Эми Хармон

Книга песен Бенни Ламента

Посвящается Корри, Рените и Глэдис, с которыми у нас одно сердце на четверых

AMY HARMON

The songbook of Benny Lament

Перевод с английского Ирины Павловой

Перевод стихотворных фрагментов Елены Фельдман

Оригинальное название: THE SONGBOOK OF BENNY LAMENT

Text copyright © 2021 by Amy Harmon This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com in collaboration with Synopsis Literary Agency.

Изображение на обложке Holly Ovenden (КБС) Автор изображения (7БЦ) Raymond Forbes Photography Изображение на обложке использовано с разрешения https://www.stocksy.com/657370/red-piano

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2022

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Добрый вечер, дамы и господа! С вами Барри Грей, и вы слушаете программу «Легенды 60-х» на радио WMCA в Нью-Йорке. Это самая крутая радиостанция в стране. И я здесь ради вас, чтобы помочь вам скоротать темнейшие часы суток с нашим заключительным ток-шоу в году, звучащим в эфире в последнюю ночь уходящего десятилетия. Уже завтра часы пробьют полночь, и шестидесятые станут достоянием истории. И мне посчастливилось их проводить вместе с вами, перевернув очередную страницу в нашей хронике.

Ребята, какие же это были годы! Какие годы! Шестидесятые принесли нам смерть. Войну. Революцию. Мы потеряли президента. Мы потеряли без малого 50 тысяч молодых и крепких парней во Вьетнаме. И кто-то из вас наверняка скажет: мы утратили наши нравственные ориентиры. Лишились, образно выражаясь, морального компаса. Я же порой задаюсь неудобным вопросом: а может, его у нас и не было никогда? Этого компаса? Доктора Мартина Лютера Кинга застрелили. Бобби Кеннеди тоже…

Но нет! Не все было плохо, друзья! Пять месяцев назад, 20 июля 1969 года, на поверхность Луны впервые ступила нога человека. Американца! А двумя годами ранее судьей нашего Верховного суда впервые стал афроамериканец – Тургуд Маршалл. Я верю, что историки еще не раз помянут эти годы и назовут их десятилетием гражданских прав, десятилетием десегрегации. Ведь «времена-то меняются», как справедливо утверждает мистер Боб Дилан.

На нашей станции мы круглыми сутками транслируем музыку. Мое ток-шоу – единственная программа WMCA, где ее нет. «Хорошие парни» потчуют вас хитами и новостями о том, что играют и поют по всей стране. И сегодняшний день не стал исключением. Мы подвели итоги и дали вам послушать лучшие хиты десятилетия. Знали ли вы, что в 1960 году «горячую сотню Billboard» целых девять месяцев возглавляла композиция из «Летнего места» в аранжировке Перси Фейта? Красивая инструментальная пьеса в исполнении эстрадного оркестра, без единого слова. Помните ее? Под эту музыку не так-то просто танцевать, если только вы не делаете этого щека к щеке, как любит моя миссис Грей.

А еще я думаю, как же примечательно, что мы закончили десятилетие «Вудстоком»! Этим ставшим поистине народным музыкальным фестивалем, который в прошлом августе объединил всех любителей рока на пустоши у деревеньки Бетел в сотнях миль к северо-западу от Нью-Йорка. Мы вошли в шестидесятые с одной музыкой, а завершаем их с совершенно другой. Кто-то скажет: это два разных мира. Как вам известно, я был на фестивале, освещал его. И должен признаться, я до сих пор предпочитаю Луи Армстронга, Фрэнка Синатру и Сэма Кука. Но ничто так ярко и красноречиво не характеризует прошлое десятилетие, как смена музыкальных предпочтений нации. Да и вообще, желаете понять, что происходит в стране и чем она живет, посмотрите, кого и что слушают люди.

Итак, я не ставлю хиты в своей программе. Вы все это знаете. Я беседую с вами о мире. Мне довелось интервьюировать людей самых разных занятий, от политических лидеров и активистов до именитых звезд. Но я не думаю, чтобы кто-либо из моих прежних гостей мог бы рассказать вам больше о взаимосвязи музыки и перемен в жизни и умонастроениях людей, чем мой сегодняшний гость.

Его имя вы, скорее всего, слышали. Но готов биться об заклад: его история вам неизвестна. Или известна, но не вся. И уж тем более не в мельчайших подробностях. Мой гость – артист, продюсер и плодовитый композитор-песенник. Какого исполнителя ни возьми, у любого из них имеются песни, сочиненные этим человеком. Сегодня ночью он пообещал сыграть нам и, быть может, даже спеть. А еще он собирается рассказать нам о песнях, ставших знаковыми в его жизни и карьере, – тех, что вам отлично знакомы, и тех, о которых вы даже не подозреваете. Добро пожаловать на ток-шоу Барри Грея, Бенни Ламент! Давайте побеседуем!

Глава 1

Не могу вырвать тебя из сердца

Свою первую песню я написал в восемь лет, с рожком шоколадного мороженого в руке наблюдая за общением отца с владельцем магазина по имени Джино. Песенка вышла короткой и незатейливой – всего с двумя однострочными куплетами и таким же однострочным припевом. Но я запомнил ее на всю жизнь.

Папа – страшный человек.

Лучше слушаться его.

Джино руку повредил.

Лучше слушаться его.

Для сочинения той песенки мне не потребовалось пианино. Мелодия родилась сама собой, вместе со словами. Нестройная. Неблагозвучная. Даже противная. Миссис Костьера наверняка бы заткнула уши. В квартире у миссис Костьеры имелось единственное пианино, за которым мне в те дни доводилось сидеть. Но она разрешала мне играть на своем инструменте, когда бы я ни захотел. При этом учила меня названиям тональностей и показывала схемы, по которым я мог строить из нот аккорды. «Аккорды как семьи, – объясняла мне миссис Костьера. – Их составляют ноты. Подобно тому, как ты, твой отец, твои тети и дяди и все твои кузены и кузины составляют твое семейство, твой род. Вот. Послушай! Разве это трезвучие не прекрасно? Это аккорд F. На “ф” начинается слово “фамилия” – родовое имя. А что будет, если добавить еще одну ноту – не родную, чужую? Слышишь? Звучание уже не такое красивое и гармоничное. Потому что эта нота не входит в аккорд F, она другой тональности».

Так вот. Я сидел на скамейке через дорогу, возле тележки с мороженым, поедая свое тающее лакомство, а отец рассчитывался в магазине с Джино. Мне Джино нравился. Незадолго до этого случая он подарил мне губную гармошку, и мне хотелось повидаться с ним гораздо сильнее, чем слопать рожок. Я прекрасно понимал, чем мороженое являлось на самом деле, – подкупом, призванным занять меня на то время, пока отец торчит в магазине.

Он велел мне не вставать со скамейки, но в моем кармане лежала гармошка, и мне так хотелось продемонстрировать Джино, как здорово я поднаторел в игре на ней. Джино называл эту гармошку «харпом». Когда я впервые (после пары неловких попыток) поднес ее к губам и заиграл, инстинктивно догадываясь, как шевелить ртом, чтобы изменялось звучание, он всплеснул руками и воскликнул: «Да из него выйдет отличный харпер, Ломенто! Ты только послушай! У мальца есть и слух, и талант!»

Сидя на скамейке, я видел в окне магазина отца. Точнее, его спину. Ту самую, на которой он меня порой носил. Джино стоял за прилавком, и его лицо кривилось так, словно он силился не заплакать. Распростертые руки нависали над витриной с часами и другими товарами, как будто он собирался взять пальцами всю октаву, как сказала бы миссис Костьера. А из стиснутых в кулак рук отца торчал нож.

Я хотел закричать, но не смог. У меня случился шок, но тогда я этого не понял. Я испугался, но не убежал и не отвернулся. Вместо этого я… запел. Неслышно, про себя. Слова зазвенели у меня в голове, рифмуясь в такт с мелодией, ритм которой они же и задавали.

Когда отец вышел из магазина, я стоял в полной неподвижности возле скамейки, а растаявшее мороженое стекало по моей руке на тротуар. Лицо отца вытянулось под стать рожку. Он выхватил мороженое из моих пальцев, швырнул его на дорогу и, вытащив из кармана носовой платок, протянул мне вытереть руки. А затем, не проронив ни единого слова, повел меня домой под лучами солнца, лившимися с неба на наши покрытые шляпами головы. Тот день выдался на редкость теплым, улицы смердели незнамо чем. Стоял сентябрь 1939 года, и разносчики газет выкрикивали что-то о немцах и местах, от нас очень далеких. В Нью-Йорке войны не было. По крайней мере, такой, в которой задействуются самолеты и подводные лодки.

– Я думал, тебе нравится Джино, – пробормотал я через несколько кварталов; моя грудь стала липкой, как руки.

– Какая разница! – буркнул в ответ отец.

– Как это какая? – Ян представить себе не мог, что можно причинить вред человеку, который тебе нравится.

– Нравится, не нравится, к делу это не относится..

Вдаваться в объяснения отец, похоже, был не намерен, и мы прошли еще целый квартал, прежде чем я снова попытался от него их получить.

– Н-но Д-джино… он же хороший.

– Он мил с тобой. Не спорю… Но добр он к тебе лишь потому, что боится меня.

От этих слов у меня внутри все похолодело, а ноги приросли к асфальту. Отец прошел с десяток шагов, прежде чем заметил, что я не плетусь следом. Он вернулся, взял мою липкую руку и потащил за собой.

– Всякий может казаться хорошим. Но на самом деле, Бенни, это не так, – произнес отец, и его голос прозвучал очень уверенно.

– Всегда? – На смену ощущению липкости пришла щекотка, предупреждавшая о близости слез.

– Нет, не всегда, – вздохнул отец, словно этот разговор причинял боль и ему. – Но не бывает только хороших и только плохих людей. Есть просто люди. И внутри у каждого своя гнильца. У одних ее больше, у других меньше. А кого-то гниль пока не начала разъедать. Но рано или поздно мы все ей подвергаемся. Ты понимаешь, о чем я? У каждого из нас есть изъяны, своя темная сторона.

– Даже у тебя?

– Особенно у меня…

Но, судя по всему, отца это не слишком беспокоило. Он воспринимал свою темную сторону как некую данность. Данность, с которой он уже давным-давно смирился.

Мы молча пошли дальше; его большущая пятерня крепко сжимала мою руку, и отец не попрекал меня ни за то, что она была вымазана мороженым, ни за мой более медленный шаг. Мы свернули на Артур-авеню, и развешенное на террасах в переулках белье под порывом налетевшего ветра заколыхалось и захлопало, словно приветствуя нас.

– Мне жаль, Бенито, что тебе сегодня пришлось увидеть мою плохую сторону. Я стараюсь быть тебе хорошим отцом. Лучше, чем был мой для меня. Но я не всегда бываю хорошим человеком.

– А ты не можешь ее вырвать или вырезать? Ну, эту свою гниль? Миссис Костьера ведь срезает плесень с сыра.

– Нет… Я не могу ее вырезать. Во мне слишком много всякой гнили. Я бы умер от кровопотери.

– А я гнилой?

– Нет, ты еще не гнилой.

– Но когда-нибудь гниль меня тоже разъест?

Отец вздохнул так, словно сам себя загнал в такой тупик, из которого уже не знал, как выбраться.

– Да… наверное… Это жизнь… она портит многих людей, – пожал он плечами и покачал головой.

– И тебе наплевать, испорчусь я или нет? – еле слышно пискнул я.

– Все зависит от того, почему ты испортишься. Если у тебя будет выбор… Тогда и мне не будет наплевать. Джино задолжал дяде Сэлу денег. И не спешил их отдавать. Тянул, как мог, время. Избегал меня. Я держался, пока мое терпение не лопнуло. Джино не оставил мне выбора.

– А почему дядя Сэл сам не забирает свои деньги у Джино? Почему это приходится делать тебе?

– Потому что это моя работа, Бенни. Я работаю на дядю Сэла. И моя работа заключается в том, чтобы заставлять людей выполнять свои обязательства. Дядя Сэл – человек занятой. Он проворачивает большие дела. А я работаю на него. И тебе это известно.

– А что такое… обязательство?

– Ответственность. Обязанность. Сэл был братом мамы. Так что мы – семья. А семья – это главная ценность. И за нее мы несем ответственность в первую очередь.

– Это наше главное обязательство?

– Да.

Именно тогда – направляясь по улице, на которой я родился, к дому, в котором я рос среди таких же, как я, людей, – именно тогда я решил, что не желаю обзаводиться семьей. Зачем это делать, раз семья накладывает на тебя обязательства? Я решил, что мне больше нравятся аккорды с нотами разных тональностей. И на протяжении многих лет я обращался только к ним. К аккордам, из которых выстраивал свои мелодии. Аккордам, которые разговаривали со мной, поддерживали и утешали, не требуя взамен никаких обязательств…

* * *

– Я пытался вырвать тебя из сердца. И теперь истекаю кровью… – простонал в микрофон Иззи Маккуин, и я вынырнул из воспоминаний о неблагозвучных аккордах, простых песенках и о том давнишнем дне, когда впервые увидел отца настоящим. Таким, каким он был на самом деле.

– Я пытался вырвать тебя из сердца, малышка. И теперь истекаю кровью, – повторил Иззи так горестно, так убедительно, что никто из слушателей не усомнился в его неминуемой гибели.

Забавно… Я написал для Иззи песню «Не могу вырвать тебя из сердца» еще год назад, но до сих пор не связывал ее с тем разговором, который зашел у нас с отцом по дороге домой из лавки Джино. Возможно, я похоронил его глубоко-глубоко в своей памяти – так же, как и многие другие вещи, касавшиеся отца. Но эти слова принадлежали ему. Придется выписать отцу чек…

Песня «Не могу вырвать тебя из сердца» по сей день оставалась моим главным хитом, и каждый раз, когда она звучала по радио, я испытывал легкое волнение. Исполнял ее не я (да и вряд ли когда-нибудь стал бы). Но это была моя песня. И отцова тоже. Я всю жизнь писал песни на одну и ту же тему.

– Ты взяла немного здесь, ты взяла немного там, а я отдал тебе все, что мог, – провыл Иззи, и мои пальцы полетели по клавишам.

Обычно я не выступал на подобных концертах. Оставался за кулисами, выпивал и слушал. Но Иззи вызвал меня на сцену, представил публике так, словно я был героем родного города, и предложил… аккомпанировать. Мне стало жарко, я ослабил галстук, а через несколько тактов первого куплета скинул пиджак. Помада Мюррея все еще удерживала мои волосы, если не считать своевольной прядки, прилипшей к брови во влажном угаре. Дым и музыка сделали мир вокруг меня пустынным и отчужденным. В нем не существовало никого и ничего, кроме черно-белых клавиш и моря звуков, окружавших мою голову плотным кольцом.

Впрочем, я никогда не оставался в Нью-Йорке один. У отца везде имелись глаза и уши. Особенно в клубе «Ла Вита»[1]. Так что я не удивился, когда он присел за столик прямо перед сценой. Отец не заказал себе выпивки, не расстегнул пальто. Он просто сел и слушал.

Я не виделся с отцом месяцами. Ездил в Детройт, Лос-Анджелес, в Чикаго и Майами. Куда меня только не заносило! И для кого я только не сочинял песни – от Элвиса Пресли до Смоки Робинсона. В сущности, Смоки не нуждался в том, чтобы ему кто-то писал песни; он сам штамповал для себя хиты, как, впрочем, и все остальные ребята. Но Смоки утверждал, что я сохранял его голос свежим. А Берри Горди, основатель звукозаписывающего лейбла «Мотаун Рекордз», только в прошлом месяце взял десяток моих песен для своих артистов. «Смоки пишет светло, а ты мрачно. Он – солнце, ты – дождь. Вам стоит объединиться, поработать в одной команде, – сказал мне как-то мистер Горди. – Назовите себя “Смоки Ламент”. У вас может получиться нечто грандиозное». Но я не слишком тяготел к семейным отношениям, а «Мотаун» в чем-то походил на семью. К тому же, как я уже обмолвился, Смоки на деле во мне не нуждался. Как не нуждался и Иззи. Особенно сегодня. В трио с его голосом и трубой пианино было вторично. Но, по признанию самого Иззи, тексты и горестные стенания удавались мне лучше, чем ему. Маккуину действительно нравились мои песни. К счастью, и его лейблу звукозаписи тоже.

А было время – и не так давно, – когда хедлай-нерство Иззи Маккуина на таких сценах, как «Ла Вита», казалось невозможным. Я сидел в зале, когда Гарри Белафонте выступал в «Копакабане», крупнейшем конкуренте дяди Сэла. Это было в 58-м. А в сороковые Гарри даже не удалось попасть в этот клуб. Его попросту туда не пустили. Чернокожим вход был запрещен. Гарри потребовалось время, чтобы простить и забыть, но он вышел победителем. И теперь перед ним распахивались все двери. По крайней мере, в Нью-Йорке.

У Берри Горди имелся целый список артистов, для которых он хотел застолбить сцену в «Ла Вите». И он попросил меня устроить ему встречу с менеджером Жюлем Пателем. Но я не знал, удастся ли мне это. И я бы точно не стал хлопотать ради Иззи. А потом вдруг подумал: уж не похваляется ли он знакомством со мной? От этой мысли я даже вспотел.

Мне надо было поговорить с Иззи, постараться его вразумить. Чтобы он больше не вытаскивал меня на сцену. И дело было вовсе не в том, что Жюль Патель не стал бы меня слушать. Стал бы! Он бы обязательно вспомнил моего отца и мать («Упокой, Господи, ее душу! Она пела как ангел, эта женщина!»). И мне бы это послужило сигналом для того, чтобы козырнуть родством с дядей Сэлом. Имя Сальваторе Витале всегда облегчало и ускоряло решение любых вопросов. И тогда бы Горди встретился с Пателем и добился концертов для своих подопечных. А мне пришлось бы – рано или поздно – заплатить. Я попытался втолковать это Горди, но он лишь рассмеялся и сказал: «Так устроен мир, и так в нем делаются все дела. И не говори мне, Ламент, что ты этого не знал».

Я знал. Но сомневался в том, что Горди понимал, как выглядела в моем семействе оплата. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь в «Ла Вите» думал, будто сделал мне одолжение, и попросил о чем-либо взамен. Начни лишь прибегать к помощи семьи – и тут же настигнут семейные обязательства.

Отец дождался, когда номер закончился, и в нетерпении вскочил, едва я сошел со сцены и направился к нему.

– Надень шляпу, тебе предстоит кое с кем познакомиться, – сказал он.

Что-то в таком роде. Никакого приветствия. Никаких попреков. Никаких «Где ты пропадал столько времени, парень?». Я почувствовал облегчение. И возможно, поэтому не стал возражать, а отыскал пиджак, затянул потуже галстук и забрал шляпу у девушки-гардеробщицы. Отец поспешил на улицу, в зябкий воздух. Я, удивленный, вышел за ним.

– Ты оставляешь Сэла одного? – спросил я.

Мой отец никогда не покидал Сэла. Куда бы тот ни отправлялся, отец всегда его сопровождал. Лучший и самый преданный сторожевой пес в мире…

– Сэл не в клубе. Он дома. Я пришел за тобой. Хочу, чтобы ты послушал Эстер.

– Эстер?

– Да, так ее зовут.

– У тебя новая пассия, па?

Отец правился женщинам, по ни к одной из них, за исключением моей матери, он не питал серьезных чувств. И к любой новой интрижке всегда относился бдительно. Как, впрочем, и ко всему в своей жизни. У отца и подружки-то постоянной никогда не было.

– Закрой рот, – рыкнул он оскорбленно-обиженно. – Это совсем другое.

– Да? Тогда признавайся, чья она дочка? – Я был уверен, что эта Эстер как-то связана с семьей. Так было всегда. – Ты обязан кому-то ответной услугой?

Отец снова ощетинился, но прямого ответа не дал.

– С каких пор ты сделался таким подозрительным? Я никому и ничего не должен. Эстер напоминает мне твою мать. Я слышал, как она поет. И захотел, чтобы ты ее тоже послушал. Только и всего. – Жестом позвав меня за собой, отец ускорил шаг. – Эстер выступает в «Шимми». Это в нескольких кварталах отсюда. Можем дойти пешком.

– Мама была дочерью гангстера. Я не встречаюсь с дочками гангстеров.

– А кто тебя просит с ней встречаться? – огрызнулся отец. – И следи за языком, парень. Похоже, он у тебя без костей.

Минут десять мы шли молча. Напряжение отца заставило меня насторожиться. Я нутром почуял беду. Причем не заурядную проблему, с какими сталкиваешься ежедневно. Будь со мной кто-то другой, я бы включил заднюю. Но со мной был отец, а он никогда и ни о чем раньше не просил меня.

– Как ты вообще нашел это заведение? – проворчал я.

Никакой вывески на улице не было, и, прежде чем услышать музыку, нам пришлось спуститься по лестнице и миновать пару дверей, охраняемых такими же крепкими ребятами, как отец. Они его не только не остановили, но даже поприветствовали по имени.

– Сэл иногда поигрывает здесь в картишки, – пробормотал отец в качестве разъяснения.

Я к такому привык. Отца знали все. Клуб был набит битком, но официант бросился к нам со всех ног. Отец резко отмахнулся от него. Найдя свободное местечко, мы прислонились к стене, и он указал мне на сцену.

– Вот, это Эстер Майн, – сказал отец. – Ты захочешь ее послушать.

В полумраке сияла копна завитых кудрей; их мягкая плавность резко контрастировала с четко очерченным квадратным подбородком и вызывающе яркими губами, окрашенными в красный цвет, – всякий раз, как они размыкались, я видел блеск ровных белых зубов. Бронзовая кожа была не напудрена, глаза не подведены, но ресницы, словно густой ракитник, упирались в щеки каждый раз, когда девушка начинала петь в микрофон.

Акустика в зале была ужасной. Потолок продувался, и посвист сквозняка назойливо вторгался в музыку. Барабаны били слишком громко, усилитель портил тембр гитары, а микрофоны фонили. Но пока я слушал, мою грудь сжимала тоска, а глаза все сильнее щипало от слез. Мне снова было семь лет, и я опять слышал голос, покрывавший мои руки мурашками.

«Она напоминает мне твою мать…» Я понял, что имел в виду отец. В тембре и манере пения девушки определенно что-то было. Но не голос матери воскресила в моей памяти Эстер. В голосе матери звучала страсть, но он не был сильным. Эстер Майн пела как Во Джонсон, только в женском теле. Сравнение с огромным боксером вызвало у меня улыбку.

Его зовут Бомбой, не зная,

когда он взорвется.

Его зовут Бомбой, он в Гарлеме

круче всех бьется.

– Она громкая… хотя комплекции не крупной, – сказал я, оспаривая собственное сравнение.

– У нее нормальная комплекция, – сказал отец. – Только не говори ей этого. Женщины чувствительно относятся к своим формам. По крайней мере, те, кого я знаю.

– А я вот не переживаю из-за своих форм. Просто не люблю, когда люди на меня пялятся.

– Они пялятся на тебя не потому, что ты большой. Просто ты уродлив.

– Весь в тебя, старик.

Я слышал, как фыркнул отец, но не смог отвести глаз от Эстер Майн. Она казалась крошечной красивой конфеткой в обертке в горошек. Ее запястья, руки, ноги – все было тонким и хрупким. В отличие от каблуков ее красных туфель – самых высоких из всех, что я видел. Они прилично добавляли ей роста. Но даже невзирая на это, голова Эстер не доставала до подбородка гитариста. Он то и дело подпевал ей в микрофон, почти касаясь виска девушки нижней челюстью, и их дуэт, в котором Эстер задавала тон, звучал на удивление гармонично. Гитарист тоже был стройным, но при этом высоким; его плечи нависали над гитарой, а пальцы длинных рук энергично перебирали струны. Барабанщик орудовал палочками с закрытыми глазами, но из ритма не выбивался и не привлекал к своему мастерству внимания, которого игрой на ударных весьма легко добиться. Басист выглядел не столь эффектно и заметно уступал в мастерстве этой троице. Зато больше их всех вместе взятых улыбался. И явно наслаждался собой, так что наблюдать за ним было одно удовольствие.

В их бенде не было ни трубача, ни клавишника. Но когда Эстер запела «Ничего не происходит», публика ей не поверила. И я тоже не поверил. Какой бы крошкой Эстер ни казалась, ее голос был по-настоящему зрелым – с резкостью и характерной сипловатостью Билли Холидей и мощью и надрывной пронзительностью поставленного сопрано. Этим ребятам не требовался трубач, когда у микрофона стояла Эстер. Я прикрыл глаза, чтобы дистанцироваться, но почему-то мне стало еще труднее ее игнорировать. Голос Эстер Майн пронизывал все нутро и заставлял мои пальцы судорожно подрагивать. Мной внезапно овладело неодолимое желание написать для нее песню.

– Что-то не так? Почему ты закрыл глаза? – прошептал отец. – Она же хороша, разве нет? Они все хороши. И ни в чем не уступают группам, поющим в «Ла Вите». Как, впрочем, и тем, кого крутят по радио.

А когда я ничего не ответил и даже не открыл глаз, отец продолжил:

– Ты реагируешь на Эстер так из-за цвета ее кожи? Но ты же долго работал с черными. Я не думал, что для тебя это важно.

Это был глупый вопрос, и я опять ничего не ответил. Но Эстер Майн запела новую песню, и мне пришлось на нее взглянуть. Ее голос зазвучал, как пощечина, требовательно и сурово. Она не улыбалась и не заигрывала с публикой. Она пела так, словно хотела затолкнуть нам эту песню в глотки. Со всей яростью. Грубо. И ее маленькая фигурка вибрировала в унисон с каждым звуком.

– Ей не по душе здесь выступать, – сказал я вслух, сам того не желая.

Но отец уцепился за мои слова:

– Она поет в этой дыре уже два года. Ей нужен прорыв. Большой хит. Что-нибудь такое, что оправдало бы ее участие в турне Эрскина.

– Эрскина Хокинса? Но па! Он уже в прошлом! Его биг-бенд, бесспорно, классный, но люди его больше не слушают. Они не слушают такую музыку лет десять! После «Перекрестка Таксидо» у Хокинса не появилось ни одного нового хита. А он что, берет в свое турне весь ансамбль?

– Я не знаю, Бенни. Я услышал это от Ральфа, – указал на бармена отец.

– Ага! И как же тебя угораздило в это ввязаться?

– Ни во что я не ввязывался. Просто ты пишешь песни. И сейчас на пике славы. Вот я и подумал: почему бы тебе ей не помочь?

Не успел отец договорить, как я с силой затряс головой. Я не желал, чтобы меня вовлекали. Я не сделал бы такого и для Берри Горди, а уж помогать Эстер Майн у меня и вовсе охоты не было… Но моя неохота развеялась под впечатлением того, как она исполнила «Может быть» от «Инк Споте». Эта простенькая песенка совсем не раскрывала возможности ее голоса, но Эстер пропела ее так, будто это было предостережение. И поразила меня до глубины души.

– Ладно, черт вас подери, – прошептал я.

– Но она же хороша, согласись! – пробормотал отец почти мне в ухо, явно довольный собой.

– Да, па! Она хороша…

Я прослушал все выступление, стоя рядом с отцом. Но когда мы с ним вышли на улицу, я на прощание протянул руку.

– Ты не хочешь поехать домой? – запротестовал он.

– Нет. Я остановился в «Парк Шератон». Пройдусь пешком. Пожалуй, заскочу ненадолго в «Чарли».

– Возвращайся домой, Бенни. Ни к чему тратить деньги на номер, когда ты можешь спать в своей кровати.

– Я уже перерос эту кровать, па.

Отец покосился на меня, зажал губами сигару, но не закурил, а повернулся в сторону «Ла Виты».

– Я купил тебе новую. Поехали домой. И в следующий раз, когда приедешь в город, не допускай, чтобы я узнавал об этом от Сэла. Это ставит меня в неловкое положение.

Я не стал оправдываться или извиняться. Но и ехать домой мне не хотелось. По крайней мере, в этот вечер. Я чувствовал жар, в груди ныло. Меня одолевала слабость. Именно о таких дрожащих руках и подкашивающихся ногах пел Элвис[2].

– Ладно, черт возьми, – буркнул я.

Но отец уже ушел, и меня никто не услышал. Оправлюсь или нет, но завтра я, наверное, снова наведаюсь в «Шимми» послушать пение Эстер Майн.

* * *

Я не испытывал сильного голода и ужину в «Чарли» предпочел прогулку. Известному человеку, проживающему в дорогущих апартаментах, предоставляется определенная свобода. Эта свобода позволяет ему бесцельно бродить по улицам, не беспокоясь ни о слишком позднем часе для прогулок, ни о безопасности того или иного района города. И я бродил, беспрестанно раздумывая о еще одном известном человеке – человеке, о котором я не вспоминал годами. О Бо «Бомбе» Джонсоне. Странно, но громыхание его голоса не выходило у меня из головы. Стоило мне услышать, как заревела в микрофон маленькая негритянская певица, и Бо Джонсон восстал из царства мертвых (или оттуда, где закончился его земной путь). Восстал, чтобы прогуляться со мной по Манхэттену.

Мой дед, Эудженио Ломенто, эмигрировал с Сицилии на рубеже веков. И это он научил моего отца боксировать, избивая его до полусмерти каждый вечер после ужина. Отец посчитал, что должен получать плату за то, что из него выколачивают не только дурь, но и душу. И всего в 16 лет провел свой первый санкционированный бой. Он был настолько хорош, что никому и в голову не пришло поинтересоваться его возрастом. На ринге отец стал Джеком «Ламентом» Ломенто, а в Восточном Гарлеме – самой большой знаменитостью.

Десять лет отец удерживал чемпионский титул в тяжелом весе и не проиграл ни одного боя до тех пор, пока Бо «Бомба» Джонсон не вырубил его так, что он потом неделю не мог подняться. Больше отец не дрался. По крайней мере, на ринге. Он стал работать на Сэла Витале в его клубе в Гарлеме – вышибалой вместо боксера и решалой всяких сомнительных делишек вместо бойца. Именно тогда он познакомился с моей матерью – сестрой Сэла. Отец говорил, что Бо Джонсон оказал ему услугу, отобрав титул так, как он это сделал.

– Бо вправил мне мозги, – повторял отец. – Если бы не он, я бы никогда не остановился. И не было бы Джулианы. Не было бы Бенни. Был бы один бокс.

Впервые увидев Бо Джонсона, я невольно задался вопросом: как отцу вообще удалось уцелеть в том бою? Бо Джонсон был самым огромным, самым сильным мужчиной из всех, кого мне доводилось встречать. Он был даже больше моего отца, а его голос звучал, как орган во время мессы: сильный, глубокий, сочный. Я пытался взять такую же ноту, но она находилась ниже моего регистра.

Через несколько месяцев после смерти матери я проснулся от того, что этот голос, наряду со светом, просочился в мою спальню сквозь щель под дверью. Я резко спрыгнул с кровати, подумав, будто обрел рай и в соседней комнате находится сам Бог. Вместе с мамой. К доносившимся голосам – знакомому и чужому, высокому и низкому – примешивалось мяуканье. Я распахнул дверь и замер, щурясь от света и пытаясь прикрыть глаза дрожащими руками. Но матери не было. И Бога тоже, хотя незнакомец в гостиной мог вполне оказаться ангелом-разрушителем. От него не исходили лучи света, но он источал силу. У него не было крыльев, но его руки и плечи бугрились мускулами, а шея была толщиной с его блестящую лысую голову. Он сидел, согнув спину, и его голова нависала над громадными коленями. А когда он ее поднял и встретился со мной взглядом, я словно прирос к полу.

– Бо Джонсон, – запинаясь, пробормотал я и потер кулачками глаза, уверенный, что это сон.

– Он знает, кто я? – прогромыхал Бо.

– Знает, – ответил отец.

– Я все о вас знаю, – закивал я. – Я знаю, что вы – лучший в мире боец. Вы даже лучше папы. И вас все боятся.

– Все? – спросил Во.

– Все, – кивнул я многозначительно.

– Мне не следовало приходить. Он разболтает, – повернувшись к отцу, пророкотал Во.

Он выглядел очень уставшим. А позади него на диване лежало сложенное толстое одеяло; похоже, папа предложил ему у нас заночевать. На моих глазах одеяло шевельнулось. Из его складок послышалось тихое мурлыканье. Вот почему мужские голоса перемежались с кошачьими возгласами!

– Ступай спать, Бенни, – указал мне на спальню отец.

– Я не разболтаю, папа. Я ничего никому не скажу, мистер Джонсон, – пролепетал я.

– Бенни, спать!

Я повиновался, прикрыв за собой дверь. Но растянулся на полу так, чтобы подслушать их разговор через щелку под ней. Они все, даже кошка, старались говорить тихо. Но у больших мужчин зычные голоса, а у детей хороший слух. Я, напрягшись, смог расслышать каждое слово, но ровным счетом ничего не понял.

– Это сделал ты, Бо?

– Я не тронул и волоска на ее голове. Но они повесят это дело на меня, как пить дать назначат меня виновным.

Гостиную заполнила тишина. Вероятно, они догадались, что я подслушиваю, и еще больше понизили голоса. Но через несколько минут отец спросил:

– Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Отвези ее к Глории. Передай ей это письмо и деньги. И скажи, что деньги еще будут. Я вернусь, как только смогу. В Гарлеме она станет лишь еще одним ртом. Никто и не подумает к ней присматриваться.

– А они ее искать не станут? – спросил отец. – Родные Мод?

– Не думаю. Им и раньше не было до нее никакого дела. С чего бы им озаботиться сейчас? Они только порадуются, что она исчезла.

Я услышал, как кто-то вышел из квартиры, и бегом вернулся в кровать весь в ужасе. Папа никогда не оставлял меня одного. Когда он работал, за мной приглядывала миссис Костьера. А секундой позже дверь в мою комнату распахнул Бо Джонсон. Натянув на голову одеяло, я притворился спящим.

– Тебе не нужно меня бояться. Я не причиняю вреда детям, – сказал Бо. – Я не делаю больно женщинам и детям, – добавил он, и его голос надтреснул, словно Бо пытался сдержать плач.

– Ты сделал больно моему папе, – возразил я тоненьким голоском из-под одеяла.

– Это другое. Мы договорились делать друг другу больно. Мы бились за деньги. Но твой папа – мой друг. Мой единственный друг. – Голос Бо снова дрогнул.

– А куда он уехал?

– Он мне помогает. Он скоро вернется. А я пока побуду у вас. Я очень устал и мечтаю выспаться. Тебе не надо меня бояться.

– Мистер Джонсон?

– Что?

– Я не проболтаюсь, – пообещал я.

– Я тебе верю, Бенни, – прошептал Бо. – Впрочем, у меня нет выбора. Но если ты проболтаешься, мне ты не навредишь. Мне уже никто не сможет навредить. Если ты проболтаешься, ты навредишь своему папе.

– Вы опять его нокаутируете?

– Нет, не я. Не я.

– А кто?

Бо не сказал мне кто. Он только посмотрел на меня большими темными глазами.

– Ты знаешь, почему твоего папу зовут Ламентом? – спросил он.

– Ламент созвучно Ломенто. Его полное имя – Джек Ломенто. Ламент – это прозвище.

– Все так. Но ты знаешь, что оно значит?

– Нет.

– «Ламент» значит плакать, причитать, горевать. Когда твой папа боксировал, его кулаки заставляли взрослых мужчин плакать.

– Но не вас.

– Не меня. А ты знаешь, почему меня зовут Бомбой? – спросил опять Бо.

– Его зовут Бомбой, не зная, когда он взорвется, – тихо пропел я.

Бо улыбнулся, удивив нас обоих. Это была замечательная улыбка. Очень красивая. И мой страх ушел.

– Ты знаешь эту песню, – заметил Бо.

– Я люблю песни, – сказал я.

– Я тоже. А ну, спой ее целиком.

И я спел ему всю песню.

Его зовут Бомбой, не зная,

когда он взорвется.

Его зовут Бомбой, он в Гарлеме

круче всех бьется.

Его зовут Бомбой, потому что

большой он и громкий.

Его зовут Бомбой – берегите

свои перепонки!

Можно мир обойти, но такого бойца не найти.

Если жизнь дорога, не вставай у него на пути!

– Все так, – сказал Бо. – Вижу, ты действительно знаешь, кто я такой.

Я широко зевнул. Стоило страху отступить, как меня начал одолевать сон. Но Бо не закончил.

– Это песня. Но меня зовут Бомбой вовсе не поэтому. Это прозвище мне дала мама еще до того, как я занялся боксом.

– Почему? – снова зевнул я.

– Я разрушал все и везде. Примерно с твоего возраста. Она окрестила меня Бомбой, потому что я все, к чему притрагивался, превращал в дрянь. А ты, Бенни, продолжай петь. Пой все что хочешь. Пение тебе не навредит, и неприятностей ты с ним не наживешь. А вот болтать лишнего не надо. Ради своего отца, Бенни, не трепись!

– Ладно.

– Ладно, – повторил Бо и, развернувшись, вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

И я не трепался. Ни когда папа вернулся домой и разбудил меня. Ни когда имя Бо Джонсона замелькало в газетах. Я никому не рассказывал о Бо «Бомбе» Джонсоне. И папа тоже никому ничего о нем не говорил. Даже мне. Он умел хранить чужие секреты. Быть может, именно поэтому он всегда имел в чужих глазах вес. Груз людского доверия – бремя тяжелое. Отец мог клясть и поносить Таммани-холл[3] и бейсбол, но никогда ни на кого не стучал. А уж своего друга он тем более никогда бы не выдал. Но, увы, подчас тайное, как бы хорошо его ни скрывали, становится явным. Пожалуй, мне следовало расспросить отца о том, что случилось с Бо. Ведь прошло 20 лет. И сейчас мне наверняка уже можно было об этом говорить.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Вы слушаете WMCA Нью-Йорка, и с вами снова ток-шоу Барри Грея. В последней программе уходящего года я беседую с Бенни Ламентом – певцом, автором песен, нашим земляком. Мы немного поговорим о ваших корнях, Бенни. Вы родились и выросли в Бронксе. Ваша мать пела, музыка давалась вам легко…

– Это единственное, что давалось мне в жизни легко, – признается Бенни Ламент.

– И с восьми лет вас воспитывал один отец, – довершает Барри. – Он ведь и сам легенда. Джек «Ламент» Ломенто в молодости был боксером в тяжелом весе. И хотя я не видел ни одного боя с его участием, его репутация мне отлично известна.

– Здесь все знали отца, – говорит Бенни. – И он знал всех.

Глава 2

Я не хочу тебя любить

В конце концов я вернулся в «Ла Виту», но отец уже ушел, а Иззи закончил свое выступление. Было два часа воскресной ночи, посетители начали расходиться (хотя в отдельные выходные они задерживались в клубе до четырех утра). В моем гостиничном номере пианино отсутствовало, а мне захотелось поиграть. Я не сомневался, что Терренс разрешит мне побренчать, пока официанты прибираются, а местные прихвостни продолжают болтаться без дела. Терренс руководил клубным ансамблем и каждую ночь покидал заведение последним. Ко мне он всегда проявлял доброжелательность. Правда, как и во всех отношениях в своей жизни, я никогда не был уверен, чем она была продиктована: тем, что он действительно испытывал ко мне расположение и считал талантливым, или тем, что попросту знал, кто я такой. Я же питал к Терренсу искреннюю симпатию.

