столовую, где Хадсон сидит рядом со мной, но я по-прежнему чувствую дистанцию между нами.

– Ты в порядке? – тихо спрашиваю его я. – Я не видел тебя в бассейне.

– Прости. – Он сжимает мою ногу. – Заснул, когда писал родителям.

– О’кей.

– Я сегодня сонный. – Хадсон улыбается мне уголком рта, после чего возвращается к водянистой лазанье.

Мы немного говорим о спектакле и оттачиваем истории, заготовленные для вечернего костра, который будет посвящен ужастикам, и, похоже, с Хадсоном все хорошо, только он немного отчужденный, и мне хочется спросить, что беспокоит его, но я не хочу капать ему на мозги, хотя в то же время хочу знать, что с ним, хочу, чтобы он рассказал мне об этом. Мне хочется сражаться за него, но я не знаю как, потому что не понимаю, в чем дело.

Вечером у костра я едва слушаю истории, даже историю Эшли, хотя обычно она выдает нечто действительно ужасающее. Мне кажется, моя нынешняя жизнь куда более страшна, чем привидения или что там еще. Хадсон стоит рядом, поджаривает на огне зефирину и улыбается, и смеется, но не называет меня малышом и не кладет руку мне на бедро, как делал это всегда, и я понимаю: что-то идет не так, и у меня в желудке будто образуется комок грязи. Я так отчаянно хочу, чтобы он просто прижал меня к себе и между нами пробежало прежнее электричество, хочу слинять отсюда и целоваться в темноте, но он сегодня какой-то угрюмый.

Когда мы прощаемся, я целую его в губы, и он отвечает на мой поцелуй, но не так, как вчера вечером, не так, как в любой из предыдущих вечеров. Его поцелуй слабый. И спокойный.

После отбоя я долго лежу без сна, гадая, в чем я ошибся и можно ли исправить это, а также что будет, если я перестану беспокоиться о том, а нужно ли исправлять мою оплошность или не нужно, ведь это будет означать, что я смогу принять участие в постановке. Знает ли он? А если знает, но не стал сразу же порывать со мной, то это хорошо, но мой план все равно летит к черту, и если оно так, то следует ли пытаться осуществлять его и дальше, раз я могу вернуться в театр? Стоит ли Хадсон всех моих переживаний, если завтра наши с ним отношения могут пойти прахом?

Нет. Разумеется, стоит. Хадсон стоит того. Я внезапно осознаю, что, оставшись без Хадсона и без спектакля, я лишусь всего. Словно вода утечет сквозь пальцы. Смотрю в темноте на свои руки. Мне не хватает лака для ногтей. Мне не хватает Хадсона. И впервые за лето у меня не оказывается плана, следуя которому можно было бы вернуть их.

Семнадцать

– Аструд Жилберту, Fly Me to the Moon, – объявляет Марк, желая разбудить нас. – Песня была написана в пятидесятых, но Жилберту записала ее лишь в 1964-м, в том же году, что и Синатра, хотя они оба какое-то время исполняли ее и раньше. Разумеется, знаменитой стала версия Синатры. У слушателей она ассоциировалась с Космической гонкой. Бразильянку же с космосом проассоциировать было сложнее. Что касается меня, то я нахожу, что ее исполнение более романтично и, если честно, лучше.

Он включает магнитофон, и мы начинаем выбираться из кроватей, едва обращая внимание на произносимую им лекцию. Но музыка. Музыка… изумительная. Я слышал эту песню раньше – в исполнении Синатры, наверное, – но эта версия плавная и ритмичная и наводит меня на мысль о позировании в шелковом балахоне, распростертом, как крылья. И, по всей видимости, я не один такой. Джордж уже встал и пытается изобразить крылья с помощью пижамы, и все остальные следуют его примеру – набрасывают на плечи простыни, словно это плащи. Какое-то мгновение я медлю: мне хочется присоединиться к ним, но я знаю, что это не в духе Дала. Но здесь я не обязан играть роль Дала. Здесь я могу быть Рэнди. И, кроме того, возможно, Дал – это моя неудача. Может, Дал вот-вот получил отставку. Беру свою простыню и начинаю танцевать вместе со всеми, мелодичная музыка заставляет меня двигаться и чувствовать себя, как старлетка шестидесятых.

Сетчатая дверь со скрипом отворяется, и я театрально поворачиваюсь лицом к ней, чтобы посмотреть, кто вошел. Это Хадсон, он сконфуженно смотрит на меня.

– Привет! – говорит он.

– Привет, – отвечаю я, стоя в пижаме и с простыней на плечах. Это, наверное, очень нехорошо, но я продолжаю улыбаться.

– Что вы делаете? – спрашивает он. Все вокруг по-прежнему танцуют, но я вижу, что Марк смотрит на нас с Хадсоном, одна его бровь вздернута. Бросаю простыню на кровать и выхожу из домика. Хадсон идет за мной.

– Я просто танцевал. Мы начинаем день с музыки, – говорю я, надеясь, что делаю это непринужденно.

– Вот как?

– Ну, вообще-то, танец развивает гибкость. Наш тренер по футболу научил нас некоторым движениям. – Он какое-то время смотрит на меня, и я не понимаю, верит ли он в то, что я говорю. Смени тему, Рэнди. – А почему ты оказался здесь так рано? – улыбаюсь ему я. Волосы у него мокрые. Должно быть, он встал спозаранку и успел принять душ.

– Захотел увидеть тебя, – пожимает он плечами. Его улыбка длится секунду, а потом исчезает. – Знаешь, даже если ваши кровати стоят рядом, ты не обязан вести себя, как они.

– Они?

– Я хочу сказать… – Он хмурится и заходит за угол домика, из которого все еще доносится музыка. – Прости. Это прозвучало как-то некорректно. Просто я хочу сказать, что ты не должен следовать стереотипам.

– Стереотипам? – переспрашиваю я. Меня начинает бить озноб. В домике одна песня заканчивается и начинается другая.

– Ты не должен вести себя как девчонка. Я знаю, это свойственно многим квирам, но… именно этого от нас и ожидают, верно?

– Не знаю. А что можно этому противопоставить?

– Можно дать понять, что ты больше чем гей, понимаешь?

– Нет, – неподдельно озадачиваюсь я. – Ты говоришь странные вещи.

– Прости. – Он берет мои руки в свои. – Я нервничаю.

– Почему? – Он собирается порвать со мной? И именно потому так непонятно вел себя вчера вечером? Что я сделал не так?

– Ну, я хочу кое-что сказать тебе. И… я боюсь услышать, как ты на это отреагируешь.

– О’кееееей. – Я сжимаю его руки, не стесняясь того, что ладони у меня потные. Теперь я тоже нервничаю.

– Значит… – Он делает глубокий вдох, поднимает глаза вверх, а потом снова смотрит на меня. – Ну, о’кей. Помнишь наш первый вечер здесь? Когда мы ходили к дереву?

О.

– Да, – осторожно говорю я.

– Я лгал тебе. – Он замолкает, и я изо всех сил стараюсь выглядеть серьезным/обеспокоенным/растерянным, потому что все мои внутренности словно скачут вверх-вниз. Он готов признаться? Уже? Все идет ТАК хорошо.

– По поводу чего? – спрашиваю я с легкой дрожью в голосе, достойной «Оскара».

– Я… Я – ХАЛ. Хадсон Аронсон-Лим. И все эти сердечки на дереве – они мои и моих предыдущих бойфрендов.

– О. – Я на какое-то время погружаюсь в ошеломленное молчание. – А почему ты лгал?

– Потому что… – Он отпускает мои руки и отворачивается. – Ты мне понравился, сильно и моментально. Ты такой сексуальный, и мне сразу показалось, что между нами что-то есть. – Он снова поворачивается ко мне лицом, и я легонько киваю, чтобы он продолжал. – А ты сказал, что хочешь, чтобы все шло медленно, и, думаю, мне просто не хотелось, чтобы ты считал меня… потаскуном. Романтичным, но все-таки потаскуном. У меня было очень много бойфрендов. Но это никогда долго не продолжалось. Мне всегда нравилось… поразвлечься, но на том дело и кончалось, и мне становилось скучно, и они действительно мне нравились, и мы оставались друзьями, но ни с одним парнем я не сходился по-настоящему. И я боялся, что я такой и есть. Ведь мне всегда хотелось быть с кем-то. А потом появился ты, и я подумал, что, может, именно ты – тот самый, но я не хотел сразу же лишать себя шансов на то, чтобы сойтись с тобой еще до того, как они у меня появятся, и потому…

– Ты солгал.

Он кивает.

– Мне действительно очень жаль. – Он тянется к моей руке, и я позволяю ему взять ее. – Знаю, я поступил ужасно, но дело в том, причина, по которой я тебе все это говорю, она заключается в том, что во время похода любому другому парню я бы дал возможность сказать пару фраз, а потом уговорил бы на дальнейшие ласки – желательно на секс. Но с тобой все было по-другому. Я рассказал тебе о бабушке, я даже плакал! Это просто безумие! Со мной никогда прежде такого не случалось… и я подумал, что потом буду чувствовать себя идиотом, словно я показал тебе что-то, чего не должен был показывать, и ты обязательно бросишь меня. Я не чувствовал себя… действительно счастливым. А за обедом я сидел рядом с тобой, и смотрел на тебя, и словно понял, что с тобой я могу стать самым лучшим собой. Словно… внутри у меня появились звезды, галактики, подобные тем, что мы видели среди листвы. И я понял, что это сделал для меня ты, и я просто… не смог вынести того, что продолжаю лгать тебе. Мне стало так паршиво. – Он делает глубокий вдох: – Ну… вот почему я рассказал тебе, как оно есть на самом деле. Прости меня. Но еще я думаю, что, может, я действительно… влюбился в тебя.

Я молчу и смотрю на свои ноги.

– Что ты обо всем этом думаешь? Ты сердишься на меня?

Я больше не пытаюсь спрятать улыбку и рвущийся наружу смех.

– Ты знал. – У него от удивления отвисает челюсть.

– Ну… – Я пожимаю плечами. – Эшли так смеялась в тот вечер, вот я и подумал: что-то тут неправильно.

– Значит, она тебе все рассказала?

– Я у них спросил. Не то чтобы они выболтали мне все по собственной инициативе, – отвечаю я как можно быстрее, чтобы он не рассердился на них.

– Тогда почему ты продолжал… встречаться со мной?

– Ты сам сказал. – Я делаю шаг вперед и кладу руки на его талию. – Я чувствовал, что между нами что-то есть… и ты действительно сексуальный. – Я целую его.

– Значит, у нас с тобой все хорошо? – Похоже, наступил момент, когда я могу признаться ему во всем. Он только что открыл мне свой секрет, поведал, какой он есть на самом деле. Может, мне тоже следует сделать это? Я делаю глубокий вдох.

– Все потрясающе. – Нет, еще рано. Это не соответствует плану. Я еще недостаточно познакомил его с Рэнди; если я расскажу ему все сейчас, то запорю дело. Нужно придерживаться плана.

– Я сказал много того, чего не говорил прежде.

– Вот это и потрясающе. – Я снова целую его. Он кладет руку мне на спину и притягивает к себе для поцелуя.

– У тебя симпатичная пижама, – тихо говорит он.

– Спасибо.

Все снова хорошо. Лучше, чем можно было ожидать.

– Хочешь потанцевать? – Может, пришло время постепенно знакомить его с Рэнди, а не с Далом?

Он корчит гримасу и мотает головой.

– Это не по мне. Но мы увидимся с тобой за завтраком. – Он целует меня еще раз и направляется к своему домику. Я иду в свой. Там звучит новая музыка.

– Все в порядке? – спрашивает Марк, его бровь по-прежнему вздернута.

– Все замечательно. – Я снова начинаю танцевать вместе со всеми, потом чищу зубы и одеваюсь. Все даже лучше, чем замечательно. И я не понимаю, почему ночью чувствовал себя таким подавленным.

За завтраком все становится на свои места, мы с Хадсоном сидим близко друг к друг, между нами будто протянулось нечто, не имеющее названия, у нас словно одно сердце на двоих, и оно перемещается от одного тела в другое быстрее скорости света. Я чувствую каждый обращенный на меня взгляд, услышав чью-то шутку, он улыбается и смотрит на меня, и мы улыбаемся вместе. Мы – наша маленькая вселенная.

Утром мы играем в футбол, а после обеда идем в бассейн, где обдаем друг друга фонтанами брызг и украдкой целуемся под водой. Еще мы весь день разговариваем, когда удается урвать на это время. Разговариваем о всякой ерунде – о фильмах по комиксам, о сексуальных актерах, а также о книгах, которые нам задали прочитать летом.

Из бассейна мы уходим рано и идем ко мне в домик, где целуемся, сидя на койке, а заслышав голоса снаружи, быстро отстраняемся друг от друга, и я натягиваю на себя рубашку как раз в тот момент, когда входят Монтгомери и Джордан. Монтгомери останавливается в дверях, и, подбоченившись, смотрит на нас.

– Ради меня не стоит останавливаться. Мне нравится наблюдать.

Джордан фыркают от смеха и направляются к своей кровати, не глядя на меня.

– Мне пора. – Хадсон нервно смотрит на Монтгомери, быстро целует меня в щеку и идет к двери. Монтгомери не трогается с места, так что Хадсон протискивается мимо него. Монтгомери смотрит ему вслед.

– Зачем ты пугаешь его? – возмущаюсь я.

– А мне нравится смотреть, как он улепетывает, – улыбается Монтгомери.

– Правда?

– Да хватит тебе. – Монтгомери округляет глаза и направляется к своему шкафчику. – Ты же вроде не был лишен чувства юмора.

– Не был?

– Ну, может, оно у тебя и осталось, но ты слишком занят тем, что заталкиваешь язык в глотку Хадсона, и потому ничего смешного больше не говоришь.

– Это несправедливо.

– Знаю, я опять веду себя как та еще сука, – Монтгомери вытирает голову полотенцем, стоя у своей кровати, – но это справедливо.

– Что ты хочешь сказать? Я не думал, что ты действительно злишься на меня.

– Я же сказал, что ни в чем пока не уверен. А ты снова проводишь с ним весь день. Такое впечатление, что есть мы, театральные ребята, и есть они… – Монтгомери, взяв шампунь и кондиционер, взмахивает рукой, – атлеты или кто там еще. И ты стал одним из них.

– Да ладно. Все мы – квиры. Мы же не действующие лица «Вестсайдской истории». – Я поворачиваюсь к Джордан: – Это же ромком, верно? И я играю роль в этой комедии.

Джордан пожимают плечами:

– Конечно! Но мы же говорили, что никому не хочется быть второстепенным персонажем… и, как сказал Монтгомери, после того как мы дали тебе понять это… ты вернулся к нему. И мы снова необязательны в твоей жизни.

Я вздыхаю. Я никогда не был так близок с ними, как с Джорджем и Эшли, но всегда считал их своими друзьями.

– Мне очень жаль. Но я действительно счастлив. А вы не можете радоваться за меня?

– Конечно… хорошо… как бы то ни было… – Монтгомери идет в ванную комнату. – Мне жаль, что я наговорил тебе всякой чепухи, и потому просто расслабься. – Он не смотрит на меня, произнося это, и минуту спустя я слышу, что он включил душ.

– Я по-прежнему ваш друг, – обращаюсь я к Джордан.

– Знаем. Наверное, он просто завидует тебе, ведь у него никого нет.

– Ага. А вы?

– Ну, мы рады за тебя. Хотя нам немного грустно.

– Мы пообщаемся сегодня вечером.

– Клево. – Джордан идут в ванную комнату со сменой белья.

Может, я слишком уж много времени провожу с Хадсоном. Но это часть моего плана. И потому я должен усиленно работать над нашими с ним отношениями. Они все понимают. Просто им не хватает меня.

Я нарочно сажусь с ними за обедом (Хадсон сидит по другую сторону от меня) и расспрашиваю об их ролях – Джордан утомились, бегая по стенам, зато им очень нравятся костюмы, Монтгомери же «рожден для этого». Думаю, в конце концов мне удается исправить положение дел.

Вечер посвящен общелагерному сражению на водяных пистолетах. Мы все надеваем белые рубашки, нам раздают водяные пистолеты и воздушные шарики, и мы получаем доступ к подкрашенной чем-то синим воде. Если твоя рубашка оказывается в пятнах, ты становишься привидением и можешь слоняться по лагерю и кричать на всех, но больше не имеешь права стрелять. Мы с Хадсоном продвигаемся довольно далеко, прежде чем привидение-Эшли не выскакивает буквально ниоткуда, а Паз не подстреливает нас обоих. Но мы мстим ей тем, что, став привидениями, предупреждаем ее врагов о ее приближении.

Мы стоим с другой стороны домика, когда Хадсон целует меня на ночь, так что нас могут видеть лишь те, кто специально заглянет туда. Мы целуемся, прислонившись к стене домика, и мои руки, пройдясь по его рубашке, притягивают его к себе. Я хочу поглотить его, слиться с ним и непрестанно чувствовать жар его тела, обхватывающего мое, его бедра, тесно прижатые к моим бедрам. Мы останавливаемся, лишь услышав доносящийся из домика голос Марка:

– Осталось десять минут до отбоя.

– Третий звонок, – говорю я.

– Какой звонок?

– Значит, мне пора идти. – Он действительно не знает, что такое «третий звонок»? Это сугубо театральное понятие? Не может такого быть.

– Ах да, – хмурится он. – Я не хотел этого понимать.

– Прости, – целую я его еще раз и направляюсь к двери. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи. – Я смотрю в окно на то, как он идет к своему домику. Теперь можно вздохнуть с облегчением. Слава богу, никто ничего не заметил.

– Дал, дорогой, не можешь ли ты минутку побыть Рэнди и помочь мне показать Паз, как правильно открывать веер? – просит сидящий на своей кровати Джордж.

– Кристал заставляет меня неоднократно делать это для «Испанской розы», – объясняет Паз. – Но она говорит, что у меня получается недостаточно сексуально.

Она берет веер, отчаянно при этом жестикулируя, и тот открывается где-то наполовину. На одной его стороне американский флаг, на другой – радужный.

Я сажусь рядом с ней и тянусь к вееру Джорджа. Он вручает его мне и немедленно достает из-под подушки еще один.

– Перво-наперво, лапонька, нужно пониже опустить руки, вот так, – показываю я ей. – И не пытайся махать веером всей рукой. Нужно просто дать ему раскрыться с одной стороны. – Открываю веер, подношу его к лицу и соблазнительно машу им, хлопая ресницами. – Теперь ты попробуй.

Она делает еще одну попытку, и веер раскрывается целиком, но без щелчка, с каким должен раскрываться хороший театральный веер.

– Уже лучше! – хвалит ее Джордж. – Не надо волноваться, дорогая. У меня сначала тоже выходило так себе. – Он раскрывает свой веер, таращит глаза и обмахивает себя. – Но Рэнди меня научил.

– Ты по-прежнему слишком машешь рукой. А нужно работать лишь кистью, – наставляю ее я. – Можно я возьму тебя за руку?

– Конечно.

Я крепко держу руку Паз, чтобы она не двигала ею.

– А теперь еще раз – одной лишь кистью.

Она хочет пошевелить рукой, но у нее это не получается. Веер же едва открывается. Я закрываю его. Она повторяет попытку, сосредоточившись на этот раз на кисти, и веер раскрывается со стуком.

– ДА! – восклицает Джордж. – А теперь обмахивайся им и при этом говори что-нибудь выразительное.

Я отпускаю руку Паз, и она, широко распахнув глаза, обмахивается веером.

– Надеюсь, завтра на ужин будет пицца! – произносит она таким зычным голосом, что Джордан нервно изрекают:

– Давай, сообщи о своем желании вселенной.

– Исполнение на пять с плюсом, – возвещает Джордж. – Но над содержанием нужно поработать.

– Я не сильна в импровизациях, – защищается Паз. – И понимаю, что выступила неудачно.

– Однако с веером ты справилась хорошо. Давай еще раз.

Она снова открывает веер, на этот раз еще быстрее, и провозглашает:

– Я – твоя мать.

– Лучше, – кивает Джордж.

– А… вы репетируете, – догадываются Джордан, лежащие на своей койке. – Так бы сразу и сказали.

– Думаю, ты научилась пользоваться веером, – заключаю я.

– Я тоже так считаю. Спасибо, Рэнди. Дал. Прости.

– Я отзываюсь и на то, и на другое имя, – подмигиваю ей я. – Но мне нужно почистить зубы, – добавляю я, заметив, что Марк смотрит на меня, постукивая по своим часам. Я смеюсь, беру зубную щетку и отправляюсь готовиться ко сну. И умудряюсь сесть на кровать как раз в тот момент, когда Марк выключает свет. У меня был прекрасный день. Засыпая той ночью, я чувствую лишь небольшую вину перед Хадсоном – ведь он рассказал мне правду о себе, а я не последовал его примеру.

* * *

На следующий день мы возвращаемся к обычному расписанию и к приключениям на свежем воздухе, и Конни учит нас преодолевать яму для арахисового масла. После нескольких безуспешных попыток мне удается перелететь через нее. В результате я достигаю некоторого прогресса в этом деле. Мне почти всегда удается ухватиться за веревку. Иногда я хватаю ее слишком низко, но повторяю попытки еще и еще, твердя себе, что однажды это может пригодиться – существует множество спектаклей, где нужно качаться на веревке: «Питер Пэн», некоторые версии «Кандида». Конечно, в спектаклях веревка всегда наготове, но прыгать тоже нужно.

Когда мы заканчиваем, Хадсон подходит ко мне, обнимает одной рукой за талию и целует в щеку, хотя я весь потный.

– Знаешь, малыш, я подумал вот о чем, – тихо говорит он. – Может, сегодня вечером после отбоя мы с тобой вернемся сюда…

– И?

– Дал, – подходит ко мне Конни, и Хадсон немедленно замолкает. – Я хочу быстро переговорить с тобой. – Она обращается к Хадсону: – Наедине. Уверена, вы увидитесь сразу после этого.

– Пока. – Хадсон снова целует меня в щеку и идет к бассейну.

Я нервно смотрю на Конни. Почему это она хочет поговорить со мной?

– Со мной что-то не так?

Она усмехается:

– Нет. Пошли куда-нибудь, где никого нет.

Я иду вслед за ней от полосы препятствий в лес. Когда звуки лагеря затихают, она останавливается и поворачивается ко мне.

– Ты просто потрясаешь меня этим летом, Дал.

– О. Спасибо. – Что происходит?

– Я не собираюсь говорить, что понимаю цель твоего преображения или какие у тебя намерения. До меня доходят разные слухи, но твоя жизнь – это твоя жизнь, и твой выбор – это твой выбор. Но благодаря этому выбору я впервые за четыре года провожу с тобой достаточно много времени и должна сказать тебе, что ты – лидер.

– О. Спасибо, – повторяю я. Мне по-прежнему непонятно, к чему этот разговор.

– Ты включился в работу по преодолению полосы препятствий. И ты объясняешь другим, как что надо делать, если они этого не понимают. Ты подбадриваешь ребят, помогаешь им, ты позитивен. – Она делает паузу, и я жду, что она вот-вот скажет: «Но ты не можешь никого обмануть, так что возвращайся в театр». Но вместо этого она произносит: – Я думаю, ты станешь прекрасным капитаном в цветовых войнах.

– Что? – Может быть так, что ты абсолютно ничего не чувствуешь? Такое бывает? Все твои нервные окончания не работают, пока ты перевариваешь новую для тебя информацию? И со мной происходит именно это.

– В этом году у нас будут команды Синих и Красных. Я думаю, ты замечательно справишься с ролью капитана команды Синих. Соревнования начнутся в пятницу. Тебе понадобится некоторое время на то, чтобы все спланировать – этим можно будет заниматься до ужина. Твоя задача будет заключаться в том, чтобы организовать игру, решить, какие домики в каких состязаниях примут участие, и стать чирлидером для каждого игрока. Нужно будет воодушевить их. Показать, на что способен квир. Ты не против?

– Я… – Я капитан в цветовых войнах. Мое тело перезагружается, и меня начинают наполнять эмоции. Гордость, и шок, и осознание того, что я, в каком-то смысле, стану Хадсоном. Я смогу стать для ребят тем же, кем он был для меня, оставив в стороне сексуальную составляющую, разумеется. Я смогу помочь другим ребятам-квирам понять, что они способны на все. Что они могут стать лучшими версиями самих себя, по крайней мере здесь, в лагере, а затем вернуться во внешний мир и раскрыть свой потенциал и там. Это как раз то, что хотел от нас Хадсон.

Я чувствую, как во мне взрываются одни звезды и образуются новые.

– Вы действительно хотите этого от меня?

Конни кивает.

– Вы оказываете мне большую честь. Спасибо вам огромное. И не только за это. – Я прижимаю руки к груди. – Но и за все, чему вы научили меня. Это помогло мне стать таким, какой я есть. И, конечно, мне нужно поблагодарить Хадсона, и родителей, и моих друзей – Джорджа и Эшли, и даже Марка, доставившего мне немало тяжелых минут, но всегда вдохновлявшего меня. Я чувствую…

– О’кей, – безучастно перебивает меня Конни. – Это тебе не «Тони» получить. Так ты хочешь быть капитаном?

– Да!

– Прекрасно. Я встречусь с тобой и с другими капитанами команды после бассейна в четвертом домике, это на холме. – Я киваю. Четвертый домик – один из пустующих домиков, и в каждой команде по четыре капитана. – Постарайся, чтобы никто тебя не видел. И никому не говори. Это должно стать сюрпризом.

Я киваю и жду, что она еще скажет.

– Вот так. Увидимся. Приступай к следующему своему занятию.

– Ладно, – опять киваю я. – Еще раз, спасибо вам. Для меня так много значит, что вы…

– Дал. Иди.

Киваю и ухожу. Сердце у меня такое легкое, что способно выпорхнуть из груди, как бабочка. И я готов присоединиться к нему. Может, это лето посвящено не только Хадсону. Может, что-то перепало и Далу. Людям, которых Дал способен вдохновить. Дал – лидер. Дал – тот, на кого можно равняться. Стелла Адлер, но только по отношению к спорту. Рэнди никогда не был таким. И осознание того, что я могу быть похожим на Хадсона, просто восхитительно. Что я могу стоять на платформе и вдохновлять взирающих на меня людей. Они почувствуют, что могут сделать все – благодаря тому, что я скажу им. Держу пари, это пригодится мне и в театре. Это поднимет мой авторитет. Я смогу претендовать на серьезные роли – «Смерть коммивояжера», в главной роли Рэнди Капплехофф! «Гленгарри Глен Росс»! Такого я еще не играл, хотя и предполагаю, что когда-нибудь получу роль в «Кто боится Вирджинии Вулф».

Я едва обращаю внимание на занятие в бассейне, а когда за обедом Хадсон спрашивает, что хотела от меня Конни, докладываю ему, что она просто сказала, что я стал лучше справляться с полосой препятствий, и это, должно быть, вполне объясняет мой рассеянный взгляд, потому что никаких вопросов он больше не задает. Я хихикаю дольше, чем требуется, над шутками, которые вовсе не кажутся мне смешными. Легкость в теле сохраняется у меня весь день – в домике ИР, где мы раскрашиваем камни, по ходу игры в тач-футбол и во время «свободного плавания», когда мне хочется подхватывать всех подряд и кружить. Я чувствую себя таким счастливым.

После бассейна я говорю Хадсону, что не могу пообщаться с ним, потому что мне нужно написать письмо родителям, и он не возражает – говорит, у него тоже есть кое-какие дела. Мы взбираемся на холм. И я прощаюсь с ним у своего домика, а затем, когда никто на меня не смотрит, иду к четвертому домику, распахиваю дверь и вхожу.

На холме есть несколько пустующих домиков – в лагере всего сто или около того отдыхающих, а в каждом домике размещается по двенадцать человек, так что двадцать домиков нам в данное время без надобности – но никогда прежде я в таком домике не бывал. Кроватей здесь нет. Конни притащила пластиковый раскладной стол и пять раскладных стульев и поставила их посреди домика, и я вижу оставшиеся в пыли на полу следы от них.

– Вот и второй, – говорит она, восседая во главе стола. Рядом с ней сидит парень на год старше меня, но его имени я не помню. У него грязные черные волосы и козлиная бородка, на нем драная майка, которая ему очень велика, и бриджи. – Дал, ты знаешь Джимми?

– Конечно, я видел тебя в лагере.

– Ага, чувак, – говорит Джимми, протягивая мне руку. – Джимми Мендоза. А ты Дал, верно?

– Ага. – Я сажусь напротив него.

Неожиданно мне приходит в голову, что Хадсон тоже может быть капитаном. Конечно, он был им прошлым летом, но капитаном можно становиться два раза подряд. Может, именно поэтому он не возражал против того, что я отказался общаться с ним. Вот уж он удивится, когда увидит меня здесь.

Дверь открывается, но в нее входит не Хадсон. Это Чэрити Левин из восьмого домика. Она обычно отвечает за костюмы. Почти все дни она проводит в домике ИР. И носит она исключительно вещи, сшитые и связанные ею самой, к ним принадлежит, полагаю, и сегодняшний ее прикид – расклешенный сарафан в розово-белую клетку с отделанным кружевами квадратным вырезом и розовый шарф в тон. Темно-русые волосы, разделенные на прямой пробор, падают на плечи. Завидев меня, она радостно улыбается.

– Рэнди, а я все гадала, куда они тебя запрятали. Оказывается, в четвертый домик. – Что касается Чэрити, то я никогда не знаю, действительно ли она человек подлый или просто у нее такой голос, и потому понятия не имею, шутит она или издевается надо мной в настоящий момент.

– Подожди, – хмурится Джимми. – Так это Рэнди или Дал?

– Дал, – отвечаю ему я, а потом поворачиваюсь к Чэрити: – Теперь я Дал.

– Хорошо, – кивает она и садится рядом с Джимми, улыбаясь мне так, что не ясно, дружелюбная это улыбка или стервозная. Полагаю, она относится ко мне по-дружески, но что-то в ее глазах противоречит этому. – Прошу прощения. План, план. Дал, а не Рэнди. Очень волнующе. Все идет хорошо?

– Ага. А ты, случайно, не слышала, как я разговаривал с Джорджем и Эшли в ИР?

– Ой, я стараюсь не подслушивать. Особенно когда говорят о сексе и отношениях. Меня это не интересует. Я просто сосредоточиваюсь на своих поделках. – А ты, – обращается она к Джимми. – Ты ведь Джимми, да? Ты бойфренд Тома, но он стал слишком взрослым, чтобы приехать сюда в этом году?

– Ага, и это ужасно. Я скучаю по нему. Да к тому же Космо будет делать мне инъекции тестостерона. Я бы и сам их себе делал, только вот не выношу вида иголок.

– Я могу делать тебе уколы, – вызывается Чэрити. – Я ловко управляюсь с иголками.