Мой унылый блюз превратился в вариацию на тему популярной песенки о Бо Джонсоне. «Интересно, а кто-нибудь ее вообще записывал?» – промелькнуло у меня в голове. Песенка нуждалась в паре дополнительных куплетов и аранжировке в духе Джерри Ли Льюиса. Мне по силам было сделать из нее номер, под который люди могли танцевать. И который смогла бы исполнить Эстер Майн. Этакую женскую боевую песнь.

– Что это за мелодию ты наигрываешь, Бенни? – поинтересовался Терренс, разворачивая рукава, будто рабочий день уже был окончен. – Она мне кажется знакомой.

Я ускорил темп и пропел:

– Его зовут Бомбой, не зная, когда он взорвется…

На лице Терренса ничего не отобразилось, и, решив, что он не узнал песню, я продолжил петь. Но уже на следующем такте Терренс опустился рядом со мной на банкетку и остановил мои руки:

– Тсс, Бенни. Вот черт! Я не сразу сообразил, что ты играешь. Иначе я не стал бы тебя спрашивать. Эх, парень, я не слышал это имя с довоенных лет. – Явно разнервничавшись, Терренс оглянулся по сторонам и провел рукой по гладкой голове.

– Я видел Бо Джонсона всего раз, в детстве, – пожал я плечами. – Я раньше часто напевал эту песенку. Меня научил ей отец. И он же рассказал мне о Джонсоне. Они были друзьями, невзирая на соперничество на ринге. А сегодня я с чего-то вспомнил о нем. И эта песенка тут же всплыла в моей памяти. Только и всего.

Терренс покачал головой, но, убедившись, что никто не обращает на нас и на выбранную мной мелодию никакого внимания, расслабился. За угловым столиком с пепельницей и вереницей рюмок сидел Стэнли Тьюнис с радиостанции WRKO. Я было подумал, а не нашептать ли ему на ухо о своих песнях, но потом решил: он слишком пьян и вряд ли вспомнит поутру наш разговор.

– Ты не должен здесь произносить это имя, Бенни, – заявил Терренс.

– Почему?

Прикусив губу, Терренс поскреб рукой по щеке.

– Просто… да, это было, конечно, давно. Но не слишком. Люди еще помнят. А это же клуб Сэла!

– И?

– Сэл не любил Джонсона. В этом все дело. Ты слишком молод, чтобы помнить. Но лучше сыграй что-нибудь другое. Не надо, чтобы здесь звучало это имя.

Нахмурившись, я повиновался. Мои пальцы начали наигрывать песню, которую Эстер Майн исполнила под конец своего выступления.

– Вот это лучше. Да-да! Мне нравится. Я ее слышал, – закивал одобрительно Терренс. – Мо-о-о-жет бы-ы-ыть, – пропел он под мой аккомпанемент, но нервничать не перестал.

– Мы с отцом слышали ее сегодня вечером в чертовски потрясающем исполнении, – пробормотал я.

– Правда? И где?

– В «Шимми». Вы знаете этот клуб?

Мой собеседник снова замер. И мне передалось напряжение Терренса, который все еще сидел справа от меня, не сводя глаз с моих рук.

– Ты слышал Эстер Майн… – произнес он так уверенно, будто сложил воедино все кусочки пазла.

– Да. А вы ее знаете? – Мой вопрос подразумевал целых два: почему Эстер знали не все и почему она пела в таком отстойнике, как «Шимми»?

– Да… Ну да, конечно. Такая у меня работа: знать обо всем и обо всех.

– Но если вы знаете Эстер Майн, то почему она поет не здесь? Лучшего голоса мне слышать не доводилось, а она еще и красотка!

Терренс пристально взглянул на меня, как будто проверял, не проверяю ли его я.

– Она, бесспорно, хороша. Но ребята, с которыми она выступает, не представляют собой ничего особенного. Это семейный бенд… не думаю, что она приняла бы наш ангажемент без них.

Я прекрасно понял, в чем загвоздка. Такое случается со многими группами. У кого-то одного есть все данные, чтобы сделаться звездой, а остальные члены группы повисают на нем кандалами. И заканчивается все, как правило, разрушенными отношениями, разбитыми мечтами и обидами, затаенными на многие годы. Лучше в такой ситуации не оказываться. Отвечать за самого себя, не обязывать других и не быть никому обязанным. Лучше ни во что не вмешиваться и ни во что не ввязываться. Зарабатывать на жизнь и заботиться о себе самому. Чтобы никому другому не приходилось это делать за тебя.

– Говоришь, в «Шимми» тебя отец привел? – спросил Терренс тоном, призывающим к откровенности.

И теперь настал мой черед юлить, задаваясь попутно вопросом, а не сболтнул ли я чего лишнего? Уж больно подозрительным мне показалось невинное любопытство Терренса. Ох, как же я ненавидел этот город! Я вспоминал об этом каждый раз, когда в него возвращался. Ты никогда здесь не знал, кто на чьей стороне. Что можно говорить, а что нельзя. Кто и в чьи дела сует свой нос. Все осторожничали, уклонялись от прямого разговора, выражались намеками либо молчали как партизаны. Здесь постоянно приходилось осторожничать, оглядываться, выбирать слова и следить в оба за тем, чтобы тебя кто-нибудь не надул и не облапошил.

– Сэл иногда поигрывает там в картишки, – повторил я отцовское объяснение, и мои пальцы замерли на клавишах.

– A-а. Понятно… Ты можешь играть до закрытия. Еще не меньше часа. Не торопись.

Но я уже собрался уходить. Мне сделалось не по себе, даже тревожно. Как будто я забыл что-то важное или доверился не заслуживающему того человеку. Я пожелал Терренсу спокойной ночи и, мечтая о своем автомобиле, быстрым шагом направился к отелю.

* * *

Вестибюль гостиницы в четыре утра был пуст. Освещенные мягким, приглушенным светом кресла у главного входа не шли ни в какое сравнение с кроватями в номерах наверху. Мне не терпелось добраться до своей комнаты. Где-то в отдалении слышался гул пылесоса, но ночного портье нигде видно не было. Я зашагал к лифтам, как вдруг из полумрака выступила Эстер Майн – в том же платье в горошек и пламенно-красных туфлях на шпильках, в которых она выступала несколько часов тому назад. Ее кудри были аккуратно уложены, помада на губах пылала, на лице читалась решимость, а свое пальто она перекинула через руку, хотя в помещении было прохладно, а на улице свежо.

– Мистер Ламент, – произнесла гостья, – вы могли бы уделить мне минутку?

Я остановился, почти не веря собственным глазам. Эстер Майн обращалась ко мне по имени и направлялась прямиком ко мне. Я даже огляделся по сторонам в попытке найти объяснение ее неожиданному появлению.

– Мистер Ламент? – снова спросила Эстер, и под воздействием вкрадчивой хрипотцы ее голоса мои пальцы непроизвольно изогнулись в поиске фортепианных клавиш и дополнительных аккордов.

– Мистер Ламент? – окликнул меня ночной портье, эхом повторив ее вопрос.

Он наконец-то обнаружил себя – с красными щеками и шлейфом сигаретного дыма. Его взгляд скакнул с Эстер на меня, а с меня по всему вестибюлю, как будто он засомневался, стоит ли ему вмешиваться. Напустив на себя притворно суровый вид, я отмахнулся от портье рукой. И тот отвел глаза в сторону, но не слишком далеко. Он все еще пребывал в нерешительности.

– Он всего лишь сторожевой пес, – мягко заметила Эстер. – Битый час то поскуливал, то потявкивал на меня. Я сказала ему, что жду вас.

Я протянул ей руку в приветствии, и Эстер двинулась ей навстречу.

– Мы не знакомы, – сказал я.

Она сунула свою ладонь в мою пятерню и энергично потрясла. На ощупь пальцы Эстер были как сосульки – тонкие и холодные. И я тотчас же выпустил их, испугавшись, что сжимаю слишком сильно. Моя реакция привела гостью в замешательство. Я понял это по ее мгновенно округлившимся глазам и поджавшимся губам.

– Вы замерзли, – попытался оправдаться я.

Но сделал только хуже. Ее изящная спина так напряглась, что я съежился в порыве сострадания.

– Я Эстер Майн, – представилась девушка. – Вы были сегодня вечером на моем шоу.

– Да, был, – подтвердил я, даже не пытаясь скрыть своего удивления. Бог весть как она это узнала. Но это же Нью-Йорк!

– Я займу всего минуту вашего времени. Пожалуйста! – взмолилась Эстер.

Одернув полы своего каштанового кителя, портье снова приблизился к нам.

– Могу я предложить вам кофе? – спросил он. – Или, может быть, рюмочку спиртного?

– Вы можете оставить нас одних, – буркнул я.

И он, сразу же подчинившись, развернулся на каблуках.

– Он не знает, как вести себя со мной, – пробормотала Эстер. – На вид я не из вашего круга. И уж явно не из его. Он боится допустить ошибку, позволив мне здесь остаться.

Из лифта вышел дежурный и, увидев нас, поинтересовался:

– Вы поедете?

– Нет, – прорычал я.

Я не мог привести эту гостью в свой номер. Не хотел, чтобы нашу встречу истолковали превратно. Но и сидеть в холле не хотелось. Лифтер скрестил руки и зашел обратно в золотистую кабину. Двери за ним плавно закрылись, и я перевел взгляд на стоявшую передо мной девушку.

– Вы идти можете?

Ее брови нахмурились.

– В этих туфлях? Можете идти? Мне не нравится общаться под прицелом чужих глаз, но и бегать от людей я не настроен. Сядем где-нибудь в парке.

Эстер кивнула, но пальто так и не надела. Я снял его с ее руки. На секунду мне показалось, что она запротестует, но девушка смягчилась и позволила мне подержать пальто, пока она просовывает руки в рукава. Пальто по цвету совпадало с ее туфлями и горошком на платье, но размером было явно великовато, а подол и манжеты потерты. И внезапно я понял нежелание гостьи его носить.

– Рад познакомиться с вами, Эстер Майн, – произнес я ласково и галантно предложил ей руку.

Она взяла ее, и мы двинулись к выходу. Эстер подстроилась под мою поступь, хотя ее ноги были вдвое короче моих. Да еще и обуты в нелепые туфли. Должно быть, ее ступни адски ныли, но девушка не покачивалась и не замедляла шаг. Несколько кварталов мы прошли, не проронив ни слова. Парк уже виднелся, когда я повернул к ближайшей скамейке. Ночь выдалась зябкой, но безветренной, а дорожки были усеяны мусором с политическими лозунгами. Выборы должны были пройти в ближайший вторник. Я едва мог дождаться окончания предвыборной суматохи.

– И кто победит? – спросил я Эстер, чтобы прервать молчание. – Кеннеди или Никсон?

– А это имеет значение?

Я отшвырнул ногой листовку, с которой Джон Кеннеди посылал нам лучезарную улыбку.

– Наверное, нет.

– Все мои знакомые хотят, чтобы победил Кеннеди. Все, кроме моего брата Мани. Он говорит, что не доверяет красавчикам. Но на самом деле Мани никому не доверяет, – сказала Эстер.

– Мани?[4] То есть «деньги»? Как он получил такое имя?

– Просто его отцу очень хотелось, чтобы сын был при деньгах.

Я рассмеялся.

– А Эстер? Почему вас так назвали родители?

Она пожала плечами:

– Эстер вышла замуж за царя. Спасла свой народ. Это библейская история.

– Верно. Теперь бы она могла стать президентом. Я бы за нее проголосовал.

– Она была царицей. Президентство означало бы для нее понижение в статусе.

– Тоже верно. Но Фрэнку Синатре Кеннеди нравится. – Я тихонько напел джингл Синатры в пользу Кеннеди. Он вертелся у меня в голове многие месяцы. Разве мог Кеннеди проиграть, когда его предвыборную песню исполнял сам Фрэнк Синатра?

– У него имеются друзья в верхах. Вот это точно, – озвучила моя спутница то, что думал я сам.

– У них у всех они есть, – ответил я.

Эстер остановилась, выбрав идеально выгодную позицию под уличным фонарем, и вскинула на меня глаза.

– А у вас? – спросила она. – У вас имеются влиятельные друзья, мистер Ламент?

В свете фонаря ее кожа сделалась глянцевой, губы коварно заалели, а глаза, эффектно выделенные тенями, на какой-то миг приобрели таинственный блеск. И внезапно я испугался. Ее. Тишины. Странности нашей встречи. Я увлек Эстер с островка света во мрак и усадил на скамейку, стоявшую за фонарем. Темнота показалась мне безопаснее.

– Зачем вы явились ко мне, мисс Майн? – спросил я.

Мой голос прозвучал резко от внезапного беспокойства вкупе с неловкостью.

– Ральф заприметил вас на нашем сегодняшнем шоу. Он и сказал мне и братьям, кто вы такой.

Ральф? Я покопался в памяти. Ах, ну да! Ральф! Бармен…

– И… Пит нечаянно услышал, как вы сказали, где остановились. Он сказал Ральфу, а Ральф сказал мне, – добавила Эстер.

Нечаянно услышал? Да он наверняка последовал за мной и отцом по улице. Эта мысль заставила меня покачать головой. Чертов город!

– А что вам сказал обо мне Ральф? Кто же я такой?

– Бенни Ламент. Ральф сказал, что вы играете на фортепиано и пишете песни для всех знаменитостей. И белых, и цветных.

– Гм… И вы не могли подождать до утра?

– Когда к вам в руки заплывет крупная рыба, вы же не дадите ей уйти.

Странно, но я почувствовал себя польщенным.

– Почему вы пришли на мое шоу, мистер Ламент? – спросила Эстер.

– Ваш голос нравится отцу. Он напоминает ему о моей матери.

Брови Эстер сдвинулись, а алые губы сжались. Она не поняла, как расценить мои слова, и не знала, как на них правильно реагировать.

– А вам нравится мой голос? – В ее тоне я не услышал никакой игривости или кокетства; вопрос был задан прямо.

– Да, – признался я. – Вы, пожалуй, лучшая из всех, кого я слышал. Но у меня сложилось впечатление, что вам самой не нравится петь.

– Нет, я очень люблю петь! – возразила Эстер.

– Вы поете так, словно ненавидите свою аудиторию.

Эстер нахмурилась еще сильнее, а потом пожала плечами и сбросила с лица гримасу.

– Возможно, это и так.

– Но почему?

Эстер несколько секунд помолчала, явно обдумывая свои слова.

– Я не уверена, что вы меня поймете. И я слишком устала, чтобы объяснять. Это не так быстро и просто.

– Все дело только в публике «Шимми» или вы ненавидите всех, кто слушает ваше пение?

– Вы всегда высказываетесь без обиняков, не выбирая выражений, мистер Ламент? Всегда дерзите?

– Говорит девушка, подкараулившая меня в отеле в четыре утра.

С губ Эстер слетел смешок – глубокий, журчащий, мелодично пробулькавший в ее груди и вырвавшийся на волю из очаровательного ротика. Он настолько не вязался с ее голосом, что я тоже рассмеялся. Но мой смех был вызван скорее удивлением, нежели чем-то еще.

– Значит, вы хотите, чтобы я написал для вас песню. Так? – спросил я, не признавшись, правда, что захотел того же.

– Хочу. Но у меня к вам несколько вопросов.

– Вопросов?

– Да, – подтвердила Эстер и сделала такой глубокий вдох, словно собиралась приступить к продолжительному устному опросу.

– Вы мафиози? – спросила она.

Я даже не нашелся, что ответить. Я – мафиози? Когда ты рождаешься в определенном месте и в определенной среде – культурной или религиозной, – разве возможно от нее обособиться? Это все равно что спросить кого-нибудь: «Ты ирландец?» Или: «Ты еврей?» Ты можешь быть ирландцем, не проведя в Ирландии ни дня. Ты можешь быть евреем, не зайдя ни разу в синагогу. Это что-то в крови. В истории. И я бы мог сказать, что я не гангстер. И искренне так думать. Но все-таки… все-таки я им был…

– А что, я похож на мафиози? – ответил я вопросом на вопрос.

И услышал лаконичный ответ:

– Да.

– И чем?

Эстер приподняла тонкую бровь, как будто я играл с ней, но ей было все равно.

– Вы – итальянец, – сказала она и почти угадала.

– Сицилиец, – уточнил я. – А вы полагаете, что все итальянцы мафиози?

Это был обычный стереотип.

– Итальянцы, живущие в этом городе и выглядящие, как вы? Да, – кивнула Эстер. – Это ваша прическа. Ваша одежда. Ваши взгляды. То, как вы держитесь. Ваша репутация. Вы – гангстер. Мне лишь хотелось посмотреть, признаете вы это или нет.

– Люди видят то, что желают видеть. И думают так, как хотят думать. Я ничего поделать с этим не могу.

Несколько секунд Эстер пристально изучала меня.

– А зачем вам с этим что-то делать? Ведь гангстеры, подобные вам, держат весь этот город. Особенно клубы. Они решают, кому в них работать и выступать, а кому нет. По какой-то причине я им не нравлюсь. Я перепою любого. Но меня никто не ангажирует.

– У вас на удивление большое самомнение для такой маленькой женщины.

Глаза Эстер сверкнули, а спина напряглась. И на мгновение я решил, что она откажется от затеи, которая привела ее ко мне. Какой бы она ни была. Но Эстер сделала глубокий вдох и выдохнула так медленно, что я успел бы выкурить за это время сигарету.

– Я могу петь, мистер Ламент.

– Да, можете, мисс Майн.

– Я хороша собой. У меня хороший голос. Я много работаю. И готова работать еще больше. Я не употребляю наркотики. И даже не курю.

– Рад за вас… – хмыкнул я и порылся в кармане в поисках сигареты. Просто из духа противоречия. Пачки сигарет мне обычно хватало на пару месяцев. Именно из-за того, что все курили, я пытался не курить. Мне всегда претила зависимость от чего угодно и кого угодно.

– Я способна принести вам кучу денег, – сказала Эстер.

– Да? И как? – Я прикурил сигарету и глубоко затянулся.

– Я хочу, чтобы вы стали моим менеджером.

Я уставился на Эстер; табачный дым завихрился вокруг моих губ.

– Я сочиняю песни, а не продвигаю таланты.

– Вы продвигаете себя, разве не так? Вы продвигаете собственный талант. У вас ведь нет менеджера.

– Откуда вам знать? – Мне показалось, что Эстер сказала это наугад. Но она была права. У меня не было менеджера. Да я и не желал его иметь.

– Просто не могу себе представить, чтобы кто-то вам указывал, что делать, – пояснила моя спутница.

– Как раз вы-то и пытаетесь, – парировал я.

Рот Эстер изогнулся, но она была слишком поглощена темой наших переговоров, чтобы улыбнуться.

– Вы знаете бизнес. Вы знаете игроков. У вас имеются связи, – произнесла она.

– Но… я ведь, возможно, мафиози, – мягко возразил я.

Эстер встретилась со мной взглядом. Я увидел в ее больших карих глазах многозначительный блеск, и меня озарило: вот почему она явилась ко мне! Ей нужен был мафиози! Человек со связями и влиянием..

– Я не причиню вам даже минутных проблем. Я принесу вам только пользу. Буду петь, танцевать, делать все, что вы скажете. Я стану вашим самым лучшим вложением, – произнесла Эстер твердым голосом, не сводя с меня глаз. – Я не хочу спать ни с вами, ни с кем-то еще. Правда не хочу. Но я готова даже на это.

– На этом и закончим, мисс Майн, – сказал я, поднявшись и потушив окурок мыском ботинка.

До этого момента я был просто заинтригован. Теперь же оскорблен. Эстер была смелой. Она была красивой. Но… отвратительной в своем стремлении убедить. На миг ее спина согнулась, подбородок уткнулся в грудь. Но она тут же выпрямилась и тоже встала. Девушка, не желавшая, чтобы я увидел ее потертое пальто, только что предложила мне себя. Это не имело особого смысла.

– Сколько вам лет, Бейби Рут?

– Бейби Рут? – Она явно рассердилась на такое прозвище, но меня это не остановило.

– Рут – Руфь. Эстер – Эсфирь. Оба имени библейские. Бейб Рут[5] был «Султаном удара» и «Королем свинга». Вы можете стать «Королевой пения». Это комплимент. Сколько вам лет?

– Почти двадцать два.

– Вы не выглядите на свой возраст. Когда вы родились? – попытался я заманить ее в ловушку.

– В тридцать девятом.

– А когда у вас день рождения?

Эстер пожала плечами:

– Я готова получать торты в подарок круглый год, если это причина ваших расспросов. Но я достаточно взрослая, уверяю вас. Я окончила среднюю школу пять лет назад и с тех пор пытаюсь добиться, чтобы хоть кто-то воспринял меня всерьез.

– А ваш отец в курсе, где вы?

– Что, простите? А ваш отец знает, где вы? – парировала Эстер. – У меня нет ни отца, ни менеджера, – акцентировала она последнее слово.

– А ваш бенд? Вы радеете и о них?

– О братьях? Я не могу им ничем помочь, если не в состоянии помочь себе. Я не могу обеспечить их работой, если не работаю сама. Мне нужен менеджер, который сможет обеспечить нас работой.

– Я не хочу быть вашим менеджером. Это не по мне. Я не желаю брать на себя такую ответственность.

– Понятно, – сказала Эстер, скрестив руки. – А сколько вам лет, мистер Ламент?

– Я старше вас.

– На вид ненамного. Сколько вам? Тридцать?

– Почти.

– Но вы не женаты?

– Не женат.

– А подружка у вас есть?

– Нет.

Я не заводил отношений. Не умел их выстраивать. У меня не получалось ничего, кроме секса. А может, я и в нем не был асом. Вроде бы никто не жаловался… Но если подумать, то и комплиментами меня особо не баловали…

– Детей тоже нет? – настойчиво продолжала Эстер.

– И детей нет.

– Значит, у вас нет семьи, зависящей от вас?

– Нет…

Только мой отец. И родня Витале. Но я с ними мало общался.

– Значит, вы ни за кого не несете ответственности? – с ноткой упрека спросила Эстер.

– Не несу, – признал я.

– Что ж… пришло время взять на себя немного…

– Немного чего?

– Немного ответственности, – выпалила Эстер.

– Вы ничего не добьетесь, Бейби Рут, – мотнул я головой. – Я не заинтересован.

– Нет, заинтересованы, – не унималась она. – Пит мне сказал, что вы прослушали все мое выступление. Он сказал, что я сразила вас наповал. Я могу петь. И вы это знаете.

– Пожалуй, вам лучше спеть. Потому что у вас не получится пристыдить меня отсутствием ответственности.

– Присядьте, пожалуйста, – сказала Эстер. – Пожалуйста… просто присядьте. Ладно? Я спою для вас еще.

Она протянула руки, жестом призывая меня задержаться. Я тяжело вздохнул, но не ушел. Эстер расположилась под уличным фонарем так, будто стояла на сцене, под светом прожекторов. Когда она запела, я громко рассмеялся над ее выбором. Это была одна из моих песен, я написал ее для сестер Макгуайр[6]. И называлась она «Я не хочу тебя любить». Но Эстер пела ее так, словно желала заставить мир ей сдаться. Желала заставить меня уступить. И мой смех затих.

Ты злишь меня, когда мы рядом,

Но лишь уйдешь —

Тебя ищу я всюду взглядом,

На сердце дождь.

Ты в сны мои проник и мысли,

И без тебя

Ни в чем теперь не вижу смысла

Я, любя.

Любя… Любя…

Хоть не хочу, люблю тебя…

«Да!» – вынужден был признать я. У этой девушки имелся характер, и она вкладывала в пение душу, создавала и передавала особое настроение. И да, черт возьми! Она могла перепеть любого! Город уже начинал бурлить, но Эстер заставила меня замереть. Она исполнила песню целиком, от первой строчки до последней. И я не только ее не прервал, но даже не отвел взгляд в сторону. А когда к моим ногам, словно листья, упали последние ноты, Эстер спросила:

– Ну, как это было, Бенни?

Хм… Как быстро я стал просто Бенни! И она отлично знала, как это было. Великолепно. Эстер была великолепна, и мне захотелось, чтобы она спела мне что-нибудь еще. Но устоял бы я или нет после этого? Не уверен. Я мог начать соглашаться на все ее просьбы. Да что там просьбы! На все ее требования! Я встал и протянул ей руку.

– Вы очень хорошо поете, Эстер Майн. Вне всякого сомнения. Но нам потребуется отработать кое-какие приемы, чтобы сделать ваш вокал идеальным.

– Нам? – переспросила Эстер, и проблеск надежды в ее глазах стал для меня последней каплей.

«Ладно, – решил я. – Напишу для нее песню и помогу раскрутиться на тех радиостанциях, где смогу обеспечить ей ротацию. Но на этом все!»

– Вы выступаете сегодня вечером в «Шимми»? – спросил я.

– Да-да, выступаю, выступаю, выступаю, – пропела в ответ Эстер.

– Хорошо. Я приду. А после выступления пообщаюсь с ребятами из вашей группы, – пообещал я.

– А что потом? – попробовала допытаться Эстер.

– А потом мы посмотрим, – сказал я, опасаясь раскрывать свои намерения прежде времени.

Эстер вперила в меня пристальный взгляд, и я покачал головой:

– Большего вы от меня сегодня не добьетесь. Давайте вернемся в отель, и я вызову вам такси.

– В пять утра идет автобус. Остановка на следующем углу.

– Тогда я провожу вас.

– Если вы пойдете со мной, я не смогу сменить эти туфли.

Я не понял, что она имеет в виду.

– В этих туфлях – сила, – со вздохом пояснила Эстер. – И если они требуют небольшой платы в обмен за эту силу, так тому и быть.

– Смените обувь. Обещаю не смотреть на ваши ноги, – сказал я. – И ради бога, поезжайте домой! Вы опасны.

Эстер вытащила из сумки туфли-балетки, а я отвернулся, как обещал. Но, когда она выпрямилась, не заметить разницу оказалось невозможно. Ее макушка не доходила мне даже до плеча.

– Вы сказали, большего сегодня я от вас не добьюсь. А как насчет завтра? – поинтересовалась Эстер.

– А как насчет того, чтобы отложить этот вопрос на завтра, Бейби Рут? И хорошенько выспаться, прежде чем снова его задать?

– Я не спала сутки и, скорее всего, не просплю и пары часов до очередного выхода на сцену. Но я знаю, чего хочу. Я хочу, чтобы вы написали для меня дюжину песен. И я хочу, чтобы вы заставили весь мир меня слушать затаив дыхание. Я хочу, чтобы вы сделали так, чтобы меня полюбили.

– Я не могу исполнить ваши желания.

Эстер тяжело вздохнула.

– Какое именно? Какое именно из этих двух желаний вы не в состоянии исполнить?

– Я не в силах заставить других людей ни слушать вас, ни полюбить. Это должны сделать вы сами.

– Мне никогда не удавалось заставить кого-то меня полюбить, – бросила через плечо Эстер, уходя прочь. – До завтра, Бенни Ламент. Не подведите меня. И перестаньте называть меня Бейби Рут!

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Итак, Бенни, ваш отец привел вас в «Шимми» послушать Эстер Майн, – говорит Барри Грей. – Вы помните день, когда это было?

– 5 ноября 1960 года, – отвечает Бенни Ламент.

– И это была любовь с первого взгляда?

Бенни смеется:

– Не знаю, можно ли назвать это любовью. Но то, что я попался, несомненно.

– Попались… как на крючок? – уточняет Барри Грей с усмешкой в голосе.

– Да, сэр. Как на крючок. И я извивался и сопротивлялся, как крупная рыба, которая знает, что встретила пару под стать себе.

– К сведению моих слушателей, рост мистера Ламента примерно 6,2–6,3 фута. Так, Бенни?

– Да, это так.

– Вы крупный мужчина.

– Я крупный мужчина. А Эстер Майн – маленькая, миниатюрная женщина.

– Вы не только крупный… вы белый, мистер Ламент.

– Да.

– А Эстер Майн нет.

– Нет.

– Но вы сказали, что встретили свою пару, свою половинку?

– Именно так. Я встретил свою половинку.

Глава 3

Берегись

Завязав с профессиональным боксом, отец не остался в Восточном Гарлеме. Но переехал оттуда недалеко. Всего лишь на другой берег пролива Гарлем. Они с матерью купили квартиру в районе Белмонт, в Бронксе, в квартале от дома ее родителей. Мамин отец, Сальваторе Витале – старший, держал на Артур-авеню фруктовую лавку, со временем превратившуюся в большой магазин и ставшую прикрытием для всех темных делишек, которые он вместе со своим сыном Сэлом (Сальваторе Витале – младшим) проворачивал для мафии. Умер Витале-старший под градом пуль, лежа между рядами изрешеченных фруктов, за месяц до моего рождения. Моя бабушка, которой сейчас уже 80, до сих пор живет в том доме. Думаю, отчасти из-за этого отец так и не купил нам большой дом в пригороде, где обосновались Сэл и многие другие мафиози. Нонна Витале была матерью Сэла, но мой отец, ее зять, оказался гораздо лучшим сыном.

– Такова была бы воля Джулианы…

Я слышал, как отец говорил это всякий раз, когда дядя Сэл заикался о том, чтобы он перебрался к нему поближе. Сэлу хотелось всегда иметь отца под рукой.

– Я оплачиваю все мамины счета, и с ней проживает прислуга-помощница, – возражал Сэл. – Она не нуждается в тебе, Джек.

Это был предмет вечного спора между ними. Хотя мне думается, что забота отца о теще только упрочивала доверие к нему Сэла. Отец не желал того, что желает большинство людей. И уж точно он не жаждал того, чего жаждал Сэл. Отец никогда не любил показуху. И не пытался пускать пыль в глаза. Он годами ходил в одной и той же шляпе, в одних и тех же темных костюмах и белых рубашках, которые гладил сам. Он не покупал дорогие ювелирные украшения и не носил шикарные часы. Он был правой рукой Сэла Витале, но никогда не позволял доставшейся ему власти или положению вскружить себе голову. И наверное, благодаря этому оставался более свободным по сравнению со многими другими людьми. Впрочем, не знаю. По большому счету отец все равно был несвободен и оставался таким до сих пор.

Он всегда спешил к Сэлу по первому зову, хотя выполнял в основном роль его телохранителя. Отец держался в тени, но Сэл мог быть уверен: пока Джек рядом, к нему никто не приблизится, он мог есть, пить и смеяться, ни о чем не беспокоясь. Отец возил Сэла по городу в большом черном автомобиле, и все окрест знали, что Сэла Витале охраняет Джек Ломенто. Отец не привлекал к себе внимания, но тем не менее всему району было отлично известно, кем он являлся. А это означало, что все отлично знали, кем был и я. Сыном Ламента. Музыкантом. Когда миссис Костьера умерла, оставив мне пианино, нам пришлось поднимать и затаскивать его через балкон с помощью подъемного крана. Никто из соседей ни разу не пожаловался на то, что я играл, хотя стены были тонкими, а играл я порой часами, без перерыва. Возможно, они попросту слишком боялись отца, чтобы высказывать жалобы или претензии.

– Здесь я был счастливее всего, – частенько повторял отец. – Так зачем же мне переезжать?

* * *

Я вышел из «Шератона» в два и поехал в свой старый район. Полчаса я провел в поисках места для парковки. Отцовский автомобиль стоял у бордюра прямо перед нашим домом – на том же месте, где он стоял всегда, когда Джек Ламент не работал. Никто и никогда не занимал это место и не трогал машину. Даже пальцем ее не касался. А когда какой-нибудь гость парковался на нем по незнанию, ему быстро указывали на ошибку и советовали незамедлительно его освободить.

– Здесь паркуется Ламент, – говорили люди. – Вам лучше переставить свое авто.

Конечно, находились и такие, которые игнорировали предупреждение. Но, вернувшись к запретному парковочному месту, они не заставали там своей машины. Как правило, ее обнаруживали аж за два квартала от дома. Я подозревал в этой принудительной отбуксировке Фрэнки с его пикапом, но ни разу не застукал его за этим делом.

Был воскресный вечер, и все сидели по домам. Я наконец-то припарковался у церкви, проскользнув на место, только что освобожденное одним из прихожан, и направился к дому, отметив про себя: люди постарели, но больше ничего не изменилось. Несколько человек окликнули меня по имени; я приподнял шляпу и помахал рукой, но предпочел пойти другой дорогой. В детстве меня заставляли играть на органе во время каждой воскресной мессы. Мне приходилось облачаться в одеяние министранта, которое опутывало мои ноги и закрывало педали. Мне нравилось мощное и торжественное звучание органа, но монотонность музыки и бесконечность службы я ненавидел. Отец никогда не ходил в церковь, но следил за тем, чтобы ее посещал я.

Я поднялся по лестнице до отцовской квартиры, глядя на ступеньки и мысленно вопрошая себя: сколько раз я уже проделывал этот путь? Вверх и вниз. Вниз и вверх. Миллион раз! И ничего не изменилось, кроме размера моих ног и длины шагов. Я постучал в дверь: тук-бум-бум (в том же ритме, в каком всегда это делал). И услышал отцовскую поступь. Ему потребовалось чуть больше времени, чтобы дойти до двери, чем обычно. Я постучал еще раз.

– Это ты, Бенито? – донесся голос отца.

– Я, па, – ответил я через дверь.

Замки лязгнули, и дверь широко распахнулась. Уж кто-кто, а отец прекрасно сознавал все зло мира. И всегда запирал двери.

– Ты поживешь здесь? – спросил он, выискивая взглядом мой чемодан.

Мне этого совсем не хотелось. Но пришлось. Предвидя неизбежный спор, я решил: оно того не стоит. Мои вещи лежали в багажнике.

– Да, – ограничился я лаконичным ответом.

– Вот и хорошо. Это разумно. – Отец похлопал меня по плечу и отступил в сторону, давая войти.

Он держал спину прямо, но кожа под его голубыми глазами уже потемнела, истончилась и покрылась рябью, переходившей в морщинки на бледных щеках. Раньше отец таким бледным не был. Даже кожа под его майкой всегда имела карамельный оттенок. А теперь она отливала болезненной желтизной. В затуманенном табачным дымом клубе с приглушенным освещением и в темноте улицы я этого не заметил.

– Ты так странно рассматриваешь меня, – пробурчал отец.

– Ты неважно выглядишь, – тихо признал я.

– Что ж, не далее как вчера вечером ты напомнил мне, что мы похожи. Так что готовься, сын! Когда-нибудь и ты таким станешь, – попытался пошутить отец, ткнув себя пальцем в грудь.

Но его слова не возымели желаемого действия, а прозвучали резко и горько. Отец знал, что я не хотел на него походить. Всегда знал. И наша внешняя схожесть порой становилась яблоком раздора.

– Нет, в самом деле, как ты поживаешь, па? Как у тебя дела?

– Неплохо. Все по-старому. Садись, сынок. Я приготовлю тебе что-нибудь поесть.

Я и к этому был готов – к тому, что отец начнет меня потчевать. И спорить не стал. Такой уж ритуал у нас сложился, и я был благодарен отцу за него.

– У тебя холодно, – сказал я. – Слишком холодно, чтобы сидеть при открытом окне.

– Твоя мать любила открывать окна и петь, и весь квартал тогда затихал. Она мечтала петь для многотысячной аудитории. Увы, ее мечты ограничились концертами для этого района. Иногда твоя мать пела арию из «Кармен». Я рассказывал тебе историю Кармен. Самую печальную историю на свете…

Я не считал историю Кармен печальнее истории моей матери, но и на этот раз не стал возражать.

– Я знаю о Кармен, па. И о маме, певшей у окна… – сказал я так мягко, как только мог. Я не собирался упрекать отца. Просто хотел ему дать понять: я ничего не забыл.

– Я не сомневаюсь, что ты помнишь. Но я столько передумал о твоей матери… Может быть, эта девочка… эта Эстер… У твоей матери не получилось стать известной певицей. Мне хотелось бы, чтобы это удалось Эстер.

При упоминании ее имени отец даже не взглянул на меня, а взял кофейник и налил мне чашку.

– Папа… – начал я, но он опять завел свою шарманку.

– Я сидел вот здесь, – указал он лопаточкой на стол, – тихо и спокойно. А она распахивала окно и начинала петь. Все знали Джулиану Ломенто!

Отец всегда произносил имя матери так, словно она была известной певицей-сопрано и выступала в настоящей опере. Он никогда не называл ее девичьей фамилией. Всегда подчеркивал свои права на нее.

– Я до сих пор вижу – ясно как день, – как она поет вон там. – Отец указал на крошечную пожарную лестницу и занавески, трепетавшие по обе стороны окна.

Это были не те шторы, которые висели на окне при жизни мамы. Когда я был маленьким, отец нанимал домработницу. Она приходила раз в неделю, прибиралась и заполняла холодильник приготовленной едой. Каждые два месяца она стирала те шторы и утюжила их, пока они совсем не износились. В конце концов отец сам их снял, но не выбросил. Они до сих пор лежали, сложенные, в нижнем ящике его стола. Я подошел к окну и закрыл его. Отец не протестовал, его взгляд по-прежнему был устремлен вдаль.

– Джулиана могла делать со своим голосом то же, что делаешь ты с аккордами. Тебе передалась ее любовь к музыке. Только по-другому, – задумчиво констатировал он, буравя глазами стейки, которые жарил.

– А руки у меня твои, па! – пошевелил я пальцами, чтобы вернуть отца в настоящее. Он немного меня пугал.

– Да, – пробормотал отец. – На вид как мои. Не знаю, как ты умудряешься попадать ими по таким маленьким клавишам.

Он поставил на столе передо мной тарелку, взял еще одну для себя и опустился на стул точно так же, как делал это тысячи раз прежде. Более того. И я бы сделал для него то же самое. Наверное, раньше, очень давно, нас обхаживала мама, но мне это не запомнилось. А теперь мы с отцом делили хлеб вдвоем, сидя на тех же самых старых стульях за тем же обезображенным царапинами и рубцами столом. Я всегда сидел на своем месте, а отец на своем.

– Я виделся с Эстер Майн…

Я постарался выговорить эти слова ровным голосом, как будто они для меня ничего не значили, но при этом пристально наблюдая за отцом. Он бы и сам снова завел разговор о ней; вся эта история была немного странной. Глаза отца сверкнули и заглянули в мои, а руки замерли. Меня опять поразил возраст, отпечатавшийся на его лице.

– С Эстер Майн? – переспросил отец.

– Да, я виделся с ней. Па, она совсем не похожа на маму. Не понимаю, с чего ты это взял…

– Ты вернулся в «Шимми» после моего ухода? – прищурившись, поинтересовался отец.

– Нет. Я немного прогулялся. Мне захотелось поиграть. В итоге я снова оказался в «Ла Вите». А когда возвратился в отель, там меня дожидалась Эстер. Она прождала довольно долго.

– Вот, значит, как… – Положив вилку на стол, отец откинулся на спинку стула.

– Па, ты действительно неважно выглядишь, – повторил я.

– Ты явился в мой дом, чтобы говорить мне гадости? – проворчал отец в притворном гневе. – Я выгляжу потрясающе. – Он согнул руки в локтях, напрягая мускулы, и выпятил грудь, но я не засмеялся, и отец отмахнулся от меня так, словно я вообще не понимал шуток. – Я старею, Бенито. Просто тебя рядом не было, чтобы это заметить. А чувствую я себя хорошо. Очень хорошо, – ударил он себя в грудь кулаком. – Никаких жалоб. Лучше расскажи мне об Эстер.

– Нет, па, это ты мне о ней расскажи. У меня сложилось впечатление, будто ты знаешь чуть больше, чем говоришь.

– Она… тебя ждала? – спросил отец, проигнорировав мой призыв. – В твоем отеле? Это небезопасно. – Его брови сдвинулись к переносице.

– Она дожидалась меня в вестибюле. Судя по всему, это Ральф ей сболтнул, кто я такой и где меня найти.

– Говоришь, Ральф? – еще сильнее нахмурился отец.

– Ральф, Пит или кто-то из охранников.

– Так ты расскажешь мне о вашей встрече или нет? – сказал отец, разрезая стейк.

– Она хочет, чтобы я ей помог.

– Написал песню?

– Нет, стал ее менеджером.

Нож застыл в отцовской руке.

– Что это значит?

– Это значит, что она хочет, чтобы я сделал ей карьеру. Нашел ей работу.

– Надо же… Она тебе понравилась?

– Да. Но… Па, что, черт возьми, происходит? Кто эта девушка? Только не говори мне, что ты не знаешь. Иначе я заподозрю тебя в склонности к чудачествам.

– Я когда-нибудь рассказывал тебе, как познакомился с твоей матерью? – спросил отец.

Я вздохнул и сунул в рот кусок мяса. Я никогда не подозревал отца во лжи, но – разрази его гром! – он всегда поступал так, как ему вздумается. И редко соизволял объясниться. А если и давал объяснение, то подходил к нему порой весьма извилистым путем.

– Рассказывал, – ответил я. – Ты познакомился с мамой, когда начал работать на Сэла.

– Да. Но она уже знала, кто я такой.

– Потому что она видела твои бои, – сказал я именно то, что отец ожидал от меня услышать.

– Верно. Она видела, как я дрался. На улице. Мы устраивали собственные бои прямо под открытым небом. Люди делали ставки, и мы дубасили друг друга, пока не заявлялись копы. А потом делили выигрыш. Джулиана видела, как я эффектно проигрывал.

Я нахмурился. Это было что-то новенькое.

– Я думал, ты проиграл лишь Бо Джонсону.

– Так оно и было. Но до того как Бо свалил меня на ринге, он не раз уделывал меня на улице. В молодости и я его порой побеждал. Бо был проворнее меня, но я умел держать удар и продолжал биться. Я не боялся его. А Бо не боялся меня. Мы чуть не покалечили друг друга, прежде чем сообразили, что можем работать на публику вместе. Оттачивать свои навыки и при этом получать нехилые деньги.

– Я этого не знал. Я думал, что вы встретились после войны. После того как ты уже стал чемпионом.

– Нет-нет. Я знал Бо Джонсона задолго до этого. Мы оба родились и выросли в Гарлеме. Мы вроде как присматривали друг за другом. У Бо была своя банда. У меня своя. Ирландцы, евреи, итальянцы, негры. Разные районы держали разные группировки. С тех пор мало что изменилось. Но некоторые улицы объединяются. Границы районов смещаются. И с нами тоже так произошло. Выбор был один – остановиться или же поубивать друг друга. Мы с Бо поладили. Не скажу точно почему. Но мы поладили. Он стал моим другом. Хорошим другом… Я любил его…

Моя вилка зависла над тарелкой, а глаза уставились на отца. Меня не удивила его сентиментальность. Я удивился его признанию. Отец любил сильно, но избирательно. И всегда тихо. Он был человеком действия, не склонным обнажать свои чувства.

– А потом разразилась война, – продолжил отец, проигнорировав мой взгляд. – Я уехал во Францию. Бо отправился в Техас. Я не виделся с ним довольно долго. Бо подписал контракт с промоутером; мне удалось остаться в живых и вернуться домой. В нашу новую встречу в Гарлеме он отобрал у меня титул. Остальное ты знаешь. – С тяжелым, медленным вздохом отец отодвинул тарелку в сторону; он съел всего несколько кусочков.

– На самом деле остального я не знаю. Мы не разговаривали с тобой о Бо Джонсоне со смерти мамы.

– Но ты его все еще помнишь?

– Конечно. Разве можно такое забыть?

С новым вздохом отец потер горбинку на носу. У меня такая же, и я точно так же ее тру.

– Ты знаешь… это забавно, – произнес я. – Я не могу забыть Бо Джонсона с той самой, последней, ночи. И вот мы здесь… разговариваем о нем впервые за двадцать лет.

– Никто больше не вспоминает о Бо Джонсоне, – пробормотал отец. – А следовало бы. Он был лучшим.

– Но что же с ним случилось, па? Почему он пришел сюда в ту ночь? Он сказал мне не болтать… и я не болтал. Никогда и ни с кем. Я слышал тогда разные истории. О нем. О Сэле. О какой-то женщине.

Но практически ничего не понял. Я знал одно: я дал слово не болтать и не нарушил его. Я почти совсем его забыл. Но когда услышал пение Эстер… эту низкую раскатистую мощь… я вдруг подумал о Бо Джонсоне. У него был голос, как у Бога.

– Да. Верно. – Отец улыбнулся, словно вдруг и сам услышал этот голос. – У него был голос Бога и соответствующее самомнение. Бо спутался с одной женщиной, с которой ему не следовало связываться. Ее звали Мод Александер.

Я снова занялся едой в надежде, что отец продолжит рассказ. Минуту спустя он действительно заговорил, но ограничился лишь самой сутью, опустив все подробности. Фигурально выражаясь, кинул мне обглоданные кости.

– Ты никогда не слышал о Мод Александер? – уточнил он для начала.

Я помотал головой.

– Ее дед по материнской линии, Тадеуш Морли, был одним из первых в стране миллионеров. Он занимался строительством мостов и железных дорог. И сколотил свое состояние бок о бок с Корнелиусом Вандербильтом. Даже особняк себе выстроил с ним по соседству, на Пятой авеню. Но это было давно. Сейчас этого особняка уже нет… как и большинства членов семейства Морли. Отец Мод, Рудольф Александер, был бутлегером. Он использовал деньги Морли и их железные дороги для торговли своим контрабандным спиртным. Во времена сухого закона Рудольф сорвал приличный куш, но еще больше денег заработал во время Второй мировой. Если ты контролируешь движение товаров, ты правишь миром. А потом Рудольф стал заигрывать с профсоюзами. У него диплом юриста, которым он повсюду размахивает, и он достаточно умен, чтобы заставить простого работягу поверить, будто он на его стороне. Рудольф даже пару раз баллотировался в президенты как представитель гласа простого человека. Только он никогда не был рядовым гражданином, – кисло ухмыльнулся отец.

– Так что случилось с Мод?

– Она была из тех, кого называют светскими львицами. Богатой. Красивой. Одной из красивейших женщин, что мне доводилось встречать. Ее имя не сходило с газетных страниц. Но Мод не только блистала на вечеринках, в газетных статьях и колонках о моде. Она была обученной оперной певицей. Джулиане очень нравился ее голос. Мы часто слушали выступления Мод на «Шоу воскресным вечером» в эфире радиостанции WOR. А как-то раз взяли на ее живой концерт и тебя. Ты тогда был еще слишком мал, чтобы это запомнить. Поначалу мы думали оставить тебя с бабушкой. Но твоей матери очень хотелось, чтобы ты услышал пение Мод. Джулиане в тот день нездоровилось, выход из дома дался ей с трудом. Но концерт проходил в парке, атмосфера там была теплая, даже семейная. И мы взяли тебя с собой. Сэл и тетя Тереза тоже пошли. И ты, и твоя мать были буквально зачарованы выступлением Мод. Ты даже не шевелился. Сидел у матери на коленях, и на ваших лицах читалось одно – выражение полного счастья, умиротворения. Это было прекрасно. У Мод был потрясающий голос. Она действительно была особенной.

– Мне кажется, я припоминаю ее имя… теперь, после того как ты его назвал.

– Весь Нью-Йорк был одержим Мод. И Сэл тоже был ею одержим.

– Сэл? – ошеломленно переспросил я.

– Сэл, – подтвердил помрачневший отец.

Я лишь помотал головой.

– Уж кто-кто, а дядя Сэл умеет все испортить, – пробормотал я.

– Не говори так, Бенни.

Я снова потряс головой, но настаивать на своем не стал.

– На какое-то время Мод тоже увлеклась Сэлом. Он был красивым. Влиятельным. Решительным. Умел убеждать. Я думаю, Мод льстило его внимание. Женщинам нравился Сэл… а Мод нравилось, что он был, что называется, бедовым. Не понимаю, почему многих женщин тянет к таким парням. Джулиане никогда не нравились мужчины, способные создать массу проблем.

– Но она вышла за тебя, папа, – напомнил я отцу насмешливым тоном.

Он хмуро глянул на меня, будто не понял иронии.

– Продолжай. Мод нравился Сэл. Сэлу нравилась Мод… И что было дальше?

– Ей не нравилось, что Сэл был женат. Мод не желала встречаться тайком. Возможно, она и готова была стать подружкой гангстера, но при одном условии: она хотела быть с ним рядом, у всех на виду. А не прятаться в его постели.

– И она сказала Сэлу «нет»?

Никто не говорил дяде Сэлу «нет». Даже мой отец.

– Не прямо… Она продолжала с ним флиртовать, но положила глаз на другого.

– На Бо Джонсона? – спросил я.

– Да. На него. Бедный сукин сын! Ему бы бежать от нее без оглядки… Бо сам по себе был звездой. Когда он не бился на ринге, он одевался в лучшие костюмы, пошитые на заказ. Все норовил покрасоваться и продемонстрировать свою силу. Он ходил с тростью и носил шляпу-котелок. Он общался с мужчинами и женщинами, которые никогда бы не стали приглашать его на свои званые вечера, не будь он знаменитостью. Бо любил брать то, к чему он не должен был даже прикасаться. Он любил белых девушек только потому, что это задевало и раздражало всех остальных. И белые девушки его любили. Мод тоже его полюбила. Мир Мод Александер был миром блеска и гламура. Она считала, что все правила – и гласные, и негласные – к ней просто не применимы. И они действительно не распространялись на нее. До поры до времени. Когда у тебя есть деньги и слава, ты волен делать все что хочешь. Голодранцы причисляли Мод к элите. Но высший свет Нью-Йорка не шибко жаловал гангстеров и звезд, и уж этим сливкам точно было не по нраву, что вокруг одной из них крутился такой человек, как Бо Джонсон.

– Овца отбилась от стада? И чем все это обернулось? – саркастично полюбопытствовал я.

Но на душе у меня уже заскребли кошки, хотя эта история не имела ко мне никакого отношения. Я отставил пустую тарелку и, откинувшись на спинку стула, приготовился выслушать ее окончание.

– Сэл был очень ревнив. А Бо и Мод выставляли свои отношения напоказ. Обоим нравилось находиться в центре внимания прессы, и в газетах о них много писали, нередко всякие скабрезности. Я не лез, старался держаться в стороне. С Бо мы дружили еще до встречи с Сэлом, но Сэл был моим боссом. Сэл был моей семьей.

«Сэл был моей семьей»… Как же часто я слышал эти слова, пока не вырос.

– Увы, последствия оказались куда более серьезными, чем ты можешь представить, – сказал отец. – И дело было не в одной ревности Сэла. Некоторые люди не любят смешивать цвета.

На мой взгляд, это еще было слишком мягко сказано.

– Александеры пребывали в полном замешательстве от всего произошедшего, – продолжил отец. – Бо и Мод уехали из Нью-Йорка, а потом до меня дошел слух, что Бо посадили. За перевозку белой женщины через границу штатов в, как тогда говорили, «аморальных целях». Он якобы нарушил закон Манна, – всплеснул беспомощно руками отец. – Я так и не понял почему. Этот закон касался похищения людей и тайной торговли белыми рабынями. И Бо, и Мод прошли через ад. Бо провел в тюрьме год. Даже невзирая на то, что Мод отказалась свидетельствовать против него. Тогда я ему не помог. У меня своих проблем хватало. Пока Бо сидел, твоя мать умерла, и под грузом навалившихся на меня неприятностей я совсем потерялся. А потом Бо сам заявился ко мне той ночью. Помнишь?

– Да, помню.

– Пока Бо был за решеткой, Мод родила девочку. И ей пришлось вернуться в Нью-Йорк. Александеры скрыли это от газетчиков. Никто не видел ни Мод, ни ее малышку. Я тоже ничего не знал, пока мне не рассказал Бо.

Я наконец понял суть бессвязного рассказа отца. И почему-то не удивился. Я ведь и сам подумал о Бо Джонсоне, когда услышал пение Эстер. Как будто мои уши уловили то, что отказались заметить глаза.

– Бо освободился, вернулся в Нью-Йорк и впервые увидел свою дочь. Они с Мод решили уехать в Европу. Думали, что смогут там прожить. Бо стал бы боксировать, она – петь. Они уже собрали вещи, обо всем договорились, но, когда через три дня Бо пришел в дом любимой, малышка спала в своей детской кроватке, а вот Мод… Мод была мертва.

– Что же там случилось? – спросил я, потрясенный.

– Поговаривали, будто Мод наложила на себя руки. Но Бо в этом сомневался. Он испугался, что на него повесят ее убийство и снова посадят за решетку. На этот раз пожизненно. Он принес дочку мне, попросил отвезти ее в Гарлем к женщине по имени Глория Майн. Я не в курсе, откуда они знали друг друга. И были ли родственниками.

– Но ты выполнил его просьбу, – сказал я, явственно вспомнив ту ночь. Отсутствие отца и чье-то мурлыканье.

– Да. Я сделал так, как сказал Бо. И умыл руки.

– Значит, Эстер Майн – вовсе не Майн?

– Да, – подтвердил мою догадку отец; его взгляд сделался тяжелым. – Майн – это фамилия женщины, которая ее вырастила. А на самом деле Эстер – дочь величайшего боксера всех времен и Мод Александер, обладательницы одного из лучших голосов, которые мне посчастливилось слышать. Включая голос твоей матери… С Эстер следовало бы обращаться как с королевой певческой сцены. А вместо этого ее чураются и только шепчутся за спиной. Потому что всей правды никто не знает. И никому не хочется бередить старые раны. Или нажить себе врага в лице Сэла, вскрыв его подноготную.

– Такая женщина, как Мод Александер. Беременная. Она умирает, а ее ребенок исчезает. Как можно скрыть нечто подобное? Люди же задают вопросы.

– Ни в одной газете о ребенке ни разу не было сказано ни слова.

– Ты только что сказал мне, что умыл руки, – недоверчиво пожал я плечами. – Этой истории уже 20 лет, а ты все еще следишь за судьбой дочки Джонсона.

– Я просто приглядываю за ней. Только и всего. – Отец опять вздохнул и провел рукой по уставшему лицу. – У Бо никого больше не было. У нее тоже никого нет.

– А Сэл знает? – У меня в голове завертелся миллион вопросов, но начал я с того, который пришел мне на ум первым.

– А что я всегда говорил тебе, Бенни? – погрозил мне пальцем отец.

– Сэл знает все, – ответил я, насупившись.

– Да! И ты всегда должен исходить из того, что дяде Сэлу известно все. Тогда ты не наделаешь никаких глупостей. – Мы сидели за кухонным столом напротив друг друга, но голос отца стал таким тихим, что я вынужден был задержать дыхание, чтобы его расслышать. – Если бы Сэл прознал, что я в ту ночь помог Бо Джонсону, он бы молчать не стал. Он очень сокрушался из-за смерти Мод, но спроси он меня – я бы все ему рассказал. Точно так же, как рассказываю тебе.

У отца были свои правила: он никогда меня не бил и никогда не лгал. Сам он не стремился поделиться со мной информацией, но, если я о чем-либо спрашивал, всегда отвечал. Не знаю почему. Ребенку не пристало знать такие вещи, какие знал я. И со временем я научился не задавать те вопросы, ответы на которые мне знать не хотелось.

Когда несколько лет назад в парикмахерской отеля «Парк Шератон» застрелили Альберта Анастазию, известного главаря мафиозного клана, я поинтересовался у отца, что ему об этом известно. Альберт Анастазия был дрянным, конченым человеком, насквозь прогнившим сукиным сыном. Я не был в курсе всех его грязных делишек, но знал предостаточно. Сэл ненавидел Анастазию. И не он один. Когда тот почти театрально упал, изрешеченный пулями, расстроились в городе немногие. «Кто убил Анастазию, пап?» – задал я отцу прямой вопрос. Он взглянул на меня – так, как всегда это делал, и произнес: «Ты действительно желаешь это знать, Бенни? Ведь когда ты знаешь – ты знаешь…» – «Уж не ты ли нажал на спусковой крючок?» – спросил я. «Нет, не я», – коротко ответил отец. «А ты знаешь, кто?» Отец ограничился сухим: «Знаю». И я не стал дальше расспрашивать, хотя не сомневался в том, что ему были доподлинно известны подробности произошедшего. И начни я допытываться, то услышал бы чертовски фантастическую историю. Но отец был прав. Я не хотел ее знать. И никто не хотел. За три года, минувшие со смерти Анастазии, никому так и не предъявили обвинений, несмотря на широкое освещение этого убийства в прессе и активное обсуждение в обществе. Возможно, власти посчитали его делом внутрисемейным, и никто не пожелал в это вмешиваться.

И в историю Эстер я тоже решил не углубляться. Она также попахивала делами семейными. Так что мне тем более странным показалось участие отца в судьбе этой девушки. У отца были собственные правила, но он никогда не посвящал меня в свои дела и не пытался в них вовлечь.

– Почему ты привел меня вчера в «Шимми»? – спросил я.

Отец помолчал, сложив руки у рта, хотя мой вопрос был услышан – в этом я не сомневался ни секунды. Но вот он наконец заговорил… И это оказалась его личная история.

– Я никогда не увлекался музыкой, как ты. У меня вообще не было особых талантов и мало что получалось. Я был большим и сильным… но посредственностью во всем. Совсем как мой отец. Ты внешне похож на меня. А я походил на него. И ничего с этим не поделаешь. Я не любил смотреться в зеркало, потому что видел в нем отца. Я его ненавидел. Он давал мне для этого все основания. Но в то же время я его любил. И эта любовь мне всегда казалась абсурдной. Я хотел, чтобы отец мной гордился, и при этом не желал на него походить. Ни в чем. Теперь у меня есть собственный сын, и он ни в чем не хочет походить на меня. До чего же все странно и забавно в этом мире!

– Папа, – со вздохом помотал я головой.

Он погладил мою щеку, и его глаза увлажнились.

– Все нормально, Бенни. Я плохой человек. И наверное, невозможно быть одновременно плохим человеком и хорошим отцом. Не знаю… Ты слишком многое повидал. Ты слишком многое узнал. Ты знаешь, кто я. И тебе известно кое-что из того, что я делал. Не все, слава богу! Если бы ты знал все… пожалуй, ты бы возненавидел меня еще больше.

– Я не ненавижу тебя, па. И никогда не питал к тебе ненависти.

И я не покривил душой. Бывало, я злился. Бывало, терзался разочарованием. Иногда я даже боялся отца. Но никогда не испытывал к нему ненависти.

– Что ж… это хорошо. – Отцовская рука все еще прижималась к моему лицу, и он снова погладил меня по щеке. – А я вот своего отца ненавидел. Но не за то, что он меня бил. И не за то, что он ругался на меня и я чувствовал себя несчастным. И даже не за то, что он пропивал те жалкие гроши, что у нас были, вынуждая меня частенько голодать и замерзать. Я ненавидел его за то, что он ненавидел меня.

– А почему он тебя ненавидел?

– Может, потому что я был слишком похож на него, – пожал плечами отец, и его рука, отлипнув от моей щеки, безвольно упала. – Может, потому что я в нем нуждался. Не знаю. Думаю, он ненавидел меня просто потому, что, кроме ненависти, ничего не мог мне дать. Когда я выиграл свой первый большой бой, я купил ему ящик лучшего вина, какое только мог себе позволить. Но оно все равно было чертовски дешевым. Отец выпил все. А потом чуть не утонул в своей моче и блевотине.

Я никогда прежде не слышал от отца рассказа об этом случае и хранил молчание в ожидании продолжения, но отец оборвал его на полуслове, загнав воспоминания о своем отце на задворки памяти.

– Когда ты появился на свет, я пообещал себе: я стану другим. Буду заботиться о тебе. – Голос отца сделался громче.

– Ты и заботился, – сказал я.

– Я поклялся, что ты никогда не будешь голодать. Я поклялся, что ты никогда не будешь спать на полу, как спал я, потому что на полу было меньше блох, чем в моей кровати. Я поклялся, что ты никогда не увидишь меня пьяным и никогда не ощутишь на себе силу моих кулаков или сапог.

– И ты ни разу меня не ударил…

Отец сдержал все обещания, которые дал себе.

– Но, чтобы сдержать эти обещания, я должен был тебя обеспечивать. Знаешь, почему деньги – корень всякого зла?

Я помотал головой.

– Почему?

– Потому что их отсутствие влияет на все остальное. Если мужчина не в состоянии позаботиться о себе, ему одна дорога – в гроб. Защищать, обеспечивать – вот что должны делать мужчины на этой бренной земле. И я решил, что тоже смогу это сделать. Но умом я не блещу. Талантами тоже. Я не умею ни строить, ни творить, ни латать или восстанавливать что-то. А после того, как Бо Джонсон уложил меня на ринге и чуть не выбил из меня дух, я понял, что не умею даже драться по-настоящему.

Отец резко встал, словно вдруг осознал, что наговорил лишнего. Он взял мою тарелку и смахнул с нее кости в мусорное ведро, а потом сделал то же самое со своей. Я тоже поднялся и вытер стол. Я не стал давить на отца и пытать его расспросами. А он явно весь извелся, собираясь с мыслями. За его рассказом скрывалось что-то еще. Я не заметил, как мы перескочили с Бо Джонсона к проигранным боям и отцовской ответственности, но не сомневался: в сознании отца все это было как-то связано.

– Я не жду, что ты меня поймешь. И, по правде говоря, даже не хочу этого. Но ты должен знать, – сказал отец. – Ты должен знать…

– Что именно я должен знать? – спросил я.

– Ты должен знать, что я тебя любил. И старался поступать с тобой по справедливости. И делать все в твоих интересах.

– Папа, о чем ты вообще говоришь? – смутился я.

Конечно же, я знал, что он меня любил. Хотя никто из нас не озвучивал это вслух. Отец отмахнулся от меня, отмахнулся от своих слов, как будто мог выбросить их из воздуха, а эмоции – из наших сердец.

– Забудь об этом, мой мальчик. Я старею. Я просто очень рад тебя видеть дома. Почему бы тебе не сыграть мне что-нибудь? Я тебя в последнее время почти не слышу. Давай! А я потом сам приберусь. – Взяв у меня из рук пустую кофейную чашку, отец поставил ее в мойку рядом с грязной посудой. – Давай! Сыграй для меня что-нибудь, Бенни, – не преставая просил он.

Я сел за старое пианино и пробежал пальцами по клавишам, возобновляя с ними знакомство. Каждое пианино звучит по-своему. У каждого свое натяжение струн, свои возвратные пружины, свой тембр, и, чтобы почувствовать новый инструмент, всегда требуется время. А полностью освоиться за ним можно, лишь сыграв несколько мелодий в разном ритме. Но с этим пианино мы были старыми друзьями. Левой рукой я наиграл первые такты «Хабанеры» из «Кармен», такой характерной и медленной: там-та-там-там, там-та-там-там.

Отец заулыбался.

– То что надо. Сыграй это в память о своей матери.

Я сосредоточился на мелодии, но выдерживать темп и накал Бизе не располагало настроение. Моя «Хабанера» превратилась в нечто мучительно протяжное и одинокое. Я не владел французским, но историю Кармен знал. И она была чертовски трагичной. Пронзенная кинжалом, Кармен погибла на руках человека, которого дразнила, над которым насмехалась, которого любила, а потом отвергла. Всю оперу можно было бы выразить этими строками «Хабанеры»:

Меня не любишь, но люблю я.

Так бойся же любви моей!

Сидя за старым пианино в отчем доме, я написал новую песню и назвал ее «Берегись». Песню, вдохновленную Кармен. И моей матерью. Эта песня нуждалась в оживлении духовыми, и я нацарапал партитуру на полях кроссворда в Sunday. Я играл очень долго. А когда наконец оторвал глаза от клавиш, увидел, что пролетело несколько часов и отец включил возле меня лампу. Посуда была вымыта, а он сам спал в кресле, скрестив руки на животе. За окном было уже темно. В зимние месяцы ночь наступает рано. Мне нужно было ополоснуться, переодеться и освободить машину от вещей перед визитом в «Шимми». Но я подумал, что есть время прикорнуть. Я вдруг почувствовал себя невероятно уставшим. А в голове последние часы вертелось рефреном: «Берегись, берегись, берегись…»

Я встал и направился к дивану – тому самому, который всегда стоял в отцовском доме. Дивану, на котором сидел Бо Джонсон в ту ночь, когда попросил отца о помощи. Я лег на него, вытянулся, подоткнул под голову подушку и закрыл глаза, прислушиваясь к звукам, проникавшим в комнату с улицы через то самое окно, у которого когда-то пела мать. И во сне мне приснились Кармен и… Эстер Майн.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Вы говорите, Бенни, что попались. Что встретили свою вторую половинку. Но когда же ваше увлечение переросло в любовь? – спрашивает Барри Грей.

– Я был увлечен, но ни о чем серьезном с Эстер даже не помышлял. И не только с ней. Я вообще не хотел ни к кому привязываться, как, впрочем, и привязывать кого-то к себе. Я всегда старался избегать сложностей, которые неминуемы при близком общении. Красивое личико могло вскружить мне голову, но не выбивало из колеи. И тут появилась Эстер Майн. Я раньше никогда не влюблялся. Да и потом, кстати, тоже. Так что был не слишком искушен в любовных делах.

– Но вы ведь писали песни о любви.

– Не совсем так. Я писал песни о том, как ее избегать. О том, что любовь – это бремя, которое человек взваливает на себя добровольно. О том, что она способна мучить, раздражать, угнетать. И о том, что она связывает человека не только личными отношениями, но и обязательствами. Я написал такие песни, как «Берегись», «Не могу вырвать тебя из сердца», «Не та женщина» и «Я не хочу тебя любить». Ни в одной из них и речи нет о безусловной преданности другому человеку.

– Но почему? – давит на собеседника Барри.

– Я не собирался обзаводиться семьей, сковывать себя цепями брака. Никогда. Моя мать умерла, когда я был еще маленьким, и отец больше не женился. Возможно, мы – мужчины из рода Ломенто – однолюбы, – замолкает на несколько секунд Бенни Ламент. – Не знаю… но определенно могу сказать лишь одно: я влюбляюсь очень неохотно.

– Звучит не очень романтично. Все наши слушательницы сейчас, наверное, испытали сильнейшее разочарование, – замечает Барри Грей.

– Но это правда. Даже когда я бежал от любви, я сознавал, что это неразумно, глупо, но ничего с собой поделать не мог. Я до ужаса боялся, что отношения окажутся недолговечными, что все закончится плохо и на пути к этому плохому концу я претерплю самый что ни на есть настоящий ад. Я бы предпочел пройти по жизни прямо и осторожно, отдавая себе отчет в том, что с каждым новым шагом существует вероятность подорваться на мине.

– Тогда вас не могло не поразить, что понравившаяся вам женщина носит фамилию Майн. Что значит «мина». А бенд, с которым она поет, называется «Майнфилд», то есть «минное поле».

– А разве это не ирония судьбы?

Глава 4

Не та женщина

Когда я проснулся, ночь уже прошла. Отца в кресле не было. Мое левое плечо болело из-за долгого контакта с пружинами старого дивана, а в окно моей матери сочился дневной свет. Я пропустил выступление Эстер… Проспал с безмятежностью младенца, будто на руках матери. Ни страха, ни будущего, ни прошлого. Только сон и ощущение безопасности. Так бывало всякий раз, когда я ночевал под отчим кровом. Как будто сбрасывал с плеч весь груз жизни и оставлял его в гардеробной, где запах отца охранял его до тех пор, пока я снова не взваливал его на свои плечи.

В какой-то час ночи отец укутал меня одеялом и закрыл за собой дверь в свою спальню. Я прошел в ванную, побрился отцовской бритвой и почистил зубы щеткой, к которой он не прикасался, считая моей с последней ночи, проведенной мной в этом доме. Затем я расправил одежду, пригладил волосы и вышел на улицу. Мне нужно было вернуться к автомобилю и забрать вещи из багажника.

Количество машин, припаркованных на улицах, заметно поубавил понедельничный исход взрослых на работу и детей в школу. На углу я купил кофе и рогалик и все съел и выпил, не пройдя и квартала. Спешить мне было некуда. Утреннее солнце светило ярко, но не грело. Погода стояла безветренная. Дождя тоже не было. Только бодрящая свежесть и яркий свет, наполнявшие тело энергией и прояснявшие мысли. Я старался не думать об Эстер Майн. Я не выполнил того, что обещал, и укоры совести мешали мне насладиться комфортным самоощущением в знакомой обстановке. Я был расстроен… И вдруг осознал, что ноги повели меня по привычному когда-то пути. Как будто с возвращением в родной район вернулся мой прежний уклад. Я стоял перед входом в гимнастический зал Энцо. Его красная дверь и вывеска нуждались в покраске: карикатурные перчатки едва просматривались на выцветшем дереве. Чужак, незнакомый с этим районом, прошел бы мимо, не удостоив все это даже мимолетного взгляда. По сторонам от красной двери располагались мясная лавка и ломбард. За минувшие годы их хозяева сменились, но владельцем гимнастического зала – насколько мне было известно – по-прежнему оставался Энцо. «Интересно, он до сих пор колотит по грушам и тренирует хулиганов из Бронкса?» – подумалось мне. Я провел в его спортзале не меньше времени, чем любой другой мальчишка в районе. Но желанием туда ходить не горел никогда. Отец заставил.

Мне хорошо запомнилось, как он уговаривал меня на лестнице: «Я не могу наносить тебе удары, сынок. Не могу! Когда ты родился, я дал себе слово, что никогда тебя не ударю. И я никогда этого не сделаю. Но ты должен осознать, что руками можно не только играть на пианино. Я отведу тебя к Энцо. Он научит тебя, как еще применять руки». В тот первый день Энцо был воодушевлен. Он подумал, будто я решил пойти по отцовским стопам. Стать бойцом. Я делал все, что он мне говорил, и помалкивал. Но когда через неделю после первого занятия он вывел меня на ринг для спарринга, я наотрез отказался биться. «А ты упрямый. Ты это знаешь? Я трачу на тебя свое время впустую. Убирайся с глаз моих!» – не выдержал Энцо. Я растерялся, а придя домой, расплакался. И вместе с тем испытал облегчение, решив, что с боксом покончено навсегда. Но отец, должно быть, заплатил Энцо за урок: не прошло и недели, как я снова оказался в гимнастическом зале. Отец опять привел меня туда, сунул в руку Энцо пачку денег и заявил: «Он не обязан становиться бойцом, Энцо. Но он должен научиться драться». И Энцо во второй раз вывел меня на ринг. «Это игра, – сказал он мне и четверым мальчишкам. – Твоя задача – не подпустить их к себе. Ты крупнее любого из них. Сильнее и проворнее. Не подпускай их к себе».

Ребята окружили меня. Их лица светились любопытством. Я узнал это выражение: точно такие же эмоции я испытывал, наблюдая за тем, как моя учительница в пятом классе, мисс Морган, медленно проходит по рядам между партами, пока мы пишем контрольную; ее бедра покачивались под розовой юбкой, а вокруг разносился аромат роз.

«Ты такой же крепкий, как твой старик?» – выкрикнул кто-то из мальчишек. Моя крепкость всегда была под вопросом. Внутри меня все разом похолодело. Но это был не тот холод, который возникает при смущении или неловкости. 11 не тот, что ощущается, когда внутри пустота. Этот холод был спровоцирован страхом. Я понял, что мне надо делать, но не хотел этого. «Ты будешь драться с нами, Бенни?» Я не собирался с ними драться. Не собирался наносить ни одного удара.

Первым на меня двинулся, стремительно ворвавшись в символический круг и широко размахивая руками, самый маленький паренек. Я приготовился, прижал локти и прикрыл лицо, как учил меня Энцо, но не стал увертываться и отражать удар, как делал обычно, тренируясь с большой грушей. Я позволил мальчишке нанести свой удар. Стоило ему налететь на меня, как остальные ребята тоже бросились ко мне. Но я устоял. Удержался, даже когда самый рослый паренек ударил меня по коленной чашечке. Я не двигался с места и сносил их атаки, сосредоточившись на том, чтобы защитить свои руки, сердце и голову. На меня обрушился град ударов – и сильных, и неуверенных. И на какое-то мгновение ринг заполнила жестокая музыкальная какофония наших вскриков. Моих – от боли, противников – от усилий. «Он слабак! – сплюнул один из мальчишек. – Это даже не смешно». – «Он не слабак. Он крепкий как камень», – пробормотал другой. «Он здоровый бессловесный тюфяк. Вот кто он такой. Аж противно!»

Энцо вывел всех мальчишек с ринга и протянул мне носовой платок. Он был грязный, но я взял его и вытер кровь, струившуюся из носа, и только порадовался, что не запятнаю его еще сильнее. «Если ты не будешь отвечать ударом на удар, ребята не дадут тебе это забыть. Они никогда не пустят тебя в свой круг», – сказал Энцо. «А я и не желаю быть частью их сраной компании!» Энцо залепил мне подзатыльник: «Следи за языком, парень!» Кровь из носа теперь оказалась у меня во рту, и я сплюнул ее в ведро у ног тренера. «Я уверен, ты смог бы одолеть большинство из этих ребят. По крайней мере, если бы ответил им тем же. Так почему ты этого не сделал?» – «Если бы я стал отбиваться и атаковать сам, а я это умею, они бы решили, что я похож на отца. Вы тоже считаете, что я на него похож». – «А что плохого в том, чтобы походить на отца?» – спросил Энцо. «Я не хочу делать то, что делает он». – «По-твоему, пусть лучше люди считают тебя слабаком?» – «Меня не волнует, что обо мне думают люди. Рано или поздно они вообще перестанут обо мне думать», – сказал я. И такова была моя цель. Я хотел, чтобы меня вообще не замечали. Хотел оставаться невидимым в гадком мире своего отца.

Я толкнул дверь в гимнастический зал Энцо, и она со скрипом распахнулась.

– Гляди ж ты, – пробормотал я, наблюдая, как она за мной закрывается.

Если я еще колебался, то только в этот момент. Мой автомобиль стоял на парковке около церкви, сразу за углом. И мне нужно было еще кое-что сделать. Я не понимал, зачем пришел сюда. Возможно, это разговор на кухне накануне вечером вызвал у меня нежданный приступ тоски по прошлому. Как бы там ни было, но я оказался здесь.

«Ты такой же крепкий, как твой старик?» – на миг мне почудилось, что эти слова эхом разнеслись по помещению. Я вступил во мрак и начал подниматься по лестнице, пытаясь уловить звуки ударов по груше, ее тягучие стоны, свист скакалок и запах пота и сигарет. Волна ностальгии снова захлестнула меня, и, остановившись на верхней ступеньке, я окинул глазами пространство. Два приподнятых ринга, груши по периметру, ведро для мытья полов, брошенное посередине зала. Зал был пуст, но все еще использовался. Это очевидно.

– Энцо? – позвал я, не желая его напугать. Потом прошел несколько шагов, вглядываясь в углы, и снова выкрикнул его имя.

Со стен на меня глядели разные лица. Дерзкие и бесцветные. Старые духи в темной комнате. Я нашел среди них портрет отца: с поднятыми руками и настолько высоко задранными трусами, что казалось, будто его тело состоит из одних ног и грудной клетки. К слову сказать, у Энцо висел и портрет Бо Джонсона. Я пробежал глазами по длинной веренице фотографий, пока не отыскал его. Эстер Майн унаследовала от отца глаза, подбородок и рот.

– Сукин ты сын, – прошептал я.

– Ты все еще балуешь свои ручки, Бенни Ломенто? – проскрипел Энцо, наклонившись и занося правую руку так, словно готовился к мощному выпаду.

Я инстинктивно подобрался, встал в стойку, но Энцо смягчил удар и просто похлопал меня по шее. Я боялся его напугать, а вышло наоборот: это он незаметно подкрался ко мне и застиг врасплох.

– Да. Я все еще балую свои руки. А вы все еще учите мальчишек махать кулаками? – ответил я.

– Каждый чертов день, – хохотнул Энцо.

– Это хорошо. Это хорошо. Только я рад, что уже не меня.

– Я хорошо над тобой поработал. Сделал тебя сильным. – Рука Энцо соскользнула с моей шеи и сжала плечо.

– Да. И вы, и отец. Вы сделали меня сильным. – Я погладил его руку, и Энцо разжал тиски.

– Как там Джек? Давненько я его не видел. А прежде он нет-нет да и приходил сюда помочь мне. Он все еще работает на Сэла? Я слышал, он какое-то время жил на Кубе.

– Отец в порядке. – Я никогда не касался в разговоре Сэла; это было жесткое, безусловное правило. – Все мы стареем.

– Да уж, – пробурчал Энцо, соглашаясь, и несколько секунд мы простояли молча, скользя глазами по фотографиям на стене.

Фотографиям, навечно запечатлевшим молодыми людей, которые – как и мой отец – давным-давно распрощались с юностью. Некоторых из них уже и в живых-то не было.

Энцо указал на Бо Джонсона:

– Ты знаешь, кто это?

– Да.

– Чертовски классный боксер. Он и твоего отца сделал.

– Да. Знаю.

– Прямо-таки знаешь? – хихикнул Энцо. – Но почему-то я не удивлен. Большинство отцов не признаются сыновьям в том, что их когда-то хорошенько отделали. Но Джек не такой. Ему нечего доказывать.

– Его победил лучший.

– Верно. Это верно, – вздохнул Энцо. – Тут один парень приходил. Спрашивал, известно ли мне, где он.

– Кто? Отец?

– Ну да, твой отец. И Бо Джонсон тоже.

– Вы не сказали?

– Гость представился репортером.

– В этом районе? Что вы ему ответили?

– Я ответил, что не видел Джонсона больше двадцати лет.

– А почему он им интересовался?

– Сказал, что пишет статью. Для газеты. О старом боксерском сообществе. Меня это удивило. Похоже, он знал, что Ламент и Джонсон были друзьями. Не думал, что кто-то еще помнит Бо. А теперь вот заявился ты, и мы опять о нем говорим, – поднял руки Энцо. – Жизнь – она такая. Ты не вспоминаешь о чем-то или о ком-то годами, и вдруг раз – они везде, куда ни посмотришь.

– Я не вспоминал об этой фотографии, пока не остановился перед ней, – сказал я.

– Печальная история… Талантливее этого парня во всем мире не было. И все пошло прахом.