– Но ты же имеешь в виду иголки для шитья?

– И в том, и другом случае нужно просто вонзать острый конец иголки в нужное место, разве не так?

– Думаю…

– Чэрити, очень благородно с твоей стороны предложить свои услуги, – говорит Конни. – Но я считаю, все уколы должен делать Космо.

– Ага, – с облегчением вздыхает Джимми. Чэрити пожимает плечами.

Дверь снова открывается, и входит Паз. Она обводит взглядом присутствующих и когда доходит до меня, ее глаза становятся круглыми. Это не Хадсон, но я рад видеть действительно хорошо относящегося ко мне человека. Она садится рядом со мной.

– Привет! Так это и есть наша первоклассная команда?

– Да. – Конни встает. – Вы – капитаны команды Синих. С капитанами команды Красных вы встретитесь завтра и сможете уже начать планировать свой грандиозный выход. А сейчас я хочу показать вам, какие домики в какой команде, и познакомить вас с расписанием на уик-энд, и вы начнете думать над тем, кого на какие соревнования назначить.

Итак, Хадсона среди нас нет. Могу поспорить, он является капитаном другой команды. Потому что не могу представить, что он не капитан. Но если это не так, надеюсь, он не станет завидовать мне. Хотя если он в нашей команде, то я буду его капитаном и смогу заставить его сделать несколько отжиманий или сплясать для меня.

– Вот такие у нас команды. – Голос Конни выводит меня из задумчивости. Она раздает нам блокноты со списками домиков и членов команды, а также с расписанием. Игра начнется в пятницу после ужина с захвата флага противника. В субботу состоятся соревнования по бегу с яйцами и по плаванию, потом последует конкурс на поедание пирога, эстафета по полосе препятствий и игра в кикбол. В понедельник – викторина и шоу талантов, и завершится все это церемонией закрытия: судьи подсчитают количество заработанных каждой командой очков и вручат награду – памятную табличку, которая будет висеть в столовой до конца лета, и вы получите право на то, чтобы гордиться достигнутым. Я просматриваю список. Домик Хадсона – в другой команде. Ну да ладно.

– О, мой домик будет участвовать в конкурсе на поедание пирога, – восклицает Джимми. – Мы вроде как всегда голодные.

Конни приподнимает бровь:

– Помните, очки начисляются и за боевой дух команды. Значит, вам нужно будет сделать так, чтобы ваши команды пели и подбадривали своих, особенно если они не будут принимать участие в проходящем соревновании. Так что начинайте придумывать рифмы.

– Синий самый красивый, – тут же отзывается Чэрити. – Синим все по силам. Красных – в цех колбасный.

– Давайте обойдемся без темы насилия, – не соглашается с ней Конни.

– Красный для нас не опасный – предлагает Чэрити.

– Неплохо, – одобряет Конни. – Давайте я расскажу вам про все соревнования, чтобы вы понимали правила и представляли, какой домик на какую игру подписать…

Какое-то время мы обсуждаем все это и пытаемся придумать кричалки («Мы синие, мы синие, мы самые красивые! Вы красные, вы красные, для нас вы не опасные!» – моя любимая, может, потому, что это я составил ее из кричалок Чэрити). Когда Конни наконец говорит, что завтра мы встретимся здесь же в то же самое время, и отправляет нас ужинать, я пребываю в еще большем волнении и даже нервничаю.

– Это круто, – делюсь я с Паз, когда мы идем с ней в столовую. – А ты как считаешь?

– Ага. И я думаю, будет весело.

– Можно я тебя кое о чем спрошу?

– Конечно.

– Чэрити ненавидит меня?

Паз смеется:

– Не. Она со всеми такая. Более чем дружелюбная, но взгляд у нее при этом напряженный. И ей приходится вроде как обороняться, потому что кто-нибудь обязательно да скажет ей, что это лагерь для квиров, а асексуальность и аромантичность квирностью не считаются.

– Что? Но это же и есть буква А в аббревиатуре на сайте.

– Я постоянно твержу об этом, но некоторые люди такие грубые. Чэрити не жалуется на них. Но я это делаю. И Джоан в наказание дает им урок по инклюзивности.

– Значит, вы с ней близки? – спрашиваю я. Мы почти дошли до столовой, но я решаю, что будет нормально войти в нее с Паз; никто не заподозрит, что мы с ней капитаны.

– В наше первое лето здесь мы спали на соседних койках. Поверь, она неплохая девчонка. Если она пугает тебя или тебе кажется, что она подличает, скажи ей об этом прямо – она тут же извинится и подарит тебе какую-нибудь самоделку, чтобы загладить свое поведение.

Открывая дверь в столовую, я смеюсь:

– О’кей. А Джимми? Он в девятнадцатом домике? – В девятнадцатом домике живут укурки.

– Ага. – Мы садимся рядом с нашими друзьями, а Хадсон приходит несколькими минутами позже. Он улыбается мне и тоже садится.

– Подождите! – восклицает Джордж. – Почему это вы с Хадсоном явились сюда по отдельности? Вы что, все это время были не вместе? Неужели Эндрю Ллойд Уэббер наконец-то написал хороший мюзикл? – Его глаза становятся большими и круглыми. И я сдерживаю порыв сказать, что «Плащ снов» не так уж и плох.

– Мне нужно было написать письмо родителям, – объясняет Хадсон.

– Ага… – тяну я. – А я кое-что проверял на полосе препятствий.

– Я думал, ты тоже пишешь родителям, – удивляется Хадсон.

– На полосе препятствий, – повторяю я. – Мне захотелось нарисовать ее в своем письме.

Хадсон смеется, но Джордж смотрит на меня с любопытством, он видит, что я вру. К счастью, он не пристает ко мне с вопросами до тех пор, пока ужин не заканчивается. Но когда мы идем на лекцию по истории квиров, отводит меня в сторону.

– Не могу тебе ничего рассказать, – говорю я. – Но все у меня хорошо. Хадсон тоже ничего не знает.

– Дорогой, какого черта?

– Ну, можно сказать, что я буду помогать сделать лагерь более… разноцветным.

Джордж таращит на меня глаза:

– Боже, как интересно. Стану следить за тем, как ты одеваешься. Тебе трудно будет удержаться от того, чтобы облачиться в сногсшибательный наряд… желтого цвета?

– Синего.

– Ах, утраченная возможность. Тебе бы понравилось плавать с синими перламутровыми тенями на веках и, может, синей помадой на губах. А сейчас все, что ты можешь себе позволить, это синие мазки под глазами, как у футболиста.

– Ага, – качаю я головой. – Думаешь, такое сошло бы мне с рук? Командный дух – это круто, верно? Ради него все эти парни разрисовывают себя кошмарной краской для тела. Отсюда не так уж далеко до помады и теней. Для поднятия командного духа.

Он смотрит на меня с жалостью и похлопывает по руке.

– Я расфуфырюсь за нас обоих.

Я смеюсь:

– Да уж, постарайся. Я-то не смогу обрядиться в блестящий синий комбинезон с разбросанными по нему розовыми сердечками.

– У тебя есть такой? – внезапно становится серьезным Джордж. – Если есть, то надо, чтобы твои родители незамедлительно доставили его сюда.

– Нет-нет. Я просто фантазирую.

Джордж вздыхает:

– Это плохо.

Занятие по квир-истории начинается с того, чем закончилось в прошлый раз, – с обсуждения трансгендеров и их организаций до Стоунуолла. Джоан показывает нам видеоролики про исполнителя женских ролей Джулиана Элтинджа, работавшего в Голливуде в двадцатых годах, и про Кристину Йоргенсен, перенесшую операцию по коррекции пола в пятидесятых и работавшую после того певицей в ночном клубе.

– Хотя и будет преувеличением сказать, что общество признавало трансгендеров, – продолжает Джоан, – они не оставались незамеченными и не всех их преследовали за то, кто они есть. Хотя некоторые, скажем, Люси Хикс Андерсон, все же преследованиям подвергались.

Джоан рассказывает нам про Люси Хикс Андерсон, которую арестовали за то, что она вышла замуж за мужчину. С раннего возраста ее воспитывали как девочку – она еще в конце девятнадцатого века смогла убедить родителей и врачей, что это правильное решение, – но стоило ей поставить подпись на брачном свидетельстве, как ее взяли под арест. То обстоятельство, что она была чернокожей, добавило оснований для преследования.

Затем Джоан начинает рассказывать о более трансфлюидных людях. Об актерах в дрэг-кабаре в тридцатых, сороковых и позже, об исполнителях женских ролей, которые предпочитали, чтобы их идентифицировали как женщин, о мужчинах, надевавших платья, когда им того хотелось, и о женщинах, носивших брюки.

– Мы играли с гендером и полом во все времена. Но идея того, что выход за установленные обществом пределы гендера порочен, укоренилась, лишь когда женщины начали пытаться обрести равные права с мужчинами.

После лекции я иду к домику, держась с Хадсоном за руки.

– Когда ты в конце лета увидишься с моими родителями, – говорит он, и меня охватывает дрожь: я останусь его бойфрендом до конца лета, он хочет, чтобы я познакомился с его родителями! – не упоминай об этой лекции, ладно?

– Ладно. – Я стараюсь говорить спокойно. – А почему?

– Просто… они, в общем-то, ничего. И не думаю, что у них могут возникнуть какие-то проблемы с восприятием трансгендеров. Но что касается стирания различий между полами… Им это может не понравиться. Когда папа очень сердится на меня, он говорит, что я не должен стыдиться себя «как мужчины». Не думаю, что они знают, что такое небинарность.

– Ну, исполнитель главной роли в мюзикле в этом году небинарен… так что им придется познакомиться с этим явлением.

– Правда? – На лице Хадсона появляется обеспокоенное выражение, а затем он решает: – О’кей, я объясню им это в письме. А может, мы просто не пойдем на спектакль.

Я останавливаюсь, и он не замечает этого, пока ему не приходится тянуть меня за руку. Он оборачивается, озадаченный.

– В чем дело?

– Вы не можете пропустить мюзикл, – возражаю я. – В нем играют наши друзья. Для них много значит твое присутствие.

– Ага, но мои родители…

– Мы справимся с этим. Это важно. – Теперь я тяну его за руку.

– Они действительно твои друзья?

Я в замешательстве склоняю голову набок:

– Нет, они наши друзья. Брэд, кажется… встречается с Джорджем? По крайней мере, они целуются. Мы с ними каждый день обедаем.

– Ну, ага, но… ты ближе к ним.

– И что?

– Послушай, речь идет только о моих родителях, малыш. Не хочу, чтобы они думали, что послали меня в лагерь, где я могу стать… другим. – На его шею садится комар, и он прихлопывает его. При этом он слегка наклоняет голову, и это, как ни странно, выглядит сексуально.

– Ты приезжал сюда не один год, так что они ничего такого не подумают. Хватит отговорок, вы должны пойти на спектакль.

Он улыбается:

– О’кей, я не могу сказать тебе «нет». – Я чувствую, как по моему телу разливается тепло, и иду дальше. – Я попробую объяснить им все в письме, чтобы у них было время подготовиться.

– Подготовиться?

– Ну, сам понимаешь, пожилые люди.

– Конечно. – Мы подходим к моему домику и заходим за него, чтобы немного поцеловаться.

– На этой неделе нам с тобой нужно будет пойти в театральный домик. Чтобы ты смог увидеть, чем наши друзья занимаются целыми днями. Чтобы ты почувствовал, что они наши друзья. О’кей?

Он пожимает плечами:

– Ну, если ты того хочешь.

– Хочу.

– Тогда конечно. – Он легонько целует меня в губы. – До завтра? – Я киваю и тоже целую его. Он, взяв меня за ягодицы, притягивает к себе. Наши тела соприкасаются, и я дрожу от возбуждения.

– Эй, подожди. – Я вспоминаю сегодняшнее утро, когда мне еще не сказали, что я буду капитаном. – Ты вроде хотел о чем-то поговорить со мной? Кажется, ты упомянул полосу препятствий?

– О. – Он тоже что-то такое припоминает. Честно говоря, меня немного обижает, что он не думал об этом весь день. – Значит, ага… Я подумал, что если ты хочешь уединиться со мной, мы могли бы после отбоя выбраться из домиков… но теперь я даже не знаю. Я не хочу неприятностей.

Это никогда не останавливало его прежде.

– Понятно.

– То есть… я хотел бы побыть с тобой наедине, малыш. – Его рука проскальзывает под мою рубашку. – Но, может, мы сделаем это на выходных?

– Ага. – Наклоняюсь, чтобы снова поцеловать его, а его палец тем временем вычерчивает полумесяц под моим соском. – На ближайших выходных – это хорошо.

– Ты будешь готов? То есть, я хочу сказать…

– Да, я понимаю, что ты имеешь в виду. – Честно говоря, теперь я действительно готов. Он открылся мне, практически признался, что влюблен в меня, а еще он говорит про конец лета. План работает. И, кроме всего прочего, я хочу этого. Если бы он попросил меня раздеться прямо сейчас, я бы, наверное, разделся, но, согласно моему плану, должно пройти две недели до этого момента, а теперь подготовка к цветовым войнам съедает мое время, так что все будет идеально. В воскресенье, после того, как Синие одержат победу.

Он улыбается, его язык оказывается в щелке между зубами – эту особенность я заметил только этим летом и уже одержим ею. Думаю, такая улыбка означает, что он счастлив и заведен. Во всяком случае, она заводит меня.

– Клево, – произносит он, будто я только что не дал ему понять, что хочу, чтобы он, обнаженный, приник ко мне.

– Клево, – отзываюсь я.

– Ну, спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Я влетаю в домик и готовлюсь ко сну, едва обращая внимание на своих соседей, а когда засыпаю, то мечтаю о Хадсоне в синем блестящем комбинезоне с розовыми сердечками.

Восемнадцать

Следующий день проходит быстро – поход, взявшись за руки с Хадсоном, плавание, обед, софтбол, опять плавание. Я наслаждаюсь каждым мгновением с Хадсоном, но предстоящая встреча с другими капитанами тоже волнует меня. После бассейна я прихожу в четвертый домик первым. Конни приходит сразу после меня, а за ней Джимми, Паз и Чэрити, в руках у которой куски идеально сложенной ткани, перевязанные гофрированными лентами.

– Я сшила нам комбинезоны! – объявляет она, вручая по одному каждому из нас. Я смотрю на Паз, та пожимает плечами. – Знаю, этим летом ты хочешь выглядеть крутым парнем, Дал, так что они в черно-синюю клетку. Очень мужская расцветка, правда? – Она улыбается. Я киваю. – Я хорошо определяю на глаз, какой у кого размер, но если что не так, обязательно дайте мне знать. Да, и я украсила свой комбинезон спереди черными кружевами. Могу сделать это и для вас.

– Прикольно, – говорит Джимми, снимая рубашку.

– Джимми, я не думаю, что здесь… – начинает Конни, но не успевает она закончить фразу, как Джимми оказывается без шортов и натягивает комбинезон поверх боксеров с рисунком леденцов в виде посохов. Идущие до талии пуговицы расстегнуты, и Джимми так и не застегивает их, но видно, что комбинезон сидит на нем безукоризненно. У Чэрити глаз-алмаз. И она права: в этом комбинезоне я не буду выглядеть женственно. Просто шорты и рубашка на пуговицах – из одного куска ткани.

– Они великолепны, Чэрити, – радуюсь я. – Спасибо тебе.

– Когда у тебя будет минутка, примерь его и убедись, что он тебе впору.

– Спасибо, – говорит Паз, рассматривая свой комбинезон. – В одинаковых костюмах мы будем смотреться очень симпатично.

– Да, это будет мило, – соглашается Чэрити, а тем временем дверь за ней открывается.

Мы оборачиваемся, чтобы посмотреть на капитанов команды Красных. Первым входит Райан, спортивный вожатый, за ним идет Сэм, она была в одной команде со мной, когда мы захватывали флаг, а еще Брэд и Жасмин Хатри – она на год старше меня и большую часть времени катается на водных лыжах и каноэ, а на представлениях всегда встает первой и аплодирует. За ней следует Хадсон. Я улыбаюсь ему, и он улыбается мне в ответ.

– А я знал, – произносит он. – Ты не стал бы рисовать полосу препятствий для своих родителей.

– А я-то думал, это была идеальная ложь.

– Ну хорошо, – говорит Конни. – Давайте сядем.

На этот раз в домике больше стульев, и мы рассаживаемся за столом, Хадсон пододвигает свой стул к моему.

– Первым делом, – провозглашает Конни, – я хочу подчеркнуть, что это ДРУЖЕСКИЕ состязания. Никаких подстав, никаких набегов на домики, никаких кричалок на тему, что другая команда умирает, или пострадала, или что они плаксы, или чего-то подобного. Все должно пройти весело, а необходимая составляющая веселья – спортивное поведение. И вы, будучи капитанами, должны продемонстрировать его, и если вы увидите, что кто-то поведет себя неправильно, даже если это член вашей команды, то должны будете пресечь это.

– Ага, народ, – добавляет Райан, – играйте красиво.

– А теперь давайте спланируем эффектный выход, который состоится вечером в пятницу. Обычно он имеет место под конец ужина. Нужен какой-нибудь скетч с участием капитанов соперников, он закончится объявлением начала игр, и вы будете бегать по столовой, скандировать кричалки и заводить людей. Есть идеи?

– Тут нужно использовать Дала и Хадсона, – предлагает Паз.

– Что? – не понимаю я.

– Вы, ребята, самая популярная пара этим летом. Вы сделаете вид, что по-крупному ссоритесь, и единственный способ разрешить ваш спор – это цветовые войны! А затем выбегут другие капитаны и сделают, что им положено.

– Мы вовсе не самая популярная пара, – отнекивается Хадсон. – А как насчет Лиллиан и Дафны? Или Дейва и Димитрия? Они вместе уже несколько лет.

– Нет, вы, – настаивает Жасмин. – Вы даже не пытаетесь скрывать свою привязанность друг к другу.

Все вокруг кивают, и я пялюсь на свои ноги, желая спрятать сильно покрасневшее лицо.

– Ну, не знаю, – тянет Хадсон.

– Я не против, – обращаюсь к нему я. – Может получиться смешно. – И к тому же это единственный мой шанс что-то сыграть этим летом.

– Да?

Я поворачиваюсь лицом к другим капитанам:

– Но ссориться надо будет по какому-нибудь дурацкому поводу.

– Как насчет еды? – предлагает Сэм.

– Ага. Пицца с пепперони или с сосисками или что-то такое, – на ходу придумывает Паз.

– Только не сосиски, – тут же возражает Конни. – Давайте подумаем, какая еда может ассоциироваться с синим и красным цветами. И к тому же я точно не знаю, что будет на ужин в пятницу.

– Порошковые прохладительные напитки, – присоединяется к обсуждению Джимми. – Вы можете сделать так, что они окажутся синими и красными?

– Да, думаю, это можно устроить, – кивает Конни.

– Значит, я буду утверждать, что синий напиток лучше красного? А Хадсон, что красный лучше синего? – спрашиваю я.

– Да, – кивает Паз. – Это сработает, потому что вкус у них совершенно одинаковый. Вкус сахара.

Я смотрю на Хадсона:

– Как тебе эта идея? Мне не хотелось бы давить на тебя.

Хадсон пожимает плечами:

– Я не знаю, получится ли у меня. Я не актер.

– Я не стану затягивать наш спор. И мы сможем порепетировать заранее. – Кладу руку на его бедро. – Думаю, получится забавно.

– О’кей. Наверное, если даже я сыграю плохо, все равно всем покажется, что так оно и было задумано.

– Ага, – соглашаюсь я.

– Вы начнете выкрикивать «красный», «синий», «красный», «синий», и это станет сигналом к тому, чтобы выбежали мы, – продолжает Паз.

– Прекрасно, – одобряет Конни. – Затем мы с Райаном объявим начало соревнований и кто в какой команде играет. А теперь давайте просмотрим расписание и удостоверимся, что вы все понимаете, какие соревнования будут иметь место и когда вам нужно будет воодушевлять болельщиков на кричалки и песни.

И мы обсуждаем все это, решая, когда надо будет скандировать кричалки и когда мы с командами будем перемещаться с места на место. Скоро капитаны Красных уходят, и мы пытаемся определить, какие домики в каких соревнованиях примут участие. В общей сложности мы имеем пять домиков и пять видов соревнований. Мы отводим домику Джимми конкурс на поедание пирога, а домику Чэрити – бег с яйцами. Пятый домик, где живут большей частью самые младшие ребята, будет играть в кикбол. Остаются соревнования по плаванию и эстафета по полосе препятствий, и в них примут участие девятнадцатый и седьмой домики. Мой домик.

– Домик Хадсона, по всей вероятности, будет состязаться с нами в эстафете, – говорит Паз. – Они бегают по полосе препятствий каждую неделю. И я не вижу, как мы можем одержать над ними верх.

– Я вижу, – улыбаюсь я. – Мы примем их вызов. Это сделает седьмой домик. – Я показываю на свой домик на карте лагеря.

– Ты уверен? – сомневается Конни.

– Уверен.

– Ну хорошо, – произносит она. – Значит, мы все с вами решили. И теперь нам нужны хорошие слоганы… и еще, я хотела было сказать, хорошие костюмы, но они у вас уже есть. – Она смотрит на комбинезоны, мой все еще аккуратно сложен и перевязан лентой.

– А вы хотите такой? – обращается к ней Чэрити. – Я могу сшить. У вас рост шесть футов и два и три четверти дюйма?

– У… меня? Да. Но нет нужды шить мне комбинезон. Сосредоточься на костюмах для капитанов. Я же просто ваш руководитель. А теперь вам пора ужинать. Завтра мы поработаем над рифмованными приветствиями.

Мы покидаем домик и направляемся в столовую, Паз идет рядом со мной.

– Эй, можно я спрошу тебя кое о чем?

– Конечно.

– Это касается Эшли.

– О’кей.

– Ну, я знаю, что она деми, но… мы же так много с ней общаемся. Я считаю, она действительно хорошая и действительно сексуальная, но она не понимает, какое у меня сложилось о ней мнение, и это нормально. Но значит ли это, что я ее вообще не интересую, или просто мы с ней еще недостаточно близки?

– О. – Ответить на ее вопрос об Эшли труднее, чем на вопрос Брэда о Джордже. – Если честно, то я не знаю. Я же не деми. И по этому поводу мне известно лишь то, что она сама мне объяснила.

– И что же она тебе объяснила?

– Это было несколько лет тому назад, но, помню, она сказала, что те, кто не деми, могут, скажем, пойти в кино, увидеть на экране кинозвезду, запасть на нее и захотеть сблизиться с ней. Но это не для нее. Она не чувствуют чего-либо по отношению к тем, с кем незнакома. Она понимает, что это «всего лишь персонаж фильма». Ей для того, чтобы запасть на человека, нужно хорошо знать его.

Паз вздыхает:

– Значит, ты действительно не в курсе.

– Да ты сама ее спроси, – советую я. – Скажи, что она тебе нравится и ты надеешься, что это взаимно, но если это не так, то ты не собираешься все лето тосковать по кому-то, кто не испытывает к тебе ни малейшего интереса. И она поймет тебя, поверь мне.

– Но это же так неудобно.

– Ага.

– А ты можешь задать ей этот вопрос вместо меня?

– Нет, – быстро отвечаю я. – То есть, конечно, могу, но я ничего не отвечу тебе, если она не даст на это согласия, и тогда все равно получится, что я вроде как передаю записки на уроке в школе, верно? Просто спроси ее.

– Ага, – снова вздыхает она. – О’кей.

Мы входим в столовую, я вижу, что Хадсон уже там, спешу занять место рядом с ним и только потом накладываю себе на тарелку куриные наггетсы.

– Знаешь, я немного нервничаю из-за того, о чем мы договорились, – тихо говорит он, оглядываясь по сторонам.

– Не надо нервничать. Все будет смешно и глупо. Мы с тобой все отрепетируем.

– Ага, если это в порядке вещей. Я не хочу также, чтобы кто-то подумал, будто это настоящая ссора. Не хочу, чтобы считали, что я злюсь на тебя, малыш.

Мое сердце тает, и я провожу ладонью по его руке. Он не хочет, чтобы кто-то вообразил, будто мы ссоримся по-настоящему! Это очаровательно. Мне очень, очень везет.

– Ну, если кто-то решит, что все это всерьез, то для него станет большой неожиданностью выход в этот момент других капитанов.

– Ага. Так значит, ты спокойно воспринял то, что мы с тобой оказались в соперничающих командах?

– Разумеется. – Я окунаю наггетс в томатный соус. – Это же просто игра.

– И ты так же спокойно отнесешься к тому, что мы надерем вам задницы? – Он улыбается и шевелит бровями.

– Попробуйте. – Я стараюсь оставаться невозмутимым. – Я не расстроюсь, если мы проиграем. А ты?

– Ну, этого не случится, но – да.

– Самоуверенный молодой человек, – говорю я, облизывая губы.

– У меня есть опыт в этом деле.

– Может, я обогащу его.

– Так мы говорим об одном и том же или о… разных вещах? Потому что мы же договорились на выходные. Когда игра будет закончена.

– И я об этом. Думаю, это самое подходящее время.

Его рука продвигается вверх по моему бедру, пальцы залезают под шорты.

– Даже не знаю, из-за чего я волнуюсь больше.

– Не знаешь? – слегка обижаюсь я.

– О’кей. – Он наклоняется ко мне так близко, что я чувствую его дыхание на своей шее. – Конечно, знаю.

Я сглатываю.

Он убирает руку.

– Значит, мы немного порепетируем после ужина и до бассейна?

– Прекрасно. – Я радуюсь, что он убрал руку. Не хочу, чтобы у меня осталась эрекция, когда я встану из-за стола. Прошу для себя синий напиток, чтобы подготовить почву к нашему выступлению, и остаток вечера слушаю разговор о репетициях и обдумываю наш скетч.

После ужина, когда все идут в домики, чтобы переодеться для плавания, я завожу Хадсона за наш домик, чтобы немного попрактиковаться в нашем с ним представлении. Он схватывает все на лету, ведь предстоящее нам дело довольно нетрудное. Мы начинаем с моего комического монолога о том, что синий напиток лучше красного, он не соглашается со мной, я не соглашаюсь с ним, я кричу, что синий, он кричит, что красный, и так должно будет продолжаться до тех пор, пока не выбегут другие капитаны. Все просто. Но над его исполнением надо немного поработать.

– Будь понастойчивее, – указываю я ему, – заставь меня поверить, что ты действительно считаешь, будто красный напиток лучше.

– Хм… о’кей. Красный НАПИТОК лучше!

– Ты не должен выделять слово «напиток».

– Понятно. Ты научился всему этому у своих соседей по домику? – интересуется он, прислоняясь к стене домика рядом со мной.

– Да, у своих друзей. Попробуй еще раз.

– КРАСНЫЙ напиток – лучший!

– Хорошо. Но ты не прав – лучше всего синий напиток! – Я бросаю на него самый испепеляющий из своих взглядов.

– Ну… тебя порядком разгорячило это занятие.

– Какое занятие? – улыбаюсь я.

– Ты так напорист.

– О. Ну… синий напиток лучше. – С этими словами я беру его за воротник рубашки и притягиваю к себе для поцелуя.

– Это часть скетча? – шепчет Хадсон.

– Дал! – зовет меня Марк. – Иди сюда! Я дам тебе дешевую одноразовую камеру для подводной съемки, Джоан собирается отправить ее на проявку, потому что такими никто нигде не пользуется, кроме как под водой.

– Нужно идти. Но думаю, ты все понял про скетч.

– Вот уж не подозревал, что игра в разных командах – это сексуально.

– Не говори мне такого, когда я собираюсь уходить. Это нечестно. – Хватаю его и еще раз целую, а потом бегу в домик, где Марк вручает мне камеру, и я быстро переодеваюсь в купальный костюм. Нам дают такие камеры каждый год, хотя снимки, сделанные ими, никуда не выкладывают. Марк говорит, Джоан хочет провести хорошую вечернюю подводную съемку для сайта лагеря, но наши камеры слишком дешевые, чтобы нанять профессионального фотографа.

У бассейна Джоан, одетая как всегда, а не в купальник, и не собирающаяся залезать в воду, громко напоминает всем, что нужно взводить камеру перед каждым новым снимком, и мы все ныряем в бассейн. Солнце стоит низко над горизонтом, и основной свет исходит от фонарей вокруг бассейна и от подводной подсветки. Все делают селфи и снимки своих друзей, от чьих носов поднимаются к поверхности воды пузырьки воздуха, надеясь, что фотографии не окажутся расплывчатыми. Я фотографирую Хадсона, целующего меня в щеку у края бассейна, а также плывущего под водой. Эти фотографии не будут обнародованы, но так забавно делать парные снимки и селфи, позировать, мечтая, что их можно будет если не разместить в наших телефонах, то хотя бы показать соседям по койкам. Или же в конце лета мы сможем скачать снимки, воспользовавшись присланным нам кодом.

И потому все это здорово.

Я замечаю, что Джордж и Брэд, в свою очередь, делают забавные парные снимки, а Паз и Эшли тоже фотографируются вместе, хотя и не целуются при этом. Но Паз все же кладет руку на талию Эшли, так что они уже, наверное, выяснили отношения. Нужно будет уточнить у Эшли.

После плавания мы с Хадсоном целуемся, желая друг другу спокойной ночи, в домике я примеряю сшитый для меня Чэрити комбинезон и нахожу, что он сидит идеально. А если оставить его незастегнутым, то он выставляет напоказ мою вроде как волосатую грудь и идущую вниз от пупка полоску, что, пожалуй, выглядит слишком уж сексуально. Нужно не забыть расстегнуть комбинезон для Хадсона.

– Дорогой, ты выглядишь изумительно. Где ты это взял? Если бы у нас были настоящие фотоаппараты, я бы немедленно снял тебя для твоего профиля на сайте знакомств.

– Мне больше не нужен такой профиль. – Я улыбаюсь и отворачиваюсь от зеркала в ванной комнате, в котором какое-то время любовался собой. – А глядя на вас с Брэдом, то же самое можно сказать и о тебе.

– О, – отмахивается от меня Джордж, начиная чистить зубы, – та нифево серешново.

Я пожимаю плечами:

– Как бы то ни было, все это мило. Я рад, что ты хорошо проводишь время.

– Я ефе луфе профеду фремя, хохта мы останемшя наетине.

Я смеюсь.

– Что смешного? – спрашивает Эшли, входя в домик. Я вижу, что Паз рядом с ней нет.

– Джордж смешной. Но мне хотелось бы знать… – понижаю я голос, – что происходит между тобой и Паз.

– О. – Эшли оглядывается на дверь в ванную. – Не знаю. Она милая.

– И? – встревает Джордж, Эшли смущается.

– Ну, может… может, я думаю, что она… сексуальная.