– Что вы имеете в виду?

– А ты не знаешь эту часть истории? – спросил Энцо.

Я уклончиво пожал плечами. Мне захотелось услышать его версию тех событий.

– Бо влюбился в женщину из семейства Александер. Себе на беду, – покачал головой Энцо. – Все беды от женщин…

Я промолчал, и Энцо продолжил – почти как адвокат, который приводит свои аргументы в десятый раз.

– Парень сошел с дистанции. А мог стать лучшим боксером за всю историю. Я думал, твой отец был лучшим, пока не увидел в бою Джонсона. Он был совсем другого уровня. Большой, сильный, быстрый, сосредоточенный. Голодный. В нем горел огонь. – Голос Энцо вдруг потускнел.

– Так что с ним случилось? – спросил я.

Теперь плечами пожал Энцо:

– Кто знает…

– Кто-нибудь всегда знает, – тихо пробормотал я.

«Заруби себе на носу: дяде Сэлу известно все. Тогда ты не наделаешь никаких глупостей».

Энцо только покосился на меня, его брови нахмурились, нижняя губа оттопырилась.

– Никогда не влюбляйся не в ту женщину, Бенни, – помахал он пальцем передо мной. – Это лучший совет, который я могу тебе дать. Я не в состоянии сделать тебя настолько сильным, чтобы ты с этим справился. Но кого из известных бойцов ни возьми – каждого либо сделала, либо сломала женщина. Запомни это.

– Похоже, хорошо, что я не боец, – сказал я.

– У всех у нас свои битвы, Бенни Ломенто, – парировал Энцо.

Бо Джонсон наблюдал за мной сверху, и я отвернулся. Почему-то мне стало не по себе.

– А потренироваться не хочешь? У меня есть ребятки, с которыми ты мог бы размяться, – предложил Энцо.

Но мне захотелось уйти. И что меня побудило снова подняться по этим ступенькам? Мне нравился Энцо, но этот зал и этот ринг я ненавидел. Они напоминали мне о том, кем я был и кем быть не желал.

– Рад был нашей встрече, Энцо! – Приобняв на прощание старика, я поспешно устремился к лестнице.

– Помни, что я сказал тебе, Бенни! – крикнул мне вслед Энцо. – Не ведись, как старина Бо. Выбирай подходящую девчонку.

* * *

Я пришел в «Шимми» вечером в понедельник. Сцена была темной. Бар работал, за несколькими столиками сидели клиенты, но по залу разливалась музыка только из проигрывателя-автомата. Я сказал Эстер Майн, что приду, и не пришел. А мне так не хотелось выглядеть в чужих глазах человеком, говорящим одно, а делающим другое.

– Ральф здесь? – спросил я мужчину за барной стойкой.

– Не-а. По понедельникам у него выходной.

– А группа? «Майнфилд»? Когда они снова играют?

– Теперь только в четверг.

Во взгляде бармена я различил отчаянную попытку меня узнать и отошел, не сказав больше ни слова. Атмосфера в «Шимми» показалась мне такой же удручающей, как в спортзале Энцо.

Во вторник мы с отцом, сидя рядом на диване, смотрели результаты голосования. Прогнозы менялись от участка к участку, но, судя по опросам накануне, Кеннеди опережал соперника с небольшим отрывом по числу голосов избирателей. CBS объявила об уверенной победе Никсона – шансы на то, что он одержит победу, были якобы сто к одному. Меня это не волновало, но отец напрягся. В девять мы пошли в «Ла Виту», там проходила тематическая вечеринка, посвященная выборам. Стены и стулья были задрапированы флагами, а пританцовывавшие девушки в котелках Дядюшки Сэма угощали гостей пирожками, усыпанными звездами. Отец дежурил, а я под конец вечеринки – уже на рассвете, когда результаты предвыборной гонки все еще не были объявлены, а музыканты, развлекавшие гостей, вконец выдохлись, – заменил их пианиста. Зал опустел после того, как Калифорния проголосовала за Кеннеди, обеспечив ему большинство в Коллегии выборщиков. Тони-толстяк повез Сэла домой, а мы с отцом, прежде чем направиться домой, позавтракали в «Чарли». Отец сидел с посеревшим лицом, его руки дрожали всякий раз, когда он поднимал чашку. Я воздержался от комментариев, но решил поговорить с Сэлом. Меня отец не стал бы слушать. Да и Сэла, скорее всего, тоже. Но выглядел он действительно плохо.

– Ну что, Кеннеди победил, – сказал я.

– Да. Он молод. Внешне привлекателен. Говорит правильные вещи. Считай, президентство у него в кармане. Сэл предсказывал, что он выиграет выборы. Но Чикаго этому не обрадуется.

Под Чикаго отец подразумевал вовсе не город, и я это понял. Судя по всему, сам город усадил Кеннеди в кресло победителя. Но отец имел в виду чикагских воротил. Они были за Никсона. Тогда как нью-йоркские дельцы желали победы Кеннеди, полагая, что он будет отстаивать их интересы на Кубе. Отец с Сэлом проводили на Кубе не меньше времени, чем в Нью-Йорке. Сэл открыл в Гаване еще один клуб – «Дуэ Вите»[7]. Зимой 57-го я провел там целый месяц, участвуя в различных шоу, где звучали мои песни. И хотя мое имя не сходило с первых страниц газет, этот визит в Гавану стал для меня последним. Я наотрез отказался туда ездить, и отец не стал со мной спорить. А Сэл стал. Он сказал, что я мог бы стать на Кубе таким же знаменитым, как Синатра. Синатра в пятидесятые частенько наведывался в Гавану. Она его привлекала как место, куда люди ездили заниматься тем, что дома им с рук бы не сошло. В Гаване не было правил. А когда нет правил, нет и порядка. И соответственно, условий для процветания. Ни для кого. Даже для плохих парней. И заканчивают они тем, что попросту убивают друг друга. Анастазия в Гаване строил из себя самого крутого, пока его не замочили. Сенатор Кеннеди, кстати, тоже там бывал. Все члены делегации конгрессменов делали вид, будто работают, а сами лишь искали способы, как бы воспользоваться случаем и вкусить кубинских наслаждений. Но сейчас Кеннеди вряд ли бы поехал на солнечный остров. Куба готова была полыхнуть.

– Ты туда вернешься? – спросил отец, словно прочитав мои мысли.

Гавана была еще одной темой, которую мы с ним не обсуждали.

– Куда? – нахмурился я.

– Послушать еще раз Эстер, – не оторвал глаз от тарелки отец.

Он ел так, как ест совершенно здоровый человек. Уплетал яичницу, словно пропустил несколько приемов пищи. Аппетит отца слегка меня успокоил, и я стал более разговорчивым, чем был, тревожась о его здоровье.

– Я обещал ей прийти. Собираюсь написать для нее… то есть для ее бенда песню. Может быть, даже две или три. И посмотрю, удастся ли мне протолкнуть ее на WMCA или WABC.

– Тебе следует поучаствовать в ток-шоу Барри Грея, он интервьюирует разных людей, – посоветовал отец. – Я мог бы замолвить за тебя словечко.

Барри Грей вел ночную программу по будням, с полуночи до трех утра, на радиостанции WMCA в Нью-Йорке. Он обладал характером, не боялся разнообразия и частенько экспериментировал, стараясь внести в свое шоу свежую струю. Это делало его уникальным на фоне других ведущих, готовых лебезить и заискивать перед известными ничтожествами и с напыщенным видом болтать ни о чем. Грей словил свой звездный шанс на WOR, радиостанции мощностью в 50 тысяч ватт, вещавшей на весь Средний Запад, от Бостона до Флориды. А затем добился успеха, занимаясь для радио WMCA внестудийным вещанием на Нью-Йорк. Грей делал программы в самых престижных местах с самыми модными звездами, зачитывая в прямом эфире выдержки из еженедельника Variety и сдабривая сплетни с его страниц анекдотичными случаями из собственной жизни. Он вживую интервьюировал самых разных людей. Его гостем мог оказаться кто угодно – певец, политик, артист и даже гангстер. И ему не надо было никого приглашать и тем более уговаривать. Все сами к нему приходили. До поры до времени… На одном из ток-шоу Грей позволил своей гостье – негритянской танцовщице, певице и актрисе Жозефине Бейкер – выразить недовольство влиятельным обозревателем светской хроники Уолтером Уинчеллом. И в одну ночь Барри Грей стал изгоем. Звезды, прежде добивавшиеся хотя бы минуты у его микрофона, не захотели навлекать на себя гнев светского репортера и портить свою карьеру. Но каким-то образом кораблю Грея удалось пережить бурю под названием «Уинчелл». Хотя трепала она его не один год. Более того, Грей заслужил репутацию борца и вообще справедливого парня. И, как ни удивительно, WMCA не рассталась с ним. Даже невзирая на то, что концепция радиостанции изменилась и сводилась теперь к транслированию музыки с рассвета до полуночи. Да, весь день люди слушали одну музыку, но с полуночи до трех утра в эфире царствовал Барри Грей. И хотя он прекратил интервьюировать людей вне студии, формату ток-шоу он остался верен. Возможно, именно то, что Грей и сам побывал в шкуре изгоя, сделало его защитником всех неудачников и отверженных. Естественно, часть аудитории Грей потерял. Но количество слушателей, ставших его фанатами только потому, что они считали его своим, возросло вдесятеро. Время от времени Барри Грей обедал в «Ла Вите». И я уверен, что отец не раз похвалялся перед ним своим сыном-музыкантом. Потому лишь, что Грей ему нравился. Мне он тоже нравился, но мне нужна была ротация в музыкальных программах. А в ток-шоу Грея песни не звучали.

– Нет, не делай этого, – сказал я отцу.

– А я не для тебя хочу это сделать. Я сделаю это ради Эстер, – быстро проговорил отец.

Он понимал, что я чувствовал. Самая большая ссора у нас вышла, когда я узнал, что моя стипендия в Манхэттенской школе музыки вовсе не была стипендией. Отец тогда сидел в тюрьме. Он провел за решеткой целый год по обвинению в вымогательстве. Хотя и не был виновен. Я в этом убежден. Отец никогда не одалживал денег и не занимался подставным бизнесом. И в организации Сэла он не был боссом. Отец был ее хранителем и ни разу не получал на руки чистого чека. Сэл платил ему наличными. А вот налоги отец оплачивал небрежно и со своим незаявленным доходом оказался легкой мишенью. Но он не стал никого сдавать, чтобы снять с себя обвинение в вымогательстве.

На выпускной я навестил отца в тюрьме. Он был очень горд мной, сокрушался, что пропустил такое мероприятие, и ждал подробнейшего рассказа. Но я себя чувствовал на тюремном свидании крайне неловко. А еще я злился на то, что вместо отца на церемонии в актовом зале хлопали в ладоши бабушка Нонна, тетя Тереза и дядя Сэл. «Я не хотел его там видеть». – «Дядя Сэл тобой очень гордится». – «Это по его вине ты здесь». – «Дядя Сэл – семья. Ты это знаешь». – «Он семья, кровь, но ты печешься о нем. А он о тебе нет. Почему так, па? В семье должны быть все на равных». – «Он печется обо мне, заботясь о тебе, – парировал отец. – Кто, как ты думаешь, оплатил твою учебу в этой модной школе? Твою комнату, питание, книги, вещи? Кто, как ты думаешь, выплачивает ипотеку за мою квартиру, пока я здесь? Это все Сэл!» – «Что?» Отец моргнул, его плечи поникли. «Я сам получил стипендию!» – вскричал я в ужасе. «Бенни…» – «Я не получил стипендию?» – прошептал я. «Да… ты ее получил. Но Сэл – крупный жертвователь. И он сделал так, чтобы школьный совет понял, чего он желает взамен». Меня чуть не стошнило. «Ох, Бенни, – вздохнул отец. – Таким людям, как мы, стипендию не дают. И неважно, насколько ты талантлив, сынок. Мы из той касты людей, которым приходится платить за возможность оказаться в таких учреждениях, как твоя школа». Я закрыл лицо руками. «Мне не следовало тебе это говорить. Просто я не хотел, чтобы ты думал о дяде Сэле плохо. Я не хочу, чтобы ты плохо о нем отзывался». – «Как ты мог так поступить со мной?» – спросил я; слова жалобным шепотом просочились сквозь мои пальцы.

Я любил школу. Пахал как папа Карло. И преуспел во всех отношениях. У меня появились хорошие связи. Я играл кое с кем из лучших музыкантов в мире. Сочинял. Гастролировал. Я даже научился дирижировать и руководил оркестром на последнем курсе. И вот все оказалось разрушено. Испорчено. Я не понимал, чего достиг сам, а что было мне куплено.

«Я не нуждаюсь ни в чьем покровительстве, папа. Я хочу пробиться в жизни сам. Хочу сам все заслужить». – «Он всего лишь помог тебе поступить. Но учился ты сам. И сам заслужил свой диплом. А я заслужил каждую монету в этом пожертвовании Сэла». Мысль о том, что это отец заслужил плату за мое обучение, показалась мне еще хуже. Перед глазами всплыла окровавленная рука Джино – жуткий призрак из детства. Я работал в «Ла Вите» с 10 лет; не знаю, почему мне никогда не приходило на ум, что это лишь благодаря моей фамилии. Возможно, потому что я не делал больше, чем делали другие. В 10 лет я мыл посуду, в 12 убирал со столов, а с 15 играл на пианино, когда музыканты отлучались на перерыв. Я был рослым для своего возраста, и люди думали, что я старше. А те, кто был осведомлен лучше, лишнего не болтали. Вдобавок я не имел проблем с законом и не подсел на наркоту. Уж отец и Сэл об этом позаботились. Ребенком я видел больше женских сисек и ягодиц, чем следовало, но только со стороны. И уж точно не участвовал ни в каких оргиях. По крайней мере, в клубе.

Я бросил работать в «Ла Вите» в тот день, когда отец вышел на свободу. Прихватив с собой «подпорченный» диплом и задействовав все накопившиеся к тому моменту связи, я играл для всех и везде. Жил на чемоданах, строчил и распевал песни и стучался во все двери. Но звездой стать не хотел. Возможно, это и помогло мне завоевать людские сердца. Я не мечтал ни о Голливуде, ни о Бродвее. Мне не нравились ни собственный голос, ни отражение в зеркале. Мои мечты были куда скромнее и не отличались разнообразием. Я хотел музыки, а не хаоса в своей жизни. Я был счастлив на банкетке для фортепиано и не испытывал потребности стоять у микрофона. В индустрии кичливых самозванцев и когда-то блиставших, но растерявших былую славу артистов, наркоманов и нарциссов я выделялся талантом и надежностью. Точнее, безотказностью. И я никогда не козырял именем Сэла. Последние восемь лет я был просто Бенни Ламентом. А не сыном своего отца. И не племянником Сэла Витале. И я сделал себе имя исключительно на том, что умел и мог делать. Те, кто знал о связях моей семьи, помалкивали. Если эти связи и давали мне какие-то преимущества, то я о них не просил, и люди не ставили мне их в укор. Правда, кто-то растрепал об этом Берри Горди из «Мотаун Рекордз», но это был не я.

– Почему ты так печешься об Эстер Майн, па?

– Я уже тебе объяснил.

– Нет. На самом деле объяснения от тебя я так и не услышал.

– Бо Джонсон был мне другом, – произнес отец.

Он отодвинул от себя тарелку, как будто больше не мог съесть ни кусочка. Вот и весь его аппетит.

– Я повидался вчера с Энцо. Проходил мимо его спортзала, решил зайти и застал его там. У него на стене до сих пор висит твоя фотография. И фотография Бо Джонсона. Признаюсь, сходство с ним Эстер очевидно.

– А вот эти фото, я думаю, ты не видел. – Отец вытащил из внутреннего кармана пальто два снимка и положил их на стол между нами.

На одном из них были запечатлены отец и Бо Джонсон. Они стояли, приобняв друг друга за плечи и изображая кулачный бой свободными руками. На другой фотографии Джонсон был снят вместе с женщиной – настолько же изящной и белокожей, насколько темным и мощным был Бо. Она стояла рядом с ним – очень модная и элегантная: черное вечернее платье, перчатки, блестящие локоны и ослепительно сверкающие серьги.

– Черт, – прошептал я.

– Эстер – вылитая мать. Люди этого сразу не замечают, потому что Мод была белой, а Эстер нет. Но, раскрой они глаза пошире, они бы увидели сходство.

– Никогда не влюбляйся не в ту женщину, – пробормотал я.

– Что? – нахмурился отец.

– Ничего. Просто так Энцо сказал, – буркнул я; при взгляде на Бо Джонсона и Мод мне сделалось грустно. – Она действительно покончила с собой?

– Я не знаю. По слухам, да. Но она хранила множество людских секретов.

– А ее тайна кому-нибудь известна?

– Какая тайна?

– Кто-нибудь знает об Эстер?

– Я никому не говорил. Только тебе рассказал. Но, думаю, кое-кому об Эстер известно, – пожал плечами отец. – Только никто ничего не говорит. По крайней мере, мне.

– Семья не пыталась повесить смерть Мод на него? – указал я на Бо Джонсона.

– Они намекали, будто он виновен в том, что она умерла. Но не прямо. И никаких обвинений против него выдвинуто не было. Бо оказался прав насчет ребенка. Эстер была для Александеров обузой. Полагаю, они допускали, что ее забрал Бо, знали, что она его дочь. Или просто порадовались, что и Бо, и их внучка исчезли.

– Кто-то должен был знать правду о ребенке!

– Ее замяли. Люди, конечно, всякое болтали, но это были только домыслы. И в итоге все решили, что Мод Александер покончила с собой, а Бо Джонсон сбежал. И жизнь продолжила идти своим чередом. По ходу… никто в действительности не стремился докопаться до истины в этой истории.

– Даже Бо Джонсон?

– Бо был до смерти напуган. И бессилен что-либо предпринять.

– А Эстер знает, кто она? Я имею в виду… она называет ребят из своего бенда братьями.

– Я не в курсе, Бенни. Возможно… Ее вырастила Глория Майн. Она заменила Эстер мать… Да и что бы это ей дало? Бо больше нет. Ее матери тоже. Все в прошлом.

– Энцо сказал, никто не знает, что случилось с Бо. Как ты думаешь, Сэл знает?

Отец вскинул глаза и посмотрел прямо на меня. Потом провел рукой по губам, как будто хотел удержать слова в глотке, и покачал головой:

– Нет. Я не знаю. Не знаю. Но это не дает мне покоя. Это всегда… меня беспокоило.

– Зачем ты носишь их с собой? – постучал я по столу пальцем возле двух фотографий.

– Я достал их вчера утром, когда ты уехал. Возьми их. – Отец подвинул снимки ко мне. – Я подумал, может, ты передашь их ей…

– Я? Ты подумал, что я мог бы передать их Эстер? – переспросил я в изумлении.

– Ну да, – кивнул отец.

– Папа! – рассмеялся я, не веря собственным ушам. – Ты хочешь, чтобы я передал эти снимки Эстер? И что я ей скажу? «Привет! Мне безумно жаль твоих родителей. Жизнь – дерьмо. Но вот тебе песня»?

– Нет, – покачал головой отец, – конечно же, нет. Просто… пусть они хранятся у тебя. Может, когда-нибудь ты отдашь их ей. Когда узнаешь ее получше.

– Но я не собираюсь с ней сближаться. Я собираюсь пойти в «Шимми» в четверг и познакомиться с ребятами из ее группы. Намереваюсь написать для них песню и попытаюсь протолкнуть их в эфир. В качестве одолжения тебе, па… и из уважения к Бо Джонсону. И только! Потом я умываю руки.

Отцу мой ответ не понравился. Он снова потер губы.

– Ты говоришь точь-в-точь как я. Именно это я сказал Бо.

– Ты ждешь, чтобы я облегчил твою боль из-за чувства вины? Все только ради этого?

– Какие громкие слова! – огрызнулся отец. – Нет. Речь не о моем чувстве вины. Просто мне хочется, чтобы кто-то был в курсе. Мне полегчает, если я буду знать, что кому-то еще известна эта история. Его история. Ее история. Только и всего. И ты не делаешь мне одолжения, задира! Эта девчонка умеет петь. И ты будешь счастлив, если с ней сработаешься.

– Я знаю массу людей, которые умеют петь. – Я не солгал, но в то же время покривил душой. Эстер была особенной, и отец это понимал.

– Петь-то они умеют, но не так, как она. Эстер непременно добьется успеха. Она станет звездой. Вот увидишь. И ты будешь благодарен своему старику за то, что он свел тебя с ней, – помахал пальцем у моего лица отец. – Ее имя и голос будут у всех на устах. Помяни мои слова.

– Хорошо, хорошо. – Я поднял руки вверх в знак того, что сдаюсь.

– Иногда лучший способ спрятаться – оказаться в свете прожекторов. Когда тебя знает весь мир, от тебя труднее избавиться, – пробормотал себе под нос отец, поднеся к губам чашку кофе.

– Что? Господи, папа! Да кому нужно от нее избавляться? – вскричал я чуть громче, чем следовало.

Отец дернулся, и кофе пролился на стол, чудом не задев фотографии. Но никто, похоже, ничего не заметил. Столики вокруг нас были по-прежнему пусты, хотя все табуреты за барной стойкой были заняты жаворонками или такими же любителями загулять до рассвета, как мы.

– Никто. Черт возьми, Бенни! Замолчи! Никто. Забудь об этом. – Отец поставил чашку и прикрыл кофейную лужицу салфеткой. – Пойдем отсюда.

Сунув фотографии в нагрудный карман, я бросил на столик несколько купюр. Отец резко встал и направился к выходу. Я последовал за ним, на ходу застегивая пальто и нахлобучивая шляпу. Нам обоим нужно было отоспаться.

– Значит… в четверг? Ты пойдешь туда в четверг? – спросил отец, жамкая губами сигару.

– В четверг, – вздохнул я.

– А можно мне пойти с тобой?

– Конечно, па. Пойдем туда вместе.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Для тех, кто только что присоединился к нам: вы слушаете ток-шоу Барри Грея на радио WMCA в Нью-Йорке. Сегодня ночью я беседую с Бенни Ламентом – композитором-песенником, продюсером и эстрадным артистом. Он сидит за пианино, готовый нам сыграть. А мы готовы ему внимать все три часа.

– Что бы вы хотели услышать, мистер Грей? – спрашивает Бенни.

– Вот так вопрос! Предложите мне несколько песен на выбор. А сколько вообще песен вы написали, Бенни?

– Сотни. Но большинство из них никогда не звучало в радиоэфире.

– Но многие все же звучали. Сколько хитов у вас в арсенале?

– Я не веду учет. Если я не буду обращать внимания на то, сколько воды выпил из колодца, то и беспокоиться о том, что он пересохнет, мне не придется.

– Почему бы вам не сыграть что-нибудь из своего раннего творчества?

– Хорошо. Вот, например. Знаете, кто пел эту песню? – Бенни наигрывает несколько тактов и поет первую строку. Голос у него характерный, гортанный, как звук баржи, сигналящей о своем прибытии:

Ни в чем теперь не вижу смысла

Я, любя.

Любя… Любя…

Хоть не хочу, люблю тебя…

– Сестры Макгуайр! – восклицает Барри Грей. – Я люблю эту песню.

– Совершенно верно. – Бенни сразу переходит к другой мелодии, напевая: —Я пытался вырвать тебя из сердца. И теперь истекаю кровью.

– О! Это пел Иззи Маккуин! – узнает хит Барри Грей. – Не знал, что эту песню написали вы, а я готовился к передаче.

– В исполнении Иззи, под его трубу, она звучит лучше, но да, это моя песня. Ваши слушатели наверняка помнят и вот эту. – Бенни продолжает наигрывать фрагменты своих хитов, напевая по строчке из каждого, и Барри отгадывает их названия и исполнителей.

– Все эти хиты появились до группы «Майнфилд», – констатирует Барри Грей. – Давайте побеседуем о тех, что появились после.

– Ладно.

– Песня «Мне не нужен ни один парень» в исполнении группы «Майнфилд» возглавила «Топ-40» в декабре

1960 года. Менее чем через два месяца после вашей встречи. Мы первыми пустили ее в эфир, здесь, на WMCA. Кто-то считал ее расовой музыкой[8]. По мне, так это – хит. Расскажите подробнее об этой песне. Как она появилась на свет? Мне думается, все наши слушатели жаждут узнать ее историю.

– Хорошо…

Глава 5

Мне не нужен ни один парень

В 19 лет я познакомился с девушкой, которую мог бы полюбить. Ее отец, Марио Бонди, был деловым партнером Сэла. У него тоже имелись интересы на Кубе, но я ни разу не видел его с какой-нибудь другой женщиной. Он всегда приходил в клуб с женой, заставив меня уверовать в то, что он на голову выше остальных парней, крутившихся в «Ла Вите». Марио импортировал кубинские сигары. Хорошие – такие, которые нравились отцу и Сэлу. Про другие его дела мне ничего известно не было, но у Марио имелись дома на Кубе и в Майами. И еще один неподалеку от дома Сэла в Лонг-Айленд-Сити.

Сэл по случаю Дня независимости устроил барбекю. В числе гостей были и Бонди. Мы с Маргарет поладили сразу. В то лето я виделся с ней еще на нескольких семейных торжествах. На выходные в честь Дня труда я пригласил ее потанцевать на Манхэттен-Бич. Сэл разрешил мне взять один из его автомобилей, а отец Маргарет отпустил ее со мной, хотя я сомневаюсь, что нравился ему. Думаю, он побоялся обидеть моего дядю. Впрочем, мать Маргарет улыбалась мне так, словно ее дочь подцепила Синатру.

Я нежно обнимал Маргарет, пока мы танцевали, и держал ее руку весь вечер, но домой привез рано, уже сознавая, что больше никогда с ней не увижусь. Я проводил девушку до двери. Она помедлила, прежде чем войти в дом, но в ответ на ее очаровательную застенчивую улыбку я лишь пожелал спокойной ночи и, не оглядываясь, пошел обратно к машине Сэла. Я отказался от нее. Сознательно, мучительно. Я обошелся с ней жестоко, хотя изначально и не хотел этого. Я знал, что нравился Маргарет. И она меня привлекала. Но она стала бы ждать от меня определенных вещей и поступков. Того, чего обычно желают от своих поклонников девушки. Чтобы я был любящим, ласковым, заботливым. Водил ее в кино и рестораны, покупал и дарил цветы. Я, конечно, мог все это делать. И даже получал бы от этого удовольствие. Я был бы счастлив, гуляя с ней под руку и лежа рядом, даже если мне пришлось бы ждать этого целую вечность… Но все это продлилось бы очень недолго.

Маргарет могла стать моей девушкой. Но я не хотел обзаводиться второй половинкой. Девушка должна была стать женой. Жена – матерью. А мать и ребенок – это уже семья. Мой отец стал бы дедом. И был бы этому рад. Дядя Сэл пришел бы на нашу свадьбу, потрепал меня по щеке, поцеловал Маргарет и дал бы нам некоторое количество денег – принял бы нас в семью. А я знал, к чему все это приведет. Знал, что значит эта самая семья, и не желал становиться ее частью. И потому дал задний ход.

В ту ночь, попрощавшись с Маргарет, я заглянул к Агнес Тол на Марион-авеню. Она работала в гардеробе в «Ла Вите» и была гораздо старше меня. Ее бедра были не такими стройными, как у Маргарет, кожа – не такой гладкой, а грудь уже обвисла. Но она не ждала от меня ничего, кроме пары добрых слов и нескольких поцелуев. Я посвятил Агнес песню, сидя в исподнем на ее кровати с губной гармошкой в руках и напевая по строчке между тактами:

Я ночь провел у Агнес Тол,

Стонал от страсти и тоски,

А утром выставлен был вон —

Едва успел надеть носки!

Агнес посмеялась над моим куплетом и предложила спеть его хором. Что мы и сделали. А когда закончили, она заставила меня уйти, как я и предсказал в своей песенке. И это было именно то, чего я хотел. Я никогда не любил Агнес Тол, и она не ждала от меня любви. По возрасту она годилась мне в матери, и никто из нас не стремился к отношениям. Но той ночью, как и многие ночи позднее, я, целуя Агнес Тол, думал о Маргарет Бонди и ее застенчивой и полной надежд улыбке.

* * *

Визит с отцом в «Шимми» в тот четверг напомнил мне по ощущениям проводы до двери Маргарет Бонди с полным осознанием того, что я к ней никогда не вернусь. Я рисковал разочаровать Эстер и наверняка отца. И как много лет назад он спросил меня о Маргарет, так и в этот раз он не преминул бы спросить об Эстер. Я в этом не сомневался.

Эстер пела на сцене с той же силой и горечью, как на прошлом выступлении. И мои нервы затрепетали от тембра ее голоса. Мне не хотелось, чтобы отец увидел, как я смотрю на нее, и я упорно отводил глаза в сторону, но мои уши были насторожены, как у собаки.

За барной стойкой снова дежурил Ральф, и мы примостились на два свободных табурета. Отец заказал бутылку колы. Я последовал его примеру.

– Колы? – непроизвольно округлились глаза Ральфа.

Мой отец был самым странным гангстером в мире!

– Я не пью при моем мальчике, – пояснил он бармену.

Мне было почти 30, но для отца я все еще оставался мальчиком. И ни он, ни я не пили вместе. Кусок пиццы? Да! Сэндвич? Конечно. Но не пиво. Это было одно из его правил. На глазах у моего отца спился его отец, и он ни разу за всю жизнь не предложил мне алкоголя. Я, естественно, выпивал. Но не в присутствии отца. Он мог пропустить рюмку-другую, слушая радио, смотря телевизор или читая газету. Когда отец ездил по делам с Сэлом, он не пил вообще. Он тогда работал – улаживал проблемы. А на пьяную голову делать это было сложнее.

А еще мой отец никогда не кричал. Ему не требовалось повышать голос. Не тратя слов попусту, он обычно получал то, что хотел. В определенном смысле отец был философом. Чрезвычайно рациональным и бесстрастно невозмутимым. И он всегда выполнял свои обещания. Я вырос, зная: если папа сказал, что позаботится о чем-то, он обязательно сделает обещанное. Даже если способы проявления его заботы были мне не по душе.

– Не ставь людей перед большим выбором. Достаточно двух вариантов. Или так, или так. Упрости им выбор и не спорь, что бы они ни выбрали. Просто объясни им, что произойдет в одном случае и в другом. И сделай, чтобы так все и вышло. Слухом земля полнится. Люди будут знать, что ты не блефуешь и не притворяешься. И подчинятся. В большинстве случаев для них сущее облегчение знать, что делать.

Иногда отец и вовсе не оставлял людям выбора. Не оставил он его и Ральфу.

– Расскажи нам о вашем бенде, – потребовал он, когда бармен открыл и подал ему колу.

– Хорошо… гм, а что вы хотите знать? – запнувшись, уточнил Ральф.

– Ты рассказал Эстер о моем мальчике. Теперь я хочу, чтобы ты рассказал нам об этих ребятах, – подколол Ральфа отец, дав ему понять, что не одобряет, что его сын стал объектом обсуждения. – Кто они? Что собой представляют? Как их зовут?

– Мы взяли Ли Отиса и Элвина. Они все братья. По-моему, старший из них Мани, и именно его расположения вам надо добиться. Остальные трое называют его за глаза придирой, – сказал Ральф.

– Мани? Это его имя? – перебил бармена отец.

– Да чтоб я знал! Но они все его так зовут. Мани Майн. Гитарист. Я посоветовал ему играть поспокойнее. А то он рвет струны с таким ожесточением, словно подумывает, кого бы грохнуть. Элвин играет на бас-гитаре. Он легкий и дружелюбный парень. А Ли Отис у них барабанщик. Он самый молодой. И самый молчаливый. Умный… наверное. Умный или просто заторможенный. Иногда это трудно понять. Он знает кучу фактов и всяких статистических данных, но разговор поддержать не умеет.

– А она? – спросил отец, указав горлышком бутылки на Эстер.

– Кто? Королева Эстер? – Губы Ральфа растянулись в омерзительной улыбке.

– Почему ты ее так называешь? – поинтересовался отец.

– Потому что она слишком заносчивая, даже высокомерная, – фыркнул Ральф. – Может, она маленькая ростом, но уж слишком деловая. Резкая. Хитрая. Подозрительная. Лучше ей не перечить. Не переходите ей дорогу и не позволяйте этому красивому личику одурачить вас.

– Ну-ну, – буркнул отец.

По выражению его лица я понял: он испытывает к Ральфу неприязнь.

– Кстати, я лишь подтвердил ей, кто вы, – указал на меня Ральф. – Не я сообщил ей. Эстер сама вас заметила. Говорю вам: она ничего не упускает из виду.

Мне пришлось взглянуть на Эстер. Она смотрела на меня. Когда наши глаза встретились, ее плечи напряглись, а подбородок вздернулся. А потом она отвернулась и все время, пока пела, упорно меня игнорировала. Я больше ничего не запланировал на вечер, так что мог пообщаться с ребятами из бенда по окончании выступления. Но Эстер была не единственной, кто подметил наш интерес. Когда она исполняла последнюю песню, к нам бочком подкрался Эд Шимли – владелец клуба, поприветствовавший моего отца по имени. Отец похвалил его за музыкальную программу, а я попросил проводить меня за кулисы.

– Погодите! Погодите! Вы не можете так просто заявиться сюда и украсть мою певицу. Мы с этими ребятами заключили контракт, – обиженно фыркнул Шимли.

– Вот как? А что прописано в договоре? – спокойно осведомился я.

– Я ангажировал их на два года. Двухчасовые выступления каждый четверг, пятницу и субботу.

– Я не собираюсь ни во что встревать. Я пишу песни. И хочу, чтобы одну из них спела Эстер. Вы против? – спросил я. – Если так, то зря. Ребята сделают хит, он привлечет сюда публику. Вы только выиграете.

Эд Шимли перевел взгляд с отца на меня. Похоже, он был уверен, что его попытаются надуть, но не понимал как. Вместе с тем его уже начало разъедать любопытство.

– Перерывы между выходами на сцену они проводят в подсобке, – проворчал Шимли. – Можете потолковать с ними там. Но, надеюсь, Сэл возместит мне все издержки, если вы их у меня переманите.

– При чем здесь Сэл? – Голос отца стал настолько холодным, что у меня на руках зашевелились волосы.

И не только у меня. Эд потер рукой затылок.

– Вы же работаете на него, мистер Ломенто, – сказал он отцу. – Я подумал: ваш интерес – его интерес.

– Сэл здесь совершенно ни при чем, – постарался заверить я Эда; отец рядом со мной даже не шелохнулся. – Я пишу песни. Эстер – классная певица. Вот и все.

– Ну, тогда ладно… И все-таки у меня с ними контракт, – повторил мрачно Эд. – Имейте это в виду.

Мы с отцом дождались конца выступления и, когда ребята сошли со сцены и скрылись за примыкавшей к ней дверью, последовали за ними. Отец остановился у двери и решил переждать там. Да и мне, если честно, так было проще. Троих парней мое появление явно удивило. Но Эстер при виде меня скрестила руки и выставила вперед ногу. Радостью ее лицо не озарилось. Я не пришел в «Шимми» в воскресный вечер, как обещал. И она, похоже, не собиралась меня прощать.

– Нас никто не известил, что вы снова сюда явитесь, мистер, – вымолвила Эстер.

Худосочный гитарист Мани обошел сестру и встал впереди, неприкрыто демонстрируя, что готов к схватке. Для чего – мне было невдомек. Я превосходил Мани в весе фунтов на пятьдесят. Губы Элвина расплылись в улыбке, а Ли Отис потянул за галстук-бабочку вокруг шеи. Его рубашка от энергичной игры сделалась мокрой. Паренек бросил палочки и опустился на стул. В углу подсобки я заметил старое пианино, а перед ним шаткую скамейку. Как кстати! Мне осталось только уповать на то, чтобы инструмент оказался не слишком сильно расстроен.

– Бенни Ламент, – протянул я руку Мани. – Я обещал Эстер зайти к вам.

До моих ушей донесся ее раздраженный вздох, но я не отвел взгляда от Мани. Парень пожал мне руку, и я понял: он уже знает, кто я такой.

– Вы сказали мне, что придете в воскресенье. А сегодня, если не ошибаюсь, четверг. Приглашение уже не в силе, – заявила Эстер.

Вперед шагнул Элвин и, все еще улыбаясь, тоже пожал мою руку.

– Так вы Бенни Ламент? Пианист? Человек, игравший с Иззи Маккуином, Майлзом Дэвисом и Джоном Колтрейном? – спросил он. – Я слышал о вас.

Эстер, может быть, и злилась на меня, но ребята говорили обо мне.

– Да. И еще с некоторыми.

– А почему вы хотите сыграть с нами? – наглым тоном поинтересовался Мани.

– Я? Нет, не хочу, – помотал я в ответ головой.

– Но вы же к нам зачем-то явились. Разве не за этим? – фыркнул Мани. – И потом… я видел в прошлую субботу, как вы оживились, когда Эстер запела «Ничего не происходит».

– Это точно, ничего не происходит, – пропел Элвин.

– Старо, Эл! Эта шутка уже стара, – вздохнул Ли Отис; опорожнив залпом стакан с водой, он вытер лоб.

Элвин расхохотался – раскатистым смехом, поднявшимся из самого нутра.

– Ну вот, опять смеется, он всегда смеется, – не удивился Ли Отис.

Паренек провел рукой по лицу и покачал головой. Изнуренно. На вид ему было лет 16. И у меня сложилось впечатление, что свою работу он не любит.

– Я действительно оживился, – признал я. – Эстер была очень хороша. Мне понравилось ее пение.

– О! Вам оно понравилось? – переспросил Мани.

– Почему вы сердитесь, мистер Майн? – спросил я спокойно.

Ральф оказался прав. Мани мнил себя в группе главным.

– Потому что он вас ждал, – сказал Элвин, не переставая улыбаться. – Мани любит деньги. И нам необходима помощь. Нам нужен человек со связями. Возможно, вы немного бледнее, чем нам бы хотелось, но вы точно годитесь на эту роль.

– А что вы скажете, мисс Майн? Вам нужен парень, умеющий дергать за нужные ниточки? – Едва вымолвив эти слова, я осознал, как они прозвучали. Я не думал вкладывать в них двойной смысл. Мне просто хотелось узнать ее мнение. Мне казалось, что у ребят все отлично получается с арсеналом из гитары, бас-гитары и ударных.

– Мне не нужен ни один парень, – ответила Эстер таким ледяным тоном, что у меня заныли зубы.

Не будь я слишком возбужден, я бы замолчал. Но меня уже понесло:

– О! Вот вам и готовая строчка из песни. Почему бы вам ее не пропеть? Может получиться весьма недурно, – наиграл я несколько аккордов.

Пианино звучало неплохо. Мне попадались инструменты в гораздо более плачевном состоянии.

– Пропеть что? – спросила Эстер.

Но последовала за мной к пианино. Мани и Элвин тоже подошли.

– Вы сказали, что вам не нужен парень. Думаю, из этой строчки мы могли бы сделать песню. Расскажите мне, в чем еще вы не нуждаетесь, Эстер? – спросил я, уже слыша припев. Мне требовался куплет.

– В том, чтобы вы разговаривали со мной свысока, уж это точно. – Эстер скрестила руки и выпятила подбородок.