– ОШЛИШНО! – восклицает Джордж, и пена из его рта разлетается повсюду, но, к счастью, не попадает на мой комбинезон. Он плюет в раковину. – Это хорошо.

– Но это вовсе не означает, что я нравлюсь ей. – Эшли выдавливает зубную пасту на свою щетку.

Мы с Джорджем круглыми глазами смотрим друг на друга, а потом я иду в кабинку, чтобы переодеться в пижаму.

– Конечно, нравишься, – утверждает Джордж.

– Она дружелюбна со мной, но я не знаю.

– Просто поговори с ней, – советую я. Мне не хочется выдавать доверившуюся мне Паз, но если они до конца лета так и не объяснятся, это будет просто нелепо.

– Может быть.

Я переоделся и выхожу из кабинки. Эшли чистит зубы, а Джордж в недоумении дергает плечом. Я иду убрать в шкафчик свой комбинезон, и Джордж следует за мной.

– Ты так и не сказал, где ты это взял. – Джордж указывает подбородком на комбинезон.

– Ну… один человек сшил его для меня. Для одного дела.

– О, – кивает Джордж. – Синий. Правильно. Замечательно. А я как раз получил посылку с синим лаком и синими тенями. У меня все готово.

Усмехаюсь и ложусь в койку, не желая взглянуть на косметику, которой не буду пользоваться.

– Да, и в театральном домике есть перламутровая синяя помада. Думаю, Марк разрешит нам взять ее.

– Возможно, – говорю я, залезая под одеяло.

– Прости-прости, знаю, что не должен был заговаривать об этом. Но я-то как следует разукрашусь. И у меня есть синий веер. Меня уже волнуют взгляды, которые будут бросать на меня окружающие.

Я молчу, горюя о том, что единственной приемлемой для меня этим летом косметикой станет краска, которой я нанесу мазки под глазами. Только так я смогу обнаружить свойственный мне стиль. Может, добавлю на эти полоски немного блеска. Но о чем я беспокоюсь? Хадсон влюблен в меня. И даже если я сделаю полный макияж, он, по всей вероятности, отнесется к этому нормально.

* * *

На следующий день на встрече капитанов Синих мы придумываем приветственные слоганы и снова обсуждаем вопрос о том, какие домики в каких соревнованиях будут участвовать. Капитаны и Конни по-прежнему скептически относятся к тому, что мой домик возьмет на себя полосу препятствий – до тех пор, пока я не привожу свои доводы, и тогда все с волнением признают, что, может, у нас и есть шанс победить.

– Но тебе надо будет убедить всех, – говорит Паз. – Я, конечно, помогу, но это твоя идея, а у театральных ребят все в порядке с самооценкой, если они знают, что у них все получится. Но если им покажется, что им будут отведены второстепенные роли… ну… сам знаешь, как мы на это реагируем.

– Думаю, все пройдет хорошо, – заверяю ее я.

Этим вечером весь лагерь смотрит на звезды. Мы выключаем фонари и ложимся на футбольное поле, и Карл, вожатый, отвечающий за изучение природы, показывает нам созвездия и планеты, и его акцент придает нашему занятию академический оттенок. Мы с Хадсоном лежим на траве, взявшись за руки.

– Значит, завтра до ужина мы с тобой не увидимся, – сожалею я. – Ты будешь занят?

– Нет. Мы уже все отработали, и нам нет нужды беспокоиться о чем-то до пятницы.

– Так, может, навестим моих друзей в театральном домике? Теперь Марк устраивает репетиции перед ужином.

– О. – Он словно забыл, что мы договаривались об этом. – Ага, о’кей. Мы просто будем смотреть, как они репетируют?

– И, может, пройдем за кулисы. Там царит хаос, но это забавный, расслабляющий хаос.

– Ты уже был там?

– Ага. Они приглашали меня. И я хотел сказать им, что у меня было такое чувство, будто я оказался у себя дома, но В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ я не там, и мне очень грустно от этого, но ничего такого я им не сказал. – И, вспоминая об этом, я вдруг кашляю, будто от удара в горло.

– С тобой все в порядке? – Он разворачивает плечи, чтобы посмотреть на меня. Я сажусь и снова кашляю, и он стучит по моей спине.

– Ага. – Вытираю выступившие у меня на глазах слезы. – Просто слюна попала не в то горло.

Мы снова ложимся и смотрим на звезды. Они не так хороши, как звезды воображаемые, которые видны, когда ты смотришь на кроны деревьев – их там великое множество, и они похожи на бриллианты, переливающиеся на черном бархате в фильме об ограблении. Звезды, что сейчас над нами, подобны дырочкам от булавок в черном холсте, через которые пробивается свет прожектора. Ты видишь каждую из них по отдельности и все их вместе.

– До каждой из них миллионы километров, – говорит Карл.

– Это значит, миль, – тут же поясняет Джоан.

– Да, миллионы миль. До них миллионы киломиль.

– Мне больше нравятся звезды, что ты показал мне, – шепчет Хадсон, беря меня за руку.

– Мне тоже, – соглашаюсь я, а наши пальцы тем временем переплетаются между собой.

Девятнадцать

Когда на следующий день после бассейна мы идем в театральный домик, там по-прежнему замечательно. Запах, свет, звуки – одни ребята танцуют на сцене, другие что-то бормочут, сидя в зале и глядя на них, грим, смена костюмов. Мы проходим за кулисы, но я, сверившись с расписанием, узнаю, что Джордж, скорее всего, сейчас репетирует один из главных номеров мюзикла – «Гимн для воскресного вечера». Это номер Эда Салливана, исполняемый как церковный хоровой гимн из-за своего названия.

– Не тушуйся. – Я беру Хадсона за руку Он взирает на хаос вокруг нас и, похоже, нервничает. Но меня будоражит, что он видит все это. Такова часть плана – чтобы он постепенно привыкал. Хотя, наверно, сразу попасть за кулисы – это шок. Ему пора понять, что так привлекает Рэнди. И, кроме того, он видит, что Далу это тоже нравится. Что Дал – это самую капельку Рэнди.

– Что это такое?

– Это закулисье. А ты думаешь, актеры просто спокойно ждут своей очереди выйти на сцену?

– Да, так я и думал.

Я тихо смеюсь и провожу его через дверь, ведущую в зал.

– Здесь надо вести себя тихо. Идет репетиция.

На сцене разговаривают Джордж и Марк. На Джордже большой радужный балахон, как и на всех остальных актерах, играющих роли членов семьи. В зале я вижу машущего нам рукой Брэда. Мы садимся перед ним.

– Ты что, приходишь сюда?

– Да, чтобы посмотреть на Джорджа. Все это очень прикольно.

– Здорово ты втюрился, – задумчиво говорит Хадсон.

– Так же, как и ты, – улыбается Брэд.

Марк бегом возвращается в зал, Хадсон хмыкает, глядя на него. Монтгомери и Дэвид, играющий роль миссис Макафи, снимают с Джорджа балахон, и тот остается в майке и шортах.

– Его костюм еще не готов, – шепчет Брэд.

– О’кей! – кричит Марк из зала. – Кристал? – Сидящая за пианино Кристал поднимает вверх большие пальцы. – Хорошо. Не разрушай свою мечту, – подает он последнюю реплику перед первыми словами Джорджа.

– Я на «Шоу Эда Салливана»? – произносит Джордж, повернувшись к публике, и очумелое выражение на его лице сменяется довольной широчайшей улыбкой. Кристал начинает играть, а Джордж – петь.

Это уморительное представление. Джордж играет так, словно он не просто одержим Эдом Салливаном, но хочет залезть к нему в штаны. Словно он наконец получает ту же возможность, что и Ким – возможность поцеловать своего кумира. Это тонкий, суперквирный и неожиданный мотив, и он опять заставляет меня жалеть о том, что я не участвую в этом мюзикле – тем более в постановке Марка. Джордж продолжает петь, а остальные члены семьи тем временем выходят вперед и надевают на него радужный балахон, и Джордж проводит по нему руками – на самом деле он просто застегивает молнию, но выглядит это очень сексуально. Когда он вскрикивает: «Эд, я люблю тебя!» под конец номера, то это выходит у него и романтично, и сладострастно. Дэвид, играющий роль жены героя Джорджа, смотрит на него слегка обиженно, но потом пожимает плечами, будто все понимает и, может даже, разделяет его страсть. Джордж прекрасно справляется со своей ролью. Пение, лицо, то, как он обращает все это в смешную, но в то же время щемящую песню о любви. Он великолепен. Когда он заканчивает, я встаю и аплодирую ему. Он выискивает меня среди сидящих в зале и машет рукой.

– Мы здесь работаем! – кричит на меня Марк, вернее, на нас, потому что Брэд тоже аплодирует стоя. Сев на свое место, он обхватывает спинку стула впереди того, что рядом со стулом Хадсона, и Хадсон не верит своим глазам. Даже в тусклом свете я вижу, почему это происходит: на ногтях Брэда лак. Эротокалиптический Единорог.

– Что это такое? – Хадсон хватает Брэда за руку.

Брэд старается вырвать ее.

– Джордж накрасил мне ногти. Забавно, верно?

– Что? – негодует Хадсон. – Я понимаю, ты влюбился. Но неужели ты позволишь ему так сильно изменить себя?

– Хадсон, – увещевает его Брэд. – Это всего лишь лак для ногтей. Так в чем, собственно, дело?

– Это не… то не…

Брэд смотрит на меня, взывая о помощи, и я беру Хадсона за руку.

– Это всего лишь лак для ногтей, – повторяю я за Брэдом.

– И ты туда же? – Он смотрит на меня так, будто я вонзил ему в спину нож. Тем самым взглядом, каким, я боюсь, он посмотрит на меня, когда узнает правду.

– Чувак, – говорит Брэд. – Что происходит? Ты ведешь себя как засранец.

– Мы пытаемся здесь репетировать! – орет на нас Макс. Хадсон хмурится, выходит в проход между рядами и направляется к выходу. Брэд скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула. Джордж, стоя на сцене, в смущении таращится на нас. Я вздыхаю и бегу за Хадсоном.

Он распахивает дверь домика и выходит на улицу. День стоит солнечный.

– Хадсон! – догоняю его я. – Что не так?

Он садится на траву и начинает выдергивать из земли травинки.

– Я вел себя как засранец, правда?

– Ну, ты слишком бурно отреагировал на такую незначительную вещь, как лак для ногтей.

– А что последует за этим? Тени для век? Он станет ходить с веером?

– А что, если и так? – Джордж делает это, думаю я, но не произношу вслух. У него какие-то проблемы в общении с Джорджем?

Хадсон ложится на траву, а я сажусь рядом с ним. Какое-то время мы молчим. Что-то такое происходит, и я не понимаю, что именно. Неужели он действительно ненавидит все хоть немного женственное? Каждое лето он убеждал нас в том, что наша квирность делает нас сильными, что мы можем совершить все, что захотим. Каждое лето он заставлял меня верить в это. Я могу понять, что такие вещи, как лак для ногтей, его не заводят, но не могу поверить, что ему действительно трудно нормально воспринимать делающих макияж или обмахивающихся веерами мужчин. Это не тот Хадсон, которого я знаю.

– Я просто… – Он смотрит на деревья над нами, и я вижу, что он расфокусировал свой взгляд. Беру его руку в свою, и он сжимает ее. Так мы и сидим, взявшись за руки. – Помнишь, я говорил тебе, что какое-то время не приезжал к бабушке после школы? Но это было не потому, что родители решили, будто я достаточно большой для того, чтобы оставаться дома один. А потому, что папа вошел в комнату как раз в тот момент, когда я накладывал на бабушкино лицо косметику.

– О. – Знаю, мне не следует сейчас улыбаться, но так хочется сделать это. Маленький Хадсон, аккуратно красящий помадой бабушкины губы! Это же просто очаровательно, верно? Но в то же время я потрясен. Значит, в конце-то концов, не такой уж он и masc. Но мне нравится это. Нравится, что, возможно, он больше похож на меня – настоящего меня, – чем я думал.

– Знаю, тебе это кажется странным.

– Нет, – быстро возражаю я. – Я подумал, что это было просто очаровательно, правда. – Хадсон концентрирует взгляд, смотрит на меня и улыбается.

– Да?

– Да. Но тогда я не понимаю, почему ты так разозлился на Брэда за то, что он покрыл ногти.

Хадсон опять хмурится и опять обращает взгляд на небо.

– Ну, я привык смотреть, как бабушка каждый день делает макияж перед зеркалом. И думал, что это хорошо и прикольно, и однажды я попросил ее показать мне, как это делается. И она научила меня. Не задав ни единого вопроса. Вот я и стал красить ее, и она разрешала мне относиться к этому как к игре – я придумывал какие-то безумные цветовые сочетания, рисовал бабочек, эмблемы спортивных команд. В общем, вытворял всякие ужасные вещи. Иногда я пытался разрисовать и себя, но бабушка всегда быстро стирала косметику с моего лица.

Ну а однажды папа закончил работать рано и заехал за мной – у него был ключ от бабушкиного дома, и он увидел, как я накладываю на ее веки пурпурные тени. Он смотрел на меня так, будто действительно был в шоке, но я не понял этого. Совсем не понял. И даже бабушка повела себя странно: она тут же стерла с лица косметику, отдала мне рюкзак и вроде как выпроводила нас за дверь.

Я совершенно не понимал, что происходит. Просто знал, что что-то… не так? А затем этим же вечером мама вошла ко мне в спальню и сказала, что косметика – это для девочек. И я сказал «о’кей», потому что вроде как уже знал это. Я вовсе не собирался пользоваться помадой, просто мне нравилось красить губы бабушке. И еще мама сказала, что я не должен делать бабушке макияж. И тут до меня начало доходить, что к чему. Я спросил у нее, почему так. А все это было еще до того, как я понял, что я квир. И мама ответила, что мальчики, пользующиеся косметикой, не такие, как обычные мальчики. «И эти мальчики не такие, как ты». – Он произносит эти слова после паузы и не голосом своей матери, но серьезно и твердо, как приказ. – И, знаешь, я ничего толком не понял, но усвоил это. Мне показалось, что мама кричит на меня, хотя она говорила тихо и гладила меня по голове, и еще она сказала, что любит меня, укрыла одеялом, и я заснул. А на следующий день папа сказал, что я могу ехать из школы прямо домой, где буду предоставлен сам себе, и дал ключи. И я так обрадовался! И даже не сложил два и два: ведь то, что я мог оставаться дома один, означало, что я не буду видеться с бабушкой.

– О’кей, – говорю я. Рассказывая все это, он не отрывает глаз от неба. И я изо всех сил стараюсь сдержать слезы о маленьком Хадсоне, которому запретили играть в любимую игру. – Но с тех пор ты много что понял, верно?

– То есть… да. Я знаю, что это всего лишь косметика, и здесь, в лагере, она в порядке вещей. Но что касается внешнего мира? Мои родители виделись с Брэдом. Они знают, что он – один из моих лучших друзей. И думаю, надеются, что однажды мы поженимся.

– О. – Я немедленно начинаю нервничать и ревновать, меня бросает в дрожь.

Хадсон смеется:

– Малыш, не расстраивайся, я не в его вкусе. Но все же, кажется мне, Брэд – это одна из причин, по которой родители продолжают отпускать меня сюда. Потому что есть в лагере еще хотя бы один гей, похожий на меня. Без лака для ногтей и вееров. И если он пустится во все тяжкие и у него будет макияж или что-то в этом же духе, когда родители приедут меня навестить…

– Ты боишься, что если он изменится, то твои родители решат, что лагерь способен изменить и тебя? И они больше не разрешат тебе приезжать сюда?

Повисает довольно долгое молчание.

– Да.

Я ложусь на траву рядом с ним. По мере того как близится наступление ночи, небо словно окутывает легкая дымка. Еще не темно, просто немного сумрачно, и когда мне удается расфокусировать взгляд, ненастоящие звезды оказываются не так ослепительны, как обычно. Я стараюсь не выказать облегчения, которое испытываю. Он вовсе не ненавидит косметику, и веера, и женщин, а просто боится родителей. Он по-прежнему считает, что может быть каким угодно здесь… но только не за пределами лагеря. И это немного смешно, потому что он постоянно твердит, что мы можем быть собой и во внешнем мире. Он сделал меня смелее, но когда дело касается его родителей, все, похоже, обстоит иначе.

– Я понял, почему это так пугает тебя. Но в то же время это выбор Брэда. И не думаю, что лак для ногтей означает, что он меняется. Он остается Брэдом. Точно так же, если стереть косметику с лица Джорджа, он останется Джорджем. – «Просто более печальным Джорджем», – думаю я. Хотя разве не именно это я проделал с собой? Стал ли я печальнее? Стал бы, не будь у меня Хадсона.

– Я понимаю. Просто… когда я увидел лак на его ногтях, то сразу вспомнил бабушку, вспомнил о том, как я перестал видеться с ней, а затем подумал о родителях, о их встрече с Брэдом, о том, что они скажут мне, что следующим летом я должен буду остаться дома, и тогда я не увижу больше Брэда или тебя… и все это моментально ударило мне в голову, и я испугался. Но я действительно повел себя как засранец.

– Ага. Вроде того. Тебе нужно извиниться перед Брэдом.

– Извинюсь. – Он смеется и поворачивается на бок, и я делаю то же самое, чтобы видеть его. Он целует меня в губы. – Спасибо тебе.

– За что?

– За то, что выслушал меня. Я никогда не рассказывал об этом кому-то, но с тобой, похоже, я смогу справиться с моей проблемой.

– Ведь для этого и существуют бойфренды, верно?

– Нет. – Он мотает головой. – А если это так, то у меня никогда прежде не было бойфрендов.

– Значит, не было. Они были у Хала.

Он улыбается и снова целует меня, на этот раз сильнее, его руки, обвитые вокруг моей шеи, притягивают меня к нему. Затем, не разжимая объятий, он кладет голову мне на плечо.

– Я люблю тебя, – шепчет он.

Мое сердце буквально замирает на минуту. Я реален. Но на какое-то время становлюсь медицинским чудом – все клетки моего тела замерзают, кровь не течет по венам, легкие не дышат, мозг перестает функционировать. А затем все снова приходит в норму.

– Прости, если я слишком рано говорю об этом.

– Я тоже люблю тебя, – быстро отвечаю я, но не добавляю: Я люблю тебя много лет. Я скажу об этом позже, когда открою ему все. Он любит меня. Он так сказал. Вот уж не думал, что эта часть плана тоже сработает. На очереди следующая часть. Она означает, что я МОГУ рассказать ему все, и он примет это как должное, потому что любит меня, и, может, следует признаться ему прямо сейчас… но зачем прерывать нынешний счастливый момент? Скажу позже. Не сейчас.

И вместо того, чтобы говорить, я целую его.

Двадцать

К началу цветовых войн в пятницу я никому не рассказывал о нашем взаимном признании в любви. Я хотел сохранить его в тайне, оставить при себе, не делиться с Джорджем и Эшли, чтобы они не шутили на этот счет, даже если их насмешки оказались бы дружеским поддразниванием, которое я заслужил, потому что наконец получил то, чего хотел. Я буду скрывать это от них еще некоторое время. Но моменты с Хадсоном – то, что мы держимся за руки во время ужина, целуемся на ночь, – становятся теперь гораздо более особенными. Гораздо более значительными. У нас не летняя интрижка. Не выброс гормонов. Это судьба. Это было предназначено нам. И все, что я сделал, мой безумный план, все это нужно было для того, чтобы Хадсон полюбил меня так, как люблю его я.

Честно говоря, я немало горжусь собой. Я составил план и проделал трудную работу, и у меня все получилось. Конечно, нужно сделать кое-что еще очень важное – ведь я еще не обнажался в присутствии Хадсона (если только в моих фантазиях в душевой кабинке). Я до сих пор не открыл ему всю правду и не покрасил ногти лаком, не щелкнул веером, раскрывая его перед носом Хадсона, но скоро я все это сделаю. В воскресенье после цветовых войн мы собираемся уединиться в яме для арахисового масла. А если из этого ничего не выйдет, то мы договорились, что будем жить в одной палатке во время похода на каноэ на следующих выходных. Хотя мысль о том, что придется ждать так долго, доводит меня до безумия. Я хочу улизнуть из домика после отбоя, чтобы заняться сексом с человеком, которого люблю – и который любит меня. Даже если нас поймают, оно будет стоить того.

Все это делает нашу притворную ссору еще более смешной. Я знаю, он любит меня, и он знает, что я люблю его, так что, когда я на повышенных тонах заявлю, что его выбор красного порошкового напитка «отвратителен, и у него вкус леденца, растаявшего в чьих-то ботинках», это будет действительно нечто – то, как он повернется ко мне, нервничая по поводу исполнения своей роли, но испытывая счастье из-за того, что делает что-то вместе со мной – с бойфрендом, которого любит.

– Умоляю тебя, – говорит он. – У синего напитка ужасный вкус. К тому же он пачкает язык, и в результате ты выглядишь как труп.

– Хорошая импровизация, – шепчу я, и он улыбается мне.

– Неужели? Вот как мы это делаем? – спрашивает сидящий напротив нас Джордж.

– Лучше уж синий язык, чем красные губы, – кричу я во всю свою исполнительскую мощь. – Такое впечатление, что ты подцепил венерическую болячку. Красный цвет – цвет крови, а синий – цвет мира! Красный – ничтожный, мелкий гнев, синий – бездонное небо! Во все времена красный был цветом насилия, а синий – цветом флага героев! Синий напиток – лучший!

– Ха! – Хадсон встает и скидывает мой стакан на пол. Я впечатлен. Он прекрасно вошел в роль. – Синий? Синий – цвет тоски. Синий для тех, кто не может оценить красный!

– Красноязыкое чудище! – рычу я, встав на скамейку и тыкая в него пальцем. – Синий напиток лучше!

– Красный! – орет он, примостившись на скамейке рядом со мной и приблизив свое лицо к моему.

– Синий!

– Красный!

– Синий! – Я продолжаю вопить, а тем временем входит строевым шагом в столовую Паз, а позади нее идут Джимми и Чэрити. На всех на них комбинезоны, а на лицах – синяя косметика (у Джимми и Паз макияж напоминает боевую раскраску, а Чэрити скорее похожа на русалку, в образе которой фотографируется для Инстаграма). В руке у Чэрити синий флаг, она поднимает его, скандируя «Синий!» в унисон со мной, и глаза присутствующих становятся круглыми, и лишь несколько самых молодых ребят пребывают в замешательстве, а может, в беспокойстве. Затем со своим флагом выходят капитаны Красных – одеты они куда невыразительнее, – и мы с Хадсоном спрыгиваем со скамейки и присоединяемся к своим командам, при этом я стаскиваю с себя майку, специально надетую поверх комбинезона (Чэрити шьет БЫСТРО, она умудрилась пошить его за пару часов). Мне нравится это эффектное разоблачение.

Мы все маршируем на другой конец столовой, выкрикивая «синий!» и «красный!», наверное, немного дольше, чем нужно, прежде чем Джоан забирается на стол и громко объявляет:

– Цветовые войны! – примерно с тем пафосом, что необходим в данный момент. К счастью, Марк тоже здесь, и он вступает в игру – орет:

– Цветовые войны! – прыгая вверх-вниз и двигаясь при этом по кругу до тех пор, пока все тоже не начинают кричать, пусть даже кто-то и не слишком воодушевленно. Это мощный и мужественный шаг с его стороны, учитывая, как сильно он эти самые войны ненавидит.

Джоан поднимает руку, в столовой устанавливается тишина, и она сообщает, какой домик в какой команде, и ребятам приходится усесться кому с левой, кому с правой стороны стола, чтобы завершить ужин десертом – шоколадными пудингами с клубникой или с черникой соответственно. Конни обращается к нашей половине стола и рассказывает, какой домик в каких соревнованиях будет участвовать на стороне Синих.

– Что? – спрашивает меня Эшли, услышав, что нам отведена полоса препятствий.

– Поверь мне, – успокаиваю ее я. – Мы обязательно у них выиграем.

– Дорогой, ты что, головой ударился? На этот раз по-настоящему? – волнуется Джордж.

Я улыбаюсь:

– Говорю же вам: у меня есть план.

Они придвигаются ко мне, и я рассказываю им о том, что задумал.

– Ну, может, оно и сработает, – наконец признает Эшли. – Я хочу сказать… во всяком случае, мы удивим их.

– Я действительно считаю, что мы можем победить, – заверяю ее я.

– И Хадсон не будет против? – сомневается Джордж.

– Не-а. Это же всего лишь игра. Кроме того, он любит меня. – Я не могу больше держать это в себе.

Брови Джорджа взлетают вверх.

– Правда?

– Правда. Он так сказал, ну и вообще.

– Вау. – Глаза Эшли распахиваются. – Я поражена. Ты хитростью заставил его полюбить тебя.

Я смотрю на нее, не стараясь скрыть, как сильно ранили меня ее слова. Это была не хитрость. Это был план. И он оказался удачным. Хадсон любит меня. Не Дала, но меня, такого, какой я есть.

– Эшли, – хлопает ее по руке Джордж. – Не надо вредничать.

– Прошу прощения, это вырвалось у меня случайно.

– Это была не хитрость и не обман. Хадсон знает меня. – Однако в моих словах чувствуется некоторая фальшь. – То есть я собираюсь все рассказать ему. После цветовых войн. И он по-прежнему будет любить меня.

– Конечно, будет, дорогой, – кивает Джордж. – Ты согласна, Эшли?

– Надеюсь, – коротко произносит она.

Я хмурюсь. Нет нужды надеяться. Все будет хорошо. Ведь любовь никуда не исчезает, правильно я говорю? Унимаю внезапную дрожь в ногах и возвращаюсь к рассказу о том, как мы сможем победить в эстафете по полосе препятствий.

Первое событие цветовых игр в этот вечер – шпионские игры. Нам раздают красные и синие жилетки, а затем территорию лагеря делят пополам – от домиков к реке. Команда Синих стартует от актового зала и должна добраться до лодочной станции, а команда Красных наоборот. Граница проходит около теннисных кортов. Если тебя обнаруживают на территории противника, ты отправляешься в «тюрьму». У каждого игрока есть фонарик.

Паз берет на себя контроль над территорией вокруг домика с актовым залом и назначает некоторых ребят караульными, другие же участники попробуют пробраться на сторону противника. Мы начинаем. Честно говоря, я не могу понять, почему эта игра разрешена в лагере, ведь она такая опасная. Горстка ребят крадется по лесу, не имея возможности видеть остальных. Создается впечатление, что мы ищем неприятностей на свои головы. Но, может, так оно веселее? Даже в прошлые годы мне всегда нравилось пробираться по лагерю в темноте. А нынешним летом я чувствую себя более подготовленным к этому. Намазываю грязью лицо и руки и натягиваю длинные черные носки. А потом шмыгаю в лес за домиками.

Растительность вокруг не такая густая, чтобы невозможно было увидеть лагерь, для этого достаточно просто обратить внимание на горящий свет. Некоторые игроки зашли довольно далеко, но думаю, многие из нас слишком боятся заблудиться и потому не забираются в самую глубь леса. Со мной идут двое других участников соревнований: Монтгомери, которого я заставил надеть черную шляпу, чтобы скрыть его рыжие волосы, и основательно подготовившиеся к игре Джордан – на них черная лыжная маска, черные штаны и майка с длинными рукавами под синей жилеткой. Предполагается, что это я буду вести их по лагерю, но, честно говоря, такое задание надо было дать Джордан. Я говорю им, чтобы они пригнулись к земле и двигались бесшумно. Спускаться по холму легко – лесной склон довольно полог, и, кроме того, мы все еще находимся на территории лагеря. Но мне не хочется, чтобы кто-то заметил, как мы углубляемся в лес.

– В прошлом году, – шепчут Джордан, – лес патрулировали по его границе, но там есть ручей, похожий на ручей из «Забавной мордашки», он глушит шорох кустов.

– Тогда идите впереди, – говорю я.

– О’кей, – отвечают они. – Но будьте на стреме, в этом году мы хотим добраться туда быстрее Эшли, так что нам понадобится ваша помощь.

Мы с Монтгомери идем вслед за Джордан в глубь леса и, конечно же, находим пробегающий по нему ручей. Он журчит достаточно громко, чтобы заглушить наши шаги. Мы идем вдоль него, низко пригнувшись и пробираясь через кусты. Несколько раз мы видим лучи света, но они шарят поверх нас. Не знаю, как далеко мы оказываемся в лесу, но скоро прямо на нашем пути возникают две фигуры. Джордан поднимают вверх руку. И мы с Монтгомери останавливаемся, притаившись в кустах.

– В этом году нас так несправедливо поделили на команды, – изрекает одна из фигур. Мне кажется, я узнаю голос Дрю из приключений на открытом воздухе. – Ведь мы будем соревноваться с седьмым домиком на полосе препятствий. Ты знаешь об этом? Хадсон смеялся, прочитав расписание соревнований.

– Не будь ехидной, – произносит другой голос. Это Сэм из спортивной секции.

– Я не ехидна. Я просто говорю. Среди них нет спортсменов. Они – театральные ребята. Их приветствия и все такое, конечно, окажутся лучше, но это не принесет им достаточное количество очков.

– Это не повод для злорадства. Пусть они сделают все, на что способны, и как следует повеселятся. – С минуту они молчат. Я стараюсь дышать как можно тише.

– Как думаешь, Дал и Хадсон скоро расстанутся?

– Ревнуешь?

– Я хочу сказать, что Хадсон придерживается двухнедельных отношений, а потом все заканчивается. И Хадсону придется найти кого-то, чтобы быть с ним еще две недели.

Джордан кладут руку на мою кисть, и я обнаруживаю, что у меня сжаты кулаки.

– Он не вернется к тебе, Дрю. – С этими словами Сэм уходит в сторону. Дрю идет за ней. – Если ты озабоченный, то сойдись с Детриком. С ним просто.

– Но он не слишком-то сексуален, – говорит Дрю, принимая ее слова к сведению.

– Неприятности в раю? – шепчет мне Монтгомери. – Если ты чувствуешь себя одиноким, то…

– Тсс! – предупреждают Джордан.

Я закатываю в темноте глаза. У нас с Хадсоном все хорошо. Вот только мне не нравится, что он смеялся над тем, что мой домик будет соревноваться с его домиком на полосе препятствий. Это в том случае, если он действительно смеялся – Дрю мог и соврать.

Мы идем по лесу вдоль ручья до того места, где он впадает в реку. Здесь никого нет, но мы видим пляшущие лучи фонариков на некотором расстоянии, а кусты здесь уже не растут, и потому мы держимся еще ближе к земле, а Джордан так буквально ползут на животе. У двери на лодочную станцию стоят двое часовых из команды Красных. К счастью, здесь есть веранда. Я подсаживаю Джордан, и они взбираются на нее. Затем я приподнимаю Монтгомери, и, оказавшись наверху, они оба протягивают мне руки. Я подпрыгиваю и хватаюсь за них, и Монтгомери с Джордан затаскивают меня на веранду, где мы всем скопом валимся на пол и тяжело пыхтим.