– Я смотрю на вас снизу вверх, Бейби Рут. Как же я могу разговаривать с вами свысока? – проворчал я.

Эстер показалась мне одной из тех женщин, которые заставляют вас потрудиться за вознаграждение в виде улыбки. А мне не хватало на это терпения. Да мне и не нужно было, чтобы Эстер улыбалась. Я всего лишь хотел услышать ее пение.

– Прекратите называть меня Бейби Рут!

– Бейби Рут, это смешно! – хмыкнул Элвин и, подхватив свою бас-гитару, извлек из нее несколько звуков: «уаа, уаа, уаа».

Я проигнорировал парня. Настроения дурачиться у меня не было. Я на полном серьезе писал для Эстер песню.

– Как вам это? – спросил я и пропел несколько строк. Вышло сыровато, и я несколько раз запнулся, подбирая ритм.

Мне не нужна еще одна юбка.

Я не нуждаюсь ни в модной шляпке,

Ни в новой блузе, ни в лишней шубке —

Все это есть у меня в достатке.

Я приподнял брови, призывая Эстер Майн продолжить:

– Что дальше?

Она нахмурилась, и я пропел те же строки еще раз, только медленнее, побуждая Эстер добавить новые.

– Я не нуждаюсь в твоих разрешеньях, знаю сама, что можно, что нет, – проговорила она нараспев.

– Так! Так! – подбодрил ее я.

– Прибереги же нравоученья…

Я ухмыльнулся. Это было слишком просто.

– К ним у меня иммунитет!

Элвин уже пытался дополнить мою мелодию бас-гитарой, а Мани перебирал струны на своей. Он подобрал аккорды, да и слова теперь начали приходить на ум быстрее, и я продолжил петь:

Мне не нужен отец и еще один брат.

Мне не нужно кольцо и не нужен сват.

Не спешу я на брачное ложе,

Так что парень не нужен мне тоже…

– Давай, Эс! Ты же уже слышишь ее, – забарабанил себя по бедрам Ли Отис.

Он все еще сутулился на своем стуле, но тусклая пелена усталости, застившая глаза паренька, уже рассеялась, и палочки взлетели в воздух.

– Все поют «Ей не нужен», – проинструктировал я ребят, и они повиновались.

– Мне не нужен ни один парень, – снова вступила Эстер, уже в полный голос. – Да-да, не нужен!

– Да, ей парень не нужен, – добавил я, повторив тему.

– Не нужен! – подхватила Эстер. – Парень, ты это понимаешь?

Я кивнул. Выходило хорошо.

– А теперь тема меняется, – сказал я и перешел к бриджу, который уже выстроил в своей голове. Я не мог спеть так, как Эстер, но она должна была уловить мою идею.

– Ты мне не нужен. Но я тебя жду. Только поманишь, к тебе я приду. – Моя левая рука, изменив ритм, забегала по клавишам в два раза быстрее, а Элвин понизил строй своей бас-гитары. – Я не нуждалась раньше в тебе. Или лгала это время себе?

– О, черт, да! – вскричал Элвин.

А Эстер уже вошла в тему, готовая пропеть следующий куплет:

Я вам не просто девчонка на вечер,

Лучше меня потрудитесь узнать.

Зря умоляете, мистер, о встрече —

Я не намерена вас целовать!

Эстер запнулась, подыскивая новую строчку, и я вступил, пропев ту, что она уже предложила:

– Я не нуждаюсь в твоих разрешеньях, я знаю сам, что мне можно, что нет. – Тут я не смог сдержать самодовольной ухмылки, изменившей интонацию моего голоса; мне нравилось поддразнивать Эстер. – Так что отбрось пустые сомненья, мы будем парой – вот мой ответ!

Эстер Майн рассмеялась, но я продолжил:

Я не нужен тебе, но ты меня ждешь.

По первому зову ко мне ты придешь.

Сердце и разум снова в борьбе —

Сдайся, признайся хотя бы себе!

– Ты мне не нужен, – пропела, посмеиваясь, Эстер.

– Нет, нужен! – возразил я.

– Мне не нужен парень, – пропела она.

– Ей не нужен, – хором взревели братья.

– Не нужен, – эхом откликнулась Эстер. – Парень, ты это понимаешь?

– Здесь рифф! – воскликнул Мани, и я позволил ему его исполнить, последовав за гитарой.

– Ударная концовка, – вскричал я, выстукивая ритм ногой. – Мне не нужен отец и еще один брат…

– Мне не нужно кольцо и не нужен сват, – добавила Эстер.

– Не спешу я на брачное ложе, – пропел я, энергично притопывая.

– Так что парень не нужен мне тоже, – закончила Эстер.

Отец за дверью захлопал в ладоши, и мы все дружно рассмеялись. У нас получилась чертовски классная песня, и Эстер Майн могла исполнить ее потрясающе.

– Невероятно, Бенни Ламент! Это было невероятно, – хлопнул меня по спине Элвин. – А какова Эс! Черт побери, девочка! Ты так здорово рифмовала слова и строки. Я и не подозревал в тебе такой талант.

– Это все он! – указала на меня Эстер; ее лицо сияло торжеством. – Это он меня так разозлил! – докончила она, и мы все снова засмеялись.

– Мне нужен листок бумаги, пока я не позабыл все эти слова, – сказал я, доставая из кармана ручку.

Эстер все еще улыбалась, и это была самая прекрасная улыбка, которую я когда-либо видел.

– Проклятие, – прошептал я.

Похоже, я влип…

* * *

Я провел с ребятами больше трех часов и оставил им еще две песни. Отец покинул свой пост у двери и оккупировал кресло в углу. Между делом он сунул несколько купюр ночным охранникам, и те оставили нас в подсобке одних. Ли Отис растянулся на полу и заснул. На следующее утро ему предстояло идти в школу, которую он, со слов Эстер, никогда не пропускал.

– Ему нравится учиться, но нам нужен барабанщик. А нанять кого-то другого не по средствам. Да и Ли играет хорошо.

– К вопросу о деньгах… – встрял Мани Майн. – Чем мы вам обязаны, мистер Бенни Ламент, за такую… привилегию? – Он выговорил каждое слово так, будто ждал, что я его разочарую.

– Я обещал Эстер, что напишу для вас песню. И я это сделал. О деньгах речи не шло.

– Но вы подарили нам целых три песни! – воскликнул Элвин.

Я наиграл им «Берегись» – песню, которую написал воскресным вечером и из-за которой не пришел в «Шимми». И когда Эстер ее запела, на моем лбу проступил холодный пот. Мы начали ее совсем низко, а к бриджу Эстер уже голосила во всю мощь, а я полустоял, не в силах усидеть на месте. Отец тоже стоял, прижимая руки к сердцу так, словно «Янкис» выиграли Мировую серию.

Мы также поработали над песней в стиле Бадди Холли под названием «Крошка». От нее не замирало сердце, как от «Берегись», и она не звучала столь дерзко, как «Мне не нужен ни один парень», но эти недостатки вполне компенсировались продолжительной басовой партией, ритмом рокабилли и красивым бриджем. И Эстер исполнила ее блестяще. Она все песни исполнила блестяще.

– Я попросила мистера Ламента стать моим… нашим менеджером, – призналась она, обводя глазами братьев.

– Да что ты говоришь? И когда ты собиралась узнать мое мнение по этому поводу? – спросил Мани.

– Я спрашиваю твое мнение сейчас. У меня не было уверенности, что он… придет сюда снова. – Эстер бросила на меня взгляд, в котором явственно читалось: вы не прощены еще до конца.

– Я руководитель группы «Майнфилд», – ткнул себя пальцем в худосочную грудь Мани.

Элвин вздохнул, а Ли Отис даже не шелохнулся.

– Вот и хорошо, – сказал я. – Потому что мне не хочется быть вашим менеджером.

– Почему? – поспешил присесть Элвин, после того как Мани на него замахнулся.

– Я композитор-песенник. Продюсер. У меня нет охоты нянчиться с детьми.

– Думаете, вы слишком хороши для нас? Думаете, мы в вас нуждаемся? – прошипел Мани.

Я ответил ему равнодушным взглядом.

– Заткнись, Мани. Ты же знаешь, что это не так, – рассмеялся Элвин. – Парень, который так играет, может называть меня дитем, когда ему вздумается.

– У меня нет ни малейшего желания заставлять людей делать то, что им не хочется, – обратился я к Мани. – Вы хотите руководить этой группой? Отлично! Я с вами спорить не стану. Повторяю: я не заинтересован быть вашим менеджером.

– А что с этими песнями? – очертил Мани круг пальцем в воздухе, намекая на плоды нашей совместной работы за последние несколько часов.

– Придется провести энное количество времени в студии грамзаписи. Мы запишем их. Сделаем семплер трех песен. Я обеспечу им ротацию в эфире. Все, чего я хочу, – упоминание моего имени как автора и небольшую долю вашего гонорара за все три песни. Будет у них успех – и я преуспею. Нет – так нет.

– Значит, денег за сочинение этих песен вы с нас не возьмете? – уточнил Мани.

– Нет.

– Но становиться нашим руководителем вы не желаете? – спросил Элвин.

– Нет.

– А почем нынче студийное время? – спросил Мани; в его голосе звучало недоверие.

– Видите ли… у нас нет лишних денег, – не смолчал Элвин.

Эстер не проронила ни слова.

– Бенни… я позвоню Джерри, – подал голос из угла подсобки отец.

– Джерри? – переспросил Мани.

– Джерри Векслеру. Из «Атлантик Рекордз»[9]. Он все устроит, – сказал отец.

– «Атлантик»? – присвистнул Элвин. – Черт, Мани, «Атлантик»?

– И во сколько нам все это встанет? Сколько Джерри Векслер из «Атлантика» возьмет с Мани Майна из Гарлема? – За воинственностью Мани послышалась надежда, и мне захотелось, чтобы отец не подавал ее ребятам, а, наоборот, снизил градус их ожиданий.

Именно это пытался сделать я. Именно так поступал обычно сам отец. Но не в этот раз.

– Забудьте о деньгах, – пожал он плечами. – Просто сделайте запись. Возможно, вам удастся даже заключить контракт с этим лейблом. Ваши песни… и Эстер… вы, ребята, молодцы! На самом деле молодцы!

– Папа… – предостерегающе начал я.

– Папа? – повторил Элвин. – Это ваш отец, Ламент? – Протянув руку в приветствии, он поспешил к отцу. – Я думал, что вы просто следите за тем, чтобы мы не обворовали этот бар, пока Шимли отдыхает дома.

Все взгляды устремились на моего отца, пожимавшего руку Элвину.

– Приятно с вами познакомиться, мистер Ламент! – с чувством воскликнул Элвин.

Мани только нахмурился, Эстер уставилась на отца, а Ли Отис сел и зевнул.

– Ломенто, – поправил отец. – Но вы можете называть меня Джеком, – добавил он, стиснув руку парня в крепком пожатии.

– Нам нужно идти. Мы все работаем, а Ли Отис учится. Автобусы не ждут, – вмешалась Эстер; ее спина снова стала прямой, словно шомпол, – как в самом начале вечера: я же опять ей отказал.

– Бенни может вас отвезти, ему делать нечего. Зато сэкономит ваше время, – предложил отец. – Мы приехали на разных машинах. Так что желаю вам спокойной ночи… или, точнее, доброго утра. Я получил огромное удовольствие, слушая вас. И я обязательно позвоню Векслеру. А о деньгах не беспокойтесь.

– Папа! – снова попытался вразумить я его. Он вообще думал, что делает?

Отец бросил на меня хмурый взгляд.

– Я делаю это не для тебя, Бенито, – пробормотал он.

– Мы все едем в разных направлениях, – тихо проговорила Эстер.

– Но Эстер! Если он отвезет нас домой, – с надеждой возразил ей Ли Отис, – мы с тобой сможем позавтракать и даже вздремнуть.

– Погодите минутку. Я хочу знать, каков план, – не успокаивался Мани. – Вы собираетесь организовать нам запись, Ламент? А что дальше? Я ничего не подписываю просто так, к вашему сведению.

– Ну… давайте сначала посмотрим, что я смогу для вас сделать. А потом продолжим разговор.

– Я не доверяю вам, Ламент. Вы пообещали Эстер, что придете сюда в прошлое воскресенье, а сами не явились, – буркнул Мани.

– Мани, он ничего нам не должен, – одернул его Элвин. – Дай человеку время все обдумать. Вы ведь вернетесь к нам, Бенни?

– Я посмотрю, что смогу для вас сделать, – повторил я.

Мне уже хотелось поскорее уйти. Тот подъем, что я пережил благодаря созданной нами музыке, быстро схлынул, и в моей груди засвербел застарелый страх. Я не хотел, чтобы ребята от меня зависели. Я был готов сделать несколько звонков и не сомневался, что отец свяжется с Джерри Векслером.

Дальше – «Атлантик». Но на этом все. Я выхожу из игры.

Элвин и Мани двинулись в одну сторону. Элвин поблагодарил меня, а Мани пригрозил достать из-под земли в случае повторного исчезновения. Ли Отис решительно увязался за мной, и Эстер неохотно последовала за ним. Я понял: мне придется отвезти их домой. Спасибо, пап.

В столь ранний час дороги оставались еще пустыми. До рассвета было далеко. Отец скользнул в линкольн Сэла и тронулся с места, не сказав ни слова и даже не махнув на прощание рукой. Я открыл дверцу переднего пассажирского сиденья для Эстер, а Ли Отис проскользнул на заднее и мгновенно уснул. Тонкая рубашка не могла спасти его от холода, но парнишка был вконец измотан. Эстер, должно быть, тоже устала, но туфли на каблуках (на этот раз розовые) не сменила. И пока я их вез, освежила на губах помаду и поправила прическу.

Она говорила мне, куда ехать: тут повернуть, потом налево, теперь прямо. Но к разговору, даже легкому, расположения не выказывала. И я включил радио. Ночной диджей WMCA поставил предвыборную песню Синатры в поддержку Кеннеди: «Возможно, вы слышите ее в последний раз, ребята! По крайней мере, еще на четыре года». Я выключил радио. Еще четыре года пролетят – не успеешь оглянуться. А радиоэфир месяцами был напичкан политикой. Я от нее устал.

Когда Эстер указала мне на горчично-желтое здание на 138-й улице и сказала остановиться, я так и сделал. Здание было частью квартала под названием Страйверс-Роу. Пятьдесят лет назад, если вы жили в этом квартале, вы преуспевали. Теперь он был таким же обветшалым, как и весь старый Гарлем, и нуждался в реконструкции и обновлении. Отец как-то возил меня сюда. Сам он родился в многоквартирном доме в Восточном Гарлеме – доме, который был снесен в период подъема тридцатых годов, но Страйверс-Роу пережил всю округу. Возможно, потому что строился в расчете на долгую перспективу. А может быть, потому что изначально предназначался для богатых. Отцу нравился этот квартал – его архитектура, история и его аллеи, проложенные между строениями. (В Манхэттене, где застройка не позволяла оставлять свободные зоны, подобное считалось роскошью.) Когда-то в этих проулках размещались конюшни и частные лавочки. Там до сих пор сохранилось несколько старых указателей, предостерегающих жильцов от выгула лошадей. Но со временем все аллеи и проулки запрудили автомобили и мусорные баки.

Народ уже начал пробуждаться. Несколько человек обернулись понаблюдать, как я остановился у обочины перед домом Эстер, а какой-то джентльмен преклонных лет на крыльце даже перестал читать газету и воззрился на нас выжидающе.

– Здравствуйте, мистер Гловер, – поприветствовала его Эстер в окошко, и он нахмурился, а потом укоризненно постучал пальцем по своим часам, как будто ее время вышло.

Эстер кивнула и помахала ему рукой, но не пошевелилась, чтобы выйти из машины.

– И почему людям всегда есть до тебя дело? – вздохнула она.

– Потому что они полагают, будто вы и есть их дело. Мои соседи такие же.

– Н-да. Ладно. Только я – не их дело. И ничье. И Мани не наш менеджер. Просто он считает себя таковым, потому что самый старший из нас и привык нами командовать. Никто из нас не подписывал никаких контрактов. Ни с ним, ни с Эдом Шимли. Хотя я уверена, что он сказал вам обратное. Шимли не стал бы заключать с нами контракт. Он платит нам за каждое выступление, и, как правило, вовремя. На меня ему там никто не жаловался. И недовольства нашей группой тоже никто не высказывал. Но мы с ребятами прекрасно понимаем: Шимли может избавиться от нас в любой день и час, стоит ему только захотеть. Мани умеет играть на гитаре. Это у него хорошо получается. Но он не знает, как себя – и нас – продавать. Это я договорилась о наших концертах в «Шимми». Не бог весть что, но хоть что-то.

– И как же вам удалось договориться? Вы вышли на сцену и отказались с нее уходить? – поддразнил я немного Эстер.

– Что-то вроде того, – ответила девушка, и я заметил на ее губах намек на улыбку. – За меня просить никто не будет. Ни Мани, ни мистер Шимли, ни тем более старый мистер Гловер. Никто! Нам нужен менеджер… Если вы не хотите им быть, значит, им стану я. Я сама все буду делать. И раз мы собираемся записать ваши песни, вы должны изложить свои условия и пожелания в письменной форме. Если они покажутся мне приемлемыми, я озвучу их братьям. Но обсуждать все дела вы будете только со мной. Вы согласны?

– Да, – кивнул я. – Согласен.

– Тогда я буду ждать от вас вестей. – Эстер открыла дверцу автомобиля и ступила на тротуар. – Вставай, Ли Отис! Мы дома, малыш.

Ли Отис заохал, вылез из машины и, спотыкаясь, поковылял к крыльцу, на котором все еще сидел мистер Гловер, наблюдавший за нами из-за раскрытой газеты.

– У вас есть телефон? – спросил я Эстер, перегнувшись над сиденьем и провожая ее взглядом.

Мой вопрос заставил Эстер замедлить шаг. Она нахмурилась, и я поспешно добавил:

– Я не собираюсь приходить в «Шимми» каждый раз, когда у меня возникнет необходимость с вами переговорить.

– Я позвоню вам сама.

– Нет. Так не пойдет. Мне нужен ваш телефон.

Эстер тяжело вздохнула и порылась в сумочке. Я испортил ее выход, а мистер Гловер подмечал все, что она делала. Эстер нацарапала что-то на конфетной обертке, а я вручил ей взамен свою визитку, на которой дописал отцовский адрес. С секунду Эстер ее изучала, а затем сунула в сумочку.

– Не подведите меня, Бенни Ламент, – сказала она. Точь-в-точь как в первую встречу. И, больше ни разу не обернувшись, зашла в дом вслед за Ли Отисом.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Не могу вас не спросить вот о чем. В 1960 году вы были молодым, красивым парнем. Невероятно талантливым. Вы сочиняли песни. У вас были связи. Но вы не писали песен для себя, – говорит Барри Грей.

– Насчет того, что я был красивым, можно поспорить. А в остальном да. Я не пел свои песни, – отвечает Бенни Ламент.

– С вашим голосом и вашей игрой на фортепиано вы были бы итальянским Рэем Чарльзом. И могли бы сделать свое имя очень громким.

– Я никогда не гордился своим именем.

– Вы его даже изменили.

– Да, немного.

– Ваше настоящее имя – Бенито Ломенто. Ваш дядя – Сальваторе Витале. Наши слушатели, должно быть, помнят его по телетрансляции слушаний Кефовера в Сенате по вопросам организованной преступности. До них ФБР не желало признавать проблему с мафией в нашей стране.

– Они не захотели ее признать и после слушаний. Это была хорошая телепостановка. Не более того. Политики – мастаки рассуждать, но большинство из них только и делают, что болтают. Дальше разговоров дела не идут. Если только кто-нибудь не встанет у них на пути.

– Слушания проходили в четырнадцати разных городах Соединенных Штатов, включая восьмидневные слушания здесь, в Нью-Йорке. И их посмотрело столько же людей, сколько собрала Мировая серия 1950 года. Наряду со многими другими, свидетелем на них выступал и ваш дядя.

– Мой дядя, наряду со многими другими, сослался на пятую поправку. И поступил правильно.

– Но это привлекло к нему нежелательное внимание.

– Нежелательное? – смеется Бенни Ламент. – Да это привлекло в его клуб массу новых клиентов! После завершения тех слушаний у нас все места оказались забронированы на годы вперед.

– Сальваторе Витале – владелец «Ла Виты», популярного ночного клуба в Манхэттене, – поясняет слушателям Барри Грей.

– Да, это так. Помимо всего прочего.

– И вы играли в «Ла Вите», когда были еще мальчиком…

– В «Ла Вите» я стартовал. Именно там начался мой путь к успеху. И именно этим я обязан своему дяде. Но он отстаивает свои интересы, и они не всегда совпадают с моими.

Глава 6

На своем месте

Высадив ЭСТЕР И Ли Отиса, я поехал к дому Сэла на Лонг-Айленде. Утро только занималось, а я уже был на взводе из-за музыки и нараставших опасений. Застать Сэла в «Ла Вите» было трудно. И об этом бы стало известно отцу. Кто-нибудь бы обязательно прокомментировал мое возвращение в клуб или упомянул, что я зависал там с Сэлом. И отец, как пить дать, спросил бы меня об этом. По той же причине мне не хотелось звонить дяде. Я не желал вести по телефону разговор, который мог ненароком подслушать отец.

Поэтому в шесть утра в пятницу я свернул на подъездную аллею к дому Сэла, зная, что именно в этот час гарантированно не застану его с телохранителем. Это было лучшее время для личной беседы. Распорядок дня дяди был мне известен, ведь я знал расписание отца. И он практически не изменился с годами.

Когда я был маленьким, отец работал почти каждый день, с девяти вечера до девяти утра. А на тот случай, если мне требовалась чья-то помощь, этажом ниже жила миссис Костьера. Отец давал ей немного денег за то, чтобы она кормила меня завтраком и отправляла в школу. Но когда я возвращался с учебы, отец уже был дома. Всегда. Мы вместе ужинали, он проверял, сделал ли я домашнее задание, занимался ли боксом по вторникам и четвергам, и уходил из дома, только убедившись, что я улегся в кровать и заснул. А выходные я проводил в «Ла Вите», если не считать двухчасовой мессы по воскресным утрам. Повзрослев, я переехал, но для отца за прошедшие годы мало что изменилось. Он по-прежнему проводил время, присматривая за мной или охраняя Сэла.

Но сейчас он не должен был его охранять. После визита в «Шимми» он должен был поехать домой. По четвергам и воскресеньям отец не работал. Возили и охраняли Сэла в его отсутствие два Тони – Тони-толстяк и Тони-жердяй. Тони-толстяк на самом деле толстым не был. Он был просто крупным, но рядом с Тони-жердяем любой казался здоровяком. Отец привел обоих в организацию Сэла, когда те были еще юнцами, лет 18–19 от роду. Он тренировал их у Энцо еще до моего появления. И, по мнению отца, из Тони-толстяка мог получиться достойный соперник. Однажды я услышал, как он говорил Сэлу: «Он большой и быстрый и не чувствует удара. Но он не хочет становиться профессиональным боксером. А если человек не хочет, то ничего из него не выйдет, даже при отличных природных данных». Я запомнил эти слова. Но только потому, что подумал тогда, будто отец говорил обо мне. Я тоже не желал быть боксером. А вот Тони-жердяй жаждал, но был сложен не для бокса – весь угловатый, с набрякшими веками и пусть и выносливый, но напрочь лишенный природных задатков и мяса на костях. Правда, худоба придавала ему пугающий вид. Его глаза были маленькими и темными, лицо – как у скелета, обтянутого кожей. И еще он был очень немногословен. Оба Тони стали командой в определенном смысле. Возможно, свою роль сыграли их совместные тренировки на ринге Энцо. Или то, что они отлично сработались. А возможно, просто судьба или прихоть их босса. Но эти парни стали отличными сотоварищами, и, наверное, навсегда.

Сэл если и был в клубе накануне ночью, то теперь тоже должен был находиться дома. Но, в отличие от отца, я вряд ли застал бы его в постели. Сэл предпочитал послеобеденный сон, если вообще спал. Летом он завтракал у бассейна, а зимой – на своей застекленной террасе. После завтрака дядя играл в гольф, совершал пробежки или проводил встречи в своем кабинете в «Ла Вите». Но сейчас он должен был быть дома.

У парадной двери лежала дядина газета, и я подобрал ее, прежде чем постучаться. Тереза, скорее всего, спала, но Сэл бодрствовал. Я был в этом уверен. Я постучал в дверь еще раз, уже чуть громче, и замер в ожидании. Мне открыла девушка – и знакомая, и незнакомая одновременно. Ее черное платье прикрывал белый фартук, а темные волосы – кружевной белый чепчик. Даже в таком нелепом головном уборе она была слишком сексуальна, чтобы походить на простую горничную. И я невольно задался вопросом: уж не Тереза ли настояла на такой дурацкой униформе? Если да, то это не сработало. Девушка выглядела так, словно в любую минуту могла отправиться прямиком в непристойное кабаре. И вдруг я узнал ее. Это была танцовщица из «Дуэ Вите» в Гаване. В последний раз, когда я ее видел, она лежала обнаженной в моей постели. По-видимому, Сэл решил привезти ее с Кубы в свой дом. Бедная тетя Тереза!

– Привет, Карла, – сказал я.

– Привет, Бенни, – улыбнулась она так, будто я сделал ей огромный комплимент, вспомнив ее имя.

Бедная Карла… Я не ответил ей улыбкой. Это было слишком рано для Карлы. Я пожалел о своем опрометчивом поступке уже в тот момент, когда его сделал, и надеялся, что никогда не увижу девушку вновь.

– Мне нужно поговорить с мистером Витале, – сказал я как можно мягче.

– Как давно мы не виделись, Бенни. Ты выглядишь отлично!

– Впусти моего племянника, Карла! – раздался за ее спиной голос Сэла.

Она подпрыгнула так, словно нас застали за чем-то предосудительным. И тут же отпрянула в сторону. Я переступил порог и вошел в дом. С засунутыми в карманы руками Сэл стоял у основания большой лестницы, как будто ждал моего приезда. Он выглядел отдохнувшим и спокойным; седеющие волосы были безупречно зачесаны со лба назад – ни единой выбившейся прядки. Сэл предпочитал черные рубашки, черные брюки-слаксы со стрелками острыми, как спинка его носа, и массивные золотые часы. В присутствии Сальваторе Витале все мужчины казались скромно, а то и плохо одетыми. Даже если на них были лучшие вещи. И даже в пятницу в шесть утра. А на мне был все тот же костюм, который я надел накануне. Но я знал достаточно, чтобы поправить прическу, разгладить складки на пиджаке и заправить как следует рубашку, прежде чем подойти к дому. Я выглядел вполне презентабельно, и все же дядя Сэл отметил:

– Ты выглядишь уставшим, Бенито. Отдай шляпу Карле.

Шляпу я снял, но, когда Карла протянула к ней руку, покачал головой. Я не испытывал желания снова пересечься с ней перед уходом. Я дождался, когда Карла удалилась на кухню (стрельнув на меня глазами несколько раз), и лишь после этого обратился к дяде.

– Я тревожусь за отца, – сказал я.

– Что у тебя за манеры, племянничек? – Слова Сэла, как и тон его голоса, прозвучали мягко, но я услышал в них порицание. – Ты даже меня не поприветствовал.

Я подошел к дяде, вручил ему подобранную утреннюю газету и поцеловал в щеки. Сначала в одну, потом в другую. Они пахли так же, как и всегда. Чистотой и парфюмом. Этот запах не менялся со времен моего детства, и от него мои ладони становились потными. Как-то раз, когда я выступал, Сэл остановился от меня слишком близко, и мои руки соскользнули с клавиш. Я решил эту проблему на свой лад: стал дышать ртом в его присутствии.

– Я тревожусь за отца, – повторил я, отступив назад. – Он плохо выглядит. Руки дрожат. Цвет лица неважный. И он заметно похудел с нашей последней встречи.

Сэл вздохнул – тихо, почти еле слышно. Точно так же, как вздыхал, когда я ребенком что-то лепетал, а он находил меня надоедливым и предсказуемым. А затем направился в свой кабинет, ожидая, что я последую за ним.

– Пойдем, пропустим по рюмочке. Я уже позавтракал, но, если ты голоден, я позвоню Карле.

– Нет, спасибо, не стоит.

– Ах-ах-ах… Джек, стало быть, научил тебя, – бросил через плечо Сэл.

Мне не хотелось заходить в его кабинет, но пришлось. Сэл его переделал. Комната все еще походила на старый английский паб с тусклым светом и деревянной обшивкой. Но рабочий стол был другой. И кресла тоже. Стены, лишившиеся отделки дубовыми панелями, были окрашены в насыщенный зеленый цвет, а деревянный пол покрыт шикарным плюшевым золотистым ковром. «Лучше приглушает звук», – предположил я. Окровавленный коврик исчез. Но исчез он давно. Тяжелые красные гардины заменили шторы в тон ковра. «А за ними мог бы спрятаться одиннадцатилетний мальчик?» – подумалось мне.

Сэл раздвинул занавески, позволив серому ноябрьскому утру разлиться по столу. Мягкие упругие сиденья около окна были перетянуты темной кожей, и шторы больше их не закрывали. Когда-то я стоял на одном из этих сидений, справа от стола Сэла, и мои пятки и ладони упирались в стекло – как будто я стоял на выступе, обнимая лицо утеса. Тогда гардины меня полностью скрывали. Это было лучшее место в доме для того, чтобы спрятаться.

Сэл налил себе рюмку бренди, предложил мне и, когда я снова отказался, сел в свое большое кресло, положив ногу на ногу. Кресло сочеталось с перетянутыми приоконными сиденьями и, судя по всему, стоило вдвое больше отцовского ипотечного взноса за последний месяц.

– Присядь, Бенито, – велел Сэл.

Я повиновался, все еще держа шляпу в руке. Мой взгляд скользнул по фотографиям, висевшим в простенке между высокими окнами. Среди них тоже появились новые, но некоторые снимки остались на своем месте. В частности, фотография моей матери. В отцовском доме висела точно такая же. С кем только Сэл не фотографировался! Целую стену украшали лучшие люди Нью-Йорка: бизнесмены, шоумены, спортсмены, политики. Мэр Ла Гуардиа и мэр Вагнер, Фрэнк Синатра, Дин Мартин,

Мэрилин Монро. На одной из фотографий Сэл был запечатлен в обществе Кеннеди, а на другой – вместе с Никсоном. Эти снимки появились в его кабинете недавно. Сэл не занимал в политике чью-либо сторону. Он играл на два лагеря, умело используя их разногласия. И здесь была она… Мод Александер… с легкой улыбкой на губах и рукой на бедре. «Интересно, эта фотография всегда висела в кабинете Сэла? – промелькнуло у меня в голове. – Может быть, я просто не обращал на нее внимания, потому что не знал, кто такая Мод?» Она не касалась Сэла, а он вместо того, чтобы глядеть в камеру, смотрел на нее, сложив руки на груди и подпирая одной из них подбородок. Эта поза дяди Сэла была мне отлично знакома. Она придавала ему вид человека, пребывающего в глубокой задумчивости. Этакий художественный критик или знаток вин. И именно в такой позе он стоял перед тем, как пырнул человека ножом. Зарезал насмерть. В этом самом кабинете. На моих глазах.

Мы играли в прятки. И вообще-то не должны были находиться в доме. Но спрятаться за его стенами было негде. Все наши укромные местечки давно перестали быть потайными. А тетя Тереза запретила нам прятаться под столами: когда мы в последний раз играли в прятки, кто-то из детей опрокинул чашу с пуншем. Я считал себя самым умным, прячась в этом большом эркере в кабинете дяди Сэла. Пока не вспотел под тяжелыми гардинами. На улице уже темнело – близилась пора фейерверков. На дворе стоял июль, и в доме было очень жарко. А если бы кто-нибудь из ребят пробежал снаружи дома мимо окна, то обязательно бы меня увидел. Я развернулся и прижался лицом к оконному стеклу. Оно было холоднее моей кожи и показалось ледяным. Окно открывало мне вид на боковой двор. Я попробовал отрепетировать гримасу, которую, по моему разумению, следовало изобразить на лице, заметь меня ребята. Они бы засмеялись, забежали в дом и отыскали меня. В стекле отражались не только мои ужимки, но и дядин кабинет. Точнее, та его часть, что попадала в узкую щель между левой и правой кромками частично раздвинутых штор. Я бы увидел входящих ребят. Но вместо них в кабинет вошли дядя Сэл, мой отец, оба Тони и парень, мне незнакомый. Они закрыли за собой дверь, и я оказался в ловушке за шторой. Мне оставалось только наблюдать за их темными отражениями в стекле.

– Давненько мы не виделись, племянник. Ты разглядываешь мои стены так, словно никогда не видел их раньше, – произнес Сэл.

– Комната изменилась. – Я отвел взгляд от снимков из прошлого и встретился с дядей глазами.

– Да. И ты тоже изменился. Прежнего мальчика больше нет. Что случилось?

– Вы на вид совсем не изменились, – проигнорировал я вопрос, на который не мог ответить; я перестал быть мальчиком давным-давно. – А вот мой отец да. Он выглядит больным.

– Ему бы не хотелось, чтобы ты говорил мне такие вещи, – пробормотал Сэл. – У Джека есть гордость. Гордость – хорошее качество в мужчине. И в женщине тоже. Она не позволяет нам давать своим чувствам волю.

– Или губит нас, – резко возразил я.

Мне захотелось уйти. Стены этой чертовой комнаты наступали на меня, смыкались все плотнее, грозя задушить.

– Ты думаешь, что отец умирает?

– Ему следует сходить к врачу, дядя.

– А тебе следует бывать здесь почаще. Ты – вся его жизнь. Он скучает по тебе.

– У отца своя работа… У меня своя.

– Проложить себе дорогу в этом мире – это хорошо. Сделать себе имя. – Сэл выдержал паузу, хлебнув бренди из рюмки. – Но тебе же не нравится твое имя, разве не так, Бенито? Ты называешь себя Бенни Ламент.

Я промолчал. Возражать было бессмысленно. Мой отец был Ломенто, а я – Ламент. И я бы солгал, сказав, что предпочитаю отцовскую фамилию.

– Знаешь, все утверждают, будто ты похож на отца. Но я вижу в тебе сходство со своей сестрой. В твоих жилах течет кровь Витале, племянник. И тебе следовало бы этим гордиться, – заявил Сэл.

– Я горжусь своей матерью, очень горжусь. – Эти слова прозвучали с большим вызовом, нежели я хотел в них вложить, и глаза Сэла слегка сузились.

– Ты ведешь себя хорошо. Тихо. Никаких скандалов. Никаких проблем и неприятностей. Но однажды и тебе, племянничек, потребуется помощь семьи. Наступит день, и тебе понадобится моя помощь.

– Я нуждаюсь в ней сейчас. Мне нужно, чтобы вы сказали кое-что отцу.

– Если я скажу ему это, он оскорбится. Подумает, что подвел меня, разочаровал чем-то. Ты желаешь, чтобы я причинил ему боль? – спросил Сэл.

– Я хочу, чтобы он сходил к врачу.

– Тогда сам и убеди его это сделать, – сложил руки Сэл, вонзив в меня твердый взгляд. – Мне не хочется, чтобы он подумал, будто я утратил веру в него.

– Вы тоже это заметили, – подчеркнул я.

– Да… он выглядит неважно, – признал Сэл. И мое сердце заколотилось, а к горлу подступил ком. Одно дело – говорить правду самому себе. И совсем другое – слышать ее от Сэла.

Наш разговор прервал стук в дверь. Не дожидаясь разрешения, в кабинет вошла Карла. Она принесла поднос с кофе и круассанами. Разлив кофе по чашкам, Карла поставила их перед нами на блюдца, а потом очаровательно зевнула и, прикрыв рот рукой, улыбнулась мне, будто пытаясь передать некое послание.

– Я устала, Сэл. Если больше не нужна, то пойду в свою комнату, – произнесла девушка с сильным акцентом, но ее английский заметно улучшился со времени нашей встречи в Гаване.

Сэл отмахнулся от нее, и Карла, покачивая бедрами, устремилась к выходу. Но, сделав несколько шагов, обернулась, чтобы посмотреть, провожаем ли мы ее взглядами. Мы провожали, и, торжествующе улыбнувшись, Карла притворила за собой дверь.

– Я тоже прободрствовал всю ночь, но в сне не нуждаюсь, – сказал Сэл. – Карла не может держаться со мной наравне. Никто не может.

– А где тетя Тереза? – поинтересовался я.

– Она с Франческой. Франческа недавно родила… Дочку… – Сэл отпил кофе и поморщился. Приготовление кофе явно не входило в таланты Карлы.

У Сэла не было сыновей. Только две дочери-двойняшки – Франческа и Барбара. Они были младше меня на девять лет, и я мало их знал. Но они мне нравились, что было странно, учитывая, что ни к тете, ни к дяде я большой симпатии не питал. В детстве Франческа и Барбара походили на маленьких утят, переваливающейся походкой семенивших за матерью, которая была настолько же округлой и светловолосой, насколько резко очерченным и темноволосым был Сэл. У тети Терезы были волосы Мэрилин Монро и ничего от ее стиля. Она всегда следила за собой – маникюр, макияж. И всегда выглядела кричаще и неестественно – как зебра, задрапированная в ярко-розовый бархат, или бабуин, замотанный в кружева. В 12 лет я написал песенку о тете Терезе, живущей в зоопарке. Она вышла смешной, но гадкой. И после того, как я спел эту песенку отцу, он не разрешал мне играть на пианино целый месяц. А мне так и не удалось с годами выкинуть ее из головы. Слова жестокие, но… точные.

Увы, тетя Тереза не была ни доброй, ни храброй, ни интересной. И меня она не любила. Как и моего отца. А лишь притворялась. По-моему, она просто ревновала мужа за его привязанность к отцу. А еще, я думаю, она боялась, что Сэл оставит все мне – всю свою большую, пропитанную кровью империю. 11 ее дочери, законные наследницы его нечестно нажитого состояния, окажутся зависимыми от нее… или, хуже того, от своих мужей. Тереза все терпела ради них. Она была дочерью Карлоса Рейны, главаря мафии из Чикаго. Отец как-то обмолвился при мне, что ее всю жизнь держали в золотой клетке и выпустили на волю только раз – для того чтобы пересадить в другую. Для Сальваторе Витале эта партия была хорошей, а вот для Терезы Рейны – нет. Сэл упрочил свои связи и влияние. И расширил семью. А Тереза стала женой человека под стать своему отцу. Женой мужчины, которого она лично совершенно не интересовала.

«Будь к ней подобрее, Бенито, – однажды сказал мне отец. – Она несчастная женщина. Одинокая. Твоя мать всегда ее жалела. Тереза десять лет пыталась родить этих девочек. Они спасли ее жизнь. Как ты и твоя мать спасли мою». Сэл был очень внимателен ко многим вещам. Он был внимателен к людям в своем окружении. К людям, которых нанимал, которым доверял. К словам, которые произносил, и к сделкам, которые заключал. Но он не проявлял должного внимания к Терезе, о чем наглядно свидетельствовало присутствие в доме Карлы.