Оглядываю веранду. На одном из стульев в расслабленной позе сидит Эшли. Она поворачивается к нам и кивает.

– Привет!

– КАК? – недоумевают Джордан. – Как вам удалось опередить нас? Я следил за временем. Мы очень быстро шли по самому безопасному из маршрутов.

– В этом и заключается ваша проблема. – Эшли откидывается на спинку стула и скрещивает ноги в лодыжках. – Вы выбрали безопасный путь.

Джордан издают звук, похожий на рычание, и входят в лодочную станцию, где имеются наклейки, которые можно прилепить на жилетки, чтобы они послужили доказательством того, что мы добрались сюда. Теперь мы можем спокойно пройти в «тюрьму» и освободить всех «заключенных», при условии, что вернемся с ними на свою половину лагеря, отдав наклейки – отказавшись от своей победы ради того, чтобы еще раз попробовать сыграть всем вместе. Однако это стремно – выигрывает команда, которая привела в «дом» противника больше игроков. Так что пожертвовать одним человеком ради того, чтобы попытаться привести большее число участников, значит, пойти на риск.

– Вам нужно подождать полчаса до тех пор, пока в «тюрьме» не окажется побольше «заключенных», – говорит нам Эшли.

– Знаешь, ты доведешь их до бешенства, – говорю я, садясь рядом с Эшли.

– Джордан слишком осторожны. Но на следующий год они поквитаются со мной. Или же я возьму их с собой и покажу, как надо действовать.

– Сейчас. – В дверях появляются Джордан.

– Что? – не понимает Эшли.

– Ты покажешь мне это сейчас, – требуют Джордан.

– Я жду полчаса. А потом, конечно, я все вам покажу. Если, конечно, вы справитесь с этим.

Джордан прищуривают глаза и садятся по-турецки на пол веранды.

– А я останусь здесь до конца. – Монтгомери устраивается поудобнее на стуле.

– Хадсон – один из часовых, – сообщает мне Эшли. – Говорю на случай, если ты захочешь полчаса потискаться с ним.

– Или спросить его, почему он смеялся над тем, что наш домик выступит против его домика на полосе препятствий, – добавляет Монтгомери. Я вытаращиваюсь на него. Не может быть, чтобы Хадсон смеялся над нами.

– А он смеялся? – интересуется Эшли.

– Если и смеялся, хотя я очень сомневаюсь в этом, то надо учитывать, над чем именно. Это было не «Они такие смешные – хотят сразиться с нами», а «Ха! Я точно знаю, как победить их». Но он недооценивает нас, – говорю я, – потому что мы не знакомы с полосой препятствий, вот и все. Но это станет нашим преимуществом.

– Я по-прежнему не думаю, что у нас есть против них хотя бы один шанс, – гнет свое Монтгомери. – Они же вроде как армия, которая проходит такую полосу каждый день. Или ты выбрал нас для того, чтобы Хадсон победил и почувствовал себя большим и сильным? – Он приподнимает бровь и складывает губы сердечком, дразня меня.

– Нет. Я выбрал нас, потому что мы победим. Вам следует доверять мне.

– Доверять тебе? В этом году ты даже не участвуешь в спектакле, – фыркает Монтгомери. – Ты почти не бываешь в домике. Все, чем ты занимаешься, так это целуешься с Хадсоном. Мы понимаем, у тебя получилось, да здравствуешь ты, – скучным голосом произносит он, делая без капли энтузиазма джазовые ручки. – Только посмотрите на него – весь из себя качок и спортсмен. Тебя хоть немного интересует представление? Тебя вообще интересует что-то кроме Хадсона? Хочешь, чтобы мы доверяли тебе, но я даже не знаю тебя.

Такое впечатление, будто он отвесил мне пощечину, челюсть у меня отвисает, а на глаза наворачиваются слезы. Я-то думал, что с тех пор, как он и Джордан обвинили меня в том, что я недостаточно тусуюсь с ними, наши отношения улучшились… мы как-то разговаривали о моем отдалении от них за ужином… и они сказали, что этого разговора мало, а потом я просто… забыл о них. И я понимаю, что был плохим другом.

– Конечно, ты знаешь его, – возражает Эшли.

– Мы знаем, – подтверждают Джордан. – Но этим летом мы так мало видели тебя. И у нас сложилось впечатление, будто ты больше не являешься частью нашего домика.

– Мне очень жаль, – тихо говорю я. – Я действительно был поглощен своими отношениями с Хадсоном, но…

– Ты не можешь делать вид, что ты один из нас, а на самом деле не быть им, – упрекает меня Монтгомери. – Мы вместе репетировали, дожидаясь своих выходов, разучивали танцевальные па, пели хором, танцевали, у нас были понятные нам одним шутки, и мы были частью… чего-то. А теперь ты не с нами. И вот ты налетаешь на нас и просишь сделать то, что, как ты ЗНАЕШЬ, мы можем сделать, но никто из нас на самом-то деле делать этого не хочет, потому что все мы понимаем, что будем выглядеть просто ужасно, и человек, что сейчас передо мной, похож… Я не знаю его. Я не верю ему. И я не хочу позориться перед всем лагерем ради того, чтобы он хорошо выглядел в глазах своего бойфренда.

Джордан кивают:

– Мы просто не чувствуем, что ты – один из нас.

– Я по-прежнему такой, – заверяю их я. – Просто я занимаюсь чем-то еще.

– Теперь это называется так? – хмыкает Монтгомери.

– Послушайте. – Эшли выпрямляется и кладет руку мне на плечо. – Я поняла. Ты – по-прежнему ты. А Дал – это твоя роль. И ты по-прежнему наш друг. Но нам трудно ввязаться вслед за тобой в дело, которое кажется нам провальным – из-за которого мы подвергнемся унижению, – учитывая то, что этим летом ты проводишь с нами в несколько раз меньше времени, чем обычно. То, что мы видим Дала больше, чем Рэнди. Думаю, это все, что они хотят довести до твоего сведения, – завершает она. Джордан и Монтгомери кивают.

Я смотрю на Эшли. И она с ними заодно? Я-то думал, она, может, одна из всех действительно понимает, что я делаю и что это значит для меня. Пусть не одобряя меня, но сочувствуя мне. Поддерживая меня. Но если я разочаровал даже ее…

– Ты не похож на Рэнди, – продолжает гнобить меня Монтгомери, показывая на меня машущей вверх-вниз рукой. – Я вижу только Дала.

Я киваю, медленно. О’кей. Да. Я разочаровал их. Я слишком много времени оставался в образе Дала и недостаточно был Рэнди. Вот они и не доверяют мне.

Но я могу исправить это. Просто мне нужен еще один план. И он приходит мне в голову практически мгновенно.

– О’кей. Я понял вас. Но завтра мы выиграем, потому что у меня есть план, и я докажу, что я по-прежнему один из вас.

– Всего за один день? – не верит своим ушам Монтгомери.

Я встаю.

– А теперь ты отправишься к своему качку-бойфренду?

– Нет. – Я одаряю его самой нахальной из своих усмешек. Я собираюсь освободить «заключенных», а потом подготовиться к завтрашнему дню. У меня появилась одна идея.

Я выбегаю из домика, пробегая при этом мимо Хадсона, который машет мне рукой. Я возвращаюсь, чтобы клюнуть его в щеку, и направляюсь в «тюрьму». Там всего несколько ребят, но я освобождаю их и бегу на свою половину лагеря, выискивая глазами Чэрити. Она обычно стоит в дозоре.

Нахожу ее у домика ИР, светящую вокруг себя фонариком. Останавливаюсь перед ней, запыхавшийся от бега, и прежде чем заговорить, пытаюсь прийти в себя, наклонившись к земле.

– Ты в порядке, Дал?

– Домик ИР открыт?

– Да, они не запирают его на случай, если нам понадобятся блестки или еще что.

– Прекрасно. Как быстро ты можешь шить?

Двадцать один

Когда мы на следующий день маршируем к полосе препятствий, то делаем это с воодушевлением. После того, как вчера вечером Чэрити лихорадочно шила, и после разговора с ребятами из моего домика я твердо решил не только доказать всем им, что я по-прежнему в душе Рэнди и что Рэнди, а не Дал приведет их к победе. И тем утром, после завтрака впопыхах, обзаведясь костюмами из театрального домика и поделившись друг с другом косметикой, мы превратились в команду.

У Паз и Монтгомери практически одни и те же костюмы – на них прозрачные синие чулки, синие трусики, синие бюстгальтеры и ничего больше. У Джорджа синие боа из перьев и веер. Джордан облачены в синее платье-чарльстон с блестками. Даже на Эшли синяя балетная пачка, а ее волосы стянуты на макушке и перехвачены синей лентой, образующей бант. Все мы оттягиваемся, как кому вздумается. Помада, перламутровые тени для век, серьги – все это разных оттенков синего цвета. И я – гвоздь программы – предстаю в синем блестящем комбинезоне, украшенном розовыми атласными сердечками, а на спине у меня, как на спортивной футболке, семерка, поверх которой огромный отпечаток губной помады. У меня огромные искусственные ресницы, на губах синяя перламутровая помада и синие тени на веках, а комбинезон расстегнут до пупка.

Знаю, мы идем на риск, но вряд ли он очень уж велик. Конечно, раз уж Хадсон так разнервничался из-за лака на ногтях Брэда, все это может ему не понравиться. Вряд ли он сочтет наши прикиды сексуальными, хотя, знаю, они являются таковыми. Но мы же разговаривали об этом, и он любит меня. Он любит меня! И какое значение имеют тогда макияж и блестки? Может, даже это в некоторой степени придется ему по душе – ведь я выгляжу чертовски сексуально, и именно таким образом я открою ему настоящего меня. И даже если этого не случится, все это не заведет его, то я всегда смогу сказать, что мы вырядились так ради поднятия командного духа. Ради того, чтобы сплотиться и выиграть эстафету. Мы поступили как футбольные болельщики, разукрашивающие свои тела в цвета команды, за которую болеют. Он поймет это. Он должен это понять, верно?

И, кроме того, он любит меня. Значит, все будет хорошо. Нельзя же отыграть назад из-за комбинезона и косметики.

Мы доходим до линии старта. Марк шагает сзади с переносным магнитофоном. Домик Хадсона смотрит на нас так, будто мы в замедленной съемке. Рты открыты, глаза вытаращены. Чирлидеры команды Красных, устрашенные нашим фантастическим видом, на какое-то мгновение теряют дар речи.

Конни, увидев меня, как водится, приподнимает бровь. Посылаю ей воздушный поцелуй. Джоан остается невозмутимой.

– Занимайте свои места, – говорит она и идет к яме для арахисового масла, за которой проходит финишная линия. Члены моей команды распределяются по полосе препятствий. Я стою у ямы рядом с Хадсоном.

– Что это на тебе? – недоуменно спрашивает он.

– Моей команде понадобилось средство для поднятия морального духа. Так что вот. – Улыбаюсь ему, но он не отвечает мне тем же. – Знаю, это слишком, но так они чувствуют себя лучше. – «И я тоже», – добавляю про себя.

– Ты выглядишь по-дурацки.

Выдавливаю из себя смешок, хотя у меня такое чувство, будто я свалился с каната.

– Да ладно тебе. Я выгляжу чертовски сексуально.

Хадсон отворачивается, и не успеваю я что-то ему ответить, как Джоан дует в свисток. И в этот самый момент Марк включает магнитофон. Над полосой препятствий раздается песня из «Пока, Пташка». Это начальная мелодия фильма, и хотя в постановке Марка ее нет, она прекрасно соответствует моменту.

С того места, где я стою, хорошо видны все препятствия. Джордж прыгает по автомобильным покрышкам. Джордж – не самый элегантный из танцоров, но он умеет поставить ногу в нужное место, а здесь большего и не требуется. Он без проблем держится на равных с Красными.

Он салит Джордан, которые немедленно оказываются на земле и на стремительной скорости проползают под сеткой, а затем без каких-либо усилий взбегают по наклонной стене. Во время репетиций они бегали по стене целый день, так что я знал, что тут тоже обойдется без проколов, как знаю и то, что Эшли, которой касаются Джордан, без труда пройдет по веревочной лестнице и сбежит по горке. Когда она салит Дэниэла, который потом легко прыгает по камням, как и положено танцовщику кордебалета, мы уже лидируем.

Затем Джен передвигается по рукоходу. Она проделывала это для номера «Надень счастливое лицо», и потому справляется с препятствием хорошо, но все же не так хорошо, как Брэд, которому удается догнать ее. Когда они спрыгивают на землю, мы идем ноздря в ноздрю.

К счастью, следующее препятствие – это канат, и Монтгомери – наше секретное оружие. Джен салит его, и он проходит по нему с приличной скоростью, ни разу не упав. Но он теряет несколько секунд, потому что принимает эффектную позу перед тем, как спрыгнуть, и к тому же подмигивает сопернику. Поэтому, когда он салит Паз, она оказывается впереди с совсем небольшим отрывом. Она очень нервничала по поводу того, что ей придется прыгать через покрышку, но я объяснил ей, что здесь нет никакого различия с проскальзыванием через руки Шренера в «Балете Шренера», и она отступает назад, разбегается, пролетает через шину, делает сальто и подбегает ко мне с куда большей грацией, чем на это способен я.

Когда она салит меня, мы немного лидируем, но если у меня ничего не получится, мы проиграем, конец истории, никаких повторных попыток. Мне несколько раз удавалось перелететь через яму. Но теперь от меня зависит все. Не только победа, но и возможность доказать… что-то. Моим соседям по домику, Хадсону и его друзьям и, может, себе самому? Продемонстрировать, что Рэнди способен на все то, на что способен Дал. Доказать, что это действительно две ипостаси одного и того же человека.

И, отступив назад, я разбегаюсь и хватаюсь за веревку. Хадсон летит рядом, и я, как могу, спрыгиваю на землю.

– Победили Синие, – произносит лишь немного взволнованная Джоан. Я высоко подпрыгиваю, и команда, увидев мою реакцию, разражается восклицаниями и криками.

Хадсон стоит, скрестив на груди руки, и пристально смотрит на меня.

– И что это было? – вопрошает он.

– Наша победа, – улыбаюсь ему я. – Что я за это получу?

– Очки. – Хадсон по-прежнему бесстрастен.

– Я хочу сказать… – говорю я, подходя к нему и пробегая руками с накрашенными Эротокалиптическим Единорогом ногтями по его груди. – Я получу поцелуй?

– Нет. Не могу поверить, что ты победил. С ними. В таком вот виде. Словно… словно ты плюнул мне в лицо.

– Что? – не понимаю я и убираю руки с его груди. – Это же просто игра. Мы оделись так ради морального духа. Это же просто косметика, одежда. Твоих родителей здесь нет. Так почему это имеет для тебя столь большое значение?

– Просто… – Он смотрит на меня с таким выражением лица, какого я никогда не видел у него прежде. Он зол. Действительно зол. И меня одновременно пронизывает тысяча ощущений. Обида на его злость. Страх, что мой план провалился и что он больше не любит меня. Я чувствую себя идиотом из-за того, что так разукрасил себя. И еще потому, что думал, будто он любит меня так, что не станет обращать внимания на мою одежду. И трижды идиотом, потому что надеялся, что мой план сработает. Что Хадсон всегда будет любить меня.

Все эмоции выстраиваются в кордебалетную шеренгу в моей груди, готовые танцевать степ. Это похоже на один из больших танцевальных номеров, что ты видишь в фильмах, когда камера смотрит сверху вниз, а танцоры танцуют по спирали, перемешиваясь и перетасовываясь. И все они топают ногами в унисон, втаптывая меня в землю.

Он идет в лес, и я иду за ним. Это похоже на то, как он увидел лак на ногтях Брэда, верно? Ему нужно просто проговорить все это. Он ЛЮБИТ меня. И он не переменится из-за того, что я победил на полосе препятствий, будучи усыпан блестками. Неужели он не может справиться с тем, что я победил и при этом выглядел как фантастическое существо?

А может, все дело в одном только моем виде, не знаю. В лесу Хадсон садится на камень, скрытый от чьих-либо взглядов кустами. Я сажусь рядом с ним.

– В чем дело? – снова спрашиваю я, на этот раз более серьезно, и кладу руку на его ногу.

– Я… Послушай, если бы ты победил при других обстоятельствах, мне было бы стыдно, потому что это мое, полоса препятствий, сам знаешь. Но ты был весь разукрашен косметикой и одет в то, в чем ты сейчас.

– В блестящем комбинезоне, – подсказываю я.

Он вздыхает:

– Просто я думал, что ты лучше, чем это.

– Лучше, чем что?

Он ничего не говорит, но мне кажется, я начинаю понимать его, и теперь несколько эмоций снова пляшут в моей груди. Я в ярости.

– Каждый год ты говоришь нам, что мы можем быть лучше. Ты встаешь и говоришь, что неважно, что думают о нас натуралы, потому что мы так же хороши, как они. И мы просто продемонстрировали тебе это. – Я убираю руку с его ноги. – И я не понимаю, почему ты так злишься сейчас.

Я собираюсь встать, но он кладет руку мне на ногу, и я остаюсь.

– Я наврал тебе о моем каминг-ауте, – тихо говорит он. – Мои родители. На самом деле они не так хорошо отнеслись к этому, то есть поначалу вроде так оно и было, но позже… Сразу после того, как умерла бабушка, мы с мамой пошли в торговый центр. Не помню зачем. Она рассматривала косметику, а я был с ней. И я увидел тени для век. Синие… – Он поднимает на меня глаза, но не улыбается. – Ну вроде тех, какие у тебя на веках сейчас. Я взял их и показал маме. И сказал: «Это был любимый бабушкин оттенок. Можно я куплю их?» Не знаю, зачем мне понадобилось просить у нее разрешения. Нет, знаю. Потому что я понимал, что не должен хотеть эти тени. Или, может, мне хотелось, чтобы она сказала, что нет ничего страшного в том, что они нравятся мне. Ну, или еще почему-то. Она взяла их у меня и положила на то место, где они лежали, а затем схватила меня за кисть, затащила за угол, где никого не было, и прижала к стене – не так, чтобы очень сильно, но все же достаточно сильно, помню, моя голова ударилась о стену. И она держала руку на моей груди, словно хотела пригвоздить меня к этой стене. И сказала тихим шепотом: «Мне неважно, какая у тебя сексуальная ориентация, но я не позволю, чтобы мой сын красил себе веки, как какой-нибудь пидор». А потом отпустила меня.

– Это ужасно, – с возмущением признаю я. Я знал, что его родители не слишком лояльны к его квирности, но назвать своего ребенка этим словом… это уже совсем другое дело.

– Ее мама только что умерла. И она была в расстроенных чувствах. И она тут же попросила прощения. Помню, я стоял там, и мне казалось, что она вырезала грудь из моего тела, что я пустой, что у меня в теле дыра, и что если я заговорю, то услышу эхо, потому что внутри у меня ничего нет, и она пошла прочь, но затем обернулась – она прошла не больше пяти шагов – и сказала: «Прости, я не должна была произносить это слово. Пошли, а не то опоздаем».

– Она попросила прощения только за это?

– И тем вечером, – продолжает Хадсон, не расслышав моего вопроса, – ко мне в комнату пришел папа, сел на мою кровать и сказал, что слышал, что мама употребила плохое слово, но потом извинилась, и спросил, все ли у меня хорошо. И я сказал, что думаю, что хорошо, но для меня сегодняшнее событие стало шоком. И он сказал мне: «Хадсон, ты должен понять. Ты не такой, как все. Твоя мама и я… мы не понимаем геев. Когда ты сказал нам, что ты гомосексуал, мы подумали, что, может, это конец, что ты больше не наш сын. Мы очень беспокоились. Но потом смирились. Не этого мы для тебя хотели… но все нормально. Но такие вещи, как косметика, трансвеститы, танцы в нижнем белье с боа из перьев на платформе на гей-параде – все это не ты. Это… удел фриков. И, думаю, это признак слабости духа. Я хочу сказать, что именно общество толкает их на то, чтобы быть этакими фифами, танцующими в коротких шортах. Но ты особенный. Ты сильнее этого. Ты смотришь на людей и говоришь: «Да, я гомосексуал, но я не девчонка». И я горжусь этим. Горжусь тем, что ты такой сильный. И, считаю, это все, что хотела сказать тебе мама. Что мы гордимся тобой. О’кей?» И я ответил ему: «О’кей», и он ушел.

– Но все это было далеко не о’кей, – говорю я. – Это было ужасно.

– Все дело в том, – отвечает Хадсон, снимая свою руку с моей ноги, – что мне понравились его слова о том, что я особенный. И… я думаю, он прав.

На какое-то мгновение кордебалет перестает танцевать у меня внутри. Потом он опять пускается в пляс, но оркестр отчаянно фальшивит. И сбивается с темпа.

– В каком смысле прав?

– Я считаю, что следование стереотипам означает слабохарактерность. Быть таким, каким все тебе говорят, – стыдно. Быть более… мужественным – признак силы. Я думаю, что это лучше.

– Это смешно. Моя команда только что надрала вам задницы в образах сверхледи.

– Вот почему я так разозлился. Но… я понимаю, что ты хочешь сказать. Что одежда не имеет никакого значения. Косметика не имеет никакого значения. И, может, здесь оно и так. Но у нас дома? Ты знаешь, что произошло бы со мной, если бы я обрядился в то же, что и ты, в моем родном городе? Или держался бы за руки с одетым так парнем?

– Думаю, если бы ты держался за руки с мальчиком, засранцам-гомофобам было бы до лампочки, во что он одет.

– Может быть. Но, может, они хотят от нас лишь того, чтобы мы были такими, как они.

– Ну и пошли они куда подальше, если они действительно хотят этого. Ты сказал, что мы можем быть лучше. Но быть такими, как они, это не лучший вариант. Мы способны сделать все, что способны сделать натуралы, тут ты прав, но квиров делает особенными то, что мы не обязаны делать чего-то, если не хотим этого делать.

– Я… не знаю, достаточно ли я смел для этого. – И когда я слышу эти его слова, пляски в моей груди прекращаются. Танцоры сбиваются в кучу. Мое сердце обливается кровью.

Я беру его руку и сжимаю ее.

– Лапонька моя, ты очень смелый.

– С тобой… – Он смотрит на наши руки, мой лак для ногтей проглядывает между его пальцами. – Откуда ты знаешь? – внезапно спрашивает он. В лесу стоит тишина. Не щебечет ни одна птичка.

– Знаю что?

– Что именно я говорю каждый год. Что я всегда говорю, что люди могут быть лучше?

Ну что ж. Игра окончена. Теперь или никогда. Пришло время моего главного выхода на сцену. Дыши глубже, Рэнди. Словно тебе предстоит сольное выступление.

– Потому что ты говорил это мне каждый год.

– Что?

Я встаю. Произносить монологи нельзя сидя. Я стою перед ним, беру его за обе руки и стараюсь выглядеть любящим и искренним. Это не часть плана. Я хотел облегчить ему узнавание меня. Хотел показать все стороны меня, пока еще неизвестные ему, а затем признаться во всем, когда мы будем счастливыми и преисполненными любви. Комбинезон в этом смысле был безопасен, потому что это костюм, превью, а не что-то такое, что он воспринял бы на полном серьезе. Я не знаю, любит ли он еще меня – хотя думаю, что любит, но в данный момент мы не счастливы. Не то, что было раньше. И я ничего не облегчил ему.

– Меня зовут Рэндал Капплехофф.

– Я знаю. – Он явно пребывает в замешательстве.

– И это мой пятый год в лагере «Открытая страна».

Он выдергивает свои руки.

– Что?

– Все другие годы я был Рэнди, – говорю я, немного отходя от него, а потом возвращаясь. – И я выглядел иначе. Мои волосы были длиннее, а сам я был упитаннее. И каждый год я принимал участие в спектаклях. Я всегда был ребенком из седьмого домика. В прошлом году я играл Домину в «Забавной истории, случившейся по дороге на форум».

Он смотрит на меня, нахмурив брови, и по его глазам я вижу, что он узнал меня. А еще, что ему больно.

– Почему? – спрашивает он.

– Ради тебя. – Я подхожу ближе к нему и становлюсь на колени. – Каждый год быть рядом с тобой, то, как ты говорил с нами – даже если мы были всего лишь толпой на цветовых играх, все это заставляло меня чувствовать себя… особенным. Словно внутри у меня звезды, галактики. Ты сказал, что мы можем стать кем только захотим, и я поверил тебе, пусть даже ты имел в виду не то, что понимал я… – Я делаю паузу, мгновение гадая, не означает ли это, что все, что я любил в нем, было ложью, и на самом деле я по-настоящему узнал его только этим летом. – И я начинал чувствовать, что способен сделать все, что захочу. Ты заставлял меня чувствовать это. И… я захотел сделать то же самое для тебя. Я захотел быть с тобой. И потому я…

Он встает и идет прочь, тревожные шаги, обращенная ко мне спина.

– Значит, ты лгал? – спрашивает он.

– Нет, – быстро отвечаю я, вставая и направляясь к нему. – Нет. Я поменял прическу, одежду, немного похудел и стал этим летом заниматься другими вещами. Но я никогда не лгал. Просто я… не рассказывал тебе всего.

– Ты лгал, – повторяет он, и на этот раз это не вопрос. Его глаза широко открыты и смотрят на все вокруг, только не на меня.

– Нет. Хадсон, я все тот же парень. Мне действительно понравилась полоса препятствий. Мне нравится быть капитаном на цветовых войнах. Я люблю спорт и походы… меня самого удивило, что я полюбил все это, но так оно и есть. И просто я еще люблю музыкальный театр, и танцы, и пение, и макияж, и лак для ногтей. И я люблю тебя. – Я опять беру его за руки, но он высвобождает их.

– Значит, это, – показывает он на мой костюм, с отвращением махая рукой вверх-вниз, – значит, это – настоящий ты.

– Да, – киваю я. – Но я по-прежнему тот самый человек, которого ты знаешь и любишь.

– Нет. – Он отрицательно качает головой и поворачивается ко мне спиной. – Я не знаю, кто это. И ты лжешь мне все лето. С того самого момента, как мы встретились и я спросил, новенький ли ты. Лжешь. Кто-нибудь еще знает?

Я чувствую, что на моих глазах выступают слезы. И вот уже они текут по лицу, когда я киваю. Это не поможет. Это никогда не помогает.

– Кто еще? Брэд? Ребята из моего домика? То есть… кто не знает?

– Это неважно.

– Все смеялись надо мной целое лето? Мной, обманутым… каким-то театральным ребенком с макияжем на лице. Роль всей жизни, как полагаю.

Теперь он тоже плачет, вытирая слезы тыльными сторонами сжатых кулаков.

– Я все тот же, – твержу я, хотя понимаю, что теперь это бесполезно. – Я тот парень, которого ты полюбил.

– Нет, – качает он головой. – Ты тот, кого моя мама назвала бы пидором.

Слово вылетает из него, как пуля, и попадает в то, что еще осталось от моего сердца, и все эмоции пропадают. Я больше не чувствую горя. Подобная водопаду боль от разрушения наших отношений замерзает. Все превращается в лед. Я вижу это и по его лицу. Вижу, что это мгновение оставляет неизгладимый след в наших умах, и никто из нас не способен сейчас даже дышать.

А затем этому приходит конец.

И я иду прочь.

– Дал, подожди, – просит он, идя вслед за мной. – Я не хотел произносить это слово.

Я поворачиваюсь к нему:

– Дело не в слове. Думаешь, меня не называли так прежде? Я слышал, как его шептали девочки в школе или изрыгали парни на улице. Да черт побери, Монтгомери иногда использует его как ласковое обращение. Я знаю это слово, Хадсон. Знаю, что оно означает, и знаю, что ты имел в виду, назвав меня так. Ты нашел бы способ сказать это, даже не произнося ничего подобного. Потому что именно так ты считаешь, верно? Мы можем быть лучше. Ты говорил, что имел в виду, что мы не должны следовать стереотипам. Должны чаще вести себя как натуралы. Ты думал, что я лучше. Что я совсем как ты – особенный. Да, я особенный, Хадсон. Я лучше. И я – пидор.

– Дал, прости, я был в ярости, я не знаю, кто ты, и…

– Знаешь. – Я поворачиваюсь к нему спиной. – И меня зовут Рэнди.

* * *

Я нахожу Марка на соревновании по бегу с яйцами. Из магнитофона по-прежнему звучит саундтрек «Прощай, пташки».

– Где ты был? – спрашивает Марк. – Синих необходимо подбодрить. О, да у тебя потек макияж. Ты в порядке?

– Могу я вернуться в театр? – Мой голос звучит глухо, и я пытаюсь улыбнуться, чтобы хоть как-то исправить это. – Знаю, я не могу претендовать на роль в спектакле. Я буду работать за кулисами, делать декорации, реквизит. Я могу заниматься чем угодно. Просто я хочу вернуться.

– С тобой все хорошо? – опять спрашивает Марк. Выглядит он печальным.

– Просто… пожалуйста, могу я вернуться?

Он неожиданно обнимает меня, крепко обхватывает руками, и мой синий макияж вместе со слезами расползается по его рубашке.

– Конечно, можешь. Ты всегда можешь вернуться.

Двадцать два

ПРОШЛОЕ ЛЕТО

Свет такой яркий, и я чувствую, что потею под гримом и тогой, ступая на сцену. Энергия, исходящая из зрительного зала, полна ожидания, но не беспокойства. Это кульминация второго акта, пока все идет хорошо, и публика жаждет узнать, что будет дальше по ходу спектакля.

И что будет дальше в моем большом сольном номере.

Марк и Кристал сочинили для меня сложный танец, словно необходимости попадать в ноты и помнить заковыристый текст было недостаточно. Сцена представляет собой амфитеатр, колизей вокруг меня, и я выхожу на нее, смотрю на публику и пою. В «Грязном старикашке» хорошо то, что свою песню я могу исполнить супердраматично, и Марк это одобрил. «Дива золотого века Голливуда, – сказал он. – Думай о Норме в “Сансет”, о Дэвис во “Все о Еве”». Вот я и взял на вооружение слегка откинутую назад голову и широко распахнутые глаза. Я не в женском платье, но мне наклеили искусственные ресницы, чтобы создать нужную атмосферу. И теперь мне предстоит спеть о мужчине, которого люблю – он худший из всех, и я знаю это, – о том, как он обманывает и изводит меня, и я не знаю, что мне делать – убить его или поцеловать.

И когда я пою, то спускаюсь и поднимаюсь по ступенькам амфитеатра. И при этом я не иду. А танцую. И еще принимаю позы. Все это непросто. Самое главное здесь – пение, потом игра, потом танец, по крайней мере, так считает Марк, и потому, если я сделаю неверное движение, то мне не следует расстраиваться по этому поводу. Но я не хочу делать неверных движений.