– Карла – ваша новая… горничная? – полюбопытствовал я.

– Карла хочет стать звездой, но ей для этого нужно хорошенько подучиться. Терренс даст ей несколько уроков пения. Ты бы тоже мог с ней поработать. Может, написать для нее песню. Я знаю, ты ей нравишься. – Буравя меня темными глазами, Сэл передал мне чашку кофе.

– У Карлы нет голоса, чтобы петь, – сказал я, приняв из его рук горячий напиток.

– Как и у тебя, – заметил Сэл, – и тем не менее люди до сих пор желают слушать твои песни.

– Да, но только они их желают слушать не в моем исполнении, – возразил я.

– Карле не обязательно становиться лучшей певицей. Все равно в клубе никто толком не слушает исполнителей. Достаточно того, что она поет в тон и может украсить собой любое платье. Она отлично справится.

– Не сомневаюсь…

Уж Сэл об этом позаботится, я был уверен. А вот в то, что его заботы хватит надолго, верилось с трудом.

– Похоже, мы оба взяли под свое крыло маленьких прелестных птичек, – добавил Сэл.

Слава богу, я еще не поднес к губам чашку… А то бы пролил кофе. С притворным спокойствием я всыпал в чашку пакетик сахара и размешал его.

– Терренс сказал, что ты ходил в «Шимми» послушать Эстер Майн. Вместе с отцом, – пробормотал Сэл.

И я опять испытал страх за отца. Но страх совсем другого свойства. Я молча выдержал дядин взгляд. Я не знал, как реагировать и что говорить, и в итоге не сказал ничего.

– Вчера вечером вы тоже там были. Похоже, племянничек, тебя в ней что-то зацепило.

Я не стал спрашивать дядю, откуда ему известно, где мы с отцом провели прошлый вечер. Такой вопрос подразумевал, что мы хотели это утаить.

– Эстер Майн хорошо поет, – произнес я ровным голосом на одной ноте с Сэлом.

– Она очень хорошо поет. Я слышал ее как-то раз, когда играл в карты в «Шимми». Какая же это дыра… Но за покером можно многое узнать от людей.

– Отец мне говорит то же самое.

– А историю Эстер он тебе рассказал?

– Он знал ее отца.

– Да. А я знал ее мать. Давно, правда. – Взгляд Сэла устремился к фотографии на стене. – Эстер не так хороша, как ее мать. И не настолько красива. Но, возможно, я сужу предвзято, и это лишь мое предпочтение одной женщины перед другой. Поэтому не воспринимаю Эстер, – пожал плечами дядя. – Ведь я не музыкант, как ты. Полагаю, ты еще не заключил с ней контракт?

Держа в руке чашку с кофе, Сэл проговаривал каждое слово с видимым равнодушием к теме разговора. Но от меня не ускользнули ни смысл, который он в него вкладывал, ни его намерения. Дядя узнал от своих шпионов-осведомителей, что Эстер Майн попросила меня о руководстве группой. И теперь он побуждал меня либо признаться, либо обойти этот вопрос молчанием. Последнее уверило бы его в том, что я от него что-то скрываю – не всецело откровенен с ним. А это никогда не сулило ничего хорошего.

– У Эстер еще нет менеджера. Ее старший брат Мани Майн считает таковым себя, – сказал я.

– Так тебе предложили стать менеджером группы?

– Предложили. Но я ничего не обещал, никаких контрактов не подписывал и никаких планов не строю.

«Пока…»

– Вот и хорошо. Ведь это чревато неприятностями. А они тебе не нужны. Может, я и не музыкант, но я бизнесмен. Эта группа – неудачное предприятие. Я бы не советовал в нее вкладываться.

Я отпил кофе. Он был слишком сладким, слишком горячим, а от ободка чашки исходил аромат Карлы, как будто она потерла ей между своими грудями, чтобы напомнить мне о былом. Я поставил чашку и, схватив шляпу, встал.

– Ты меня понял, Бенито?

– Я вас понял, дядя.

– Я найду способ убедить Джека. Заставлю его меня услышать.

Я кивнул.

– Он сделает так, как я ему скажу.

Я снова кивнул. Мне не терпелось вырваться из дома дяди. Вырваться из этой комнаты. Я уже однажды оказался в ней в ловушке. И я видел, как Сэл убил человека, стоявшего на том же самом месте, где теперь стоял я. Я видел, как тот человек упал у ног отца, корчась в судорогах и истекая кровью, с бульканьем выплескивавшейся на старый коврик. Отец переступил через него и двинулся к окну, а два Тони начали закатывать того человека в ковер. Они действовали быстро и с такой же сноровкой, с какой бабушка Нонна делала канноли. Чем ближе подходил к окну отец, тем больше становилось его отражение. И вдруг его глаза округлились, а в следующий миг он рывком задернул гардины – плотно-плотно, – комната скрылась из моего вида.

Держа руки в карманах, Сэл последовал за мной из кабинета. И пока я шел к своей машине, он стоял у входной двери. Даже помахал мне рукой перед тем, как ее затворить, а я помахал ему в ответ. Но отъехал я от дома дяди не сразу. Помешал приступ тошноты. Возможно, из-за кофе, выпитого на пустой желудок. Возможно, из-за отца. А скорее всего, из-за Сэла. Закрыв глаза, я постарался дышать глубже.

«Дело сделано. Забудь. Ты не единственный ребенок, которому пришлось увидеть то, чего ему видеть не следовало. В конце концов, нам всем случается видеть то, что нам видеть совсем не хотелось бы».

Я простоял, скрытый за гардинами в том эркере, еще с час, вперив взгляд в сгущавшуюся тьму. Когда где-то в отдалении затрещали фейерверки, отец вернулся. Все остальные ушли к пирсу. Отец раздвинул занавески, стащил меня с уступа и перенес из дома в свою машину. Нести меня, должно быть, было нелегко. Я был крупным ребенком, мои руки и ноги окостенели от ужаса, и я отчаянно хотел в туалет. Наверное, я лепетал о том, что могу обмочиться, потому что в миле от дома Сэла отец остановился и снова помог мне вылезти из машины. Я не помню точно, где мы в тот момент находились. Помню одно: поняв, что могу идти сам, я испытал настолько сильное облегчение, что расплакался. Держась в стороне, отец дал мне время вволю находиться и нарыдаться. Какой-то автомобиль, проносясь со свистом мимо, посигналил нам, и его гудок развязал мне язык. «Дядя Сэл его убил?» – спросил я. «Тсс, Бенни. Давай, заканчивай там. Поговорим в машине». – «Я видел его глаза. Они были открыты. Он выглядывал из окна. Но меня не видел. Он не видел меня, потому что был мертв. Но ты меня увидел. Ты увидел меня и… задвинул шторы…» – «Да, я увидел тебя». Отец потащил меня обратно к машине и снова усадил на переднее сиденье, но больше мы не говорили. Не говорили до тех пор, пока я не оказался дома, в своей постели. Отец сел у меня в ногах, сгорбив спину и стиснув пальцы. «Тот человек тоже задолжал денег Сэлу?» – прошептал я, и слезы снова подступили к глазам. «Тоже?» – нахмурился отец. «Как Джино». – «А-а-а… как Джино… Ты все еще помнишь Джино», – пробормотал отец. «Да. Этот парень был как Джино?» – «Нет. Совсем нет. Он был плохим». – «Ты же говорил, что никто не хорош». – «Это так… Но некоторые люди совсем плохие». – «Как ты и Сэл?» Лицо отца сморщилось, как у того человека в кабинете Сэла. И на мгновение мне подумалось, что он тоже вот-вот заплачет. Но отец прокашлялся и провел рукой по губам, словно стараясь стереть горькое выражение со своего лица. «Даже хуже меня и Сэла», – сказал он. «А дядя Сэл знает, что я там был?» – «Нет. Не знает». – «Ты ему скажешь?» – «Нет. Я не буду этого делать. Я не скажу ему об этом ни слова. И ты не говори. Ни слова! Дело сделано. Забудь об этом.

Ты не единственный ребенок, которому пришлось увидеть то, чего ему видеть не следовало. В конце концов, нам всем случается видеть то, что нам видеть совсем не хотелось бы». – «Ты на меня сердишься, па?» – «Нет, – прошептал он. – Но ты должен мне пообещать, что больше там прятаться не будешь. Ладно, Бенни? Никогда не прячься в тех местах, где ты находиться не должен».

Я включил заднюю передачу, проверил зеркало заднего вида и вытер со лба пот. Смотреть на себя мне не хотелось. Я повел себя как трус. «Никогда не прячься в тех местах, где ты находиться не должен» – это был мудрый совет. Отец всегда давал хорошие советы. И он всегда хотел для меня как лучше. Но все-таки свел меня с Эстер Майн. Что ж… зато я был предупрежден. И тогда, и сегодня. Я пошел туда, где я не должен был находиться. И разумнее всего было бы прислушаться к дяде. Чтобы отогнать навязчивые мысли, я включил радио.

– Эй, люди, просыпайтесь! Вставайте! Мы поможем вам начать новый день с широкой улыбкой. Включайте радио и оставайтесь с нами. Пусть даже ненадолго! В Нью-Йорке утро! – После бодрого джингла WMCA Джо О’Брайен прославил наступление пятницы, а затем в эфире зазвучала песня, удерживавшая первенство в билбордовской горячей сотне уже две недели кряду. – Эту песню поют «Дрифтере», ребята. Называется она «Оставь последний танец для меня».

«Дрифтере» сотрудничали с «Атлантик Рекордз». «Атлантик» вознесся на самую вершину бизнес-олимпа. Мой живот снова скрутило. Отец сказал, что позвонит Джерри Векслеру и замолвит слово за «Майнфилд». Я выключил радио и решил убедить отца оставить все как было.

* * *

Когда я переступил порог в половине восьмого, отец спал в своем кресле. Его ступни покоились на подставке для ног, а руки были скрещены на животе. Отец разулся, и я заметил в его правом носке дырочку на пальце. Я стянул его и бросил в мусорное ведро. Отец открыл глаза и посмотрел на меня затуманенным взором.

– Привет, мой мальчик.

– Ложись-ка в постель, па! Там тебе будет комфортнее.

– Мне будет гораздо комфортнее в двух носках.

Я стащил второй носок с его ноги и отправил вслед за первым.

– У тебя куча носков в верхнем ящике комода. В твоей комнате. Там, где кровать.

Отец встал, его ступни сжались на холодном полу. Секунд через двадцать он вернулся – без пиджака, в тапочках и с закатанными рукавами.

– Садись. Я приготовлю тебе завтрак. Ты, должно быть, проголодался.

Я сел за пианино и уставился на клавиши, мысленно репетируя песни, сочиненные минувшим вечером. Я все еще их слышал. И что бы ни случилось с группой «Майнфилд», я не хотел их забывать. Я тихо заиграл, одновременно напевая, а затем встал, чтобы достать из своих вещей тетрадь и ручку.

– Ты отвез Эстер и парнишку домой?

– Угу. – Мне не хотелось говорить об Эстер. Довольно было того, что я не мог выбросить из головы ее голос.

– Что-то ты долго ездил.

– Да… Не думал, что ты смотрел на часы, пока делал в носках дырки, поджидая меня.

– Прошлый вечер удался, правда?

Я оторвал взгляд от клавиш. Отец с лопаткой в руке качал головой.

– Пожалуй, я никогда в жизни не был так счастлив, – моргнул он, и его глаза стали влажными. – Я так тобой горжусь, мой мальчик. У тебя такой талант! Он так и прет из тебя. Какая музыка! И не только она. А еще и слова! Я убедился. Где ты, черт возьми, научился все это делать, Бенни?

Я смотрел на отца и не знал, что сказать. Потом помотал головой, пожимая плечами, но слезливая отцовская гордость захлестнула и меня. В носу защипало, к горлу подступил комок.

– Каково это – сознавать, что ты на своем месте, каждый раз, когда ты садишься на эту банкетку? – спросил отец.

– Ох, папа…

Клавиши расплылись передо мной. Мне захотелось вытереть глаза, но не хотелось, чтобы отец увидел меня плачущим. Резко моргнув, я заиграл яростную гамму, позволяя своим пальцам убежать подальше, потому что сам я убежать никуда не мог.

– Да, твое место за пианино. Именно за ним ты должен находиться. – Отец отвернулся и начал лопаткой разбивать яйца на сковороду.

«Никогда не прячься в тех местах, где ты находиться не должен».

– А прошлый вечер? Знаешь, что я тебе скажу? Вы с Эстер… это было волшебно. Наблюдать, как вы с ней делали то, ради чего явились в этот мир. Я просто счастлив, что видел это. Эх, хотел бы я, чтобы и старина Бо тоже мог на это поглядеть!

Мне не хватило духу сказать отцу, что это больше не повторится.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Какая из всех песен, сочиненных для группы «Майнфилд», у вас самая любимая? Какую из них вы могли бы петь снова и снова? – спрашивает Барри Грей.

– Трудно сказать… Вы же знаете, мистер Грей, меня природа певческим талантом обделила, – напоминает ведущему Бенни Ламент. – Голос у меня, как у простуженного охотничьего пса.

Барри Грей громко хмыкает:

– Вы слышали, люди? Бенни Ламент утверждает, что не может петь, а у самого с дюжину синглов в «Топ-40», в которых он именно этим и занимается!

– Ну да… только для певца хороший голос не всегда играет ключевую роль. Главное – быть оригинальным. Это гораздо важнее, чем быть просто хорошим вокалистом.

– Хотите, чтобы люди узнавали вас по манере исполнения? Вы это имеете в виду?

– Да. Манера исполнения – важная составляющая. Важно не просто спеть песню, важно донести ее до слушателей. И от того, как ты это сделаешь, зависит, воспримут ее люди или нет. По крайней мере, я так считал до встречи с Эстер Майн. После знакомства с ней я пришел к выводу, что главное все же – вокальные данные.

– Вы вознамерились сделать ее звездой.

– Нет… Не сразу. Мой отец был уверен: Эстер станет звездой. А я лишь захотел написать для нее песню. Я никогда прежде не слышал такого голоса.

– И как же вы решились петь с ней вместе? Прежде вы были композитором-песенником. Очень успешным.

Но никто за пределами профессиональной среды не знал вашего имени. Вы оставались, скажем так, за кадром. Пианистом. И вот вы встречаете Эстер Майн, соглашаетесь с ней работать, и… внезапно ваш голос начинает звучать в каждом треке, пусть даже и всего лишь на фоне. Это стало вашей фишкой. Фишкой «Майнфилд». Как так вышло?

Глава 7

Босиком

Я почти уехал из города. Даже забронировал билет на самолет до Лас-Вегаса. Сэл открыл в «городе грехов» новый клуб – «Тре Вите»[10]. И я согласился проверить уровень музыкантов, которых он нанял, и, возможно, даже сыграть с ними в первый уикенд после торжественного открытия. Почти уехал…

Но в итоге вместо поездки я стал названивать Ахмету Эртегюну в «Атлантик Рекордз». На протяжении двух дней я донимал его секретаршу, но продолжал звонить. Я звонил три дня. Сделал три десятка звонков. Пусть отец и знал Джерри Векслера, но я знал Ахмета, а Ахмет Эртегюн был именно тем человеком, с которым Эстер нужно было встретиться. Просто записать песни на студии было недостаточно, «Майнфилд» нуждались в поддержке своей пластинки. Я, конечно, мог отвезти ребят в Детройт. Берри Горди тоже кое на что годился. Он только раскручивался, но у него уже была система и о его артистах говорили. К тому же их объединял цвет кожи. Берри согласился бы послушать «Майнфилд». И – я был уверен – заключил бы со мной договор. Я мог бы поговорить с Жюлем из «Ла Виты». И Терренсом тоже, как того желал Берри, и ангажировать нескольких его артистов. Все бы выиграли. Но я не хотел обращаться в «Мотаун». Это выглядело бы так, будто я брал на себя управление группой и ответственность за нее. Причем подписывался на длительный срок. И тогда бы все точно затянулось надолго. Но раз я пообещал ребятам подумать, что мог бы сделать для них, значит, я должен был хотя бы попытаться, а уж потом выходить из игры. Я снова позвонил Эртегюну.

– Это Бенни Ламент, соедините меня, пожалуйста, с Ахметом.

– Я передала ему ваше сообщение, мистер Ламент, – сказала секретарша, явно раздраженная моим упорством. – Я передала ему все ваши сообщения.

– Он так и не связался со мной. И я намереваюсь звонить вам до тех пор, пока не побеседую с ним.

– Пожалуйста, не вешайте трубку, мистер Ламент, – вздохнула секретарша.

Ахмет ответил минут через пять. Он был турком по происхождению, рос и воспитывался в Европе и Вашингтоне, но олицетворял собой Нью-Йорк. Ахмет был представительным и энергичным, и я никогда не встречал человека с таким тонким слухом и отменным чутьем. Он склонял меня к сотрудничеству с его студией грамзаписи с 1949 года, когда «Атлантик Рекордз» только начинала, а он услышал мою игру в «Ла Вите». Но я не поддался на уговоры, а лишь подарил ему несколько песен и сыграл вместе с его бендом, когда Ахмету нужно было фортепиано. С тех пор мы поддерживали деловые контакты. Ахмет и сам вполне прилично сочинял песни, но еще лучше он разбирался в талантах.

– Бенни, ты довел мою секретаршу до истерики. Что случилось? Это не в твоем стиле. Обычно мне приходится дозваниваться до тебя… У тебя есть для меня песня? – поинтересовался Ахмет. – Мне нужно что-нибудь для Этты[11], а самому набросать ноты некогда.

– Тебе нужно кое с кем встретиться, – повторил я слова, которые он наверняка слышал сотни раз, если не больше.

– Ты сделался антрепренером?

– Нет. Я продолжаю писать песни. И у меня есть несколько для тебя. Но это не завтра. А завтра ты должен кое-кого послушать.

– Завтра? Ничего не получится, Бенни. У меня есть только полчаса во вторник. В пять вечера. И все. А сейчас у меня дел по горло. Столько всего происходит!

Я не виделся и не разговаривал с Эстер Майн неделю. Она могла подумать, что я сбежал. И я ведь действительно чуть было не сбежал.

– Договорились, Ахмет.

– Ты меня заинтриговал, Ламент.

– Я буду.

– Во вторник в пять вечера, Бенни Ламент, – выкрикнул Эртегюн эту информацию так, словно желал, чтобы секретарша ее обязательно записала.

И телефонная связь прервалась.

* * *

Когда Эстер вышла из большого кирпичного здания с широкими ставнями и блестящим золотым дверным молотком и увидела, что я ее жду, она замерла. Но не прошло и нескольких секунд, как она поправила ремешок своей сумочки, распрямила плечи и начала спускаться по ступенькам. Я не понял, что выражало ее лицо – надежду или трепет, но в моей груди эхом всколыхнулись те же эмоции, которые я испытывал каждый раз, когда видел ее.

Уже спустилась темнота, но дом и улица были ярко освещены. Это был хороший район. Как и район Сэла. Люди здесь жили состоятельные и чужаков примечали сразу. Я даже забеспокоился, как бы кто-нибудь не вызвал полицию, если я припаркуюсь прямо перед домом, где работала Эстер.

– Вы идти можете? – выкрикнул я, слово в слово повторив вопрос, который задал ей в ту ночь, когда она поджидала меня в отеле «Парк Шератон».

Но на этот раз на ногах Эстер вместо фееричных туфель были плоские, уродливые ботинки на шнуровке, какие носили няни. Девушка опустила на них глаза, и я тут же пожалел, что попытался быть милым.

– Я могу идти. Вы совсем замерзли? – ответила она предусмотрительно вежливо.

На улице было настолько холодно, что мое дыхание в воздухе превращалось в облака пара, создавая иллюзию, будто у меня во рту сигарета. Но ее не было. Эстер сказала, что не курит, и мне тоже не хотелось. По крайней мере, рядом с ней.

– Я все еще чувствую два своих пальца. Так что мог бы сыграть «Собачий вальс», – пошутил я.

– Почему вы не ждали в машине?

– Чтобы никто не подумал, будто я веду за кем-то слежку.

– Подкарауливаете в засаде.

– Ну да. Что-то вроде того. И я вышел сюда, потому что побоялся, что пропущу вас.

– Как вы узнали, где меня найти?

– Я позвонил по номеру, который вы дали. Поговорил с Ли Отисом. Он и сказал мне.

– Почему вы приехали сюда?

– Вы же сами пожелали, чтобы все переговоры я вел только с вами. Я не знал, с кем мне придется договариваться, если приеду к вам домой.

Какая-то негритянка в схожем костюме и таких же удобных ботинках вышла из дома вслед за Эстер. Явно потрепанная жизнью и уставшая от нее, женщина несла мешок с грязным бельем размером с себя. Заметив нас, она остановилась и уставилась на меня так, словно знала, кто я такой, и не испытывала ко мне ни малейшей симпатии. Вообще.

– А ну, прочь отсюда, живо! – рявкнула она, становясь между нами и отгоняя меня, как бродягу или бездомного пса, поднявшего лапу у ее парадного крыльца.

– Бенни, это моя мама, Глория Майн. Мама, это Бенни Ламент. Он – музыкальный продюсер и композитор-песенник, – представила нас Эстер.

Но Глорию Майн ее слова, похоже, не убедили. Она выглядела враждебной и, возможно, немного испуганной.

– Мэм, – коснулся я шляпы в приветствии.

– Вы пианист? – спросила Глория, и в ее голосе прозвучала чуть ли не паника.

– Ты же слышала, как мы с ребятами пели его песню. Помнишь? Ты еще сказала, что она станет хитом. – Тон Эстер был почти умасливающий.

Я предложил Глории понести мешок, но она только стиснула его ремешок и нахмурилась. Ее глаза метались от Эстер ко мне и обратно. На улице было холодно; Глория с Эстер были в пальто, но ноги над уродливыми ботинками у обеих остались голыми.

– Я отвезу вас домой. Мы можем поговорить по дороге, – указал я рукой в том направлении, куда, казалось, уже намеревалась двинуться Глория.

– Господи! – выдохнула она так, словно захотела вымолить у Бога мужества… или терпения… а может, и избавления.

Я толком не понял. Ей явно было не по себе в моем присутствии. Не по себе – мягко сказано.

– Пошли, Эстер. Мы опоздаем на автобус, – буркнула Глория и, переместив мешок, схватила дочь за руку. Потрясенная Эстер позволила ей потащить себя к остановке.

Они уже сделали несколько шагов, когда я снова предложил:

– Я могу подвезти вас! Я приехал сюда на машине.

– Нет-нет-нет, мы доберемся на автобусе, – заартачилась старая упрямица.

– Мама, мне нужно поговорить с мистером Ламентом. Или ты поедешь на автобусе одна, или он отвезет нас обеих домой, – возразила Эстер.

– Мы не сядем в автомобиль этого человека, Эстер, – попыталась настоять на своем Глория. Мягко, но не слишком.

Возможно, дело было в цвете кожи? В этом чертовом городе все относились друг к другу с подозрением. Во всяком случае, те, кого я знал. И недоверие Глории было бы мне понятно, если бы не одно «но»… Ее реакция на меня не походила на простое недоверие. Она была особой. Я не стал разубеждать женщину. Да и удалось бы мне это? Я понятия не имел, что ее напугало. Мой рост? Цвет кожи? Мой интерес к Эстер? А может, все вместе… Но она снова встала между нами.

– Пожалуйста, мистер Ламент, уходите. Мне известно, кто вы. И мне также известно, кто ваш отец. Я признала вас, как только увидела. Уходите, пожалуйста! Мы не хотим проблем на свои головы.

– Вы знаете, кто я? – спросил я, сбитый с толку.

– Ты знаешь его отца? – удивилась, нахмурившись, Эстер.

– Я знаю э-этот с-сорт люд-дей, – начала вдруг заикаться Глория. И, снова стиснув руку Эстер, потащила ее от меня прочь.

– Мама, поезжай на автобусе. Увидимся дома, – сказала Эстер.

Она не разделяла маминого отношения ко мне. А у меня появилось чувство, будто оно связано с Бо Джонсоном и моим отцом. Но при чем тут я? И с какой стати мне было задавать вопросы или пускаться в объяснения, если у меня их и не было?

– Нет, – помотала головой Глория. – Я не оставлю тебя с ним наедине.

– Я уже оставалась с ним наедине и, как видишь, цела и невредима, – парировала Эстер. – Что на тебя вдруг нашло, мама?

– А давайте я провожу вас обеих до автобусной остановки, – предложил я. – И никаких проблем. Мне всего-то нужна минутка времени. Мы пройдемся и поговорим.

Глория неохотно кивнула, но пошла вперед. Только покосилась через плечо: последуем мы за ней или нет?

– Ну что, идемте? – предложил я руку Эстер.

Она закатила глаза и отказалась опереться на меня. Мы пошли за ее приемной матерью, с каждым шагом понемногу увеличивая дистанцию, чтобы та нас не услышала.

– Господи! – пробормотала себе под нос Эстер. – Вы подумаете, что мне пять лет.

– Она полагает, что знает меня.

– Она знает ваш тип людей.

– И что это за тип такой, Бейби Рут? – не удержался я от язвительного вопроса, но, чтобы смягчить тональность, употребил придуманное мною же прозвище.

– Не называйте меня так, – пробурчала Эстер.

– А вы не указывайте мне, к какому сорту людей я отношусь.

Эстер попыталась заглянуть мне в глаза, а затем кивнула:

– Справедливое требование.

– Я договорился для вас о встрече. Завтра. В пять вечера в «Атлантик Рекордз». Вы сможете прийти?

– Я? Или вся группа? – спросила Эстер нерешительно.

– Только вы. Без группы, – ответил я.

Мне не хотелось иметь дело с Мани, пока не стало бы ясно, что Эртегюн заинтересован. Если бы Ахмет проявил интерес, я бы сдал ему на руки не только Эстер, но и Мани, и всех остальных ребят. И покончил бы с этим.

– Нет. Они тоже должны пойти, – уже мотала головой моя спутница.

– Эстер! Я вовсе не пытаюсь вывести их из игры. Но завтра у меня будет всего полчаса на разговор с самым главным человеком в «Атлантике». Если вы ему понравитесь, тогда мы сможем рассчитывать на большее. Это еще не запись, хотя он наверняка пожелает услышать ваше пение.

– Мое пение… без группы…

– Я буду вам аккомпанировать. Мы исполним упрощенные версии песен, над которыми работали в «Шимми»… просто чтобы он вас прослушал и понял, что у нас заготовлено.

– У нас?

– У «Майнфилд».

– Но не у вас?

– Я композитор-песенник. Группе необходима пластинка, если вы хотите попасть в эфир. «Атлантик» – лучшая студия грамзаписи. Это уникальный шанс. Воспользуйтесь им!

Эстер остановилась. Я тоже. Ее мать продолжала тащиться вперед, не заметив, что мы больше за ней не следуем.

– Я же сказала, что готова на все, – пробормотала Эстер.

– Да, именно так вы и выразились, – ухмыльнулся я. – И это прослушивание окажется гораздо легче того, на что вы собирались пойти. Обещаю вам.

Прикрыв глаза, Эстер подняла лицо к темному ноябрьскому небу. Как будто обратилась к Господу за советом и напутствием. Ее губы были не накрашены, а длинные локоны прикрывал шарф – скорее всего, чтобы сохранить волосы чистыми и уберечь прическу от игривого ветра. И все равно она была так чертовски хороша, что мне пришлось отвести взгляд.

– Я убираюсь в том доме, у которого вы меня поджидали. И в соседнем тоже, – махнула рукой назад Эстер. – И еще в двух в следующем ряду. Мы с мамой стираем одежду, нянчимся с детьми, драим полы. А потом, поздним вечером, я пою. Потому что не желаю через двадцать лет заниматься тем, чем вынуждена сейчас заниматься мать. Выбиться в люди в таких условиях практически невозможно. Так что мне остается одно: довериться вам, мистер Ламент. И смею надеяться, вы не заставите меня выбирать между моей семьей и будущим.

– Эстер? – Глория Майн наконец заметила наше отставание.

Автобус должен был вот-вот прийти.

– Я заеду за вами завтра, прямо сюда, в четверть пятого, – сказал я, поворачиваясь к машине. – Я не даю никаких обещаний. Но наденьте свои фантастические туфли и сохраните боевой настрой.

– Не подведите меня, Бенни Ламент, – крикнула мне вслед Эстер.

В который раз все та же угроза.

– Да, кстати, Эстер!

– Что?

– Спросите у своей мамы, почему я ей не нравлюсь. Возможно, выслушав ее, вы тоже решите, что я вам не нравлюсь.

– Я и так знаю, что вы мне не нравитесь, – без промедления выпалила Эстер, но в ее тоне сквозила улыбка.

– А я думаю, что нравлюсь, – воскликнул я на ходу.

– Нет, – пропела Эстер, – парень не нужен мне…

– Нужен-нужен, – пропел я в ответ.

– Не нужен, – закольцевала строфу Эстер, и я услышал, как прогромыхавший к остановке автобус заскрежетал тормозами, заглушая мой голос.

Последнее слово осталось за Эстер. Но она мне нравилась, и она это знала.

* * *

Эстер ждала на остановке, как я ей и сказал, но она была обута в те же удобные для натруженных ступней ботинки, а ее ноги под серой форменной юбкой по-прежнему были обнажены. Как только я подъехал, она нырнула на заднее сиденье, видимо заранее решив не садиться рядом со мной.

– Что вы делаете? – обернулся я к ней, нахмурившись. Меня совсем не прельщала роль шофера.

– Мама не хотела, чтобы я ехала. И отказалась меня прикрыть. Так что, возможно, уже завтра у меня не будет работы. Я не смогла переодеться там. И, чтобы улизнуть пораньше, мне пришлось соврать и своему работодателю, и маме. Если бы я ей сказала, она бы сообщила Мани. И ко всему прочему вы ей не нравитесь. Зато мне было легче врать. Так что смотрите вперед, на дорогу, а я постараюсь привести себя в божеский вид.

Я сделал так, как мне было велено, и через несколько секунд отъехал от тротуара. Был час пик, и нам нужно было успеть добраться до «Атлантик Рекордз» на пересечении 16-й улицы и Бродвея за сорок пять минут.

– Я не знаю, что захочет послушать Ахмет. Но, думаю, вам лучше спеть «Мне не нужен ни один парень». Я буду аккомпанировать и подпою вам в припеве. Эта песня удачнее всего демонстрирует ваш голос и ваш характер, индивидуальность. И если она понравится Ахмету, то продать ее вашей группе будет проще простого.

Эстер ничего не ответила. Она была слишком занята борьбой со своей одеждой. И только что-то бормотала и бурчала себе под нос, сетуя на складки и затяжку на чулке.

– Вас устраивает такой план? – повысил я голос, чтобы перебить ее беседу с самой собой.

– Что-что?

– Вы готовы спеть «Ни одного парня»?

– У меня такая огромная затяжка на них, – потрясла Эстер своими скомканными нейлоновыми чулками так, словно они ее предали.

– Не надевайте их, – предложил я, развернув зеркало заднего вида. Чтобы девушка не показала мне ненароком то, чего я не должен был видеть.

– Я не нуждаюсь в ваших модных советах, мистер, – отрезала Эстер.

Она сильно нервничала. И была измотана. Это угадывалось по ее голосу.

– Эстер, вы могли бы остаться в своей серой униформе и уродливых ботинках. От вашей одежды ничего не зависит. Стоит вам открыть рот, о ней все забудут.

– Я же вам говорила… я не нравлюсь людям. И это происходит до того, как я успеваю открыть рот. – Эстер швырнула униформу через сиденье, и она соскользнула мне на колени.

Я перебросил ее назад.

– Красное или желтое? – спросила Эстер.

Я не стал напоминать ей о том, что она только что отказалась от моих советов.

– Красное.

– Нет, желтое, – пробормотала Эстер. – Оно менее мятое.

– И разве такое может не нравиться? – сказал я.

Из моих слов сочился сарказм. Я дразнил Эстер, но она щелкнула меня по затылку так, словно я был Ли Отисом, заснувшим на работе. А потом запричитала:

– Нет, нет, нет, не-е-ет!

– Ну, что опять? – простонал я; я же вел машину, а она меня все время отвлекала.

– Я забыла туфли. Я забыла свои туфли! – взвыла Эстер.

Я посигналил, и автомобиль слева пропустил меня вперед.

– Мы должны вернуться, – заявила Эстер. – Я забыла туфли.

– Вернуться? Куда? – проворчал я, поправляя зеркало, чтобы встретиться с ней глазами.

На Эстер была бледно-розовая комбинация, а на ее лице – самое печальное выражение, какое я когда-либо видел.

– Вы должны отвезти меня домой.

– Эстер, я отвезу вас домой, и прослушивание не состоится.

– Я забыла туфли, – прошептала она. – Я выложила их… и забыла положить обратно в сумку.

– Не туфли делают женщину, – философски заметил я.

– Легко вам говорить! – буркнула Эстер. – Вы высокий. И вы – не женщина. Вы – не негритянская женщина!

– Верно. Но я и не пою так, как вы. Ваша задача там – спеть. А спеть можно и в уродливых башмаках.

– Вы хотите, чтобы я их надела вместе с этим платьем? – Эстер недоверчиво поднесла к подбородку желтое платье. – Вы спятили, Бенни Ламент?

Я рассмеялся и едва избежал столкновения, мчась на скорости по перекрестку.

– Тогда наденьте снова униформу. Она, по крайней мере, сочетается с этими ботинками.

– На прослушивание в «Атлантик Рекордз»? Ну уж нет, – покачала головой Эстер и распрямила плечи; в ее голосе зазвучала решительность. – Нет! Лучше я пойду босиком, чем в этой чертовой униформе и этих ужасных ботинках.

– Босиком – самое то, – сказал я.

– Нет, это просто невозможно, – вконец расстроилась Эстер, но все-таки опять нырнула за спинку сиденья.

А когда она выругалась набором слов, прозвучавших бы нелепо, не будь они сказаны с такой злобой, я прикусил щеку, чтобы снова не рассмеяться.

– Вы со мной разговариваете? – уточнил я.

– Вы мне ничем не поможете, Бенни.

Я покружил по кварталу и издал ликующий возглас, когда автомобиль отъехал от тротуара прямо перед носом моей машины. Юркнув на освободившееся место, я припарковался и глянул на часы. У нас было еще двадцать минут в запасе.

– Вы готовы? – спросил я Эстер.

– Нет! Не готова. Дайте мне еще пять минут.

Голова Эстер снова вынырнула – в желтом платье, с растрепанными волосами. Порывшись в своей бездонной сумке, она вытащила губную помаду и пудру и повторила поток ругательств, увидев в зеркале свое отражение. Без сомнения, она была забавной, и теперь, будучи уже не за рулем, я мог за ней наблюдать.

– Вы слова помните? – поинтересовался я. – Мне не нужна еще одна юбка. Я не нуждаюсь ни в модной шляпке, ни в новом свитере, ни в лишней шубке.

– Просто пропойте их, когда я закончу, – потребовала Эстер. Облизывая пальцы, она пригладила поочередно прядки, укротив непокорные локоны и восстановив форму своей ослепительной шапки кудрей.

– Вам не нужны, Эстер, ни туфли, ни чулки, – пропел я.

– Не сбивайте меня, – предостерегла она. И, слегка припудрив носик, нанесла на губы красную помаду. А затем щелкнула крышкой пудреницы и посмотрела мне прямо в глаза.

– Я готова.

Но готовности в голосе девушки я не услышал. В нем сквозил ужас.

– Что ж, так и пойдете босиком?

– Да, пойду босиком.

– Дойдите в ботинках хотя бы до дверей. Все-таки холодно, и на тротуаре грязь.

Эстер кивнула, но, когда я обошел машину, чтобы открыть ей дверцу, она рассматривала пальцы своих стоп. Все еще босых! Но очень красивых…

– Люди меня засмеют, – пробормотала Эстер.

– Нет, не засмеют. Я поведу вас под руку.

– И как это поможет?

– Люди будут смотреть на другое.

Эстер поморщила в сомнении нос, но все же обула уродливые черные ботинки, надела поверх желто-солнечного платья пальто и сунула свою руку в мою.

– Пойдемте, Бенни Ламент!

* * *

Когда мы зашли в «Атлантик Рекордз», девушка за стойкой поприветствовала меня и помахала рукой:

– Мистер Эртегюн сказал, чтобы вы проходили к нему, мистер Ламент. Он готовится к сессии звукозаписи с мистером Чарльзом, но вы дорогу знаете.

Она даже не взглянула на ноги Эстер, а целиком сосредоточилась на изучении наших сцепленных рук. Такова человеческая натура. Люди концентрируют внимание на том, что им кажется наиболее занимательным.

В студии, как всегда, царило оживление. Ахмета я застал в аппаратной – с наушниками на шее, он энергично жестикулировал. Заметив меня, Ахмет помахал рукой, снял наушники и двинулся в мою сторону с широченной улыбкой на лице и распахнутыми объятиями.

– Бенни! Рад тебя видеть. – Эртегюн похлопал меня по плечу, но его глаза за круглыми очками в черной оправе были прикованы к Эстер.

Ахмету еще не исполнилось сорока, но его макушка была уже совершенно лысой. От его прежней пышной шевелюры осталась только тонкая полоса черных волос, обрамлявшая уши и гладкий купол. Ахмет походил на сотрудника научной лаборатории или даже НАСА. Одни зубы да глаза. Но его переполняла кипучая энергия. И стоило ему улыбнуться Эстер, как глубокие ямочки на щеках мгновенно смягчили его суровое лицо.

– Ахмет Эртегюн, а это Эстер Майн. Она поет с группой под названием «Майнфилд».

– Хорошо. Хорошо. Привет, Эстер! Можно мне называть вас просто по имени?

Эстер кивнула. Она сбросила свои черные ботинки еще в приемной, но по-прежнему не выпускала мою руку.

– А где остальные ребята из группы? – спросил Ахмет.

Эстер нахмурилась так, как будто меня только что уличили во вранье.

– Ты сказал, что у нас будет всего полчаса, – напомнил я Ахмету. – Я не думал, что нам хватит времени для полноценного прослушивания. Но сама Эстер – это группа… Если она тебе понравится, то остальные ребята – дополнительный бонус.

– Рэй скоро прибудет, Бенни. У него запись сегодня вечером. Так что можешь нам помочь с аккомпанементом на фортепиано. А Эстер споет. И мы убьем сразу двух зайцев.

– Рэй? – прошептала Эстер.

– Ахмет сотрудничает с Рэем Чарльзом, – сказал я. – Может, вы еще и с ним познакомитесь. Он удивительный.

Эстер покачнулась, и я крепче сжал ее руку.

– Мне сейчас станет дурно, – еле шевеля губами и стиснув зубы, пробормотала девушка.

– Давайте начнем, – поторопил нас Ахмет, устремившись к огромному «Стейнвею»[12]: инструмент уже был готов – крышка открыта, а банкетка повернута к окну так, чтобы аккомпаниатор и певец могли смотреть друг на друга. Вдоль стен стояли перфорированные древесно-волокнистые плиты: отверстия в них способствовали поглощению звука, так что он не отражался от твердых монолитных поверхностей.

– Бенни, тебе этот станок знаком. Фортепиано уже с микрофоном, – сказал Ахмет. – Эстер, встаньте вот здесь. – Он прошел к микрофону, закрепленному на стойке, и опустил его ниже, велев технику подтянуть шнур. – В будке Том Дауд. Джерри Векслер тоже. Ты знаешь Джерри, Бенни. Я тоже там буду. Давай послушаем, что вы можете.

– Я никогда раньше не записывалась, – простонала Эстер, почти не дыша.

– Просто спойте, Эстер. Это все, что от вас требуется, – пробормотал я, отпустив руку девушки и подтолкнув ее к микрофону. Но Эстер выглядела так, будто ее толкали к обрыву, и я снова попытался ее приободрить. – Вы умеете петь. Вы отлично это делаете. Просто покажите им это.

Ахмет уже скрылся в будке; надев наушники, он проговорил в микрофон:

– Начинайте, как будете готовы.

Я подошел к фортепиано и проверил, как оно настроено.

– Инструмент в порядке. Для них главное – его звучание. Раз придет Рэй, все их внимание будет сосредоточено на пианино, – заверил я Эстер.

Мне нужно было, чтобы она абстрагировалась, но советовать ей это было бесполезно. Эстер вытащила смятый листок бумаги и разгладила его.

– Что это?

– Это слова новых песен. Я побоялась, что забуду их. Я пела с вами только раз, Бенни Ламент. У меня не было возможности как следует порепетировать, – выпалила Эстер, натянув на себя гнев, как защитный покров.

– Может, вы хотите спеть что-то другое? Мы сделаем, как вы пожелаете, – сказал я.

Эстер потрясла головой:

– Мы пытаемся продать «Майнфилд». Я не смогу продать «Майнфилд», если спою песню другого автора, – заявила она, закусив удила. – Я спою «Ни одного парня».

Я пробежал пальцами по клавишам, наблюдая за тем, как Ахмет и Том настраивают резонатор по другую сторону стекла. Эстер уставилась на листок в руках.

– Мы просто пытаемся подкорректировать звук, – раздался из динамиков голос Ахмета. – Спойте что-нибудь, чтобы я мог подобрать тембр. Я прерву вас, если возникнет необходимость.

Я заиграл «Мне не нужен ни один парень», и Эстер запела. Ахмет сразу же ее остановил. Подлетевший к нам техник повернул микрофон задней стороной ко мне и фортепиано.

– Теперь подойдите чуть ближе к микрофону, Эстер, а то Бенни вас заглушает. И бросьте бумагу. Я слышу, как она шуршит.

Кинув хмурый взгляд на людей за стеклом, Эстер все-таки приблизилась на шаг к микрофону. Она вдруг сделалась такой прямой и напряженной – чудо, что у нее вообще получалось издавать хоть какие-то звуки. Эстер походила на маленького оловянного солдатика – ярко раскрашенного, но совершенно невыразительного и неподвижного. Единственное, на что она была способна, – это теребить пальцами бумажный листок. Но, послушавшись Ахмета, Эстер разжала пальцы, и листок выскользнул из ее руки, полетев на пол. Я сыграл первый куплет, но Эстер не пропела ни строчки.

– Звучит хорошо, Бенни. Давай подключим Эстер, – предложил Ахмет, как будто ее молчание было просто результатом нашей невнимательности.

Эстер все так же стояла у микрофона – как статуя, без движения.

– С самого начала, Бейби Рут, – призвал я ее.

И снова заиграл вступление, но девушка не вступила.

– Просто спойте несколько строчек, Эстер. Чтобы мы были уверены, что все правильно настроили под вас, – сказал Ахмет.

В его голосе не слышалось нетерпения, но я сознавал: наше время и его интерес убывают. Эстер даже не кивнула. Она запела, но… не те слова, а путаную версию первого куплета. Я начал ей аккомпанировать, пока не остановился перед припевом.

– Как звук, Ахмет? – попытался я выгородить девушку. – Достаточно громко?

– Э-э-э. Наклонитесь немного к микрофону, Эстер, – сказал Ахмет.

Она не шевельнулась.

– Может, я сначала сыграю всю песню до конца? Только фортепианную партию? – предложил я.

– Угу, давай, – ответил Ахмет. – Послушаем мелодию с самого начала и до конца. Только пианино. И запишем трек.

Я сыграл «Ни одного парня», как человек, умоляющий об освобождении. Я выжал из мелодии все что мог, слыша в голове голос Эстер и стараясь выдержать ее темп исполнения. Я надеялся, что Эстер тоже пропевает про себя песню, но, когда закончил и пришла пора ей добавить свой голос к аккомпанементу, Эстер запела так, словно уже сдалась. Мы исполнили всю песню до конца, она больше не путала слова… Но это была не Эстер! И ее пение нельзя было назвать даже приличным.

– Как эта песня называется, Бенни? – поинтересовался из вежливости Ахмет. – Мне понравилось. В ней есть немного от Джерри Ли Льюиса. Рэю точно понравится такое звучание.

– Она называется «Мне не нужен ни один парень». Давайте добавим в нее перчинки, а, Бейби Рут? Спойте ее еще раз, от начала до конца. Только спойте с тем смыслом, который вы в нее вкладываете.

– Перестаньте называть меня Бейби Рут, – прошипела Эстер, и меня осенило.

Я отвел в сторону микрофон и встал.

– Дайте мне секунду, – сказал я Эстер. – Я сейчас вернусь.

Ахмет вышел из будки и последовал за мной в коридор.

– Девочка красивая, Бенни, – заговорил он прежде, чем я успел произнести хотя бы слово. – И я слышу, что голос у нее есть, хоть она вся на нервах. Но меня от нее с души воротит.

– Что?

– Не по нутру она мне, – вздохнул Ахмет. – Я ее не знаю. И моя первая реакция на нее… нет!

– Почему?

– Она яркая, даже великолепная.

– Это ты сказал…

Ахмет снова вздохнул:

– Но чертовски колкая. Шиповник. Не роза. Мне она… не нравится. И она не готова. Эта простота…

– Она придает ей шарм, – перебил я.

Ахмет рассмеялся:

– Каждому свое, но я не стану покупать ее товар.

Теперь вздохнул я:

– А как тебе песня?

– Песня мне понравилась, хотя я не расслышал большинства слов, – оживился Ахмет. – Песню я хочу.

– Но я ее тебе не дам. Это ее песня. И я покажу тебе почему. Дай мне попробовать одну штуку.

– Рэй тут будет с минуты на минуту, – запротестовал Ахмет.

– Я хочу посадить ее рядом с собой за пианино.

– Звук будет хуже, наши уши истекут кровью, – возразил Ахмет.

– Для этой песни нужно немного крови, – сказал я, и Ахмет снова рассмеялся.

– Ладно, валяй, – пожал он плечами. – Но я не думаю, что изменю свое мнение.

Я вернулся в комнату, подхватил микрофон Эстер и поставил его над скамейкой для пианино, справа от себя. Затем сел и пропел несколько тактов, аккомпанируя самому себе, пока Том – в знак одобрения – не показал мне большой палец вверх. Эстер наблюдала, все еще стоя там, куда ее поставили три четверти часа назад. Судя по выражению ее лица, она успела решить, что все кончено, – у нее забрали микрофон. Я встал, взял ее за руку и снова опустился на банкетку, притягивая Эстер к себе. Я уселся поудобнее, намеренно оставив для нее лишь самый краешек сиденья. Ее юбки вздыбились волнами вокруг моей правой ноги, и Эстер слегка толкнула меня бедром.

– Вы заняли почти всю скамейку, Бенни. Мне тесно! – прошептала она.

– Скажите это в микрофон, – сказал я. – Четко и громко.

– Вы заняли всю скамейку, мне тесно, Бенни Ламент, – повторила она прямо в микрофон.

– Вам не нужно много места, – парировал я, приблизив свое лицо к лицу Эстер, как будто мы пели вместе.

– Подвиньтесь.

– Подвинусь, но только после того, как мы еще раз исполним песню. Спойте ее так, как вы пели в четверг, когда злились на меня.

– Я до сих пор на вас злюсь.

– Вот и хорошо. Эту песню нужно петь с огоньком. Но сейчас вы напуганы, а не сердиты. Так не пойдет.

– Мы будем петь так? Сидя? – спросила Эстер.

– Я всегда пою сидя, – сказал я.

– Дайте мне хотя бы пространство дышать!

– Нет.

– Эй, вы двое, готовы? – послышался голос Ахмета. Его глаза за большими очками были широко распахнуты, а остатки черных волос вокруг ушей спутались из-за того, что он то снимал, то надевал наушники. Он ухмылялся.

– Готовы, – сказал я.

Эстер ткнула меня в бок своим маленьким острым локотком, но я не шевельнулся. Я сидел так близко к ней, что мое дыхание шевелило ее волосы всякий раз, когда я поворачивал к Эстер голову. Потеснив девушку еще больше, я заиграл. Эстер больно ущипнула меня за плечо.

– Ай! Вы собираетесь петь? Или будете только щипаться?

– Мне не нужна еще одна юбка, – выпалила она звонким и резким голосом без малейшего колебания.

И спела первый куплет так, словно хотела показать: с меня хватит! Как будто ее достали все мужчины. Включая меня, естественно. А потом пригвоздила всех припевом. Когда Эстер его провыла, я прикусил губу, чтобы не засмеяться. И даже сам пропел рефрен: «Ей не нужен! Не нужен!» Хотя и понимал, что его придется перезаписывать. Но речь не шла об идеальной записи за один прием. Главным для меня было – показать Ахмету Эртегюну всю широту таланта Эстер Майн. Когда она закончила, тот весь сиял, потрясая кулаками.

– Силы небесные! Это было невероятно! Огонь! Вот это да! – воскликнул Ахмет, и его смех разнесся эхом из крошечного динамика. – Эта словесная баталия получилась идеальной. Твой голос, Бенни, отлично сочетался с голосом Эстер. Особенно когда вы боролись.

– Мы не боролись, – сказал я в микрофон.

– Боролись, и еще как! – подала голос Эстер, и все мужчины в аппаратной прыснули со смеху.

Эстер не засмеялась, но ее напряжение улетучилось. На какую-то долю секунды она полностью расслабилась, но уже в следующий миг ее локоть снова вонзился в мой бок, причем довольно сильно.

– Подвиньтесь хотя бы сейчас. Вы же обещали! – потребовала Эстер.

– Будь по-вашему, Бейби Рут, – сказал я и поднялся, освобождая ей место.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Итак, вы запели с Эстер Майн только для того, чтобы она перестала нервничать и успокоилась? – недоверчиво спрашивает Барри Грей Бенни Ламента.

– Я знал, на что она способна, и до смерти испугался, что другого шанса в «Атлантике» у нее уже не будет, – отвечает Бенни. – Я действительно не думал ни о чем другом, хотя Мани, старший брат Эстер, решил, что с моей стороны это был тонко просчитанный ход с целью захватить руководство группой.

– Нам, пожалуй, следует перечислить всех участников группы. Мани Майн играл на гитаре, Элвин Майн – на бас-гитаре, а Ли Отис – на ударных.

– Совершенно верно. Ли Отису было всего шестнадцать, когда я с ним познакомился. Он еще учился в школе, отчаянно стараясь ее окончить, но из-за вечерних выступлений в клубе парнишке приходилось тяжело. Всем ребятам было тяжело. Им необходим был прорыв, и я попытался им его обеспечить. Но когда ребята узнали, что мы с Эстер записали «Ни одного парня» без них, Мани захотел меня убить.

– Встреча в тот вечер с Рэем Чарльзом обернулась реальным прорывом для «Майнфилд». Для всех вас. Он пригласил вас дать с ним несколько представлений. И вы были с ним в Огасте в Джорджии в марте 1961 года, когда Рэй отменил концерт в знак протеста против расовой сегрегации.

– Большинство музыкантов хотят просто играть. Они не хотят проблем и неприятностей. И они вовсе не привередливые. Просто стремятся работать. И Рэй Чарльз не мог видеть свою публику. Для него не имело значения, как эта толпа сегрегирована. Но все очень быстро меняется, стоит только кому-то оказать сопротивление существующему порядку. Чем больше людей протестует, тем легче другим последовать за ними. Волна стала нарастать, и Рэй Чарльз оказался на гребне этой волны. На том концерте нам предстояло разогревать публику, на игру было отведено полчаса. Но когда Рэй отказался выступать, организаторы пригрозили ему иском за нарушение условий контракта. И тогда он сказал, что концерт продолжим мы. И мы играли полтора часа. Белые ребята – на танцплощадке, цветные – на балконе…

– …это был первый черно-белый дуэт на сегрегированной сцене, – договаривает за Бенни Ламента Барри Грей. – Об этом трубили все новостные программы страны.

– Да. Но это было не в первый раз.

– Мы обсудим эту тему чуть позже. А сначала… Вам это понравится, ребята, – заверяет слушателей Барри Грей. – В нашем распоряжении имеется копия того самого первого трека. Проба Бенни Ламента и Эстер Майн в «Атлантик Рекордз» в ноябре 1960-го. Только послушайте ее: «Дайте мне хотя бы пространство дышать!» – «Нет». – «Эй, вы двое, готовы?» – «Готовы…»

Глава 8

Бейби Рут

– Я хочу заключить контракт с вами обоими, – без какого бы то ни было вступления заявил Ахмет.

Эстер осталась сидеть на банкетке в студии, держа руки на коленях и поджимая пальцы босых ног. Эртегюн захотел переговорить со мной с глазу на глаз, и я приготовился к легкому разочарованию. А ведь я уже планировал выклянчить у него для себя скидку на студийное время в будущем. Группа могла записать песни, которые я сочинил, да и у самих ребят было что продать другим звукозаписывающим студиям или местным радиостанциям.

– Что? – ахнул я.

– Я собираюсь заключить контракт с вами обоими, – повторил, сияя, Ахмет. – Мне еще не доводилось видеть такого дуэта, как вы. Это работает. И не только работает… но получается просто здорово! Как только вы начали пререкаться, в моей голове будто что-то щелкнуло. Ты прав, Бенни, у нее чертовски роскошный голос. Но главное – контраст: большой – маленькая, белый – черная, энергичность – легкость…

– Ты считаешь меня легким, Ахмет? – улыбнулся я, но кровь в моих жилах застыла.

– Нет, я неверно выразился, но ты понимаешь, что я имею в виду. Ты мягкий, вкрадчивый, она резкая, она горячая, ты холодный. Или, может, ты горячий, а она холодная, – пожал плечами Ахмет. – Да и внешне со стороны вы смотритесь вместе классно. Но дело не только в этом. Это шипение и пикировка… – Ахмет волновался, даже рассуждая об этом.

– Эстер – голос, – попытался возразить я.

– А ты музыка, Бенни. Поверь мне.

Я был настолько ошеломлен, что просто молча уставился на него.

– Это практически готовое шоу. Комедия. Флирт. Музыка. Это здорово. Это на самом деле здорово. И ты даже не притворяешься. Пожалуй, именно поэтому все так здорово. Ты не прикидываешься. Все по-настоящему.

– Нет-нет, Ахмет! Я не ведущий вокалист. Я не могу петь.

– Можешь. Я твердил тебе это много лет.

– Я не желаю петь.

– Ты не желаешь петь, потому что у тебя голос не такой, как у Нэта Кинг Коула. Но у тебя свой, особый голос. У тебя голос Бенни Ламента. А вместе с Эстер… вообще нечто!

– Я даже и не пел толком, – запротестовал я. – Я лишь поддразнивал ее.

– И это сработало. Эта песня – хит! Я могу выпустить ее прямо сейчас, и успех будет колоссальный. Напряжение динамическое! Бенни и Эстер… Вы станете новыми… – Ахмет щелкнул пальцами, пытаясь вспомнить какой-нибудь дуэт. – Боги[13] и Бэколл. Или Рики и Люси[14].

– У Эстер своя группа.

– И что с того? – пожал плечами Ахмет. – Они хоть прилично играют?

– Да. Эстер – звезда. Но ребята тоже хорошо играют.

– Значит, будут создавать вам фон. Назовем их «Ламентами». – Ахмет хлопнул в ладоши, как будто уже все решил. – «Эстер и Ламенты».

«Нет! Нет! Нет! Только не это!» – раздался у меня в ушах голос Мани. Он бы точно так вскричал. Элвин бы засмеялся. А я бы обременил себя работой, которой не жаждал, и вниманием, в котором не нуждался.

– Нет, Ахмет, – помотал я головой. – Нет. Я сюда не за этим пришел. И не этого хочет каждый из нас.

– Послушай, Бенни. Я не знаю, сможет ли Эстер обойтись без тебя. Она не готова. Так что или вы оба… или никто. Я подпишу контракт прямо сейчас. Но с вами обоими! Обоими! Тут и думать нечего.

– Проведи нам еще одно прослушивание. Посмотри на группу. У нас есть три песни. Я оплачу сессию, – взмолился я. – Эта песня звучит еще лучше вместе с группой. И подожди, пока не услышишь, как Эстер поет «Берегись».

Ахмет вздохнул и всплеснул руками:

– Ты ополоумел, Бенни! Я тебя вообще не понимаю. Ну да ладно. Будь по-твоему. Согласуй дату визита с группой. Я ее прослушаю. Но поверь мне, Ламент. Ты впрягаешься не в ту телегу…

Мы все еще вели переговоры, когда в здание вошел Рэй Чарльз со свитой. Нам пришлось отложить разговор и вернуться в студию, едва не помешавшуюся от прибытия большого гостя. Ахмет нас познакомил, а я, пожимая Рэю руку, поманил кивком Эстер.

– Мистер Чарльз, позвольте вам представить Эстер Майн! – Толпа расступилась, и я, не выпуская руки певца, притянул к себе девушку. – Вскоре вы наверняка запомните ее имя. А сегодня вечером… может быть, вы уделите нам немного времени? Послушаете, как она поет?

– Ух ты! Мне по душе такая решимость. – Бросив мою руку, Рэй вытянул пятерню, явно ожидая, что Эстер протянет свою руку и пожмет ее, как это сделал я. Когда Эстер так и поступила, Рэй обнял ее ладонь обеими руками.

– 3-здравствуйте, мистер Чарльз. Я Эстер Майн. Оч-чень рад-да знак-комству с вами, – произнесла Эстер и тут же скосила глаза на меня, как будто именно я был повинен в том, что она снова разнервничалась и начала заикаться.

Рэй Чарльз вскинул голову, вслушиваясь в голос Эстер и не выпуская из рук ее крошечное запястье.

– Такая маленькая леди, и такой мощный красивый голос, – пробормотал он.

Эстер просияла, Рэй попросил нас остаться, и мы провели два часа, подпирая стенку аппаратной и наблюдая за его работой. Это того стоило! В перерыве между дублями Ахмет устроил нам сессию, и я сыграл «Берегись» для Эстер, которая снова уселась рядом со мной и спела эту песню со всей страстью и силой современной Кармен. Когда мы закончили, Чарльз заявил Эртегюну:

– Если они не будут петь эту песню, ее исполню я.

Ахмет снова оттащил меня в сторону, и я опять отверг его предложение, напомнив об обещанном прослушивании для «Майнфилда». Ахмет согласился на восьмичасовую сессию в конце недели.

Когда мы с Эстер покинули студию, было уже начало десятого. И я купил нам у уличного торговца хот-доги. Быстро проглотив их, мы вернулись за новой порцией. Аппетит у Эстер был под стать моему, и это кое о чем говорило! Она больше не переживала по поводу своих черных ботинок, которые обула, едва мы вышли из «Атлантика». И она больше не нуждалась в том, чтобы я держал ее за руку или вторгался в ее пространство. Мы прошли к моей машине – бок о бок, с руками в карманах и урчащими животами. И, когда я распахнул перед Эстер пассажирскую дверцу, девушка скользнула на переднее сиденье с многозначительным вздохом. Я не стал ей пересказывать свой разговор с Ахметом. И естественно, умолчал о его готовности заключить контракт с нами обоими. Я сказал только, что Ахмету понравилась наша песня, понравился ее голос и мы вернемся к нему уже со всей группой в субботу. Эстер аж затрепетала от волнения.

– Наше время с восьми до четырех, – сказал я. – Конечно, тяжело петь так рано, особенно проработав всю ночь, но будем довольствоваться тем, что есть. Вы позаботьтесь о том, чтобы все ваши братья пришли, а я позабочусь о счете… если нам его выставят. Если Ахмет решит записать наши песни, то сессию, скорее всего, покроет контракт. А я оговорю с ним свои проценты за композиции, – наплел я зачем-то Эстер.

Ничего подобного Ахмет не говорил, но пришло бы время, и мы бы все обсудили. И если бы потребовалось, то я бы сам оплатил сессию. Я, собственно, так и планировал. Это уменьшило бы мое чувство вины после бегства от ребят.

– Не могу поверить в то, что я познакомилась с мистером Чарльзом… и пела для него… а ведь на мне не было даже обуви! – засмеялась Эстер.

– Рэй ничего не видит, Бейби Рут. Он даже не заметил, что вы пели босой.

Я застиг Эстер врасплох. Эти слова на миг потрясли ее. А потом она засмеялась еще сильнее:

– Боже! Как же мне хотелось залепить вам оплеуху, Бенни Ламент!

– Знаю…

Меня тоже начал разбирать смех.

– А еще мне хотелось разбить очки на носу мистера Ахмета и швырнуть об стенку микрофон. Но больше всего мне хотелось оттуда удрать.

– Но вместо этого вы спели.

– Да. Спела. А еще познакомилась с мистером Рэем Чарльзом… пусть и босая. – Вздох, слетевший с губ Эстер, походил на счастливый.

Девушка закрыла глаза, словно желала пережить все это еще раз, помолчала несколько секунд, а потом тихо добавила:

– Спасибо вам.

Глаз Эстер при этом не открыла, и я подумал: «Неужели ей так легче высказывать благодарность?» А вслух уточнил:

– За что?

– Вы не обязаны были ничего делать. Я и вправду не понимаю, почему вы это делаете. Вы не нуждаетесь во мне. Это очевидно. У вас свои дела и заботы. – Эстер снова сделала паузу.

Готовилась к прыжку?

– Вы не нуждаетесь во мне, – продолжила она. – А я в вас нуждаюсь. Очень нуждаюсь! Вот поэтому спасибо!

– Пожалуйста, – ответил я.

Мой внутренний голос, жаждавший поспорить с Эстер и предостеречь ее, сказав, что я вовсе не собираюсь возиться ни с ней, ни тем более с ее группой, прозвучал так слабо, что я легко его проигнорировал.

Я твердо собирался выйти из игры, как только обеспечу этой девушке путевку в жизнь.

Я завел мотор и поехал по улицам, которые уже не были такими людными, как несколько часов назад. Эстер больше на меня не злилась. И даже не смеялась. Она притихла и стала внезапно задумчивой. И я не знал, как вести себя с такой – новой – Эстер. А еще через пять минут она начала клевать носом и заваливаться то на одну, то на другую сторону. Я сообразил, что она заснула. Вся ее жизненная энергия куда-то улетучилась; напряженный позвоночник и надменно вздернутый подбородок уступили под тяжестью усталости. При любом толчке девушка рисковала удариться о приборную панель лбом. И на светофоре, подцепив правой рукой ее ноги, я развернул тело Эстер к себе так, чтобы ее голова и колени упирались в сиденье. На вид моей пассажирке было лет 12. Я запомнил дорогу до ее дома и не стал будить, пока мы не подъехали к желтому зданию на Страйверс-Роу. На мой оклик она не отреагировала. Даже не шелохнулась. Я выключил мотор, вышел из машины, обошел ее и, открыв пассажирскую дверцу, собрал все вещи Эстер с заднего сиденья – и униформу, и порванные чулки, и отвергнутое красное платье – и сложил их в ее сумку. Она продолжала спать.

– Эстер? – осторожно потряс я девушку.

Добудиться до нее мне удалось только с третьей попытки, и, открыв глаза, она не сразу сообразила, где находится.

– Вы дома…

– Я что, уснула? – зевнула Эстер. – Такого со мной никогда не случалось.

– Пойдемте, – придержал я Эстер за руку, пока она вылезала из машины. – Вот ваша сумка. Я подожду для верности, пока вы не зайдете в дом.

– Такого со мной никогда не случалось, – повторила она, поправляя прическу.

Шнурки на ее черных ботинках развязались, и я, испугавшись, как бы она в таком состоянии не споткнулась и не упала, присел на корточки, чтобы их завязать.

– У вас есть свои ключи? – спросил я, встав.

Эстер посмотрела на меня как на сумасшедшего. Затем опустила глаза на ноги и снова подняла на меня. Неужели ей никто до этого не завязывал шнурки?

– Я не пьяная, Бенни. Я просто устала. И да, у меня есть ключи, – сказала Эстер, но в ее тоне не было ни колкости, ни ехидства.

По ступеням крыльца она поднималась так, будто покоряла Эверест. Но до двери дошла и сумела ее отпереть.

– Спокойной ночи, Бенни, – пожелала она мне.

– Спокойной ночи, Эстер.

Держась за дверную ручку, она выдержала паузу, а потом обернулась.

– Вы можете звать меня Бейби Рут, если хотите.

* * *

В субботу утром Эстер ждала меня у входа в «Атлантик Рекордз» вместе со всеми братьями, державшими в руках инструменты. На девушке были лакированные бальные туфли на высоком каблуке цвета лайма и платье в тон. На губах, как обычно, красная помада. Едва я вышел из машины и направился к ребятам, на их лицах заиграла улыбка. И я поймал себя на том, что улыбаюсь им в ответ, как дурак. Лишь Мани встретил меня таким взглядом, как будто в его чехле для гитары был спрятан пистолет-пулемет, грозивший меня изрешетить.

– Эстер рассказала нам, что вы сделали, – процедил он обвиняющим тоном. – Хотелось бы мне знать, что за игру вы затеяли, мистер.

– Вы же хотите выпустить пластинку? «Атлантик» – лучшая студия звукозаписи. Моя цель – вам помочь. И ни в какие игры я не играю, – ответил я Мани, но его подозрения спустили меня с небес на землю, и я поспешно стер с лица дурацкую улыбку.

Ахмет то приходил, то уходил, а сессией руководили звукорежиссер Том Дауд и отцовский друг Джерри Векслер. Последний тепло поприветствовал меня и ни словом не обмолвился о разговоре с отцом. Но я знал, что он был. Мы прослушали уже спетую мной и Эстер «Ни одного парня» и в итоге решили не записывать ее заново со всей группой, а сделать только инструментовку. Мани, правда, не преминул посетовать на то, что мы записали ее одни, но Ли Отис покачал головой в полном восторге.

– Это классно! То что надо! – прошептал он.

Элвин с ним согласился, и мы добавили лишь простой джазовый ритм тарелок и малых барабанов, басовые акценты и приправили припев гитарой Мани. А затем перешли к «Берегись». Эта песня отличалась сложным вокалом. Том записал ту версию, которую мы с Эстер исполнили для Рэя Чарльза. Она получилась мощной, энергичной, разноплановой и эмоциональной, и, когда мы попытались эту песню улучшить, ее магия пропала. Мы подкорректировали некоторые фрагменты, добавили басов и тоже оставили ее в покое… К ужасу и разочарованию Мани.

– Это не «Майнфилд»! Это «Бенни и Эстер», – пробурчал он.

А потом мы записали «Крошку» с полной инструментовкой и минимальным привлечением фортепиано, но ей явно не хватало искрометности первых двух песен.

– Ей не хватает Бенни, – заметил Элвин. – Того лоска, который он придает.

– Зато это песня «Майнфилд», – проворчал Мани. – Это наша песня.

– У вас осталось тридцать минут. На что думаете их потратить? – спросил Ахмет, присоединившись к нам в конце сессии. – Насколько я знаю Бенни, у него всегда имеются какие-нибудь заготовки.

У меня были новые песни, но все они предназначались для других проектов и артистов. Единственной песней, которая могла бы подойти ребятам, была вариация «Бомбы Джонсона». Мне очень хотелось услышать ее в исполнении Эстер, но я не был уверен в ее положительной реакции на мое предложение. Я понятия не имел, какие чувства она испытывала к отцу… да и знала ли вообще, кто ее отец.

– Вам нужна песня, которая станет вашей визитной карточкой. Песня, которая рассказывает некую историю, – предложил Ахмет, и его лицо сморщилось в раздумье. – Что-нибудь в духе Билли Холидей…

– Типа ее «Странного плода», – закончил я за него.

Ахмет только кивнул, скрестив руки.

– Что-нибудь сногсшибательное.

– А вы когда-нибудь слышали, как она его поет? – спросил меня Мани ледяным тоном.

– Да. Слышал. Люди ходят в ночной клуб «Светская жизнь» только для того, чтобы послушать эту песню в исполнении Билли. Это не та песня, которая делает тебя звездой. И уж точно она не для радио. Никто не будет ставить ее в эфир. Но… – Я запнулся, подыскивая слова для более точного объяснения.

– Может, это и не та песня, которая делает тебя звездой. Но это песня, которая делает тебя легендой, – пришел мне па помощь Ахмет. – Это одна из тех песен, которые люди будут помнить всегда.

Я кивнул, соглашаясь. Сказать вернее было сложно.

– Не знаю, Бенни. Нам-то нужна песня как раз для радио. А такая песня… такая песня только ранит, – прошептал Элвин. – Это не наша песня.

– Согласен, – поддержал его Мани. – Такую песню надо еще заслужить.

– Может, вам нужно что-нибудь чуть менее художественное и чуть более рок-н-ролльное, – сказал Ахмет.

– А вы когда-нибудь слышали песню о Бо Джонсоне? – спросил я.

И, затаив дыхание и избегая взгляда Эстер, наиграл основную мелодию. Я решил: сейчас или никогда. Если песня не понравится ребятам – не беда. Но если ее петь кому-то, то только Эстер. С группой «Майнфилд».

– Это твоя? – спросил Ахмет.

– Нет. Ее никто не записывал. По-моему, это народная песня. Из тех, что люди поют и повторяют, но никто толком не знает, откуда она взялась и кто первым ее исполнил.

– Бо Джонсон? Бо Джонсон… боксер? – спросила Эстер, сдвинув брови к переносице.

– Да. Тот самый Бо Джонсон.

– Что? Так он же отец Эстер! – воскликнул, улыбаясь, Элвин. – Бо Джонсон, лучший боксер в мире в тяжелом весе! Неужели о нем есть песня?

Все ребята уставились на меня в ожидании ответа, но никто из них не показался мне встревоженным. Наоборот, они выглядели довольными.

– Да… Ладно, чего уж там… Я все знал… Ну, об Эстер.

– Знали? – удивилась девушка.

– Да. Мой отец знал Бо Джонсона. В прошлом… потому что он тоже был боксером, – пожал я плечами. – Он и научил меня этой песенке. Давным-давно.

Я снова наиграл ее и спел припев.

– Ты хочешь, чтобы Эстер пела песню о бойце? – спросил Ахмет.

– Почему я не слышала ее раньше? – взволновалась Эстер. – Ну-ка, спойте ее еще раз, – потребовала она.

Я пропел слова в той последовательности, в какой их помнил. Ахмет только слушал, а Эстер торопливо записывала текст на листке бумаги.

– Нам бы надо досочинить несколько куплетов, – сказал я. – В том виде, как сейчас, она слишком простенькая. Собственно, один припев. А повествовательные песни нынче популярны. Ну и контраст… – Я многозначительно посмотрел на Ахмета (контраст для него значил все). – Контраст в том, что историю о мужчине-бойце рассказывает женщина. А уж если это история о твоем отце… из этого может что-то получиться.

Когда Мани кивнул, а Эстер заулыбалась, я испытал невероятное облегчение. Как будто с души свалился камень. Я почувствовал, что меня признали за своего и полностью простили. Не знаю, почему я так переживал из-за этого…

* * *

Ахмет позвонил мне в понедельник. И, едва услышав его голос, я понял: он надумал пойти на попятную.

– У нас проблема, Бенни, – не мудрствуя лукаво, признался Ахмет.

– У нас?

– Я не могу заключить контракт с твоей девчонкой. И с ее группой.

– Почему? Мне показалось, ты реально заинтересовался. – Я не стал препираться с Ахметом по поводу «моей девчонки». Мы оба понимали, о чем он говорит. Группа «Майнфилд» была моим проектом. И Ахмет подразумевал только это. Ничего другого.

– Я действительно заинтересовался. Они хороши. А она просто невероятна.

– Тогда что случилось?

– Возникла проблема. А у меня слишком много артистов, которые от меня зависят… Я не могу допустить, чтобы все пошло прахом.

– Что за проблема? – перед моими глазами промелькнуло лицо Сэла.

– Тебе ведь известно, откуда я приехал, так, Бенни? – спросил Ахмет.

– Ну да, из Турции? – ответил я, озадаченный.

– Именно так. Я приехал в Штаты, когда мне было двенадцать. Я люблю эту страну. Люблю этот город. Я занял десять штук баксов у своего дантиста, чтобы основать «Атлантик». Ты слышал об этом? Я люблю то, что делаю, и людей, с которыми я это делаю. Я хочу и дальше заниматься любимым делом…

– Я ничего не понимаю, Ахмет, – сказал я.

Но он продолжил говорить сам, не сделав паузы. Как будто не расслышал моих слов. Как будто хотел закончить этот разговор как можно быстрее.

– Я вижу то же самое в тебе, Бенни. Ты такой же, как я. И тобой движет только музыка. Ни женщина, ни жажда славы или денег.

– Ахмет…

– Мой отец был политиком. Послом. Политика – дело грязное. Здесь, в Штатах, дела обстоят получше. Но ненамного. Я не хочу иметь с этим ничего общего, Ламент. Я бы предпочел перейти дорогу гангстеру, чем политику.

– О чем ты, Ахмет? – пришел я в полное замешательство.

Я не сомневался в том, что ему была известна моя история. Он узнал ее давно, но ни разу не обмолвился об этом. В этой стране все были так или иначе связаны с какими-то аферами или преступлениями. Неважно, участвовали они в них или нет. Особенно в Нью-Йорке.

– Мне велели соскочить. Без всяких объяснений. А я и не стал их требовать. Но я даю задний ход, Бенни. Извини. Я искренне желаю тебе всего самого хорошего.

– А что с нашими треками? – спросил я.

– Они принадлежат «Атлантик Рекордз». Я не брал с тебя за студийное время.

– Я оплачу тебе студийное время! Мне нужны эти записи!

– Это их главное требование. Они не хотят твою девчонку на радио.

– Кто «они», Ахмет? – надавил я.

Ахмет сделал паузу, но на мой вопрос не ответил.

– Я боюсь за тебя, парень. И на твоем месте я бы отступился. Ты многого добился в этом бизнесе. И успехом обязан только своему таланту. Люди и дальше будут слушать твои песни. Затаись! Не высовывайся. Занимайся своим делом и ни во что другое не лезь.

– Во что другое? Ахмет, мне нужны эти треки! – уперся я.

У «Майнфилд» ничего, кроме них, не было. Я не мог бросить ребят, оставив их ни с чем.

– Извини, Бенни. Мне действительно жаль, что так вышло. Мне пора. Не пропадай!

– Ахмет, погоди! Что случилось? Что все это значит?

Гудок указал мне, что разговор окончен, но я был слишком потрясен, чтобы повесить трубку. Я стоял, прижав ее к уху и слушая пульсирующую ноту. Это была фа. Фа… Famiglia – «семья»… Я растерялся: что же мне делать? Подумал было позвонить Эстер, но тут же отверг эту идею. Эстер была на работе. И что бы я ей сказал? «Помните, вы говорили мне, что в этом городе решают, кому работать, а кому нет, гангстеры? Так вот, вы были правы. Они не желают вас слышать на радио. И я, увы, ничего не могу поделать». Хотя Ахмет выразился по-другому: «Я бы предпочел перейти дорогу гангстеру, чем политику». Что это, черт подери, значит?

Отец и Сэл находились в Вегасе. Они уехали туда в тот день, когда я начал названивать Ахмету, хотя и сам подумывал смыться. Вегас был открытым городом. То есть открытой зоной для организованной преступности. Ни границ, ни семейного контроля. Сэл потерял свои инвестиции на Кубе, а «Тре Вите» на Фримонт-стрит только открылся. «Тре Вите» – «Три жизни»… Бо Джонсон, Мод Александер, а теперь и Эстер Майн. Три человека, три жизни, связанные между собой и уничтоженные только потому, что имели отношение к Сэлу?

Я не рассказал отцу о своем визите к дяде. И, насколько мне было известно, он так и не сходил к врачу. А еще я не сообщил отцу ни о пробе Эстер в «Атлантик», ни об успешной сессии записи в субботу. Я ничего этого ему не рассказал. А теперь и рассказывать было нечего. Меня переполняла ярость бессилия из-за всего того, чего я не знал, не мог сделать и, похоже, не мог изменить. Я швырнул телефонную трубку, схватил ключи и шляпу и вихрем слетел с лестницы, полный решимости получить от Ахмета свои треки вкупе с объяснением.

Глава 9

Крошка

К тому времени, как я вошел в дверь «Атлантик Рекордз», я отрепетировал все, что собирался сказать. Я тщательно спланировал свою атаку и произвел в голове все расчеты. Мне нужно было оплатить время записи, мастеринг и продюсирование треков, остаться без которых я не мог.

– Он ушел, мистер Ламент, – сказала секретарша, когда я попросил ее о встрече с Ахметом.

– Я разговаривал с ним всего час назад.

– Должно быть, он позвонил вам перед самым уходом. Его здесь нет, мистер Ламент.

Я уставился на девушку, пытаясь определить, говорит она правду или лжет. Я досаждал ей своими звонками, и она явно не испытывала ко мне большой симпатии. Но секретарша не дрогнула под моим сердитым взглядом.

– Тогда проводите меня к Джерри, – потребовал я.

– Его тоже нет. Но мистер Эртегюн предупредил, что вы можете зайти. У меня для вас кое-что есть.

Секретарша наклонилась, а когда выпрямилась, я увидел в ее руках маленькую белую коробочку. К ней прилагался конверт, на котором было написано мое имя. Не отходя от секретарского стола, я открыл его и обнаружил внутри простой листок – без печатного заголовка, как на почтовой бумаге, и даже без даты.

Бенни,

Это твое, безо всяких условий и обязательств. Том сделал для тебя несколько лаковых дисков. Я не хотел упоминать об этом по телефону. Единственное, о чем я тебя прошу взамен, – не вмешивай во все это «Атлантик».

Удачи тебе,

А.

В коробочке лежало несколько десятидюймовых лаковых дисков. Без лейбла, без объяснений. На гладких белых картонных конвертах кто-то черным карандашом написал «’’МАЙНФИЛД” ⁄ Образцы», названия песен и мое имя.

Секретарша наблюдала за мной.

– Вы, наверное, захотите сделать копии. В коробочке лежит еще визитка. Коннор не берет крупные заказы, но работает быстро, и человек он надежный, – тихо проговорила она.

Я, пораженный, только кивнул и поспешил на улицу. Я не дал себе времени на раздумья, а сразу же последовал по адресу, указанному на визитке, в студию записи на виниле. Она располагалась в складском помещении в Бруклине, неподалеку от доков на Верхнем заливе. Я еще дважды перечитал адрес и удостоверился, что пришел в нужное место. Еще десять минут мне потребовалось, чтобы найти Коннора. Я опознал его студию по виниловой пластинке, приклеенной на наружной двери. Дверь была открыта, Коннор находился внутри. Передо мной предстал поджарый парень в грязной белой майке, с перчатками на руках и сигаретой в зубах. Но он кивнул, когда я объяснил ему, за чем пожаловал.