Вот я и не делаю их. По мере того как я пою, мелодия захватывает зрителей. Я чувствую, что они боятся смеяться, не желая сбить меня, чувствую, что их цепляют мои слова, мои гримасы, мои движения. Вверх и вниз по ступеням, и это так похоже на отношения между моим героем и его мужем. Каждая новая интрижка – это вызов, каждое мгновение моей любви к нему – падение, и единственный компромисс здесь – гнев. Смешной гнев, разумеется. Позы, гримасы, широкие и высокие шаги, метание от гнева к похоти. Я пою и слышу, как зрители тихо смеются, но в то же время они и сочувствуют мне. Мы словно разговариваем друг с другом, вместе обыгрываем личность моего героя – кто он есть и чего он хочет. До чего же он одинок. И мы можем сопоставить его с собой.

Заканчиваю петь, взяв высокую ноту, а потом следуют взмах руки и поклон, и затем – аплодисменты. Они ударяют меня, как сильная океанская волна, почти сбивают с ног. И когда свет гаснет, я вижу в толпе Жасмин, она аплодирует стоя. Я улыбаюсь, хотя знаю, что Жасмин встает, аплодируя любому исполнителю. Но затем встают и другие зрители, и я почти что испытываю шок. Встают ребята из лагеря. Мои родители. Родители других ребят. Встают все зрители, и я чувствую, как слезы щиплют мне глаза, когда я складываю ладони вместе и кланяюсь, и посылаю воздушные поцелуи – все еще оставаясь в образе, – а потом покидаю сцену.

– Слышишь, как тебе аплодируют? – восклицает Джордж, обнимая меня, стоит мне только оказаться вне поля зрения зрителей.

– Они встали! – почти шепчу я, когда он отпускает меня.

– ЧТО? Овация стоя? – Джордж опять заключает меня в объятия. – Дорогой, это потрясающе, и ты заслужил это!

– Тсс, – шипит на нас Марк. – Но это было сказочно, Рэнди. Ты должен гордиться собой. А теперь готовься к своему следующему выходу.

* * *

После финальных поклонов все исполнители и вообще вся команда обнимаются, и смеются, и плачут за кулисами. Самое горько-сладкое в спектакле – то, что он проходит в последний день нашего пребывания в лагере. Потом мы снимем грим, закончим паковать вещи, пообедаем с родителями и уедем. Наш момент наибольшей гордости собой – одновременно и прощание.

Но в первые минуты после шоу счастье перевешивает грусть. Я обнимаю Джорджа, и Эшли, и Паз, и Монтгомери, и всех остальных. Когда с поздравлениями покончено, Марк и Кристал говорят, чтобы мы встали в круг, держась за руки, на сцене (публика к этому времени уже разошлась), и Марк произносит небольшую речь.

– Спасибо вам всем за то, что вы приняли участие в спектакле в этом году. Мы создали действительно нечто особенное и удивительное, и я надеюсь, вы все понимаете это. Мой психотерапевт говорит, что театр для нас – это способ примерить на себя разные личности, делать разные вещи, играть, не лишаясь при этом своей самобытности. И это не ограничивается лишь сменой костюмов, эти личности – наши ипостаси, у каждой из которых своя правда. И для того, чтобы явить это внешнему миру, требуется изрядная смелость. Вот почему я ТАК горжусь вами. Всеми вами. – Он шмыгает носом, по его лицу уже текут слезы, и Кристал кладет руку на его плечо. – Потому что вы продемонстрировали не только мое видение пьесы, но и свое собственное. Мы – семья. Сумасшедшая, театральная семья квиров. И я ужасно рад, что этим летом мы были вместе и что у нас был этот спектакль. – Он качает головой, стараясь больше не плакать, и потому на мои глаза тоже набегают слезы. – Я пришлю вам всем по электронной почте видео нашего мюзикла. Знаю, я не увижу вас целый год, но я буду думать о каждом из вас и обо всех вас, а также о спектакле, который мы поставим в следующем году. А теперь… ребята, для которых это последний год в лагере, пусть станут в центр круга.

На середину круга выходят пятеро ребят, Марк начинает называть их по именам, но дело заканчивается рыданиями. И на смену ему приходит Кристал.

– Вы навсегда останетесь членами этой семьи, – говорит она. – Вам всегда найдется место в этом театре. И мы всегда будем отвечать на ваши письма, или звонить, или разговаривать с вами в видеочате, или общаться так, как вам это будет нужно. Знаю, вам больно оттого, что вы не сможете приехать в лагерь следующим летом, но выйдя отсюда, вы будете жить удивительными театральными квирными жизнями. А на следующее лето вернетесь сюда и будете сидеть среди зрителей и рассказывать нам о том, чем занимаетесь в колледжах. Мы будем гордиться вами всегда. И еще мы будем скучать по вам.

– Но не слишком уж сильно, потому что вы всегда сможете написать нам, – быстро добавляет Марк.

Наш круг сжимается вокруг покидающих нас ребят, и мы все вместе обнимаем их, и многие из нас плачут. Затем, разомкнув объятия, мы вытираем слезы и переодеваемся в свою обычную одежду, чтобы выйти в мир.

На улице меня ждут мои родители.

– Солнышко! Ты был изумителен! – Ко мне подбегает и обнимает меня мама.

Папа хлопает меня по спине.

– Ты был великолепен, ребеночек.

– Спасибо.

– У тебя были искусственные ресницы? – спрашивает он. Я киваю.

– Круто. Театр – это так эксцентрично.

Я смеюсь, а мама замечает идущих со своими родителями Джорджа и Эшли.

– Привет, Джордж! Ты был неподражаем. Эшли, свет был поставлен просто великолепно.

– Спасибо, миссис Капплехофф, – отвечают они почти в унисон.

Их родители тоже говорят мне комплименты, а затем мы немного гуляем по лагерю перед тем, как пойти в столовую.

– Дорогой, не представляю, как я вернусь в школу после всего этого, – жалуется Джордж за обедом. – Какое лето! А теперь вот обратно в Нью-Йорк, где моя школа, без сомнений, изобразит какую-нибудь сугубо натуралскую версию какого-нибудь сугубо натуралского мюзикла, и я и другие ребята выступят хорошо, но это не будет… трансцендентально. Не будет так, как это было сегодня. Трансцендентально.

– У нас впереди следующее лето, – успокаиваю его я.

– Что верно, то верно. – Джордж протягивает мне руку, и я беру ее в свою. Эшли смотрит на нас, а мы смотрим на нее, и наконец она вздыхает и кладет свою руку на наши.

– Конечно же, мы будем все время переписываться, – говорит она, – но следующее лето действительно будет прекрасным.

Двадцать три

Мне легко снова оказаться в театре. Я вроде как и не уходил из него. Закулисные шутки, учебные выходы на сцену, просмотр репетиций из зрительного зала. Здесь все кажется естественным. Мои ногти снова покрыты Эротокалиптическим Единорогом, мой гардероб переиначен на наиболее стильный лад, а в кармане у меня лежит веер – на случай, если мне станет жарко или же я захочу СООБЩИТЬ что-либо. Если бы я не был здесь простым закулисным работником, мне казалось бы, что первых двух недель в лагере вообще не было.

Этому мешают только обозначенное выше обстоятельство да еще жалостливые взгляды. Плюс к этому – странная тяжесть в желудке, которую, как мне кажется, я должен все время скрывать.

Никто точно не знает, что произошло. Я сказал им, что все кончено и что я возвращаюсь к ним, как-то так. На следующий день продолжились цветовые войны – Синие победили, и я гордился этим, но у меня было такое ощущение, будто все события едва доходят до меня через толстый свитер. А до кожи не достают. Но я изображал гордость и счастье и танцевал с другими капитанами Синих на сцене в таком же, как у них, комбинезоне. А потом пошел в театральный домик, и все вроде стало так, как было раньше. Как и должно было бы быть, не окажись я таким идиотом.

Хадсон игнорирует меня, равно как и я игнорирую его. Я не смотрю на него, как не смотрю на солнце. Я всегда знаю, где он в данный момент находится, и глаза мне для этого не нужны.

– Ты не хочешь поговорить о случившемся? – спрашивает меня в понедельник вечером Джордж, когда мы готовимся спать.

– Да не о чем разговаривать. Мой план провалился. Я открыл ему правду, и оказалось, он тоже не тот, за кого я его принимал.

– О’кей, дорогой. Но ты знаешь, что мы рядом.

– Воистину так, – подтверждает Эшли. – Я счастлива, что ты снова в театре… но мне страшно не нравится, что тебе больно.

– Да не больно мне, – возражаю я. И это правда. Я, скорее, пребываю в оцепенении. – Просто я чувствую себя идиотом.

– Ты не идиот, – успокаивает меня Джордж. – А, наверное, романтик. Мечтатель.

– Театральный ребенок, – подхватывает Эшли.

– Но нисколько не идиот, – заключает Джордж.

Я улыбаюсь, ложась в кровать.

– Спасибо.

– Всегда к вашим услугам, – отзывается Джордж.

Я действительно удачлив. И грех мне жаловаться.

Парень моей мечты так и остался мечтой, но я долго пытался изменить это, верно? Марк гасит свет, а я чувствую, что у меня на глазах выступают слезы, сам не знаю почему. Мне не о чем печалиться. Все вернулось на круги своя.

Вот только я больше не ощущаю, что внутри у меня звезды. Ну и что с того? Космос – это большей частью просто пустота. И между звездами пролегают бесчисленные мили и километры.

* * *

Я больше расстраиваюсь из-за Брэда. Наше с Хадсоном расставание привело к тому, что его и мои друзья больше не сидят вместе, но Брэду хочется сидеть и рядом с Джорджем. Вот он и раздваивается: завтрак и обед – с Хадсоном, ужин – с Джорджем.

– Ужин романтичнее, – объясняет он. Джордж округляет глаза, но улыбается, когда Брэд целует его в щеку. Я смотрю в сторону. Не собираюсь быть другом, который не может перенести того, что его друг счастлив с кем-то, поскольку его собственные отношения разладились. Потому что если я буду вести себя так, то останусь в одиночестве. А вдобавок ко всему Эшли и Паз теперь постоянно держатся за руки. Эшли ничего нам не рассказывала, но во вторник Джордж засек их, когда они целовались за театральным домиком перед репетицией.

– Эшли прижала Паз к стене и практически изображала вампира, – шепчет он мне за кулисами сразу после того, как стал свидетелем этого. – Если Паз таинственно исчезнет, а потом объявится в качестве ночного существа и вся из себя бледная, нам будет ясно, что произошло. – Через несколько минут они обе возвращаются в домик, и на шее Паз уже проступает засос.

– Как я понимаю, они поговорили, – хихикаю я и отвожу глаза в сторону. Я действительно рад за нее и за Джорджа. Я говорю это искренне, но по какой-то причине мне тяжело видеть, как они счастливы.

Когда они все уходят за кулисы переодеться в театральные костюмы, я иду в зрительный зал, чтобы посмотреть оттуда репетицию. Марк пока еще не нашел для меня подходящего дела. И я смотрю, как Паз и Монтгомери репетируют «Одного мальчика», и тут Марк садится впереди и оборачивается ко мне.

– Рэнди, что ты думаешь?

– О чем?

Он подзывает меня, и я сажусь рядом с ним.

– Поздравляю, – говорит он. – Ты у нас новый ассистент режиссера. Мы с Кристал решили, что ты можешь внести свой вклад в наше дело.

Кто? Я у нас кто?

– Что я думаю о песне?

– Да, о песне, Рэнди. Не спи.

– О… – Глубокий вдох. – Я думаю, что раз они поют по очереди, то в разных куплетах можно обрисовать разный гендер. Парень, девушка, мальчик, девочка.

– Ну а что касается игры актеров?

Я смотрю на Паз и Монтгомери. Не знаю, способен ли я критиковать их.

– Да, они твои друзья, но им хочется выложиться на сцене до конца, верно? – Паз и Монтгомери дружно кивают. – И все мы знаем, что у тебя имеются задатки режиссера. Все, чем ты занимался две последние недели, так это исполнением главной роли в поставленном тобой спектакле. Итак… вот песня, в которой они поют о том, что любят одного человека и хотят, чтобы все у них сложилось. Что здесь не так?

– Все это слишком напоказ, – отвечаю я, не подумав. – Простите.

– Нет, – говорит Марк. – Продолжай.

– Они смотрят на зрителей, словно хотят доказать им, что действительно любят, но любовь, думаю, более интимное чувство… ее не нужно так откровенно демонстрировать, не нужно ничего доказывать. Им следует побольше смотреть вверх.

Марк скребет подбородок.

– Мне нравится это. Давайте попробуем. И не смотрите на этот раз на зрителей. Смотрите на звезды.

Кристал снова начинает играть, и теперь выходит куда более романтично, поверьте. Когда они заканчивают, Марк кивает.

– Хорошо! Мне нравится. Кристал, но мне хочется, чтобы они больше двигались. Как ты считаешь?

Кристал встает и показывает им несколько новых шагов, а я поворачиваюсь к Марку.

– Ты делаешь это потому, что тебе жалко меня?

Марк приподнимает бровь и секунду выглядит печальным – но он смотрит на меня не так, как другие. Ему жалко меня не потому, что я потерял Хадсона. А по какой-то другой причине.

– Я делаю это, Рэнди, потому что ты талантлив, и, наверное, уже слишком поздно для того, чтобы выпустить тебя на сцену, но я хочу использовать твой талант наилучшим образом. Это значит, что мне нужен твой взгляд на спектакль. Дело не в жалости. Я хочу, чтобы ты работал с артистами, хочу, чтобы они действительно выражали свои чувства. Что, собственно говоря, ты только что и продемонстрировал. Понятно? – Я киваю, и он улыбается, положив руку мне на плечо. – Но, разумеется, последнее слово остается за мной.

Я смеюсь:

– Ничего другого мне и не надо.

Я сижу рядом с Марком до конца репетиции и делаю несколько замечаний. Пусть я не на сцене, но мне нравится помогать работать над спектаклем таким вот образом. Может, это мое будущее. Рэнди Капплехофф: режиссер на Бродвее. Ну… режиссер/актер/танцор – Триединый Рэнди, так можно будет меня называть. Мне нравятся слеши, понимаю я. Нравится, когда что-то добавляют к твоей личности, а не перекраивают ее целиком. Одна мысль об этом заставляет меня достать веер и обмахивать разгоряченное лицо, пока я досматриваю спектакль до конца.

Когда репетиция заканчивается, я прохожу за кулисы, и Джордж обнимает меня. Я машу Эшли, которая сидит в кабинке помощника режиссера в конце зала.

– Дорогой, ты был так хорош! Какое прекрасное замечание ты сделал мне по поводу «Детей»! Номер стал гораздо лучше.

– Да? Вы не возражаете против того, чтобы я делал вам замечания?

– Вовсе нет, – подходит к нам Паз. – Раз у тебя это получается очень к месту.

Эшли подкрадывается к Паз сзади и обхватывает ее руками.

– Значит, Рэнди теперь режиссер! – восклицает она. – Я «за»!

Я улыбаюсь:

– Спасибо.

– Мне тоже это нравится, – присоединяется к ее словам Монтгомери с другого конца помещения, а потом подходит ко мне. – Очень авторитетно и вообще круто. Сексуально. Знаешь, если у вас с Хадсоном все кончено, то, может, ты и я…

Я отворачиваюсь. Упомянув о Хадсоне, он словно столкнул меня со сцены.

– Серьезно, Монтгомери? – язвит Джордж. – Ты достиг вершины бесстыдства.

– Все равно. Он горячий парень. Каждый мальчик в лагере, не пытающийся трахнуть Хадсона, будет теперь пытаться трахнуть его. Я просто хочу выставить свою кандидатуру.

Я сглатываю, когда он говорит о других парнях, желающих трахнуть Хадсона. Или пытаюсь сделать это. Горло у меня совершенно сухое.

Монтгомери идет рядом со мной, проводя ладонью по моей руке.

– Подумай об этом. Увидишь, какой я податливый партнер.

Он выходит через дверь, слегка покачивая бедрами. Эшли, не отпуская Паз, спрашивает:

– Ты в порядке?

– Все хорошо. – И я выхожу на улицу. Стоит жаркий летний день. Я щурюсь от яркого солнца.

Я ухожу от домика, но Джордж и Эшли идут за мной, и я люблю их за это.

– Думай что хочешь, но мне кажется, он не будет ни с кем сходиться этим летом. Брэд говорит, он… сам не свой. И Брэд думает, что его сердце разбито, хотя Хадсон и не признает этого, – доводит до моего сведения Джордж.

И мне кажется, будто мое сердце опять начинает биться после того, как не билось бог знает сколько.

– Его сердце разбито?

– Но вряд ли это значит, что он хочет, чтобы все у вас было как прежде. – спешит добавить Джордж, и я киваю. Конечно, нет. С какой стати ему хотеть этого? И с какой стати этого хотеть мне – после всех его откровений? И почему мое сердце так колотится при этой мысли? – Но, может, ты попытаешься поговорить с ним? За обедом он смотрит на тебя так, словно ему хочется этого, но ты не обращаешь на него никакого внимания… и что он такого ужасного сделал?

– Не имеет значения, – в который раз говорю я. – Он сказал то, что говорил все четыре года, просто я не понимал его. Сказал, что он лучше меня. Лучше, чем мои друзья. Потому что косметика делает нас женоподобными. Потому что мы слабохарактерны и не имеем ничего против стереотипов.

– Дорогой, я хочу лишь, чтобы ты был счастлив. А ты счастливым не выглядишь.

– О чем ты? – спрашиваю я, делая идеально радостное лицо. – Я счастлив.

– Рэнди, ты замечательный актер, но со мной эти штучки не пройдут. Ты несчастлив. Я слышал, как вчера ночью ты плакал.

– Я тоже слышала, – признается Эшли, садясь рядом со мной на землю.

– Это пройдет. – Я даю счастливому выражению лица исчезнуть. – Мне совершенно не о чем горевать, правда. Он… не такой, как я думал.

– О’кей, – продолжает пытать меня Джордж. – А какой?

– Не хочу… – Я ложусь на траву. Джордж ложится рядом и Эшли тоже, все мы смотрим на кроны деревьев. – Если я расскажу, что он наговорил мне, то вы никому не разболтаете? Не хочу, чтобы его ненавидели.

– О’кей, – осторожно произносит Джордж.

– Хорошо. – Эшли, похоже, недовольна моей просьбой.

– Он сказал, что когда он каждое лето говорит, что мы можем быть лучше, лучше, чем думают о нас натуралы, то имеет в виду, что мы должны меньше следовать стереотипам. Он считает, что делать макияж или любить музыкальный театр – это следствие недостатка силы воли. Он считает, что мы просто… – Я не хочу произносить то слово. – Он считает, что мы просто гомики.

– Он так и сказал? – уточняет Эшли.

– Ага.

– А что ты ему ответил?

Я смотрю на деревья и пытаюсь превратить их в галактики, но деревья остаются деревьями.

– Я сказал, что думать так просто ужасно. И он рассказал мне, почему так считает… но сказал еще, что, может, и неправ. – Я чувствую, что по мне ползет муравей, и скашиваю глаза вниз. Он осторожно передвигается по моему предплечью. Я не трогаю его.

Джордж облокачивается на одну руку.

– Подожди… значит, ты заставил его поменять свою точку зрения. Ты добился того, что упертый masc Хадсон сказал, что, может, его мнение о том, что masc – высшая степень квирности, ошибочно? И что же пошло не так?

– Подожди… – Я закрываю глаза. – Ты знал, что Хадсон так считает?

– Я догадывалась, – отзывается Эшли. – То есть… из этого исходят masc4masc, верно? Masc лучше. Я не хочу встречаться с женщиной, и потому я гей. Мужчины лучше, а женщины – это кошмар и ужас. Я мужик и сосу только самые мужественные пенисы. Гррр.

Джордж смеется и кивает.

– Точно.

Я тоже смеюсь, и мне становится гораздо лучше, мое сердце поет.

– Хотел бы я, чтобы ты сказала мне раньше, что он имеет в виду именно это.

– А ты бы поверил нам?

Я храню молчание довольно долго для того, чтобы они поняли, что мой ответ – «нет».

– Но я по-прежнему ничего не понимаю, дорогой. Я думал, ты завоевал его. Это была часть плана. Он полюбил тебя, а затем тебе надо было, чтобы он принял такие замечательные вещи, как лак для ногтей и Бродвей, после чего ты собирался обратиться подлинным Рэнди и только потом признаться ему во всем.

– Я… случайно допустил ошибку, и он спросил, как так получается, и я все рассказал ему. О своем плане.

– О, – сокрушается Джордж, Эшли цокает языком.

– И получилось, что все, чего я достиг, пропало втуне. Он назвал меня пидором. В самом плохом смысле этого слова.

– Что? – Джордж садится. – Да я набью ему морду. Покажу, что способен сотворить маникюр с его хорошеньким личиком.

– Если я доберусь до него первой, от него ничего не останется, – бушует Эшли, вскакивая на ноги.

– Нет. – Я тяну из обоих за руки вниз. – Не надо этого делать. Вот почему я не хотел ничего никому рассказывать.

– Ладно, – вздыхает Эшли.

– В действительности он сказал, что его мама назвала бы меня пидором. Но… он же сказал это, понимаете?

– Тогда, похоже, вся его семейка больная на голову, – хмурится Эшли.

– Ага, они такие и есть. Мне жалко его. Они, как мне кажется, заставили его возненавидеть себя.

– Все натуралы хотят заставить квиров относиться к себе именно так, – внезапно слышим мы голос Марка. Он нависает над нами, закрывая от нас солнце. – Вы опаздываете на обед.

– Простите, – каюсь я, когда мы встаем. – Простите. А ты ведь не слышал всего, правда?

– Я слышал больше, чем тебе хотелось бы. Джордж, Эшли, почему бы вам не пойти в столовую. А нам с Рэнди нужно поговорить о спектакле.

Джордж и Эшли кивают и уходят.

– Сегодня ты хорошо поработал, – говорит Марк, когда они уже не могут его слышать, медленно шагая к столовой. – Я очень горжусь тобой.

– Спасибо. – Я смотрю на свои ноги. – Ты же никому не расскажешь о том, что слышал, да? Даже Джорджу не надо было говорить.

– Тебе нужно было обязательно рассказать все кому-то. Такие вещи нельзя держать в себе. Мой психотерапевт сказал бы, что такой травмой обязательно надо поделиться.

– Это не было травмой. – Мои глаза становятся круглыми. – Это была всего лишь ссора. Он просто сказал нечто подлое. Я во всей этой истории вел себя как сумасшедший. Я же подстриг волосы и вообще относился к этому как к роли.

– Не надо, – возражает Марк. – Не надо говорить, что то, что произошло с тобой, яйца выеденного не стоит или что ты заслужил это. Человек, которого ты любил, сказал тебе нечто ужасное. Это травма.

– Он сказал так, потому что его родители твердили ему это долгие годы.

– Это его не оправдывает, – говорит Марк. – Ужасные вещи, что происходят с нами, не могут служить оправданием для того, чтобы поступать так с другими людьми. Хотя это может помочь простить его… если он готов извиниться. И измениться.

– Не знаю, хочу ли я этого.

– Потому что в таком случае ты по-прежнему будешь любить его, а он по-прежнему будет беситься из-за того, что ты устроил ромком на виду у всего лагеря, ничего не сказав ему?

Я вздыхаю:

– Ага.

– Похоже, тебе тоже нужно извиниться.

Мы дошли до столовой, и Марк открывает дверь. Там полно народа, я смотрю туда, где обычно сидит Хадсон. Он же смотрит прямо на меня, наши взгляды скрещиваются, и я чувствую, как во мне поднимаются самые разные эмоции, будто полчище зомби продирает себе путь с кладбища. Я обижен, и зол, и виноват, и печален, и по-прежнему люблю его. И все, чего я хочу, это подойти к нему и обнять, потому что вижу, что его одолевают такие же зомби.

Но я не могу. И потому я отвожу взгляд, и эмоции утихомириваются. Они не исчезают. Просто их становится легче игнорировать.

– Что ты думаешь о костюме Паз для «Испанской розы»? – спрашивает Марк, не заметив того сражения, что только что разыгралось во мне. – Мне кажется, его нужно сделать более афро-бразильским, но, честно говоря, я не знаю, что это такое.

– Спроси Паз. Она должна знать.

– Сделай это сам. А потом Чэрити пусть внесет изменения, если понадобится. Я доверяю тебе.

– Спасибо, – улыбаюсь я, но чувствую взгляд Хадсона на своей спине, и из-за этого мне кажется, что все звуки приглушены. Я улыбаюсь и смеюсь на протяжении всего обеда, но это опять лишь игра.

* * *

За обедом я разговариваю с Паз о ее костюме и передаю ее пожелания Чэрити во время занятия в домике ИР. Чэрити, по счастью, не взирает на меня тем жалостливым взглядом, что остальной лагерь. Вместо того она сосредоточивается на работе и добавляет красно-золотые полоски узорчатой ткани и красные перья к платью Паз.

После ИР я не иду на спортивное занятие, а возвращаюсь в театральный домик. По расписанию занятия сейчас нет, но все продолжают приходить туда, чтобы дополнительно порепетировать с Кристал или проработать с Марком какие-нибудь сцены. Вторая половина лета – горячая пора для постановки спектакля, и ребята репетируют столько, сколько могут, чтобы все получилось хорошо. Я радуюсь тому, что у меня появилась цель. Когда я работаю над костюмом с Чэрити или смотрю номера с Марком, то забываю о Хадсоне. Во мне все еще остается то пустое место, которое прежде было заполнено звездами и болит, но я уже не обращаю на него прежнего внимания, раз мне нужно заботиться о многих других вещах. Но звезды вновь появляются во мне, когда Марк с одобрением кивает, слушая мой рассказ об изменениях в костюме Паз, или же когда Джордан говорят: «Да, мы поняли, и нам это нравится» в ответ на мое предложение подумать о «Всей любви впереди» не просто как о песне о прогулке и вечеринке, но как о походе в клуб квиров в маленьком городке. Это замечание сказывается и на их игре в целом, и Марк сжимает мое плечо со словами: «Как умно было с моей стороны назначить тебя ассистентом режиссера». Каждое такое мгновение – звезда, и они начинают заполнять меня.

Потом наступает время плавания, и Марк отправляет меня в бассейн.

– Вам нужно расслабиться после такого долгого дня, – говорит он мне и другим ребятам, работающим над спектаклем. – Идите поплавайте.

Резвясь в бассейне, я понимаю, как он был прав. Вода и солнце просто удивительны, и я не обращаю особого внимания на то, как Брэд и Джордж, флиртуя, обрызгивают друг друга, или на то, что Эшли и Паз, плечо к плечу, прислоняются к стенке бассейна. Я даже не знаю, где сейчас Хадсон.

Но это ложь. Он на трамплине для прыжков в воду. Я не смотрю в его сторону.

Вместо этого, по совету Марка, я пытаюсь расслабиться. Погружаюсь под воду и позволяю ей обволочь меня, позволяю себе плыть в небольшом коконе, в котором никому, кроме меня, нет места. Когда я выныриваю на поверхность, Джордж окатывает меня брызгами, я отвечаю ему тем же, и вскоре мы уже гоняемся друг за другом по всему бассейну.

Но тут Дженис дует в свисток и укоризненно качает головой, и мы прекращаем свое занятие. Я смеюсь и плыву вместе с Джорджем к бортику бассейна. Брэд и Паз продолжают преследовать друг друга, но уже не поднимают столько брызг, а Эшли направляется к Дженис.

– Интересно, нам следует волноваться по этому поводу? – спрашивает Джордж, глядя, как Эшли, подобно русалке, выпрыгивает из воды, чтобы поговорить с Дженис.

– Не-а. Ведь теперь у нее есть Паз, верно?

– Это не означает, что старая любовь приказала долго жить.

– Она не упоминала о Дженис все это время, – говорю я, глядя на них. Эшли смеется чему-то.

– Не знаю, дорогой. Все равно мне как-то неспокойно.

– Может, они останутся друзьями.

– Как вы с Хадсоном?

– Это другое, – отвечаю я слишком уж быстро и бесстрастно. – Они же не бывшие. Это просто прежнее увлечение Эшли.

– Прошлое может взять свое. – Джордж смотрит на подплывающую к нам Эшли.

– Она подцепила девушку, – взволнованно сообщает Эшли, оказавшись рядом с нами.

– Что? – ошалело спрашивает Джордж, глядя на меня так, словно я должен соображать, что все это значит.

– Дженис. На этих выходных она ходила на какую-то вечеринку, и дело кончилось поцелуями с девушкой. И она говорит, это было так клево! Может, она би.

– Может? – спрашиваю я.

– Гетерофлексибильность, квир после трех бутылок, – отвечает Джордж. – Называй как хочешь. Но для отношений она все равно не годится.

– Почему нет? – удивляется Эшли. – Мы так хорошо подходим друг другу, и вдруг теперь ей захочется немного поцеловаться со мной, как этого всегда хотелось мне. Я должна сказать ей об этом, верно? Нужно пригласить ее пообщаться, когда она будет не на работе, и мы можем где-нибудь уединиться.

Мы с Джорджем встревоженно переглядываемся.

– Во-первых, – начинаю я, – тогда она вылетит с работы.

– С чего ты взял? – не понимает Эшли. – Она же спасатель, а не вожатая.

– Дорогая, но ведь теперь у тебя есть Паз.

Эшли вздыхает и смотрит на свое отражение в воде.

– Мне нравится Паз. Действительно нравится. Достаточно для того, чтобы обращаться с ней… близко.

– Мы знаем это, – ухмыляется Джордж.

Эшли таращится на него.

– И она симпатичная. И забавная, и действительно шикарная. Но Дженис… – Она оглядывается на нее. – Дженис – это мечта.

– Но она еще и реальный человек, – говорю я, – и если ты встречаешься с кем-то, все остальные перестают для тебя существовать.

– Только потому, что у вас с Хадсоном не сложилось… – взвивается Эшли, и я так яростно мотаю головой, что она замолкает.

– Да, – мгновение спустя признаю я. – Отчасти это так. Но, лапонька, ты же не знаешь, как что сложится у вас. Ты можешь бросить ради нее Паз и потерять их обеих. У меня так произошло с мюзиклом. Ты хочешь пойти на такой риск?

– Ты же пошел. И разве ты, будь у тебя такая возможность, не повторил бы своей попытки?

Я вздыхаю.

– Это не одно и то же, – увещевает ее Джордж. – Она до сих пор отвергает тебя, Эшли. И вам будет плохо вместе, если из-за тебя она лишится работы. Просто… оставайтесь друзьями. Я хочу сказать, что если вы с Паз не будете вместе…

Эшли тоже вздыхает.

– Просто я…

– Да понял я, понял, – морщусь я. – Тебе кажется, что она находится в пределах досягаемости. Но Джордж прав. Ты не должна форсировать события. Ведь ты вполне можешь подождать полторы недели и только потом поговорить с ней, правильно?

– Но она останется здесь, а я вернусь в Бостон.

– Не так уж это и далеко, – успокаивает ее Джордж.

– Ага. О’кей, – печально соглашается Эшли. – И мне не следует так поступать с Паз. Нужно посмотреть, к чему приведут наши с ней отношения. И она так хорошо целуется. Могу поспорить, она хорошо работает ртом и в других местах… – Она ухмыляется, глядя на шокированного Джорджа и на закатившего глаза меня. – Но я собираюсь пригласить Дженис на спектакль.

– Конечно, – киваю я. – Обязательно пригласи.

Эшли снова плывет к Дженис. Находящаяся на другом конце бассейна Паз смотрит на нее. И я немного хмурюсь, сочувствуя ей.

– Да, теперь ты понял, что Хадсон не тот, за кого ты его принимал, но ты вполне можешь заиметь другого парня своей мечты.

– Знаю. Но не представляю, кто это может быть.

– Хадсон с лаком на ногтях?

Я весело смеюсь.

– Что-то вроде того.

* * *

Во время ужина начинает идти дождь, и потому вечером мы все отправляемся в актовый зал, где Джоан ставит нам «Неправильное воспитание Кэмерон Пост», и у нас появляется возможность немного поплакать. Джордж и Брэд сидят по одну сторону от меня, а Эшли и Паз – по другую, и иногда я ловлю их обеспокоенные взгляды типа «Не слишком ли мы нежничаем, сидя рядом с ним?», обращенные друг на друга и на меня, но я просто смотрю фильм и размышляю над тем, чего сегодня не хватало в номере «Честно искренний». Меня поражает, как хорошо я переношу случившееся. То есть, конечно, я не радуюсь, но со стороны этого и не скажешь. Я не выплакиваю глаза по поводу моего разбитого сердца или того, что меня предали.

Я печален. Но в то же самое время и счастлив.

Когда фильм заканчивается, все еще льет дождь, и мы бежим к домикам, натянув на головы майки в тщетной попытке сохранить волосы сухими (а собственно – почему? Ведь завтра утром мы идем в бассейн, верно?), крича и смеясь, потому что все равно промокаем до нитки.

Только вот Хадсон стоит у двери в мой домик. Он весь мокрый, белая майка прилипла к телу, волосы спадают на лоб ручьями воды, глаза щурятся, защищаясь от неистовых дождевых капель. Завидев меня, он робко машет рукой, и я знаю, что не могу просто пройти мимо, когда он такой промокший, и я толком не понимаю, что это – романтический щенячий шаг навстречу или, может, преамбула к речи под дождем на тему «Ты поступаешь несправедливо»? В любом случае монолог под дождем мне обеспечен. А мне, думаю, отведена роль человека, склонного драматизировать события.

– Что? – спрашиваю я.

– Мы можем поговорить?

– Не сейчас. Льет как из ведра.

– Тогда, может быть, завтра?

– Я мокну. – И меня тут же передергивает от того, что моя жалоба так похожа на кокетство. У тебя хорошо получается быть холодным и равнодушным, Рэнди. Я подхожу к двери домика.

– Но…

Я не позволяю ему закончить фразу, открыв дверь и войдя в домик. Мне хочется выглянуть в окно, увидеть, ждет ли он, смотрит ли на меня, промокая все больше и больше и надеясь, что я все же выйду к нему, но я не должен поступать так, и, кроме того, за меня это делает Джордж.

– Он уходит, – говорит Джордж минуту спустя. – Ты не хочешь поговорить с ним?

– В такую погоду?

– Неплохая получилась бы сцена.

– Хватит на меня сегодня сцен. Я ложусь спать.

Джордж пожимает плечами, а я начинаю готовиться ко сну и бросаю всего один взгляд на окно. Хадсона у домика нет. С какой стати ему там быть?

Засыпаю под стук дождя по крыше. У него есть свой ритм – нечто среднее между сердцебиением и увертюрой к спектаклю.

Двадцать четыре

Весь следующий день также идет дождь, и это хорошо, потому что появляется предлог для того, чтобы не выходить из театрального домика, работать над номерами, костюмами, танцами. Завтра состоится первый прогон всего спектакля – представления целиком со сменой костюмов и освещением и миллионом других вещей, которые могут пойти ужасно неправильно. Два года тому назад во время такого просмотра сверху упал мешок с песком, чуть не убивший мальчика из кордебалета. Не меня. И тот мальчик в лагерь больше не приезжал. Возможно, и к лучшему. Он был невезучим.

Но в этом году я не хочу никаких мешков с песком, нужно, чтобы ошибок было как можно меньше, поэтому я хожу и спрашиваю, что кому требуется, а потом отдаю список Марку, чтобы мы могли проработать все, что необходимо проработать. Мы посвящаем этому целый день, прерываясь только на обед. Мы очень заняты и волнуемся, и досадуем по самым разным поводам. И я ни разу не вспоминаю о Хадсоне.

Однако в четверг утром я понимаю, что должен сделать это.

– Я немного жульничаю, – говорит Марк, поднимая нас с постелей. Песню It’s in His Kiss иногда называют «Песенкой шуп-шуп», она появилась на свет в 1963 году, тогда ее исполняла Мерри Клэйтон… но это кавер 1990 года. Это Шер! Как я могу не поставить вам Шер? Не ждите извинений. Должен сказать, что тот факт, что Джоан не позволила мне показать «Русалок» во время киноночи – форменное безобразие. – Он кивает, словно высказался по этому вопросу, и включает магнитофон.

Музыка начинает играть, когда мы вылезаем из кроватей, и под нее невозможно не танцевать. Или петь в расческу или щетку для волос. Или скоординированно подтанцовывать, что мы с Джорджем и начинаем немедленно делать, закидывая головы и шевеля губами синхронно с пением бэк-вокалистов. Монтгомери берет на себя «пение» за Шер и делает это до тех пор, пока Марк не выходит из своей комнаты и не приходит ему на смену. Скоро весь домик танцует общий танец, и так хорошо танцевать, и подпевать «шуп-шуп», и быть самим собой, не беспокоясь о том, а не войдет ли в домик Хадсон и не застанет ли он меня за этим занятием. Джордж берет наши веера, и когда одна песня сменяется другой (опять Шер, определенно не шестидесятые, и мы даем Марку передохнуть), мы соблазнительно танцуем и дефилируем по домику.

Марк идет принять душ, и когда он возвращается, мы все еще продолжаем танцевать.

– Давайте, одевайтесь! Не заставляйте меня выключать Шер! – Мы дружно бросаемся одеваться и чистить зубы, и Марк смеется. – И не забудьте упаковать все необходимое для похода на каноэ. Мы отправляемся в него завтра.

Поход на каноэ. Правильно. О.

О нет.

Я останавливаюсь и широко распахнутыми глазами смотрю на Джорджа. Джордж, весь погрузившийся в песню, одной рукой машет веером, а с помощью другой чистит зубы, все еще танцуя.

– Поменяешься со мной палатками? – спрашиваю его я.

Он поворачивается ко мне, его глаза тоже становятся огромными.

– Ох… – Зубная паста капает из его рта на пол. – Шорт.

Я согласно киваю.

– Так поменяешься?

Он отрицательно качает головой и выплевывает пасту.

– Прости, дорогой, но Брэд так ждал этого похода. У нас с ним еще не было возможности… – Джордж шевелит пальцами. – Составить дуэт. И взять высокую кульминационную ноту. – Он склоняет голову набок: – Хотя у него бас, значит, нота не окажется слишком уж высокой. Но она будет громкой и длительной, так что я рассчитываю на тебя.

– О’кей. Но я не могу жить в одной палатке с Хадсоном.

– Прости, дорогой, я сочувствую тебе всем сердцем, но ты определенно переживешь две ночи рядом с этим парнем. Ты можешь в упор его не видеть.

– Пожалуйста, – умоляю я.

Он смотрит на меня печальными глазами.

– Тебе действительно так нужно это? Если я соглашусь, у Брэда будет разбито сердце.

– Я…

– Я поговорю с Брэдом, – обещает он, но вид у него самый что ни на есть несчастный. И я чувствую себя ужасно. Нужно было вспомнить о походе раньше. А вдруг это то, о чем Хадсон хотел поговорить со мной вечером, а я повел себя так, будто ожидал от него чего-то существенного и эмоционального, и разговаривать отказался. Получается, что я и в самом деле драматизировал происходящее.

– Ох, – винится Марк. – А я забыл объявить вам об этом вчера вечером. – Я снова просовываю голову в спальню и вижу, что он кладет на каждую постель пакеты с фотографиями. – Подводная съемка в бассейне. Отпечатанные снимки. В Интернет я их тоже выложил, можете скачать.

Словно на сегодня еще не хватит плохих напоминаний. Марк бросает пакет с фотографиями на мою койку, и Эшли быстро хватает его и перекладывает к себе.

Она видит, что я наблюдаю за ней, и качает головой.

– Сейчас тебе это не нужно.

Я киваю. Она – хороший друг.

* * *

Хадсон не пытается заговорить со мной за завтраком, так что, может, он что и придумал с палатками, и Джорджу не надо будет меняться со мной. Может, Хадсон сам нашел, с кем поменяться, и я окажусь в одной палатке с Сэм или с кем-то еще, и я не буду иметь ничего против того, чтобы жить рядом с этим человеком. Пусть даже я не знаю его. Это было бы замечательно.

Может, Хадсон сжег наши фотографии, сделанные в бассейне.

Я стараюсь не думать обо всем этом, когда иду в театральный домик. Гоню также прочь соображения о том, а куда же Эшли могла спрятать фотографии, – зачем они мне? Вижу мысленным взором, как роняю на них слезы в постели, и все же хочу, чтобы они у меня были. Качаю головой. Конечно, я мог бы спросить Марка, а не может ли он устроить так, чтобы кто-нибудь поменялся со мной, но это будет глупо и по-детски, и он закатит глаза и скажет, что я должен справиться с возникшей ситуацией. И будет прав. Не надо даже было ни о чем просить Джорджа. Я смогу пройти через это. Я не хочу никаких фотографий. Обойдусь без них.

Первый прогон проходит по-настоящему хорошо. Это лучший спектакль из всех, поставленных Марком, что я видел. Он веселый, и смешной, и яркий, и преисполнен подлинной любви, что блестяще накладывается на исходный материал – а это один из лучших мюзиклов всех времен. Но Марк поставил нечто свое. Нет, наше общее. Все прекрасно поработали. Нескольких выходов недостает, смена костюмов иногда не удается, но в спектакле нет ничего такого, что нельзя было бы доработать. После обеда Марк делает свои замечания, мы еще раз смотрим некоторые сцены, а потом он отпускает нас плавать.

Когда я вхожу в бассейн, Брэд уже там и сверлит меня взглядом.

– Я не пожертвую возможностью слопать ночью эту волосатую задницу ради того, чтобы ты не чувствовал себя неудобно, оказавшись в одной палатке с Хадсоном, – запальчиво выдает он.

– Привет. Ты вылил на меня столько информации сразу.

– Хватит, Рэнди. Скажи Джорджу, что он не должен ничего менять.

Я знаю, он прав.

– А Хадсон нашел кого-нибудь, с кем может поменяться?

Брэд закатывает глаза и качает головой.

– Ты такой… Тебе действительно надо поговорить с ним. Просто… не меняйся палатками. Я и в самом деле хочу…

– Ты уже все объяснил мне.

– Эй, только вот не надо кинкшейминга.

– Ты прав. Я буду… жить в одной палатке с Хадсоном. И надеюсь, вы с Джорджем как следует развлечетесь.

– Да уж. Он абсолютно в моем вкусе, и я не могу дождаться, когда мои ноги окажутся в воздухе, а он тем временем будет трахать…

– Тебе так хочется поделиться этим, да?

– Прости. Я просто с нетерпением жду этого.

Я смеюсь:

– Все это хорошо, но Джордж мне как брат.

– О. Ага. Прости. Спасибо, что не дергаешься из-за моего отношения к Джорджу. И просто… послушай, Хадсон тоже расстроен. Он неплохой парень. И ты основательно заморочил ему голову, взбаламутил его видение мира. Но… думаю, он нуждался в этом. А сейчас он растерян, а ты оставил его и… – Он прислоняется к стенке бассейна рядом со мной.

– Я не собираюсь помогать ему. Он не хочет этого от меня.

– Ты уверен?

– Он сказал одну вещь…

– Знаю. И я сказал ему, что он поступил нехорошо, хотя он сам уже понимает это. И он хочет извиниться. Правда, хочет. И ты должен позволить ему сделать это.

– Почему?

– Потому что у тебя тоже рыльце в пуху, Дал. Вы оба напортачили.

Скрещиваю руки на груди. Может, он и прав. Но я делал то, что делал, ради любви. Хадсон же не имеет права сказать так о себе.

– И что хорошего можно ждать от такого разговора?

– А какой от него может быть вред?

– Какой от чего вред? – Джордж плюхается в воду рядом с Брэдом.

– По всей видимости, вред будет нанесен заду Брэда из-за того, что ты его трахнешь…

– Эй, – перебивает меня Брэд. – Хватит. Ты сам только что сказал, что я не должен так говорить о нем, потому что он тебе как брат родной.

– Да, не должен. Но я все равно буду дразнить тебя. Знаешь, Джордж, он уже составил расписание на две ночи похода. У вас будут двадцать три минуты в позе шесть-девять…

Брэд обдает меня водой, я смеюсь и плыву прочь он них. Они гонятся за мной, по-прежнему брызгаясь, пока мне на помощь не приходит Эшли, и тогда в бассейне разворачиваются широкомасштабные боевые действия – мы все отчаянно окатываем друг друга водой, пока спасатель не дует в свисток.

– Значит, я не должен меняться с тобой? – спрашивает Джордж, когда мы усаживаемся на край бассейна.

– Нет. У меня все будет хорошо. Тебе следует… познакомиться с планами Брэда.

– Да, я намереваюсь сделать это. А как ты думаешь, чем займетесь вы с Хадсоном?

– Не знаю. Может, попробуем поговорить. Может, просто поссоримся. Может, будем молча лежать и спать. Или в самый последний момент все же обменяемся с кем-то. Но это не конец света, и я не должен лишать вас обоюдного удовольствия ради собственного удобства.

– Спасибо, дорогой. Ты же знаешь, я бы поменялся, если бы это было необходимо.

– Знаю. Спасибо.

Джордж прыгает обратно в бассейн, и я смотрю, как они с Брэдом ныряют, чтобы украдкой поцеловаться. Еще я вижу Хадсона, он тоже смотрит на них, а затем переводит взгляд на меня. Он пытается улыбнуться, но выглядит каким-то испуганным. Я изучаю свои ногти. Лак, которым я покрасил их для цветовых войн, облупился. Надо нанести новый слой.

Я ныряю в бассейн.

* * *

Мало кто из нас действительно наслаждается походами на каноэ. Они похожи скорее на работу, а не на развлечение. После обеда мы все идем к лодочной станции, садимся в лодки и гребем вверх по реке в течение где-то часа к небольшому острову, на котором ставим палатки, и живем в них с двумя ночевками, прежде чем пуститься в обратный путь. Гребля, разжигание костра, установка палаток, готовка (с грехом пополам). Это курс по выживанию, а не приятное времяпрепровождение. Может, Джоан считает, что это сослужит нам хорошую службу, если мы сбежим и будем прятаться в лесу, а сбегать нам придется от конверсионного лагеря или же такого гетеросексуального общества, где подобные лагеря обязательны. А может, ей просто хочется отдохнуть на выходных – в походы она с нами не ходит. Руководитель походов у нас Конни, она призывает нас петь (Марк нехотя присоединяется к нам, а Кристал играет на гитаре), учит ставить палатки, рыть углубления для костров. Карл водит всех в лес искать подножный корм – ягоды и грибы. Мы плаваем в реке. Все это ОЧЕНЬ грязные занятия. И не в веселом смысле слова. Ну… жизнь в палатках в отсутствие вожатых делает их грязными и в веселом смысле, но это при условии, что ты делишь палатку с подходящим человеком, а я не могу похвастаться этим.

Конни говорит, что выходные в лесу передают самую суть лагеря. Я же считаю, что суть лагеря – это возможность быть рядом с лесом, чтобы наслаждаться им, но не жить в нем.

– Мне не нравятся эти облака, – тревожится Эшли, когда мы гребем к острову. В каждой лодке по три человека, так что, вполне естественно, Джордж, Эшли и я плывем вместе. Джордж рулит сзади, а я сижу впереди. Смотрю на облака, о которых говорит Эшли, и мне они тоже не нравятся. Они большие и низкие, и конца им не видно.

– А я-то думал, мы сыты дождем по горло. – Джордж прихлопывает комара, сидящего у него на шее.

– Мне кажется, мы плывем за ним, – полагает Эшли. – Это тот же самый дождь.

Мы стонем в унисон. Только одним прежним летом мы попали во время похода на каноэ под дождь, но он основательно испортил нам все дело. Ненадежный навес над огнем, позволяющий дыму проникать повсюду, никаких вылазок в лес, никаких ягод и грибов, никакого плавания. Мы сидели в палатках или давились дымом, пытаясь спеть под руководством кашляющей Кристал The Rainbow Connection. По крайней мере, так было в прошлый раз.

– Конни! – кричу я. Она плывет в каноэ с двенадцатилетними ребятами, управляясь с ним практически в одиночку, и находится в пределах слышимости. Конни идет в хвосте, а Ребекка, Тина и Лиза наперегонки гребут к острову.

– В чем дело, Дал? – улыбаясь, кричит мне в ответ Конни. И я понимаю, что немного скучал по ней всю прошедшую неделю. С ней было хорошо ходить в походы, она подбадривала меня, когда я бегал по полосе препятствий.

– Теперь я снова Рэнди. – Я понимаю, что ни разу не говорил с ней с тех пор, как перестал посещать ее занятия. – Вас тоже беспокоят эти облака?

Она смотрит вверх и поджимает губы.

– Должно обойтись. Может, ночью будет немного сыро, но к утру все образуется. – Она кивает, глядя на облака, словно урезонивает их. И, как это ни странно, я начинаю чувствовать себя лучше.

– Вот как-то так, – говорю я.

– Надеюсь, серебряные медали положительно сказались на ее способности к ясновидению, – ехидничает Эшли.

– Лапонька, если я и доверяю кому-то в лагере в том, что касается погоды, так это ей. А еще, может быть, Карлу, – заверяю ее я, оглядываясь и обнаруживая, что его каноэ идет немного впереди нашего. Он тоже смотрит в небо. Перевожу взгляд обратно на Конни. Она все еще делает то же самое.

– Дорогая, я думаю, они тоже волнуются.

Двадцать пять

Дождь начинает идти в тот момент, когда мы причаливаем к острову. К счастью, поначалу он всего лишь моросит, но пока ребята вытаскивают лодки, быстро усиливается.

– Змея! – взвизгивает один из мальчиков из каноэ Конни, стремительно выскакивая на сушу.

Конни обращается к нам:

– Несите на берег свои вещи, возьмите каждый свою палатку и установите ее. Карл, помоги мне натянуть брезент, и мы попробуем разжечь костер!

– Позови на помощь Тину и Лизу, – отзывается Карл. – А я наберу веток для костра, пока они не совсем намокли.

Конни кивает и подзывает к себе двух девочек. Они достают из одной из лодок брезент, а все остальные выстраиваются перед Марком и Кристал, у которых наши палатки.

– Дал! – взывает голос позади меня. И я не хочу оборачиваться, но знаю: это надо сделать. Джордж и Эшли с сочувствием смотрят на меня, а потом отворачиваются. – Дал, наша палатка у меня.

Хадсон подбегает ко мне с палаткой в руках. Я смотрю на него. Он улыбается. Я тоже хочу улыбнуться, но потом вспоминаю все, и у меня это не получается.

– О’кей, – говорю я.

– Может, поставим вот здесь. – Он показывает на место неподалеку от тропинки.

– Конечно, – отвечаю я без особого энтузиазма. Я иду за ним, он разворачивает палатку и начинает вгонять колышки в землю, а я развязываю веревки, которыми она связана.

– Ну, я рад, что ты не стал меняться. Знаю, ты хотел. Но хорошо, что ты не сделал этого. Надеюсь, мы сможем поговорить.

Я молчу. Расправляю веревки, а затем протаскиваю их через палатку, что непросто, но Хадсон принимается за них с другой стороны, и мы быстро справляемся с этим делом.

– Значит, не хочешь разговаривать? – похоже, злится Хадсон. – Все эти твои выходки, вся эта ложь, а теперь делаешь вид, что ничего такого не было?

– Ты тоже лгал, Хал.

Он кивает, а затем начинает ставить палатку.

– Я думал об этом. Действительно, много думал. Но ты знал, что я лгу. И, должно быть, смеялся надо мной.

Я не отвечаю ему. Дождь становится сильней. Хадсон вгоняет колышки глубже со своей стороны, я делаю то же самое с помощью камня – с другой.

– Разве не так?

– Не так. Я не считал это смешным.

– Твои друзья смеялись.

Хадсон расстегивает молнию на палатке и бросает в нее свой рюкзак, я бросаю свой, а затем мы оба пытаемся одновременно залезть в нее, сталкиваясь плечами. Я отступаю в сторону и даю ему возможность забраться в палатку первым. Что он и делает.

Это совсем не плохая палатка. В ней гораздо больше места, чем нужно двоим. Здесь есть сетчатые вставки для вентиляции, и Хадсон застегивает их наполовину, чтобы в палатку не проникал дождь. Я разворачиваю свой спальный мешок, проверяя, сухой ли он. Он сухой. Хорошо, что в этом году я взял новый прикольный спальник, а не мягкий розовый, как обычно.

Вздыхаю и ложусь на него. Теперь дождь так громко стучит по крыше палатки, что никакие другие внешние звуки сюда не доносятся.

– Так тебе было смешно? – Хадсон разворачивает свой мешок на другой стороне палатки.

– Нет, – мотаю я головой. – Это казалось мне милым. – Опять вздыхаю и ложусь на бок спиной к нему. – Вот почему я не хотел жить с тобой в одной палатке. Не хочу с тобой ссориться. Я все понял. Я был неправ, лгал и все такое прочее, я обманул тебя. Я ужасный человек. Я чокнутый. Я все понял. Ты злишься. Прекрасно. Давай лучше помолчим.

– Мы не сможем все время молчать, – возражает он таким тоном, которого я не ожидал снова услышать и который немедленно заставляет мои нервные окончания встрепенуться.

Поворачиваюсь к нему лицом и сажусь. Он улыбается игриво.

– О. Так вот оно что. Собираешься вознаградить меня за успешный маскарад кувырканьем в спальных мешках? Или хочешь таким образом попросить прощения?

Он выглядит смущенным.

– Нет, послушай, Дал – прости, Рэнди. Это вышло у меня случайно.

– Давай просто помолчим, – повторяю я. Снова ложусь и отворачиваюсь от него.

– Эй, все вы! – доносится до нас сквозь пелену дождя крик Конни. – Нам нужна помощь в разжигании костра, будем рады, если кто захочет выбраться из палаток под навес.

Жду и смотрю, а пойдет ли он. Если пойдет, я останусь. Если останется, я пойду. Он не двигается, но потом мы одновременно поднимаемся.

– Ты хочешь помочь разжечь костер? – удивляется Хадсон. Я щурю глаза. Мы ходили с ним в одни и те же походы, занимались одним и тем же под руководством Конни, но теперь, когда он знает, что я – театральный ребенок, то я для него всего лишь боящаяся дикой природы принцесса. И не поймите меня неправильно, я могу быть замечательной принцессой – я отлично выгляжу в тиаре, – но я умею делать все, что умеет делать он, и при этом оставаться принцессой.

– А ты что, думаешь, я не знаю, как это делается?

– Нет, – быстро отвечает Хадсон. – Пойдем поможем.

Я выхожу за ним под дождь, который с каждой минутой усиливается. Скоро мир вокруг станет невидимым.

Мы пробираемся по, к счастью, лишь немного пачкающей земле туда, где между деревьями натянут ярко-желтый брезент. Он большой, но все же недостаточный для того, чтобы укрыть от дождя всех, кто соберется около огня. Почва здесь песчаная, усеянная камнями, а брезент, похоже, натянули быстро, и он не успел промокнуть. Карл находится в середине сухого пятачка – выкладывает камни вокруг небольшой ямы. Рядом с ним – сухая и сохнущая древесина. Остальные стоят и смотрят на него, но кажется, большинство ребят предпочли остаться в палатках.

– Нам нужно еще камней! – кричит Карл. И я бегу под дождь, прочь от Хадсона, чтобы найти эти самые камни. Моя одежда быстро промокает, ботинки становятся холодными и расхлябанными. Земля здесь – сплошная грязь, и, должен признать, я недостаточно осмотрителен. Из-за дождя все перед глазами расплывается, и я чувствую, что земля пытается засосать мои ботинки, и, шагая вперед, стараюсь поднимать ноги как можно выше… а затем с таким же усилием опускаю их. Может, я делаю так потому, что это помогает, если ты злишься. А я злюсь. Злюсь на Хадсона за его слова, злюсь на себя за мой идиотский план, злюсь на погоду за дождь, на весь мир, потому что нам приходится жить в одной палатке, и опять на Хадсона за его странный легкий флирт. К чему это было?

И, может, потому, что я так охвачен злостью, я теряю осторожность и соскальзываю в канаву. Канава неглубокая, но края у нее скользкие и грязные, и, очутившись на дне, я спотыкаюсь о корень и падаю. Я не слышу ни треска, ни щелчка, но что можно услышать под таким ливнем? Знаю лишь, что мне больно. Очень. Мои слезы перемешиваются с льющимся дождем. Сажусь и пытаюсь встать, но тут так скользко, и нагрузка на поврежденную ногу причиняет мне сильную, пронзительную боль. И я понимаю, что очутился в безвыходном положении.

– Помогите! – кричу я. Но из-за дождя мне опять ничего не слышно. И я сомневаюсь, что кто-то слышит меня. Так я и умру под дождем, в канаве. Хадсон вернется в палатку, меня там не окажется, и он решит, что я потеснил обитателей какой-нибудь другой палатки, а может, ему будет все равно и он обрадуется, что я ушел, и никто не скажет Конни, что я потерялся, и я просижу здесь под дождем всю ночь, утопая в грязи и умирая от переохлаждения. И я уже чувствую, что весь дрожу.

– Помогите! – пробую я еще раз.

– Привет? – доносится до меня чей-то голос сквозь дождь.

– Да! Привет! Я споткнулся и упал. Пожалуйста, помоги мне добраться до моего лагеря, – прошу я, пытаясь убрать воду из глаз, чтобы разглядеть, кто передо мной. – Осторожно, здесь яма.

Он подходит ближе и осторожно сползает в нее.

Это Хадсон. Потому что кому еще здесь быть?

– Ничего себе! – таращится он на меня. Я весь в грязи, я знаю это. – Что случилось?

– Я поскользнулся, – отвечаю я, отчаянно желая, чтобы на его месте оказался кто-то другой. – Ты можешь привести Конни?

– Не-а, перестань. – Он встает на колени в грязь рядом со мной и обхватывает моей рукой свое плечо.

– Просто приведи сюда Конни, – стою на своем я, но он уже поднимается, держа меня на руках. Мне приходится прильнуть к нему, когда он идет по канаве, и скоро он находит пологий склон, по которому можно выбраться наверх. – Спасибо, – тихо благодарю его я, злясь теперь на то, что он оказался хорошим парнем – ведь он спас меня.

– Ага. Ты в порядке?

Пытаюсь встать на больную ногу, поскольку мы выбрались из грязи и земля здесь более твердая. И теперь это получается у меня гораздо лучше. Просто острая боль в лодыжке. Игнорирую его нерешительное «Пожалуйста, не надо», забираю у него свою руку и направляюсь в лагерь.

– Рэнди, подожди. – Я могу идти, но не быстро, и он идет рядом со мной. – Ты опять упадешь.

– Ну да, потому что я фифа, неспособная поставить одну ногу перед другой, если только не дефилирую по подиуму, верно?

– Что? Нет. Я имел в виду, что ты уже один раз поскользнулся, так что теперь будь осторожен.

– Справлюсь. Знаю, ты считаешь меня слабохарактерным, трясущим кистями стереотипным геем, но я ходил в те же походы, что и ты. – Я не кричу, но говорю достаточно громко для того, чтобы он услышал меня сквозь шум дождя.

– Я знаю, Рэнди. Я просто хотел сказать, что сейчас… скользко.

– Со мной все хорошо. – Теперь я иду впереди, он держится на шаг позади меня, наконец мы добираемся до лагеря и я сажусь у костра.

Конни замечает измазанного грязью меня и подходит со словами:

– Что произошло?

– Я поскользнулся.

– Он подвернул ногу, – ставит ее в известность Хадсон. – И не может встать.

– Понятно. Сходи за аптечкой, – просит она его. – И принеси несколько полотенец, чтобы обтереть с тебя грязь. – Он бежит к Черному Мешку, печально знаменитому тем, что в нем лежат бесчисленные презервативы, латексные салфетки и смазка (вожатым известно, что творится в этих походах), равно как и аптечки. Мешок стоит открытым все выходные, и народ может пользоваться всем этим.

Конни берет мою ногу и кладет ее на сумку-холодильник, чтобы она оставалась поднятой, а потом прикасается к ней в нескольких местах. Я морщусь, но совсем немножко.

– Думаю, ты ее слегка подвернул, – говорит она, когда Хадсон возвращается с полотенцами. – Он вытирает себя, а увидев ранку на моей коленке, немедленно начинает вытирать и ее.

– Спасибо. – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал не слишком дружелюбно.

– Не за что, – отвечает он, беря из аптечки лейкопластырь и заклеивая ранку.

– К утру будешь как новенький, – заверяет меня Конни. – Но ты все-таки немного походи с пластырем. И никаких больше камней, договорились? И, Хадсон, помоги ему спустя какое-то время добраться до палатки, так, на всякий случай, о’кей?

– Он не обязан…

– Ага, – перебивает меня Хадсон. – Конечно.

Конни возвращается к яме для костра, которая теперь потихоньку оживает – из нее начинает идти дым, он собирается под брезентом и слегка щиплет мне глаза.

– Спасибо, что помог, – обращаюсь я к Хадсону.

Он сидит рядом со мной.

– А что я, по-твоему, должен был сделать? Оставить тебя там?

– Не знаю.

– Ты действительно считаешь, что я способен на такое?

Я вздыхаю:

– Нет.

– Хорошо.