– У вас имеется контрольная запись?

Я тоже кивнул.

– Давайте послушаем, что у вас там. Только чтобы убедиться, что оно того стоит. Вы даже не представляете себе, как много людей загорается, а потом бросает это дело, – сказал Коннор, жуя сигарету.

В его бруклинском английском проскальзывал провинциальный акцент – такое сочетание я часто слышал в детстве. Я подошел к проигрывателю – идеально чистому, в отличие от владельца. И, включив его, поставил иголку на дорожку первого контрольного диска. Мы прослушали его весь. И не только его, но и все остальные диски из коробочки. Коннор сновал туда-сюда, заправляя машины и регулируя их работу, пока я стоял, засунув руки в карманы, и обдумывал свои возможности. Там были записи «Берегись» и «Мне не нужен ни один парень». Причем в двух версиях – под аккомпанемент одного пианино и с инструментовкой, которую мы добавили с группой. «Крошка» звучала лучше, чем мне запомнилось, а на последнем диске оказалась записана «Бомба Джонсон» в моем незатейливом исполнении. Я пометил белые конверты идентификационными номерами, отпечатанными на дисках, и убрал их обратно в коробку.

– Это чертовски здорово! – выразил свое мнение Коннор. – Похоже на работу Тома.

Я промолчал. Меня ведь попросили не вмешивать «Атлантик».

– А что насчет лейбла? – спросил Коннор.

Я в ответ нахмурился. Парень подошел к своему рабочему столу и протянул мне листок с белыми кругами.

– Для сорокапяток. Какой лейбл вы хотите видеть на них? Распишите. Я оформлю все в лучшем виде, но мне нужно знать, чего именно вы хотите.

В итоге я написал вверху «"ЛАМЕНТ РЕКОРДЗ" представляет», ниже – «Майнфилд», и еще ниже – название песни. Я все это придумал по ходу дела, но лейбл «Ламент Рекордз» показался мне правильным, и звучал он более официально. Меня вдруг обуял дух противоречия. И я присвоил своему акту неповиновения собственное имя.

Я заплатил за печать и упаковку сотни дисков с песнями «Мне не нужен ни один парень» (на стороне А) и «Берегись» (на стороне В) в версии группы. В сравнении с ними «Крошка» все же меркла, а «Бомба Джонсон» требовала доработки. Я решил дождаться сначала этих двух. Не хотел забегать вперед. Я и так уже плыл против течения.

* * *

Вечером в четверг мне позвонил Терренс и попросил подменить его в «Ла Вите». Половина музыкантов клубного бенда, включая самого Терренса, заболели гриппом, а он знал, что я мог спокойно отработать несколько сетов самостоятельно.

– Чак там будет. Он позаботится о звуке. Но ты сделаешь и мне, и всей команде большое одолжение. Свободный от работы вечер поможет ребятам быстрее оправиться. Я знаю, ты не нуждаешься ни в работе, ни в рекламе, но по четвергам в клубе, как правило, тусуются местные. На девять столик зарезервировал Скотт Муни из WABC. Никогда не помешает впечатлить диск-жокея.

Я пообещал Терренсу прийти в клуб. И мне в голову тут же закралась мысль: а ведь это отличная возможность дать выступить «Майнфилд»! Но я отмахнулся от этой затеи. Эстер с ребятами и так давали концерты по четвергам. К тому же слухи об их выступлении в клубе неминуемо дошли бы до Сэла. Терренс меня бы убил, и мне больше никогда бы не представилась возможность сыграть снова в «Ла Вите».

Я попросил Эстер через Ли Отиса позвонить мне, но звонка не дождался. Либо я его пропустил, либо Эстер не стала перезванивать. Мне особо нечего было ей сказать, но я подумал, что мог бы возместить ребятам неудачу с «Атлантиком» с помощью винилов – чего-то реального, осязаемого. А уже потом поговорить с ними.

Было начало девятого, и мой музыкальный вечер в «Ла Вите» близился к концу, когда ко мне через весь зал плавным шагом продефилировала Карла и присела рядом, обдав меня волной парфюма. А ведь еще секунду назад все было так замечательно! Я наслаждался собой; по сути, я стал фоновой музыкой клуба. Гости ели, расслаблялись, несколько пар танцевали. И только я играл для них на фортепиано, спокойный и раскрепощенный, пока невесть откуда не явилась Карла и не плюхнулась рядом со мной на банкетку. Она толкнула меня, и я невольно промахнулся мимо нужной клавиши. И хотя мало кто из публики услышал этот сбой, довольно было того, что его услышал я. А в музыке ритм – это все.

– Привет, Бенни, – промурлыкала Карла голосом этакой кубинской Мэрилин Монро.

Многие женщины пытались копировать манеру этой актрисы – с придыханием и томной хрипотцой, но, как правило, эффект получался обратным: вместо того чтобы придать себе сексуальности, они выглядели глупо. Вместо того чтобы подчеркивать свою индивидуальность и становиться для мужчин незабываемыми, они обезличивались.

Я отодвинулся от Карлы и раздвинул шире локти, чтобы создать между нами пространство, необходимое мне для игры.

– Не сейчас, – пробормотал я.

Мой напольный микрофон был повернут так, чтобы я легко мог его схватить, если бы захотел пообщаться с публикой. Но я не пел, и, к счастью, нас никто не услышал. Карла положила голову мне на плечо, и под ее весом водопад нот, которые мне предстояло сыграть, полился тяжелее и медленнее. А еще через миг Карла почти прижалась к моей шее губами, и я заскрежетал зубами.

– Ты вспомнил мое имя при встрече, – промурлыкала она. – А я думала, ты меня забыл…

Рука девушки – та, что не держала бокала с вином, – скользнула по моему правому бедру. Мне стало ее жаль. Но что я мог? Карла всегда жаждала внимания, и в Нью-Йорке ей, несомненно, было одиноко. Особенно в отсутствие Сэла, умчавшегося в Вегас. Меня лишь удивило, почему она не уехала вместе с ним.

– Отвали, Карла, не мешай, – прошипел я.

Я вовсе не желал обидеть девушку. Мне просто нужно было согнать ее со скамейки. Похоже, я недостаточно ясно дал Карле понять, что не питаю к ней интереса. И вот Карла вернулась и нарушала слаженную работу моих пальцев своей склонившейся ко мне головкой и длинными ногтями.

– Мне не нравится эта песня, – надулась Карла. – Сыграй лучше «Твист». Я хочу танцевать.

– Я не играю танцевальную музыку, – соврал я.

– А я слышала другое. Ты можешь сыграть все.

Я действительно мог сыграть все. И я мог сделать так, чтобы песня длилась вечно. Игра соло давала свободу. Мне не нужно было думать ни о чем, кроме музыки. Обычно я растворялся в ней полностью. Обычно… но не сейчас. Сейчас мне надо было избавиться от Карлы. Я сыграл еще несколько тактов и довольно резко оборвал песню. Номер получился коротким, но, освободившись от Карлы, я бы загладил свою вину перед публикой.

– Ты скучал по мне? – прошептала она мне на ухо, пока гости клуба, рассеянно слушавшие мою игру, награждали меня такими же рассеянными аплодисментами.

– Нет, Карла. Не скучал.

– Какой ты черствый и жестокий, – протяжно вздохнула она.

– А тебе нравится, когда тебе врут? Мне – нет. И я не собираюсь притворяться, будто скучал по тебе. – Я встал и поднял за собой Карлу.

Она покачнулась и обвила меня руками за талию. И в этот момент я увидел Эстер. Ее вместе с Мани, Элвином и Ли Отисом официант вел к столику у входа на кухню. Этот столик не пользовался у гостей клуба популярностью из-за непрерывного движения официантов и плохой видимости сцены и танцплощадки. На Эстер было белое платье, лет десять как вышедшее из моды, – с ультракороткими рукавами и юбкой в пол. Но она эффектно обыграла его с помощью красных туфель на высоком каблуке, красных губ и такого же красного цветка, приколотого к волосам. Все это вместе смотрелось великолепно. А Мани, Элвин и Ли Отис пришли в тех же черных костюмах, в которых я их дважды видел на сцене, но благодаря красным галстукам на шеях и красным платкам в нагрудных карманах ребята смотрелись вместе с Эстер единым ансамблем. Нахмурившись, я глянул на часы. Они были одеты так, словно приготовились выступать. Это было очевидно. А шел уже девятый час. Им следовало быть в «Шимми».

– Поужинай со мной, Бенни, – предложила Карла, все еще обвивая меня руками.

А ко мне со стороны гардероба уже спешил Тито.

– Бенни, тут тебя спрашивали какие-то ребята. Я велел Джейку усадить их за столик, потому что ты в это время играл. Я не знал, друзья они тебе… или просто решили воспользоваться твоим именем. По-моему, они раньше здесь не светились. Да и на вид слишком юны, чтобы пить. Но я подумал: может, это артисты…

– Я позабочусь о них, Тито. – Я наконец-то отцепил от себя Карлу и легонько подтолкнул ее к нему. – Тито, это Карла. Карла, это Тито. Вы еще не знакомы?

Тито покачал головой. Он, может, лично и не познакомился еще с Карлой, но в том, что персонал «Ла Виты» знал расклад, я не сомневался.

– Карла – подруга Сэла, – пояснил я Тито. – Так что вся ее выпивка за счет заведения. И ужин тоже. Но я не хочу, чтобы она приближалась к пианино, когда я снова заиграю. Договорились? Скажи обоим Тони или тем, кто сегодня за вышибал. Пусть не подпускают ее ни ко мне, ни к сцене.

Глаза Тито округлились, а брови девушки сердито сдвинулись. Я повел себя грубо, но зато избавился от нее. Когда я подходил к столику с семейством Майн, глаза Эстер смотрели не на меня, а на Карлу, которую официант усадил за столик у самой танцплощадки. Подлив вина в бокал, он с нарочитой любезностью положил перед ней раскрытое меню. Пятый стул за столиком Майнов оставался незанятым. И я, выдвинув его, сел спиной к залу.

– Мы не знали, обслуживают здесь негров или нет, – пробурчал Мани. – Пришлось сказать, что мы – ваши друзья.

– Я надеюсь, что здесь и не подают негров, – сострил Элвин. – Я не любитель негритятины.

Впрочем, мясо белого я тоже никогда не пробовал. Только слышал, что оно по вкусу напоминает курятину.

Ли Отис тихо хохотнул, но тут же повернулся ко мне:

– Можно мне колы, Бенни?

– Конечно! Все что пожелаете. «Ла Вита» славится сфинчиуни. Мы их закажем.

В «Копакабане» – клубе, владельцем которого был мафиозный босс Фрэнк Костелло, – клиентов кормили китайской едой. «Ла Вита», решив щегольнуть своими сицилийскими корнями, предложила гостям сфинчиуни – сицилийскую версию пиццы. Ежедневно и ежечасно. Вы могли заказать здесь стейк, морепродукты или пасту. Но фирменным знаком оставалась сфинчиуни. Сфинчиуни и алкоголь. Пьяных в клубе всегда было вдоволь. Я подозвал официантку и сделал заказ, но, когда осведомился у Мани, Элвина и Эстер, что они будут пить, ребята дружно помотали головами. А Ли Отис признался:

– Думаю, нам и еда сейчас встанет поперек горла. Мы только что потеряли работу.

С лица Элвина исчезла улыбка, а Мани и Эстер угрюмо уставились на меня. Я отослал официантку.

– О чем это он?

– Мы больше не выступаем в «Шимми», – сказала Эстер.

– Эд Шимли указал нам на дверь, – добавил Мани.

В моей груди все сжалось.

– Почему? – спросил я.

– Он сказал, что пора сменить бенд, хотя сам еще никого не ангажировал, – ответил Мани. – Ральф говорит, что какое-то время они будут включать музыкальный автомат.

– Мы не пропустили ни одного выступления за год. Ни одного! Мы пели даже в прошлый четверг, хотя это был День благодарения, – растерянно проронила Эстер.

– Вот мы и пришли сюда в поисках вас. В надежде на хорошие новости из «Атлантика», – пояснил Элвин. – Как скоро выйдут синглы, что мы записали?

– Ахмет вышел из игры. С «Атлантик Рекордз» ничего не получится, – поспешил я освободиться от бремени; оно чертовски стесняло меня, но почему-то стало только хуже.

Элвин, Мани и Эстер уставились на меня в ужасе. Ли Отис почти залпом выпил всю колу, поставленную перед ним официанткой. На несколько секунд за нашим столиком воцарилось молчание.

– Что теперь? – прервал неловкую тишину Элвин. – У вас припрятан в рукаве волшебный туз, кудесник Бенни?

– Или, может, у вас водится в знакомых еще какой-нибудь гангстер-чудотворец? – съехидничал Мани.

– Что сказал Ахмет? – тихо спросила Эстер, и все остальные вопросы померкли рядом с ним.

Ребята воззрились на меня в ожидании. Я не хотел им лгать, но и правду говорить мне тоже не хотелось. Да, собственно, я и не знал этой правды. И решил взять вину на себя. Это было легче всего.

– Это мой промах. Выходит, гангстеры не всесильны и знакомство с ними не всегда оборачивается преимуществом.

– Я так и знал! – бросил на стол салфетку Мани. – От вас больше неприятностей, чем пользы.

– А вы не можете их как-нибудь припугнуть, Бенни? – взмолился Элвин.

– Припугнуть Ахмета? – покачал я головой. – Он отдал мне песни, которые мы записали. Ахмет – хороший парень. Я заказал несколько сорокапяток. С двумя песнями, по одной на каждой стороне. И я намереваюсь посетить все радиостанции в городе и послать по диску радиодиджеям на самых крупных рынках (а знаю я их немало). Я хочу получить для нас эфирное время.

– Для нас? – прошипел Мани.

Я вдруг почувствовал сильнейшую усталость от него.

– Да, Мани. Для нас. Я тоже здесь, с вами…

– Вы здесь, но не с нами. Вы сами по себе. Мы потеряли работу. Вы – нет.

– Это не его вина, что мы остались без работы, Мани, – сказала Эстер, но вид у девушки был убитый.

Она все еще держала спину прямо, но ее лицо сделалось мрачнее тучи. И я не знал, моя ли в том вина или нет. Сэл посоветовал мне наплевать на этих ребят. Я не наплевал. Все еще…

– А почему бы нам не спеть здесь? В «Ла Вите»? Ведь это ваше семейное предприятие, верно? Вы можете все запросто устроить, если действительно этого хотите, – пошел в лобовую Мани.

– И здесь никто сейчас не играет, – с надеждой в голосе добавил Элвин.

Я окинул глазами зал, он был полон только наполовину. Вечер четверга, прикинул я. Не самый оживленный день, но и не самый тихий. Терренса в клубе нет. Сэла нет даже в городе. Чак сделает все, что я ему скажу. Ему хватит и десяти минут, чтобы подключить усилители и микрофоны. Ужинающая публика соберется в клубе в течение следующего часа. Эти люди будут меньше пить и, быть может, чуть активнее танцевать. Но к полуночи все разойдутся… Мой страх рос ежесекундно, а вместе с ним и желание раствориться в небытие. Но какого черта? Кто и что нам сможет сделать после того, как все уже свершится?

– Вы желаете играть? Без проверки звука, без репетиции? – спросил я.

Мани горазд был выпендриваться, но я заметил, как он судорожно сглотнул, а Элвин рассмеялся, как будто все это была шутка.

– Он купился на твой блеф, Мани.

– Но вам не заплатят, – предупредил я. – Вы дадите концерт бесплатно.

– Мы готовы выступить бесплатно. Может быть, нас кто-нибудь заметит, – сказала Эстер.

За угловым столиком сидели Барри Грей с радиостанции WMCA, Скотт Муни, диск-жокей с WABC, недавно ушедший с WMCA, и еще один господин. Барри Грей не ставил в своем шоу хитов. Он интервьюировал людей. Но и на него не мешало бы произвести впечатление.

– Вы пойдете с нами, Бенни? – спросила Эстер. – Это ведь ваши песни. Мы не можем исполнять их без вас.

– Вы же слышали, что он сказал. Он с нами, – ответил за меня Элвин.

– Но у него нет красного галстука, – возразил Мани.

– Ты просто глуп, Мани, – вздохнул Элвин.

– Он совсем по-другому одет, – вставил слово Ли Отис.

– Ты действительно думаешь, что кто-то здесь обратит на это внимание? – недоверчиво спросил брата Элвин. – Да, эти люди будут думать о цвете. Только не галстука, а кожи. Они будут гадать, как это белый парень связался с нами.

– Инструменты у вас с собой? – спросил я Мани и Элвина.

– Да. Они в гардеробе. Мы не могли оставить их в «Шимми». Мы туда не собираемся возвращаться, – ответил Элвин.

– Пианино уже с микрофоном, а Ли Отис может играть на ударных, установленных на сцене. Дайте мне пятнадцать минут. Максимум двадцать. Я скажу Чаку. Он умеет настраивать звук. Он это делает здесь каждый вечер. Я представлю вас публике. Мы споем три наши песни, а потом вы исполните свой обычный репертуар. Я подстроюсь и подыграю вам.

– Ладно, черт, – прошептал Мани.

– Не подведите меня, Бенни Ламент, – сказала Эстер.

Но в ее тоне не было осуждения, только вызов. И я улыбнулся:

– Не подведите и вы меня, Эстер Майн.

* * *

Четверть часа спустя я стоял у главного микрофона в ярком свете прожекторов перед залом, погруженным в полумрак. Эстер с ребятами ожидали выхода на сцену. Чак сделал свое дело.

– Добро пожаловать в «Ла Виту», дамы и господа. Я Бенни Ламент. И я нечасто говорю в микрофон. Я люблю играть. Мне также нравится создавать музыку с друзьями. И сегодня вечером я хочу вам представить своих новых друзей. Прошу любить и жаловать, Эстер Майн и «Майнфилд»!

После этих слов я направился к фортепиано, а Мани, Элвин и Ли Отис вышли на сцену со своими инструментами. Место у покинутого мной микрофона заняла Эстер; ее платье сияло под огнями прожекторов. Несколько секунд она оставалась одна, а потом Чак поднял прожекторы, и в высветленном кругу вместе с ней оказался и я. Мы не планировали ничего, кроме исполнения наших песен, и на какой-то миг застыли в неловком промежутке между вступительным словом и выступлением. «Скажи ’’Привет!”, – мысленно побудил я Эстер. – Ну же, давай! Улыбнись и поприветствуй публику! Просто петь недостаточно. Ты должна выступать, преподносить себя и поддерживать контакт со зрителем».

– Добрый вечер! Я Эстер Майн. Нашего гитариста зовут Мани, с бас-гитарой – Элвин, а на барабанах – Ли Отис. Надеюсь, что после сегодняшнего вечера мы с вами станем хорошими друзьями и вы запомните наши имена, – неторопливо проговорила Эстер низким спокойным голосом, и я с облегчением выдохнул.

– Это моя девчонка, – сказал я, поставив пальцы в позицию.

Мой голос эхом разнесся по залу. А за ним последовал короткий вздох – мой ли, Эстер или публики, я не понял. Какое-то время я просидел за пианино неподвижно. Я не смотрел ни в зал, ни на Эстер. Мои глаза сосредоточились на клавишах. А меж тем мой микрофон был включен. Чак подключил его – я ведь сам велел. Да только забыл об этом.

– Где? – спросила Эстер, заслонив глаза рукой и вглядываясь в притихший зал. – Где ваша девушка, Бенни Ламент? Я бы хотела с ней познакомиться.

В зале послышался смех. Я перевел дух. И в следующий миг мои пальцы заиграли первые такты «Крошки», медленно-медленно. Это вышло экспромтом, мы так не планировали, но слова этой песни идеально подходили для плавного перехода. И раз уж я ее наиграл, отступать было поздно.

– Она всегда мной помыкает, – пропел я в микрофон и услышал, как чертыхнулся Мани; ребята ждали сигнала к вступлению. – Как жить и думать мне, велит. Из-за угла подстерегает и будто дрель мозги сверлит!

– Кто? Ваша девушка? – полюбопытствовала Эстер, и я громко рассмеялся.

– Да, моя девушка, – выпалил я в ответ и заиграл в два раза быстрее. – А теперь споем ее все вместе с начала! – призвал я ребят.

И они не сбились с ритма. Струны их гитар взвыли под дробь ударных, и Эстер вступила именно так, как мы отрабатывали в студии. Народ в зале захлопал, Эстер змеей извилась у микрофона, а я во время бриджа рассказал публике все о своей малышке с выдающимся большим ртом.

– У меня не большой рот! – скрестив руки на груди, топнула высоким каблуком Эстер.

– А кто сказал, что речь о вас? – поддразнил ее я, и публика взревела.

Мани приблизился к Эстер и наклонился к микрофону:

– Не тревожься, сестренка. Он точно говорит о тебе.

Отлично! Одна песня перетекала в другую, и мы с Эстер продолжали пикироваться в том же духе, пока не спели все десять песен. (Большинство из них я до этого никогда не играл.) Я был акцентом, восклицательным знаком, но я давал концерты со многими музыкантами и благодаря своему опыту взаимодействовал с Эстер и ребятами слаженно. В итоге наше представление получилось настолько же естественным, насколько и веселым – как ничто из того, что я делал прежде. Эстер все время вовлекала меня в словесную перестрелку, сохраняя пикантную интригу и поддерживая у публики живой интерес. Мы не флиртовали, мы сражались, и Эстер ни разу не сбилась с заданного курса. И ни разу не отошла от микрофона. А вот ребята, похоже, слегка нервничали. В какой-то момент у Ли Отиса вылетела палочка, и ему пришлось прыгать за ней через полсцены. Элвин забыл второй бридж в «Ни одном парне», а у Мани весь концерт был такой вид, будто он истово желал разбить крышку рояля о мою голову. Зато Эстер была бесподобна. И когда гости клуба не танцевали, они улыбались.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Не могу поверить, это было ваше первое совместное выступление? – изумляется Барри Грей.

– Да. И, как и многое другое в нашем случае, оно не было запланировано. Но все получилось, – заверяет Бенни Ламент со смешком в голосе.

– Я должен сообщить нашим слушателям, что видел это представление в «Ла Вите». Это было в начале декабря 1960 года. Эстер Майн выступала в белом платье. Она выглядела на сцене куколкой. Помнится, поначалу я не воспринял ее. Подумал: кто это такая? Но стоило ей открыть рот… из него полились потрясающие звуки. Ее голос заполнил все пространство в зале. Я ужинал там с друзьями – Стэнли Тьюнисом с WRKO и Скоттом Муни, незадолго до того перешедшим с WMCA на WABC. И мы все были потрясены, – признается Барри Грей.

– Присутствие вашей троицы послужило одной из основных причин, почему мы вышли на сцену. У нас с ребятами не было совместных репетиций, если не считать той встречи в «Шимми», когда мы сочинили песни, и первой записи в «Атлантике». Но следует использовать все шансы, чтобы тебя заметили.

– Я видел ваше выступление и принял тогда важное решение, – вспоминает Барри Грей.

– Когда мы сходили со сцены, вы дали мне визитку и пригласили нас с Эстер прийти на ваше шоу. Той же ночью. Если мне не изменяет память, шоу было посвящено дуэтам, и потому вы не позвали всю группу.

– Совершенно верно. Именно ваше с Эстер подшучивание друг над другом сделало концерт в «Ла Вите» столь неординарным. Той ночью я планировал поставить слушателям записи бесед с некоторыми местными знаменитостями: комиками, спортивными комментаторами и несколькими бродвейскими актерами и актрисами. Но ваша парочка заслужила прямой эфир.

– Да, вы включили нас в свою программу. Мы должны были только представиться и исполнить одну песню.

– Но я дал вам время на две. И вы были великолепны. Благодаря тому эфиру ваш сингл попал в ротацию у «Хороших парней», и WMCA опередила WABC. Мы ведь тогда конкурировали…

– Скотт Муни вывел песню «Мне не нужен ни один парень» в лидеры прослушивания на WABC.

– Это так. Но в эфир ее выпустили первыми мы. И мы же поставили прямую запись «Бомбы Джонсона» за несколько недель до выхода сингла, – усмехается Барри Грей. – WMCA также первой из нью-йоркских радиостанций поставила в эфире запись «Битлз». Но, увы, никто не ведет такого учета.

– А вот тут вы ошибаетесь, – возражает Бенни Ламент, в его тоне слышатся веселые нотки. – «Майнфилд» и «Битлз» будут вам за это вечно благодарны, я уверен.

– Рассчитываю на это, – говорит Барри Грей. – А теперь, ребята, предлагаю вам послушать то самое выступление Бенни Ламента и Эстер Майн в моем шоу девятилетней давности.

Глава 10

Бомба

Так мы с Эстер оказались в студии WMCA, расположенной в «Шератон-Атлантик» на 34-й улице. Была полночь, Барри Грей вел свое ток-шоу, а нам не дали ни времени на подготовку, ни каких-либо подробных инструкций. Нас только провели в студию записи, наспех проверили звук, и Барри Грей сказал, что выпустит наш дуэт в эфир через пять минут. В перерывах между трансляцией записанных ранее бесед с местными знаменитостями он болтал со слушателями, прокручивал рекламные ролики и зачитывал объявления, а мы с Эстер наблюдали за ним сквозь стекло, ожидая сигнала. Эстер пребывала в возбуждении, граничившим с ужасом. Как в тот первый раз в «Атлантик Рекордз». Я видел это по ее напряженной позе, сжатым кулакам, подрагиванию подбородка и широко распахнутым глазам.

– Не хотите присесть рядом со мной за пианино, как мы сделали для Рэя? – спросил я. Тогда ведь этот трюк сработал.

– Нет, не хочу, – отрезала Эстер ледяным тоном. – Хотя я заметила, что вам это нравится.

– Что именно?

– Делить банкетку с юбками. Я видела ту женщину, сидевшую подле вас, когда мы с ребятами зашли в «Ла Виту». Она была очень красива. Очень пьяна. Но очень красива. И ее голова лежала на вашем плече, а рука… на вашей ноге.

– Это была Карла. И я не приглашал ее садиться рядом со мной.

Эстер пожала плечами: «Мне все равно». Но ей явно не было безразлично.

– Мне и тут хорошо, – холодно сказала она.

– Вы уверены?

– На все сто.

Скрестив руки на груди, Эстер забарабанила мыском туфли по полу. Она была одета так, будто мы собирались петь перед живой аудиторией: высокие каблуки, помада, идеально уложенные кудри. Вряд ли она злилась по-настоящему. Думаю, была просто до чертиков напугана.

– Посмотрите на меня, пожалуйста, Эстер, – попросил я.

Она округлила глаза, но встретилась со мной взглядом. Да, я не ошибся. В нем царил ужас.

– Чего вы хотите, Эстер?

– Я сказала вам, чего хочу, еще в ночь нашего знакомства, – ответила она. – Я хочу, чтобы вы сделали меня звездой.

– Вы говорите, что хотите прославиться, а ведете себя не как звезда. Вы как будто злитесь на весь мир. Так не годится.

– У меня масса причин, чтобы на него злиться.

– Есть у вас причины или нет, но люди могут это почувствовать. Как вы думаете, захотят они платить за то, чтобы ловить на себе ваши свирепые взгляды или выслушивать жалобы?

– Я не жалуюсь.

– Вам приходится тяжело, Эстер. Это бесспорно. Но другим людям на это плевать. Они не ходили в ваших башмаках и никогда не будут. Это ваша обувка. Пока…

– Я не понимаю, что вы от меня хотите. Что я должна сделать?

– Вы хотите изменить ситуацию? Тогда сделайте так, чтобы люди захотели о вас заботиться.

– Я этого не могу. Я же вам говорила, у меня не получается!

– Можете, и еще как можете! Вы же заставили меня заботиться о вас.

– Ну… значит, вы первый, с кем получилось. Но как расположить к себе людей, Бенни?

– Расскажите им свою историю.

– Мистер Ламент, мисс Майн, у вас эфир через двадцать секунд. Я зачитаю рекламное объявление, скажу «Привет», и начинайте петь, – вмешался в наш разговор Барри Грей. – В вашем распоряжении будет четыре минуты. Если выбьетесь из графика, я вас отключу.

– Хорошо, сэр, – сказал я.

Эстер молча кивнула.

– Вы слушаете Барри Грея на радиостанции WMCA. Да уж, холодная выдалась ночка, ребята! Здесь, в Манхэттене, в час семнадцать, ох как зябко – минус пять градусов! Но это не мешает нам с вами беседовать о ярких дуэтах. Многие из них вам известны. Некоторые вы, возможно, предпочли бы забыть. Но наш следующий дуэт на сцене новый. Настолько, что эти ребята и дуэтом себя пока не считают. Зато они бранятся меж собой, как супруги с приличным стажем. Знакомьтесь: Бенни Ламент за фортепиано и певица Эстер Майн из группы «Майнфилд» со своим радиодебютом прямо здесь и сейчас, на WMCA. Расскажите нам о себе, ребята.

Я не стал ждать, пока Эстер заговорит.

– Ну что вам рассказать, мистер Грей. Эстер Майн – самая миниатюрная женщина из всех, кого вы когда-либо видели. Она носит туфли на высоких каблуках и дерзкие цвета, чтобы казаться выше, чем есть. Но когда вы слышите ее пение, вам кажется, будто она ростом с Эмпайр-стейт-билдинг. – Пока я все это говорил, мои пальцы скользили по клавишам, а глаза смотрели на Эстер, призывая ее последовать моему примеру. Я знал: если подразню ее немного, Эстер вспомнит, кто она такая и на что способна. – Я зову ее Бейби Рут.

– А я буду звать вас Биг-Беном, – парировала Эстер.

– С чего вдруг, Бейби Рут?

– Ас того, что вы все время трещите языком, когда должны играть.

– А, понятно…

– Я, может, и маленькая, но, по крайней мере, знаю, когда надо убавить тон.

– Но не сейчас! Люди жаждут услышать ваш мощный голос.

– Не указывайте мне, что делать.

– Кто-то ведь должен вас направлять. Пойте, Бейби Рут! – Я весь взмок в надежде, что Эстер запоет вступление.

У нас оставалось четыре минуты до принудительного вывода из эфира, а песня длилась три с половиной. Барри Грей крутил пальцем, побуждая нас: «Давайте, ребята, давайте!» И вот наконец Эстер исторгла из своей груди первые строки песни – так, словно мы репетировали ее тысячу раз. Я был лишь эхом в припеве, но Барри Грей улыбался, когда мы закончили исполнение. Растопырив пальцы, он показал: у вас еще пять секунд. Барри хотел, чтобы мы сами заполнили сохраненное эфирное время.

– Ну, что я вам скажу, люди? Маленькая крошечная леди и мощный выдающийся голос, – сказал я.

– А вы снова за свое, Биг-Бен. Снова трезвоните «динь-дон, динь-дон», – подколола меня Эстер.

Грей с готовностью включил закадровый смех и, лишь когда он ослаб, заговорил сам:

– Вы слышали эту парочку впервые, ребята! Только что в прямом эфире прозвучала песня «Мне не нужен ни один парень» в исполнении Бенни Ламента и Эстер Майн из группы «Майнфилд». Оставайтесь с нами! Сейчас я дам слово нашим спонсорам, а потом вернусь к вам!

Красная лампочка погасла, и Барри Грей вышел из-за своего микрофона.

– Это было здорово, – похвалил он нас. – Вы готовы спеть что-нибудь еще? Я могу втиснуть вас еще на три с половиной минуты после перерыва.

Глаза Эстер округлились еще сильней. Мы ведь больше ничего петь не планировали.

– Конечно, есть, – сказал я.

Барри поднял оба больших пальца вверх и вышел из комнаты, оставив нас с Эстер наедине с тикавшими часами.

– Что бы вы ни захотели спеть, Эстер, мы споем. Только назовите песню. Я последую за вами, на что бы вы ни решились, – прибег я к лести, чтобы уговорить девушку. Другой такой возможности в ближайшее время нам не светило.

Эстер задумалась секунды на две. И заявила:

– Я хочу спеть «Бомбу Джонсона».

Теперь пришел мой черед раскрыть от изумления рот и проговорить, запинаясь:

– Все что угодно, только не эт-то. У нас же т-только п-припев…

– А вот и нет. Я написала целую песню, – возразила Эстер.

– Вы? Написали песню?

– Я! Написала! И желаю спеть ее прямо сейчас. Я хочу поведать людям свою историю. Как вы сами мне советовали.

Она вся просияла, воодушевившись своей идеей.

– Эстер… сейчас не время и не место…

– Вы пишете хиты. Давайте сделаем и эту песню хитом!

– Я не пишу хиты за двадцать минут до радиоэфира. Давайте споем «Берегись». У вас она чертовски здорово получается.

– Но ведь у нас должна быть наша песня – наша визитная карточка. Помните? И эта песня… она моя. Если я ее не спою, тогда кто?

– Ну что, ребята, готовы? – подмигнул нам ассистент Грея с папкой в руках. – Наши телефоны уже плавятся от звонков. Люди обожают стеб. Продолжайте в том же духе. Мы вернемся в эфир через тридцать секунд. Барри вас введет.

– Бенни, пожалуйста! Позвольте мне рассказать его историю.

У нас не было времени на споры, и я уже понимал, что значит этот взгляд Эстер. Она не просила. Она ставила перед фактом.

– Напойте мне строчку, – угрюмо промычал я; мне нужно было хотя бы услышать тональность и стилистику песни Эстер.

– Он родился отбросом, но в Гарлеме стал королем, – пропела она тихо. – Черный Бо «Бомба» Джонсон, о нем эту песню поем…

– Базовая блюзовая последовательность в ля? – попытался я собрать все воедино в своей голове.

– Понятия не имею, – ухмыльнулась Эстер. – Просто следуйте за мной.

– Черт возьми, Эстер, – прошипел я.

– Не подведите меня, Бенни Ламент.

– И мы снова в живом эфире. Десять, девять, восемь, семь… – начал обратный отсчет Барри Грей.

У меня перехватило дыхание. За две минуты мы так кардинально поменялись местами, что у меня закружилась голова. Эстер подмигнула мне. А Барри Грей уже снова заговорил, повторно представляя нас слушателям.

– Вы все еще пререкаетесь? – поинтересовался он. – Заканчивайте это дело. Потому что я хочу услышать еще одну песню.

– А как насчет истории, мистер Грей? Что, если мы расскажем в песне целую историю? – промурлыкала Эстер.

– Звучит чудесно и многообещающе, Эстер. Но что случилось с Бенни? – озадачился Барри.

Похоже, на моем лице читался страх, терзавший меня изнутри.

– Бенни дуется. Он не любит, когда им командуют. Он любит заправлять всем сам. Но я заставлю его играть.

– Готов биться об заклад, что вы это сможете, – хмыкнул Барри.

Подперев руками бока и не сводя с меня глаз, Эстер пропела первую строку одна. К концу второй строчки я уже начал ей подыгрывать.

– Именно так, Бенни! – похвалила меня девушка. – Вы же знаете эту историю.

– Но вы ее все-таки расскажите, – сдался я. – И мне, и всем людям. Вперед, Бейби Рут!

И она рассказала:

– Он на ринге ни боя противнику не проиграл. Но простая девчонка сразила его наповал.

– О, я представляю, что он чувствовал, – вздохнул я и пустил пальцы в пляс по клавишам.

Через два такта Эстер запела припев:

– Его зовут Бомбой, не зная, когда он взорвется.

– Его зовут Бомбой, он в Гарлеме круче всех бьется, – прохрипел я, понизив тональность на последней ноте.

– Его зовут Бомбой, потому что большой он и громкий. Его зовут Бомбой – берегите свои перепонки! – взвыла Эстер.

– Можно мир обойти, но такого бойца не найти, – добавил я.

– Если жизнь дорога, не вставай у него на пути! – пропели мы хором.

* * *

Улыбка Эстер была настолько широкой, что при выходе из здания на Геральд-сквер ей пришлось отворачиваться от шедших навстречу людей. А едва мы миновали массивные двойные двери, Эстер закружилась так, что потрепанное красное пальтишко сползло с ее маленьких плеч, а шляпка и вовсе слетела с головы. Я остановился, чтобы ее поднять. В два часа субботней ночи улицы были пустынны и тротуары свободны. Но меня вдруг обуял страх – страх, что мы не доживем до рассвета. Хотя, возможно, это был всего лишь выброс адреналина. Неделя выдалась чертовски сложная, и мне просто захотелось увидеть Эстер дома, в безопасности.

– Это было замечательно, Бенни! Я хочу это все повторить! Нам обязательно надо ее записать. Всю песню целиком. Это же хит! – торжествующе выкрикнула Эстер в небо.

Я ошарашенно кивнул. Да, это был хит. Он звучал эхом в моей голове, и мои руки… Мне тоже хотелось сыграть эту песню еще раз. Найти пианино и довести ее до совершенства. Сочинить партию для духовых. Дописать бридж. И попросить Эстер спеть ее с самого начала. А еще мне хотелось повалить свою спутницу наземь, прикрыть ее тело собой и приготовиться к граду пуль.

– Что-то не так, Бенни? – коснулась моей руки Эстер.

– Я не знаю, насколько это было разумно, – прошептал я, скосив взгляд на ее задранное кверху лицо.

– Что именно?

– Петь эту песню…

– Почему? Разве она вам не понравилась? Вы же сами называли лучшими те песни, в которых рассказывается какая-то история. Мне захотелось рассказать эту историю. И вы справились со своей задачей блестяще! У меня чуть крышу не снесло. Так вы меня поразили, Бенни Ламент! Да вы под стать Бо «Бомбе» Джонсону. Вы можете взорвать толпу! И я вместе с вами! Мы способны взорвать толпу! Вместе мы – сила! Мы в паре можем все! Это невероятно! Просто волшебство какое-то! Мне до сих пор не верится в то, что такое возможно…

Эстер буквально парила, улыбаясь мне так, словно я подарил ей Луну. А меня не покидал страх. С неба полетели снежинки – крупные, мягкие, неторопливые. Они не спешили падать, словно знали: стоит им коснуться земли, и их путешествие закончится, а жизнь прервется.

– Снег пошел! – воскликнула Эстер.

– Вы родились и выросли здесь, Бейби Рут. Так что не убеждайте меня, будто снег делает вас счастливой. Зима в Нью-Йорке убогая и гадкая. Красиво лишь первые пять секунд. А потом – холод, сырость и грязь.

– Но именно сейчас эти снежинки делают меня счастливой, – призналась, улыбаясь, Эстер. – Сейчас мне они тоже кажутся волшебством.

Словно осмелев от слов девушки, белые крупинки быстро облепили ее волосы и красное пальто. И Эстер поспешила вернуть на свою голову шляпу – защитить от снега кудри.

– Пойдемте к машине, – мягко поторопил я ее.

– Я не хочу домой. Хочу праздновать. Давайте пойдем куда-нибудь потанцуем? – предложила Эстер. – Я не танцевала уже целую вечность. С тех пор как мы стали работать в «Шимми».

– Какие танцы в два часа