Какое-то время мы сидим молча.

– Ну, я собираюсь помочь с костром. Не возвращайся без меня в палатку, ладно?

Он кладет руку мне на плечо, и секунду мне кажется, что он хочет поцеловать меня в щеку, как имел обыкновение делать это прежде, и по его глазам я вижу, что он думает о том же, но вместо этого идет к костру. Смотрю, как он складывает ветки, и думаю, что, может, я вел себя как придурок. Ведь он же помог мне. Я упал. Это было гуманно с его стороны. Так и нужно было поступить.

«Но это абсолютно ничего не значит, – напоминаю я себе. – Просто он повел себя как порядочный человек». И, кроме того, я не хочу, чтобы это что-то значило. Я хочу пойти спать и больше не думать о нем.

– У нас есть хот-доги! – кричит Конни тем, кто в палатках. – Хот-доги и печенье с зефиром. Идите сюда и приготовьте себе ужин!

Народ начинает выбираться из палаток и с визгом несется под навес, стараясь хоть как-то укрыться от дождя. Многие ребята поскальзываются на мокрой земле. Все собираются вокруг Конни, хватают хот-доги, насаживают их на веточки, которые раздобыли в лесу, и начинают жарить на огне еду. Марк и Кристал раздают булочки, и скоро к костру выстраивается очередь. Джордж и Эшли видят меня и приносят мне прутик, а после того, как я рассказываю им, что со мной случилось, помогают пододвинуться к огню.

– Значит, он пришел тебе на помощь? – вздергивает брови Эшли. – Под дождем?

– Он услышал мои крики. На его месте так поступил бы любой.

– Просто это очень похоже на… Джейн Остин. А может, на Хитклиффа? Ну что-то в этом роде.

– Дорогая, – останавливает ее Джордж.

– Прошу прощения. Это не было чем-то из ряда вон. Хочешь, я поджарю тебе сосиску?

– Ага. Поджарь, пожалуйста.

Джордж и Эшли готовят мне хот-доги, а потом зефир, поскольку мне негде сесть рядом с костром.

Кристал достает гитару и пытается что-то сыграть, но по навесу барабанит дождь, и ее практически не слышно.

– Если я простужусь, – сидящий рядом со мной Джордж слизывает с пальцев шоколад и зефир, – то буду очень зол.

– Марк раздает жевательный витамин С всем участникам спектакля. – Киваю Марку, высматривающему актеров и других членов команды и заставляющему их взять таблетки с апельсиновым запахом (я получил такую таблетку первым).

– Эй, Рэнди, – обращается ко мне Хадсон. – Ты готов идти в палатку?

– А ты не собираешься остаться здесь?

– Зачем?

Пожимаю плечами, киваю и позволяю ему помочь мне подняться, хотя нога теперь почти не болит. По пути в палатку прихватываю несколько бутылок воды. Мы изрядно промокли и когда оказываемся в палатке, Хадсон достает из рюкзака полотенце и начинает вытирать себя и палатку – там, где мы ее намочили. А затем снимает рубашку.

При виде его влажной кожи я сглатываю и быстро отвожу взгляд. Может, романтика и исчезла из наших отношений, но только не похоть, по крайней мере с моей стороны. Он по-прежнему верх совершенства, его тело по-прежнему кажется высеченным из камня, названия которого я не знаю. Я тоже стягиваю с себя рубашку и расстилаю ее в углу, чтобы она высохла. Я слышу, как он расстегивает молнию на шортах, и этот звук кажется мне невероятно громким, невзирая на дождь. Смотрю в окно, хотя из него ничего не видно. Позади меня раздается какой-то шорох.

– Можешь повернуться.

Поворачиваюсь и вижу, что он уже в спальном мешке. В углу палатки его ботинки, грязные шорты и белье – тоже разложены для просушки.

– Ты мог повернуться и пораньше.

Я пристально смотрю на него:

– Почему ты флиртуешь со мной?

– Что?

– Да то, что ты только что сказал. Это флирт.

– Не знаю… прежде мы с тобой много флиртовали.

Кладу руки на бедра и наклоняюсь в сторону.

– Ага. Но теперь я не в твоем вкусе, разве не так? – Поднимаю руку и изгибаю кисть. – Теперь я просто какой-то пидор, – нарочито манерничаю я. – Слабохарактерный и стереотипный, верно?

Он хмурится.

– Нет. И я прошу у тебя прощения за свои слова. – Он немного приподнимается, и спальник соскакивает к его животу. Надел ли он другие трусы? – Рэнди, ты должен знать, что я очень, очень сожалею о случившемся.

Опускаю руку и вздыхаю.

– Знаю, но все же ты сказал это.

– Я был зол, смущен из-за того, что все, весь лагерь знал, как обстоит дело, и я… я хотел сделать тебе больно.

Я сажусь, мне холодно в мокрых шортах.

– Знаю.

– А если ты знал… то почему так сердишься на меня? Я-то уже не сержусь. Я… послушай, то, что ты сделал – дикость какая-то, и у меня нет сомнений по этому поводу. Ты явно переборщил. Просто… дурацкий фильм или что-то в этом роде. Но… в то же время мне было лестно. И то, что твой план сработал, это выше моего понимания. Я действительно полюбил тебя, Рэнди. Я говорил тебе такие вещи, какие не говорил никому до того, даже Брэду, и я чувствую, что ты ближе мне, чем кто-либо еще, за всю мою жизнь.

Вода капает с моих волос на пол палатки, Хадсон вздыхает и тянется к полотенцу. Делая это, он наклоняется, и я могу видеть его спину до самых ягодиц – трусов на нем определенно нет. Он бросает в меня полотенцем.

– Вытрись. Переоденься в сухое. Я не буду смотреть.

Он отворачивается, я раздеваюсь и вытираюсь его полотенцем. Оно пахнет им – все тем же возбуждающим меня дезодорантом и немного – кленом. Залезая в свой спальный мешок, я стараюсь не думать об этом. Бросаю полотенце обратно ему, и оно оказывается у него на голове.

– Это означает, что я могу повернуться? – спрашивает он.

Я улыбаюсь, но потом опять принимаю свирепое выражение лица.

– Ага.

Он поворачивается, и мы оказываемся с ним лицом к лицу, обнаженные, но в спальных мешках, хотя между нами еще остается довольно значительное расстояние. Мне ненавистна эта ситуация, но все мое тело дрожит. Так что, может, ничего ненавистного я на самом-то деле в ней не нахожу.

– Так почему ты так злишься на меня?

Я пожимаю плечами:

– Я не нравлюсь тебе. Потому и злюсь.

Его глаза становятся огромными и немного печальными.

– С чего ты это взял?

– С того, что ты наговорил мне. С того, кто ты есть. – Я сажусь и машу рукой вверх-вниз вдоль его тела. – Masc4masc, поведение исключительно как у натуралов, ну и дальше в том же духе.

– Просто я считал, что такие люди… сильнее. И более защищены. Я не мог познакомить с родителями человека, который… не такой, как все. Который в их глазах выглядит стереотипным. Я никогда не мог держаться за руки с таким человеком на улице. И потому я просто… не смотрел на таких парней. Это было неправильно. Я знаю. Ты продемонстрировал мне это. Я не лучше тебя, Рэнди. Я не лучше, чем Джордж или кто-то из участников спектакля. – Он делает паузу. – Если уж на то пошло, я хуже их.

– Хуже?

– Вы, ребята, остаетесь собой. – Он снова садится, потом поднимается, ему никак не удается принять удобное положение. – А я… я еще один придуманный персонаж, может, как Дал. Не знаю. Я не чувствую, что большую часть времени играю кого-то… Но когда Брэд покрасил ногти, я так позавидовал ему.

– Позавидовал?

– Ага. Это был такой прикольный цвет.

– Эротокалиптический Единорог.

Хадсон смеется.

– Он так называется? – Он смотрит теперь на потолок палатки, лежа на спине, и мне виден его живот. – Мне нравится. Хотел бы я накрасить им свои ногти. В тот момент я действительно хотел этого. Я хотел быть больше… похожим на себя? Не то чтобы я считал, будто все геи должны красить ногти, чтобы быть собой, или что-то в этом роде. Но это напомнило мне о бабушке – я вспомнил лак на ее ногтях, как иногда она красила ногти мне, и это делало меня таким счастливым. Мне очень нравилось выбирать цвет, подносить лак к свету, смотреть на свои ногти. И так было не только с лаком для ногтей. А и с помадой, с тенями для век. Мне доставляло столько радости наносить косметику на бабушкино лицо и краситься самому. А затем она снимала макияж с моего лица перед приходом родителей и просила ничего не говорить им. Она защищала меня. И потом, когда она умерла, я стал сам защищать себя из-за того, что…

– Из-за того, что сделала твоя мама?

Он кивает.

– Но, думаю, бабушка хотела послать меня сюда потому, что это место безопасно для таких, как я. И здесь я могу быть… самим собой. Правильно?

– Ты всегда говорил: «Вы можете стать тем, кем хотите быть». И я вроде как доказал это.

– Ну да. – Он смеется и опять смотрит на меня. – В общем, я хочу, чтобы ты знал, и тебе не нужно ничего отвечать мне, но я просто хочу, чтобы ты знал, что я думал обо всем – обо всем, что ты сказал и сделал, – и… ты был прав. Я действительно знаю тебя, Рэнди. Может, не всего тебя – скажем, я не знаю, за что ты любишь музыкальный театр, не знаю о твоем чувстве стиля или еще о чем-то подобном. Но я знаю в тебе то, что заставляет меня смеяться, то, что заставляет меня хорошо относиться к самому себе, заставляет чувствовать себя особенным не благодаря тому, чем я на самом деле не являюсь, но благодаря тому, кто я есть. И, вот… я все еще люблю все это в тебе.

Я чувствую, что горло у меня сжимается, и я принуждаю себя глубоко вдохнуть носом. Хадсон протягивает мне руку, но она не перекрывает расстояние между нами, и он, извиваясь, подтаскивает свой мешок ближе ко мне, и мы оба смеемся этому, а потом он касается рукой моей щеки, и каждая частичка меня снова оказывается наполненной звездами.

– Подожди, – говорю я, отводя его руку.

– Я хочу знать всего тебя. Действительно хочу. Хочу услышать все о спектакле и о том, чем ты занимался на этой неделе, хочу знать о музыкальном театре и об одежде… обо всем, о чем ты захочешь рассказать мне.

Я улыбаюсь:

– О’кей. Но… я больше не знаю тебя.

– Что?

– Каждое лето я наблюдал за тобой, видел, как ты вдохновляешь людей – вдохновляешь меня. Ты всегда заставлял меня чувствовать себя так, словно я могу сделать все… А теперь получается, ты имел в виду, что я могу быть… больше похожим на тебя. И хотя ты говоришь, что хочешь от меня, чтобы я оставался собой, но…

– Рэнди. – Он смотрит мне в глаза, и во мне появляются все новые звезды. – Я хочу, чтобы ты был собой. И я знаю, то, что я говорил… это не то, что ты понимал из моих слов. Но… твоя версия нравится мне больше. Это то… во что я верю сейчас. – Он пожимает плечами. – Ты заставил меня поверить в то, во что, как ты считал, я верил всегда. Ты особенный. Я думаю, может… мы особенные.

Звезды появляются в результате взрывов, и тысячи звезд рождаются во мне, когда он берет мое лицо в руки и целует меня.

Он прерывается, и я подаюсь назад.

– Ты хочешь… – Я сглатываю. – Я хочу спросить, мы с тобой возвращаемся туда, где были прежде, словно ничего не случилось?

– Мы… пытаемся. – Он снова целует меня. – Но я хочу, чтобы ты что-то сделал для меня.

– О’кей. – Мой голос звучит с бо́льшим придыханием, чем я того хочу.

Он берет свой рюкзак и что-то достает из него, затем снова поворачивается ко мне и показывает, что у него в руке – это лак для ногтей. Густого пурпурного цвета с темными синими блестками.

– Накрась мне ногти, – просит он излишне громко.

Я смеюсь:

– И где ты только его раздобыл?

– Не стоит благодарности, дорогой! – слышу я сквозь дождь голос Джорджа.

– Они поставили палатку рядом с нашей, – робко улыбается Хадсон. – Джордж сказал, я могу пользоваться его лаком при условии, что дам ему знать, когда достану его, чтобы он мог разделить славу.

Какое-то мгновение голос Брэда перекрывает шум дождя:

– А теперь можем ли мы… – Дождь снова припускает вовсю и отгораживает от нас Брэда и Джорджа. Мы смеемся.

– Так ты накрасишь мне ногти?

Я киваю и встряхиваю бутылочку. Хадсон протягивает мне руки. Я тысячу раз держал эти руки в своих руках, переплетал свои пальцы с его пальцами, но никогда прежде толком не смотрел на них. Они изящнее, чем я думал. Хадсону не мешало бы пользоваться увлажняющим кремом, потому что они чуть шершавые на ощупь, но пальцы у него тонкие и красивые, и ногти, хоть и короткие, но гладкие. Беру кисточку и аккуратно наношу на них слой лака, стараясь, чтобы он ложился ровно.

– Мне нравится этот цвет, – говорит Хадсон, – он такой…

– Королевский?

– Ага. Точно. И я становлюсь похожим на короля.

Я улыбаюсь и стараюсь быть осторожным, стараюсь не капнуть лаком ему на кожу или на палатку. Я крашу ногти Хадсона медленно, хотя часть меня склонна торопить события. Я знаю, что произойдет вслед за тем, как его ногти высохнут и его руки пробегутся по моему телу. Я готов к этому. Я хочу этого.

«Но, может, – думаю я, заканчивая с его правой рукой, – это и глупо». Я говорил, что мне нужен Хадсон с накрашенными ногтями, и вот я получаю его, но что это значит на самом деле? Как у нас может все сложиться, раз он только что выбрался из своей скорлупы, а я успел показать ему лишь часть меня? Достаточно ли этого? Достаточно ли этого для недели, что нам еще предстоит быть в лагере?

Заканчиваю красить ногти на его другой руке и дую на них.

– Потряси руками, чтобы лак быстрее высох, и, если хочешь, я нанесу тебе второй слой.

– А можно я покрашу ногти тебе?

Я показываю ему свои руки. Мои ногти коротко острижены, и каждый палец украшает ярко-розовый блестящий лак.

– Я покрасил их только вчера вечером, но ты можешь нанести лак поверх этого.

Он радостно кивает:

– Получится прикольно. – Он начинает красить мои ногти. У него это хорошо получается. Ведь он столько лет практиковался на своей бабушке. Он делает быстрые, точные движения кисточкой. И заканчивает быстрее, чем я.

– Я так долго не красил никому ногти, Мне было… приятно. Спасибо. Я рад, что это был ты.

Я улыбаюсь и дую на свои ногти и трясу в воздухе руками, желая, чтобы лак высох как можно быстрей. Он наклоняется ко мне и опять целует в губы, а потом в шею.

– Подожди. Мои ногти еще влажные.

– Так что тебе лучше не прикасаться ко мне. Но мои-то уже высохли. – Он кладет руку мне на грудь, затем пробегает пальцами по животу и останавливается, ожидая, что я скажу. Я молчу, и он залезает глубже в спальный мешок. Когда он начинает гладить меня, я судорожно вздыхаю. Я уже возбужден – это произошло, еще когда я услышал, что он снимает шорты.

– Все хорошо? – шепчет он. Киваю и снова целую его, а затем перестаю усиленно дуть на ногти. – Расслабься, – говорит он. – Они высохнут. – Он расстегивает мой спальный мешок и начинает целовать шею, потом живот, и наконец его губы находят то, что искали, и… о.

Мой первый минет. Вот что происходит сейчас.

Смотрю вниз, и один только вид Хадсона, делающего то, что он делает, приводит к тому, что я готов непроизвольно и слишком рано кончить, и я тороплюсь отвести взгляд. Я всегда думал, что это будет похоже на то, чем я иногда занимался в пустой душевой кабинке, но мои теперешние ощущения оказываются неожиданными для меня. Это гораздо лучше. А я должен что-нибудь делать? Могу я положить руку ему на голову, или это будет означать, что я хочу, чтобы он взял мой член глубже в рот? Мне не хочется, чтобы он делал то, чего не хочет делать, и я осторожно опускаю руку на его голову, словно глажу собаку. Нет… так поступают в порно. И я обеими руками хватаю его за волосы.

– Ой, – останавливается он.

– Прости.

Он улыбается и возвращается к своему занятию. Оставляю руки на его волосах и пытаюсь откинуться назад и просто наслаждаться происходящим. И это… удивительно – слишком слабое слово для моих ощущений. Мне нужно какое-то новое слово, которое заставило бы меня выгнуть спину, а все мое тело содрогнуться, словно через него пропускают электрический ток, словно даже мои кости приобрели чувствительность.

Я теряю счет времени, но при этом фиксирую каждое мгновение того, что происходит. Точнее, мгновения утрачивают продолжительность до тех пор, пока я не чувствую, что пришло время остановить его и спросить, что он предпочитает – выплевывать или глотать.

– Подожди, – тяжело дышу я. – Я… еще не.

Он подносит свои губы к моим и целует меня.

– Твои ногти, наверное, уже высохли.

Я смеюсь и касаюсь одного из них. Совершенно сухой. Я обнимаю его и целую, мое тело натыкается на его спальный мешок, и я поспешно расстегиваю его. Он улыбается, а наши тела сплетаются воедино, ноги между ног, руки обхватывают тела, ладони прохаживаются вверх-вниз. Я в неимоверном наслаждении отстраняюсь от него.

– Хочешь? – спрашивает он, глядя на себя внизу.

Я киваю:

– Я никогда прежде. – Что я должен делать? Я знаю: никаких зубов. Но что передо мной – леденец или скорее рожок с мороженым?

– Просто делай то, что тебе, как ты считаешь, будет приятно, – говорит он, заметив, возможно, что я паникую. И это, конечно, хороший совет, но откуда я знаю, что мне понравится, ведь я совершаю такое в первый раз.

Я не слишком хорошо понимаю, как это делается, и потому просто открываю рот как можно шире и смыкаю губы как можно дальше. Должно быть, я похож на рыбу. Очень сексуально, Рэнди. Меня удивляет вкус. Я думал, он будет как у грязи, и при этом запах окажется каким-то неудобоваримым, но вкус и запах у него как у изгиба шеи. Я работаю языком и губами и улыбаюсь, услышав его стон. Я делаю это, и делаю достаточно хорошо – впервые делаю минет. Я пробую разное – верчу ртом, помогаю себе руками, заглатываю как можно глубже, в результате чего у меня случается очень несексуальный приступ кашля, который я пытаюсь скрыть, и в результате мы оба смеемся. Хадсон начинает указывать, что нужно делать, и мне становится проще.

– Вот так. Медленнее. Не сжимай так сильно губы.

Он запускает руки мне в волосы, и я на минуту останавливаюсь, чтобы отдышаться.

– С тобой все хорошо?

Я киваю:

– А я все делаю правильно?

– Ага, – смеется Хадсон. – У тебя талант.

Больше всего меня удивляет, что я получаю от всего этого огромное удовольствие. Не только потому, что он издает те или иные звуки, говорящие о том, что он наслаждается мной, но и потому что хочу делать это. Ты часто слышишь, как это приятно, когда тебе делают минет, но никогда о том, как приятно делать его самому.

– О’кей, о’кей, – говорит он через какое-то время, притягивает меня к себе, и мы целуемся.

– Я хочу, чтобы ты вошел в меня, – Мои глаза расширяются. – Если ты хочешь этого.

– Ты уверен? – спрашиваю я. – То есть я мог бы…

Он улыбается:

– Ты новичок в этом деле. Давай сначала сделаем так. Если ты того хочешь. Мы не обязаны…

– Да, – быстро соглашаюсь я. Я не собираюсь говорить «нет». Я проставляю галочки во все квадратики на своей карточке девственника. Это спортивная метафора? Может, я в какой-то степени еще остаюсь Далом.

Он берет рюкзак, давая мне возможность восхищаться его крутым задом, и достает несколько пакетиков со смазкой и презерватив.

– Тебе придется показать мне, как это делается, – прошу я.

– О’кей. Давай начнем с пальца.

Я протягиваю ему руку, а он открывает один пакетик, намазывает смазку на свою руку и на мою, а затем подносит свою руку к своему заду. Я пробую смазку на ощупь. Это как-то… глупо. Словно натираешь ладони фруктовым желе. Я хихикаю, а затем смотрю на Хадсона и вижу, что он кусает свою нижнюю губу и с закатившимися глазами ласкает себя сзади. И все мои мысли о желе и о том, как это глупо, улетучиваются.

– Можно посмотреть? – спрашиваю я.

Он улыбается и переворачивается на живот, и я могу видеть, как он мажется смазкой и погружает в себя палец. Потом, глубоко вздохнув, вынимает его.

– Теперь ты. – Он берет мою руку, и я осторожно засовываю палец в него. Через минуту он останавливает меня, протягивая мне руку – Еще смазки.

Беру другой пакетик и пытаюсь открыть его, но руки-то у меня в смазке, и он выскальзывает из них, летит вверх и ударяется о крышу палатки, а затем падает вниз. Хадсон смеется, берет его и открывает зубами, а затем намазывает руки. Он снова переворачивается на живот и направляет мой палец, так что теперь он оказывается глубже в нем. Он судорожно вздыхает, и я останавливаюсь.

– Нет, мне хорошо. Продолжай. Медленно. – Я продолжаю двигать пальцем, он изгибает шею, и я целую его в губы. – А теперь туда и оттуда, – задыхается он. Я следую его указанию, и он стонет так, что я готов вот-вот кончить. Следуя его инструкции, я слегка сгибаю палец, и издаваемые им звуки становятся громче. Он с силой прижимает мое лицо к своему и жадно целует меня. – А теперь два пальца.

Я сглатываю, вынимаю палец и опять мажусь смазкой, после чего возвращаюсь к тому, что делал, но на этот раз работают два моих пальца. И я радуюсь тому, что вчера вечером подстриг ногти, прежде чем покрасить их.

– Подожди, – просит он, и я прекращаю двигать пальцами, а он опять глубоко вздыхает. – О’кей. – Теперь я действую медленнее, и когда оба моих пальца почти целиком оказываются в нем, он снова будто задыхается и утыкается лицом в подушку спальника.

– Мне остановиться?

– Нет. Мне так хорошо, – произносит он низким, грудным голосом. А потом поднимает голову, и у меня создается впечатление, что он одновременно и голоден, и немного пьян. Он опять притягивает меня к себе и целует. Потом слегка поворачивается, так что наши тела вжимаются друг в друга, а моя рука обнимает его за талию. – Я готов, – говорит он после еще нескольких поцелуев. – Я хочу тебя.

Я киваю, и он открывает упаковку с презервативом и надевает его на меня, и я получаю от этого гораздо больше удовольствия, чем когда делал это самостоятельно, затем открывает еще два пакетика со смазкой и льет на него.

– Сначала я сверху. Так будет хорошо?

– Мне все хорошо. – И вдобавок к словам я снова целую его. Он при этом улыбается и почти что смеется. Затем переворачивает меня, и я снова лежу на спине, а он становится надо мной на колени. Поначалу давление оказывается таким сильным, что мне почти больно, и я гадаю, а не сделал ли я что неправильно, но его дыхание становится тяжелым, и он улыбается с открытым ртом и возводит глаза вверх.

– О да, – говорит он и начинает двигаться вверх-вниз. Это просто потрясающе. И совсем не то, что минет. И гораздо лучше чем то, что я делаю, стоя под душем. А еще лучше смотреть при этом на Хадсона и слышать его стоны и вскрики.

Он наклоняется вперед, целует меня, я сжимаю его ягодицы, наши языки, равно как и тела, сливаются, а потом он снова откидывает голову назад и начинает стонать еще громче, когда я осторожно двигаю бедрами в такт с его движениями. Он трогает себя, пурпурный лак блестит в тусклом свете. Мне ужасно нравится смотреть на него; это самое сексуальное зрелище из всех, что я когда-либо видел. Вот он я, наконец занимаюсь сексом с Хадсоном, человеком, которого люблю столько лет и который любит меня, подлинного меня, и мне кажется, будто весь мир рукоплещет мне. Не то чтобы за нами наблюдают – такое меня не заводит. Наверное. Мне аплодируют стоя, и не зрители в зале, а весь мир. Мир, вселенная, звезды, все они хлопают в ладоши со словами: «Какой удивительный конец прекрасной любовной истории».

– Хочешь попробовать миссионерскую позу? – спрашивает Хадсон. Волосы у него опять влажные, на этот раз от пота.

Я улыбаюсь:

– Ага.

Двадцать шесть

Свет проникает в палатку через стены, он серый. Дождь прекратился, душно. Я, обнаженный, лежу на спальном мешке, он расстегнут и лежит рядом с мешком Хадсона, но Хадсон куда-то ушел. Его расстеленная для просушки одежда на месте.

Делаю глубокий вдох. Я больше не девственник. Но сейчас я один. Пытаюсь вновь и вновь прокрутить прошедшую ночь в голове, но отсутствие Хадсона беспокоит меня. Отыскиваю в рюкзаке чистые трусы и надеваю их. Куда ушел Хадсон? Он жалеет о том, что мы сделали, что мы сказали, и пытается где-то избавиться от лака на ногтях? Представляю, как он соскребает его до тех пор, пока ногти не начинают кровоточить или вообще сходят, и сильно вздрагиваю. Если он занят именно этим, значит, наши отношения закончились. Может, это была всего-навсего игра, еще одно обыденное дело для Хала, который каждое лето вырезает на дереве имя своего нового трофея. Или попытка испробовать что-то новенькое, и теперь он выбросит воспоминания об этом на помойку.

Молния на палатке расстегивается, и я пытаюсь прикрыться спальным мешком, когда Хадсон просовывает голову внутрь.

– О, ты уже в трусах? – разочарованно спрашивает он.

Я улыбаюсь:

– Я могу снова их снять. – Неужели эти слова только что вылетели у меня изо рта? Всего одна страстная ночь, и вот я уже роковая женщина из некоего телефильма. Я веду себя совершенно неправильно.

Он заходит в палатку и целует меня.

– Можешь сделать это через какое-то время. Я принес нам завтрак. Тосты и сливочный сыр. – Он дает мне холодный тост, маленький пакетик с сыром и пластмассовый нож. Все то же самое, что мы берем в походы на каноэ каждый год. – О, но, может… – Он достает из рюкзака маленькую бутылочку с антисептиком, бросает ее мне, и я пользуюсь им.

Он снимает ботинки и садится на спальный мешок. У него в руке тост, уже наполовину съеденный, он улыбается мне, пока я пытаюсь намазать сыром свой тост. Начинаю есть, он тем временем снимает рубашку и убирает в рюкзак. Потом снимает шорты и остается в синих боксерах.

– Здесь душно, а снаружи тепло.

Киваю, ем тост и смотрю на него.

– Нам есть чем заняться сегодня. Карл говорит, в лесу должно быть много грибов, – сообщает он.

– Наверное.

– Хочешь поговорить о чем-нибудь?

– Я просто…

– Больше не девственник, – улыбается он.

– Ну да, – киваю я и откусываю от тоста. – Но… Кто мы теперь?

– О. – Его глаза становятся шире. – Я думал, мы опять стали бойфрендами. Если ты того хочешь.

Правда? Я всегда хотел этого. И… я люблю его. По крайней мере, я думаю, что люблю. Это трудно – содрать с Хадсона все наносные слои и понять, как он относится к геям, к себе, к тому, что его родителя научили ненавидеть, а бабушка пыталась научить любить. Он не простой парень моей мечты, каким я его считал. Он не просто тот человек, который собирается сделать так, чтобы мне было хорошо, потому что верит в лучшее в каждом из нас. Его убеждения меняются. Это я меняю их. Но для этого я подстриг волосы и притворился, что люблю полосу препятствий. Так что он первый изменил меня.

Смотрю на его ногти. На них нужно нанести еще один слой лака. Нужно было сделать это вчера вечером.

– Рэнди? – обращается он ко мне, и я понимаю, что какое-то время я хранил молчание.

– Я просто пытался понять. Кто ты. И кто, по твоему мнению, я.

– Не знаю, сможем ли мы когда-нибудь узнать друг о друге все. Но мне хочется попробовать. И, как я сказал вчера вечером, я знаю о тебе достаточно, чтобы любить тебя.

– Я тоже знаю о тебе достаточно, чтобы любить тебя, – улыбаюсь я.

– Значит, бойфренды?

– Да, а теперь, лапонька, иди сюда, на твои ногти нужно нанести еще один слой лака.

Он улыбается, достает лак для ногтей и встряхивает его, пока я ем, а потом протягивает мне руки, и я тщательно крашу каждый ноготь.

* * *

Весь день был посвящен купанию в реке и помощи Карлу в поисках относительно сухих веток и сборе грибов и ягод (их никто не ест, не проконсультировавшись с Карлом, после того как три лета тому назад одну девочку из двенадцатого домика целый день рвало). И с такой же легкостью, с какой я вернулся в театр, я возвращаюсь к Хадсону.

Впрочем, это не так.

Но у нас такое впечатление, что ссоры и прошлой недели вообще не было. Нет, конечно, они были, но мы справились со всем этим. Теперь мы больше знаем друг о друге и любим то, что знаем. И мы ходим, взявшись за руки, красим ногти одним и тем же лаком, ну и все такое прочее. Мы целуемся, спрятавшись за деревья или под водой, когда плаваем. Лежим на берегу, на песке рядом с Брэдом, и Джорджем, и Эшли, и Паз, и шутим, и смеемся, и стараемся объяснить, что такое музыкальный театр, Хадсону, который говорит, что ему нужно это, ведь я разобрался со всем тем, что нравится ему.

– Итак, у нас осталась всего неделя, – говорит он, держа мою руку в своей, когда мы лежим у воды.

– Ага, – печально соглашаюсь я. – Надо постараться не потратить ее зря.

– Верно. Так что теперь я займусь театром.

– Что?

– Ты две недели делал то, что нравится мне. И я могу неделю обойтись без полосы препятствий… Может, я буду заниматься спортом после обеда, если мне захочется подвигаться, но при условии, что это не пойдет вразрез с твоими желаниями, малыш.

– Ты ничего мне не должен.

– Хорошо, тогда я сделаю это даже вопреки твоему желанию. Но я присоединяюсь к постановке спектакля. Я буду двигать декорации, или… попробую танцевать, или займусь чем-то еще.

Я смеюсь:

– А как насчет того, чтобы остановиться, пока не поздно?

– О’кей. Я просто хочу проводить время с тобой.

– Знаю. – Кладу голову на его плечо. – Но последняя неделя репетиций – безумная неделя. Мы называем ее адской.

– Значит, я не буду видеть тебя, – хмурится он.

– Мы улучим время. Обещаю.

Он улыбается и целует меня.

Вечером мы жарим грибы и опять же хот-доги, но дождя нет, и потому нет и брезентового навеса над костром, и нам не приходится дышать дымом. И мы все поем, и пьем прохладительные напитки, и рассказываем анекдоты, и смотрим на огонь до тех пор, пока он не гаснет. Мы все счастливы. И чувствуем себя одной семьей.

Когда солнце садится, мы с Хадсоном идем в нашу палатку и, не успев даже застегнуть ее, начинаем страстно целоваться. Можно было подумать, что занятие сексом утихомирит меня, но я хочу его еще больше, и я опускаюсь на колени и меньше, чем за минуту, справляюсь с его ширинкой.

– Может, сегодня, – говорю я, стягивая с него шорты и целуя его бедра через трусы, – ты будешь наверху?

– Я бы с радостью, – смеется он, – но не сегодня. Иначе перед этим тебе понадобится хороший душ.

Я на минуту задумываюсь и, наконец, соображаю, что он имеет в виду.

– И то верно, – с легким разочарованием соглашаюсь я.

Он становится на колени рядом со мной и целует меня.

– Но мы еще много чем можем заняться.

Я улыбаюсь, беру его за талию и, просунув руки в трусы, сжимаю его ягодицы.

– Ну, если ты настаиваешь…

* * *

На следующий день, упаковав вещи и удостоверившись, что не оставили после себя мусора, мы направляемся обратно в лагерь. Мы остаемся в тех же лодках, в каких плыли к острову, но теперь каноэ с Хадсоном, Брэдом и Сэм держится рядом с нашим, и мы громко обмениваемся шутками и поем, пока Конни не говорит, что наши лодки идут слишком близко друг к другу и что надо сохранять дистанцию, и мы послушно подаемся в стороны, а затем, несколько минут спустя, опять сближаемся.

Когда мы добираемся до лагеря, все устремляются в бассейн, чтобы отбелить тело хлоркой и смыть с себя запах реки, и только потом принимают в домиках душ перед тем, как пойти на ужин.

После ужина, понимая, что мы немного перебрали природы, нам показывают кино (С любовью, Саймон), и мы с Хадсоном держимся за руки и прижимаемся друг к другу, когда смотрим его. Затем мы немного ласкаем друг друга за моим домиком, пока я не слышу, как Марк кричит: «Отбой через пять минут!», и мы желаем друг другу спокойной ночи.

– Итак, ты наконец получил все, что хотел, – говорит Эшли, когда я вхожу в домик и спешу взять зубную щетку. – План выполнен. Счастливый конец.

– Концы, – поправляет ее Джордж. – Он провел в палатке две ночи.

Я округляю глаза, но при этом улыбаюсь:

– Да, похоже, все сработало.

И так оно и есть. И я должен быть счастлив. И я счастлив. Но в то же самое время и обеспокоен. В нашем распоряжении остается лишь адская неделя, а затем лето кончится, и Хадсон вернется к своим родителям, в реальный мир, где ему будут постоянно напоминать о том, что я не тот мальчик, с которым ему следует быть. Что он достоин чего-то лучшего – не в обычном смысле этого слова, потому что, давайте взглянем правде в лицо, это невозможно, – но в том смысле, в котором он привык употреблять слово «лучше». Достоин кого-то, более похожего на натурала. Более одобряемого. Более безопасного. Действительно ли он изменился? Или это похоже на постоянную битву, в которой я сражаюсь за него и в которой не буду играть заметной роли следующие одиннадцать месяцев?

Смотрю на Марка, он держит руку на выключателе и ждет, когда мы уляжемся в койки. Думаю, да.

* * *

Как и всегда, адская неделя оправдывает свое название. Все требует доведения до совершенства, и неожиданно возникают две дюжины новых проблем. Светофильтры плавятся, Джен неожиданно забывает слова «Рози», а кордебалет танцует как-то неуклюже.

– Мы что, прокляты? – однажды вопрошает Марк у всей театральной команды, прежде чем рвануть на улицу, чтобы позвонить своему психотерапевту.

И все же я люблю все это. Хаос, энергетику. Может, потому, что я фанат театра, благоденствующий в закулисном хаосе, а может, потому, что Хадсон сидит в зале и каждый раз, когда я начинаю испытывать стресс, словно чувствует это и немедленно оказывается рядом со мной, его рука покоится на моем бедре, и он говорит, что не очень хорошо понимает, что к чему, но все смотрится прикольно, или же удивляется тому, как разное освещение меняет настроение той или иной сцены. Для него здесь все внове, и единственное, что он хочет, так это поддержать меня. Я действительно везучий.

И мы с ним разговариваем – в перерывах между сценами, за ужином. Действительно, разговариваем, и он стремится узнать у меня, Рэнди, о моей любви к музыкальному театру (во всех деталях), почему я не пользуюсь подводкой (я как-то ткнул ею себе в глаз), когда я впервые накрасил ногти (в первую же неделю в лагере я попросил Джорджа сделать это для меня. А вне лагеря – когда мне было тринадцать, стащил лак у мамы, а она застукала меня, рассмеялась и сказала, что это так странно – видеть мальчика с накрашенными ногтями, и добавила: «Ну, если это делает тебя счастливым…) Мы разговариваем о пристрастиях Рэнди, и он слушает, и ему нравится все, что я говорю.

Я рассказываю ему о первой нашей неделе, о том, как мы разговаривали с ним ночью. Он не помнит этого, но говорит, что запомнил ту ночь, потому что с тех пор стал крепко спать. А теперь он знает, что это произошло благодаря мне.

Эшли отдает мне фотографии, сделанные подводной камерой. Те, что сняты под водой, оказались расплывчатыми, но есть одна хорошая фотография, на которой Хадсон целует меня в щеку над водой, и я прикрепляю ее к стойке кровати, чтобы смотреть на нее, когда готовлюсь ко сну.

Хадсон даже начинает помогать гримировать участвующих в спектакле актеров. Тут, возможно, сказывается мышечная память или еще что, но он рисует лучшие кошачьи глаза из всех, что я когда-либо видел, и к тому же очень быстро. И он вносит некоторые изменения в грим, и в результате ребята выглядят просто фантастично. Гадаю, а походила ли его бабушка в какой-то степени на сценический персонаж. И стоит ли она у него перед глазами, когда он смотрит репетиции спектакля.

Он даже умудряется стащить синий карандаш для глаз и начинает пользоваться им. И у него теперь кошачьи глаза. Ничего особо театрального. Но меня делает счастливым то, что он не только нашел свое место в театре, но и словно всегда подсознательно намеревался быть с нами. Это похоже на мое всегдашнее стремление к режиссуре (разумеется, в дополнение к игре на сцене).

Однако мне плохо из-за того, что я провожу с ним слишком мало времени. И особенно плохо то, что мы опять спим в домиках и не можем остаться наедине. Во вторник он уговаривает меня улизнуть и отправиться в то волшебное место, откуда виден наш лагерь, и мы не уделяем никакого внимания прекрасному виду до тех пор, пока не ополаскиваемся водой из бутылок и не мчимся в театральный домик, и Марк при виде нас закатывает глаза, потому что мы являемся на репетицию с опозданием.

– Не могу дождаться твоей встречи с моими родителями, – говорит мне Хадсон после ужина, держа меня за руку. – Хочу показать им, каким счастливым ты меня сделал.

Я улыбаюсь так широко, что губам становится больно:

– А ты познакомишься с моими родителями.

Но меня беспокоит предстоящая встреча с его папой и мамой. Беспокоит меня то, как они, по его словам, могут отреагировать на накрашенные ногти Брэда – возьмут да не разрешат сыну приехать сюда следующим летом. Смотрю на наши руки, их по-прежнему украшает пурпурный лак, но он уже порядком облупился. Мне нравятся его руки, нравится смотреть на них и любоваться одинаковым лаком на наших ногтях. Нравится ощущать его руку в своей. Но мне очень не хочется, чтобы ему было больно.

После ужина мы опять идем в театральный домик, чтобы прогнать несколько сцен. Я сижу рядом с Марком в зрительном зале, а Хадсон тем временем находится на сцене – помогает гримировать играющих в спектакле ребят.

– Могу я спросить тебя кое о чем, – обращаюсь я к Марку в перерыве между песнями.

– Сейчас не лучшее время для этого, Рэнди. Но давай по-быстрому.

– Родители Хадсона… Им не нравится, когда он ведет себя по-женски. Как думаешь, мне следует сказать ему, чтобы он снял лак с ногтей перед их приездом? И, может, мне тоже следует это сделать?

Марк фыркает:

– Ты должен быть собой. И он должен быть собой. Ты помог этому мальчику выбраться из его скорлупы, и он определенно теперь чувствует себя более счастливым, и я очень рад за тебя, но я не знаю, что происходит в его семье. Мой совет: нужно всегда оставаться собой и ни перед кем не извиняться за это.

Я откидываюсь на спинку стула. Правильно. Это правда. Это хорошо.

– Спасибо. – Он, наблюдая за происходящим на сцене, похлопывает меня по ноге.

– Но все же тебе нужно поговорить с Конни. Она знает его родителей.

– О. – Я хмурюсь, потому что это будет нелегко, но потом принимаю решение: – Я могу пойти поискать ее прямо сейчас?

– Конечно-конечно, просто… Послушайте, смена декораций должна происходить быстро. Три часа тому назад у вас это получалось вдвое быстрее. ЧТО ПРОИСХОДИТ?

Я улыбаюсь. Марк слишком занят, чтобы посоветовать мне что-нибудь дельное. Встаю и выхожу из домика. Ребята на улице играют в салочки – бегают и стараются поймать друг друга в свете фонариков. Конни – одна из судей, и я нахожу ее на краю футбольного поля.

– Где твой фонарик, Рэнди? Или ты сегодня в театре? Я слышала, спектакль в этом году будет что надо.

– Да, – улыбаясь, киваю я. – Но я хочу о чем-то поговорить с вами.

– Давай. – Она поворачивается ко мне. – Все о’кей?

– Я беспокоюсь из-за Хадсона.

– Почему?

– Из-за его родителей. Вы знакомы с ними, верно?

Конни кивает:

– Я общалась с ними в конце прошлого лета. И я немного знаю о том, как Хадсону живется дома, из разговоров с ним.

– Значит, вам известно, что мы с Хадсоном вместе, так?

Конни смеется:

– Это известно всему лагерю, Рэнди.

Я краснею, радуясь, что в темноте этого не видно.

– О’кей. Вы, наверное, видели, что он красит ногти, и знаете, что он теперь работает в театре.

– Да, ранняя любовь способна изменить человека. И на мой взгляд, все это очень мило.

– А как насчет его родителей? Они способны разделить вашу точку зрения?

Конни вздыхает:

– Я собиралась поговорить с ним в субботу, – тихо говорит она, садясь по-турецки на траву, и я сажусь рядом с ней. – Знаешь, я бы хотела дать ему больше времени побыть… здесь. Вот почему мы придумали это место. Место, удаленное от мира. Ты смотрел «Западное крыло»? Вряд ли, ты слишком молод. Вдали от цивилизации. Таково это место. Вот только под словом цивилизация подразумевается мир натуралов. Здесь безопасно. Здесь вы можете быть самими собой и иметь детство, какое не можете иметь где-то еще. – Она делает глубокий вдох и медленно выдыхает. – Вот только всему свой срок.

– О’кей…

– Ему нужно снять лак. И если он собирается представить тебя родителям как своего бойфренда, то это нужно сделать и тебе. Тебе придется снова стать Далом.

– Но разве не лучше просто быть собой и гордиться этим?

– Здесь? Конечно. Только так. А за пределами лагеря? Сначала нужно обеспечить свою безопасность. Вы еще дети. Хадсону нужно, чтобы родители кормили его, одевали, чтобы они не вышвырнули его из дома и не били его или не проклинали, не послали бы его в конверсионный лагерь. Ему нужно, чтобы они отправили его сюда в следующем году. И это означает, что он должен быть… таким, каким они хотят его видеть.

– Но они же его родители. И они разрешили ему поехать сюда.

– Им этого не хотелось. Я всегда чувствую себя счастливой, когда вижу его имя в списке отдыхающих. Не знаю, как ему удается убедить их, ведь они не любят наш лагерь. – Я понимаю, о чем она. Бабушка заставляет их чувствовать себя виноватыми, даже лежа в могиле. – В воскресенье ты сам все увидишь. Увидишь по их глазам, что им кажется, будто они оказались на вражеской территории. Мы не такие, как они. Мы – не они. Может, мы вообще не люди. Хадсон, конечно, человек, потому что он их сын, и благодаря одному этому он в их глазах не выходит слишком далеко за пределы того, каким, как они считают, он должен быть: мужественным, маскулинным… каких только бессмысленных слов люди не придумывают для обозначения тех норм поведения, которые одобряют. – Она прислоняется к дереву и начинает рассеянно выдергивать траву. – Я не совершала каминг-аут, пока мне не исполнилось двадцать семь. Знаешь, я повредила ногу и понимала, что моей карьере пришел конец, и чувствовала облегчение по этому поводу. Потому что теперь я могла открыться. Но до этого я все-таки невольно открылась своему тренеру. Много лет назад. Девятнадцать. Однажды он зашел в гостиничный номер, а на мне была юбка – увидев ее в магазине, я не удержалась и купила. Она была просто прекрасна. Из синего шелка, деграде, у талии шелк был светлее, чем внизу, струился, подобно мечте. Он сорвал ее с меня. И порвал в клочья. Я пыталась объяснить, что чувствовала всегда. Но он сказал, что я не могу быть такой. Он сказал, что если я хочу носить женскую одежду, когда этого никто не может видеть, то это в порядке вещей. Но я не имею права делать этого в присутствии других людей. Я не могу быть женщиной, говорить, что я женщина, и делать то, что мне кажется правильным: не могу иметь более длинные волосы, более длинные ногти… Я должна уметь держать себя в рамках, как взрослый человек. А все остальное… он назвал это «альковными штучками», и сначала я не поняла, что он имеет в виду, а потом до меня дошло, что он счел, будто мои пристрастия имеют отношение к занятиям сексом. – Она делает паузу. – Я не должна была рассказывать этого ребенку из лагеря.

– Марк рассказывал вещи и похуже.

– Нет-нет… у всех все по-разному. Ни одна история о каминг-ауте не похожа на другую. И ты уже открылся, и Хадсон тоже. И гей – это не то, что трансгендер. Гендерная неконформность – не то же самое, что трансгендерность. Тебе это известно. Но я хочу сказать, что можно просто быть открытым геем, а можно быть таким открытым геем, который чем-то раздражает натуралов. В глубине души я могла знать, что я женщина, но не должна была вести себя в соответствии с этим. Хадсон может понимать, что он гей с лаком на ногтях и подведенными глазами, способный сделать кого угодно на полосе препятствий, и выглядеть при этом просто сказочно. Существуют разные степени открытости… И ты должен открываться настолько, чтобы быть в безопасности. А что именно безопасно, зависит от того места, где ты находишься и с кем. Я не могла позволить себе такой роскоши. Но я взрослая. Нельзя сказать, что внешний мир безопасен для меня, но родители не могут вышвырнуть меня из дома. Так что Хадсону нужно определить ту степень безопасности, при которой ему будет комфортно в присутствии родителей.

Я киваю:

– Это… я думаю, меня беспокоит именно это. – Я снова ложусь на траву.

– Я могу поговорить с ним. Убедить его снять лак.

– Нет, с ним должен поговорить я. – Мне вовсе не хочется этого, но другого выхода нет.

– Просто помни, Рэнди: он твой бойфренд, а не твой… товарищ по лагерю. Ты не должен учить его… как быть геем.

Я смеюсь:

– Я не учу его этому. Геи все разные.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Он должен… быть собой.

– Знаю. Я просто поддерживаю его. Ведь мы должны оказывать поддержку друг другу, даже не будучи бойфрендами. Верно?

– Верно. – Она встает и отряхивает землю с коленок. – Ты хороший мальчик, Рэнди. Дай мне знать, если тебе понадобится помощь в разговоре с ним.

– Спасибо.

Возвращаюсь в театр и вхожу туда как раз в тот момент, когда мимо одного нового мальчика из кордебалета пролетает мешок с песком и падает на сцену с таким громким стуком, что все ошалело замолкают.

– Мы прокляты? – кричит Марк. – Кто-то из вас произнес вслух название шотландской пьесы, или сказал, что это будет наш лучший спектакль, или: «Держу пари, что в этом году никого не ударит по голове мешком с песком», или «Держу пари, Марка не хватит удар в этом году»? Ну? Кто-нибудь из вас говорил нечто подобное? – Все молчат. – Выйдите на улицу, три раза повернитесь вокруг себя и сплюньте!

Я стараюсь не рассмеяться. Нахожу Хадсона за кулисами – он смотрит на паникующих ребят, не зная, как помочь им. Беру его за руку и вывожу из домика, потом целую и ложусь на траву.

– Ты должен снять с ногтей лак, – говорю я. – Мы оба должны сделать это.

– Ни за что, малыш, – отвечает он так, будто ждал этого разговора. – Мне плевать на то, что подумают мои родители.

Беру его лицо в руки. Он так прекрасен. И сейчас прекраснее, чем когда-либо еще.

– Я рад этому, но снять лак все же придется. И тебе, и мне. Иначе они могут не отпустить тебя сюда следующим летом.

Хадсон смотрит на свои ногти.

– Но он напоминает мне о тебе. – Его голос дрожит от подступающих слез. – О нас.

– Для того, чтобы помнить друг о друге, нам вовсе не необходим лак, разве не так? Мы станем переписываться и болтать в видеочате, и я отправлю тебе ссылки на все мюзиклы на Нетфликсе, которые ты должен посмотреть, потому что тебе нужно совершенствовать театральное образование.

Он смеется, но коротко и печально.

– У меня такое чувство, что теперь, когда я знаю, кто я есть, по крайней мере, знаю об этом больше, чем прежде, то не должен больше прятаться. Такое вот клише, верно? Но… – Он вытягивает руки, лак поблескивает на его ногтях. – Это я. Каждый раз, когда я теперь вижу свои руки, то испытываю такое ликование, словно перелетаю через яму для арахисового масла или забиваю гол. Каждый мой палец – это победа, напоминающая мне о том, кто я такой. О том, что я особенный. И потому я не хочу расставаться с привычкой красить ногти.

Киваю и беру его за руку.

– Если я чему и научился этим летом, так это тому, что лак для ногтей не делает меня мной. Конечно же, с ним я чувствую себя в большей степени собой, даю знать окружающим о том, кто я есть, и горжусь этим… но даже когда я перестал красить ногти и начал называть себя Далом, я все же оставался в глубине себя Рэнди. Не думаю, что перестал бы быть им, даже если бы постарался.

– Я знаю. – Он сжимает мою руку. – Ведь я полюбил Рэнди.

– И это не означает игру в прятки. Это роль, которую нужно сыграть перед публикой из двух человек – перед твоими родителями. Тебе необходимо играть эту роль только перед ними. Но ты – по-прежнему ты. Лак для ногтей, тени для век, свирепые кошачьи глаза – все это останется при тебе… только вот на время притаится, ожидая того момента, когда сможет вновь обнаружить себя. И ты будешь давать ему волю в моем присутствии. Со мной ты всегда можешь быть тем, кем хочешь быть.

Он берет мои руки в свои, и наши пальцы переплетаются.

– О’кей. Но не раньше субботы. И лак с моих ногтей снимешь ты. О… и есть одна вещь, которую нам нужно сделать прежде всего.

* * *

В субботу вечером репетиций у нас нет – всем дается возможность отдохнуть перед завтрашним спектаклем. Мы с Хадсоном идем к тому дереву в лесу, на котором вырезаны сердечки и имена, и с помощью ножа из домика ИР вырезаем новое сердечко, а в нем наши имена: Рэнди и Хадсон. А не ХАЛ и не Дал, Хадсон очень настаивает на этом. Мы больше не они. А затем с руками, липкими от древесного сока и коры, направляемся к скале, нашей скале, и смотрим оттуда на лагерь.

– О’кей, – говорит Хадсон, держа мою руку и болтая ногами над пропастью, – я готов.

С помощью ватных шариков и жидкости для снятия лака, одолженной мне Джорджем, мы словно раздеваем друг друга в другом смысле этого слова. А затем, не разнимая рук, лежим на траве и смотрим на звезды, а в воздухе витает химический запах жидкости для снятия лака.

– Я подумывал о том, чтобы улизнуть из дома, купить косметику и попрактиковаться в нанесении макияжа у себя в комнате. Думаю, мне пойдут тени для век.

– Тебе пойдет все, – уверяю его я. – Но разве твои родители не заходят к тебе в комнату?

– Заходят, – вздыхает он.

– И шарят в твоем компьютере?

– Не думаю.

– Тогда поищи какие-нибудь видео, обучающие нанесению косметики. Посвяти целый год подбору твоих любимых цветов, и следующим летом я привезу тебе все, что нужно.

Он крепче сжимает мою руку в темноте, словно боится отпустить ее. И я понимаю его; со мной происходит то же самое. Над нами яркими блестками на черном бархате сверкают настоящие звезды. Это как вечернее платье дрэг-квин. Звезды за много миль от нас, я знаю, но кажется, будто бархат обволакивает нас.

– Я боюсь того, что тебя не будет со мной целый год, – говорит он. – Боюсь потерять себя. Или вновь обратиться…

– Этого не произойдет. Я знаю, что говорю. Ты не можешь однажды проснуться и сказать себе: «Я знаю, что это не я, но тот, кем должен быть», когда уже будешь знать, что все пытаются заставить тебя думать так.

– Ты уверен?

Я не уверен, но не признаюсь в этом.

– Я буду с тобой всегда, когда тебе это будет нужно. Пошли мне сообщение, или электронное письмо, или даже позвони.

Он кладет голову мне на грудь.

– Но я буду так скучать по тебе.

– Я тоже.

Двадцать семь

Когда занавес поднимается, то клянусь, я чувствую, будто все мои внутренние органы поднимаются вместе с ним, стараясь выбраться наружу через рот, и у них это не получается только потому, что они всем скопом застревают в горле. Все предыдущие годы я находился в это время за кулисами, прокручивал в голове слова роли и то, какое выражение лица каким ее словам соответствует, а когда украдкой смотрел в зал и видел публику, меня охватывала дрожь, и я гадал, что со мной может произойти – перековеркаю строку текста, или, танцуя, пропущу какое-нибудь па, или же меня внезапно покинет вдохновение.

Но сейчас мне куда хуже, чем было тогда.

«Я ни на что не могу повлиять», – понимаю я. Если я, танцуя, пропускаю шаг, то это моя вина, и я могу взять на себя ответственность за нее. Но сейчас речь идет о всех танцующих, о всех их движениях. Все играют и поют, и даже если кто-то один что-то напутает, то, знаю, ответственен за это буду я. Потому что работал с ними недостаточно хорошо. Потому что недодал им того, что нужно было дать. Смотрю на Марка – он сидит рядом со мной в первом ряду и грызет ноготь большого пальца. Из-под рукава его рубашки вожатого выглядывает никотиновый пластырь.

– И так ты чувствуешь себя каждый год? – спрашиваю его я. Он кивает. – Неудивительно, что тебе приходится так часто обращаться к психотерапевту.

Он издает лающий смешок и оставляет в покое свой ноготь.

– Спасибо за сочувствие. – Он похлопывает меня по ноге. – Все будет хорошо, Рэнди. Все будет просто великолепно.

Смотрю на своих родителей, взирающих на нас с выражением типа «Мы этого не понимаем, но гордимся тобой, солнышко», которое появляется на их лицах каждый раз, когда они оказываются в лагере. И я люблю их за прилагаемые ими усилия. Позади меня сидят Хадсон и его родители, с которыми я успел познакомиться и которые выглядят точно так, как и говорила Конни – они оглядываются вокруг, будто находятся на вражеской территории, их глаза стреляют вправо-влево, выискивая, похоже, выходы отсюда или же недостатки и слабые места. Когда Хадсон представил им меня как своего бойфренда, его мама тут же отвернулась, чтобы спрятать вытаращенные глаза, а отец с тяжелой, принужденной улыбкой пожал мне руку. Хватка у него была железная, и ко всему прочему он сказал: «Ну, я полагаю, ты девочка, раз ты пониже ростом».

Я хотел было возразить ему, что у нас все не так, но вместо этого улыбнулся и сделал вид, будто ничего не слышал. Потому что не хотел, чтобы у Хадсона были неприятности. Он посмотрел на меня большими от удивления глазами. Мне пришлось раньше, чем я предполагал, снова стать Далом или же какой-то его разновидностью, но я не сомневаюсь в том, что Хадсон знает, каков я на самом деле, а я, в свою очередь, знаю настоящего его. Словно у нас с ним общий секрет от его родителей, о котором они так никогда и не узнают.

Его родители слегка расслабились, когда я познакомил их со своими мамой и папой. И они поговорили друг с другом, а мы с Хадсоном тем временем нашли дерево, за которым можно было спрятаться и сделать селфи целующихся нас вновь обретенными телефонами. На одном таком великолепном снимке за нашими спинами видны снятые снизу деревья, их тени кажутся космическим пространством, а свет – тысячью звезд, слитых воедино, и вот они мы – плывем и целуемся в космосе. Я немедленно поставил эту фотографию на экран блокировки телефона. Мы обменялись телефонными номерами, послали друг другу сообщения и выполнили все необходимое для того, чтобы оставаться на связи весь год.

А затем мы все вместе пошли в театр и сели на свои места.

И на протяжении всего спектакля я чувствую сидящего за мной Хадсона, его вселяющее в меня уверенность присутствие так же сильно, как и присутствие Марка, непроизвольно вздрагивающего при каждом почти что промахе или при тех моментах, с которыми у нас были проблемы на репетициях. Но все идет хорошо. Спектакль потрясающий. Смотреть его целиком при погашенном свете и заполненном зале – совсем другое дело. Актеры взаимодействуют со зрителями, играют для них, играют С НИМИ. Это видно по их глазам, то тому, как они оживляются, когда в зале смеются или аплодируют. И режиссура Марка – если хотите, его видение – ошеломляет. Это самый квирный из всех его спектаклей. Предполагается, что «Прощай, Пташка» рассказывает о битве между полами. Ким поступает правильно, когда целует Пташку и при этом не заставляет своего бойфренда ревновать. Роуз ждет от Альберта, что он будет горд своим обещанием жениться на ней. И все дело тут в том, что эти мужчины, похоже, не уважают этих женщин достаточно для того, чтобы выполнить свои обещания или доверять им. Но смена гендера некоторых персонажей, небольшие изменения в тексте пьесы и соответствующее исполнение придают происходящему на сцене иной смысл. Теперь оно повествует о смелости быть самим собой, даже если весь мир стремится заставить вас быть кем-то еще. Разумеется, Альберт так и не свяжет свою жизнь с Роуз, но это из-за того, что его мать, по всей видимости, гомофоб. Хьюго по-прежнему не хочет, чтобы Ким целовала Пташку, но теперь это символизирует их отношения в другом мире. И тут Джордж попадает в самую точку. Его герой – гей, но при этом человек семейный, он вполне мог принадлежать к «Обществу Маттачине» – он верит, что для квиров лучше всего ассимилироваться с натуралами… но это только до номера Эда Салливана, во время которого он присоединяется к радужному хору. И это такой трансцендентальный момент. Конечно, позже он опять станет прежним, не будет понимать детей и их новый для него взгляд на квирность, но в этот самый момент Джордж становится всеми нами, ищущими и находящими себя посредством любви.

И я встаю, чтобы поаплодировать ему. Он выискивает меня в зале, подмигивает и легонько кивает головой. Оборачиваюсь. Оказывается, первым встал не я, а Хадсон. И сидящий прямо за ним Брэд сделал то же самое, а затем встает и весь зал, а Джордж и остальные на сцене кланяются зрителям.

* * *

– Какой спектакль! – выдыхаю я, когда занавес опускается.

– Думаю, мы неплохо поработали в этом году, – говорит Марк, обнимая сначала стоящую с другой стороны от него Кристал, а потом меня. Чертовски неплохо. О! Может, в следующем году мы поставим «Чертовых янки»?

– Он, скорее, для взрослых, – сомневается Кристал. – И там сложнее проявить себя всей труппе.

– Как это «там сложнее проявить себя всей труппе»? – возмущается Марк. – В этом мюзикле найдутся прекрасные роли для всех.

Поворачиваюсь к своим родителям, сияющим от гордости и смущения.

– Мне понравились костюмы, солнышко, – восхищается мама. – Это ты подбирал их?

– Я помогал делать это.

– Просто великолепно, ребенок, – обнимает меня папа. – Я половины не понял, но способен распознать хорошую работу.

– Спасибо, – закатываю я глаза. Позади меня родители Хадсона уже направляются к двери, но сам он улыбается мне.

– Это было удивительно, – говорит он. – Не знаю, уловил ли я всю суть… но спектакль – нечто особенное. Я чувствовал это.

– Вот и я о том же! – восклицает мой папа, хлопая Хадсона по спине. – Мне нравится этот парень. – Они с мамой идут к выходу, а Хадсон заключает меня в свои объятия.

– Спасибо тебе.

– Это не мне спасибо, а тебе. – К моим глазам подступают слезы. Мы расстанемся с ним почти на год.

– Не надо плакать, малыш. Если ты будешь плакать, то и я заплачу, а если я заплачу, мои родители взбесятся.

Вздыхаю и высвобождаюсь из его рук. Никаких слез. По крайней мере, сейчас.

– У нас еще впереди обед, – напоминаю я.

Он кивает, и мы идем за кулисы поздравить всех, кто работал над спектаклем. Марк и Кристал светятся от радости. Эшли и Паз танцуют под только им одним слышимую музыку, а Джордж и Брэд целуются в шкафу для реквизита. Это действительно прекрасное завершение прекраснейшего лета.

– Я буду скучать по всему этому. – Хадсон так крепко сжимает мою руку, что, боюсь, оторвет ее. И я отвечаю ему еще более крепким пожатием. – И по тебе.

– Все это будет ждать нас на следующий год. А еще через год мы отыщем на свете место… похожее на это. Или сами создадим его.

– Ага. – Он обхватывает меня одной рукой. – Мне нравится такая идея. И, думаю, это не составит для нас труда. Думаю… если я буду с тобой, то буду чувствовать себя как в лагере.

Крепко прижимаю его руки к своему телу, так что опять оказываюсь в его объятиях, и делаю глубокий вдох. Чувствую доносящийся снаружи запах травы и деревьев, запах лака для волос и дерева, принадлежащий театру, запах пота актеров и запах Хадсона, которому я отчаялся дать определение, но который, знаю, неотделим от него. Все эти запахи смешиваются, и я вижу, как передо мной возникает сама жизнь, само будущее. Свобода, любовь… нет, даже лучше. Это запах дома.

Content

Эл Си Розен
Лагерь

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь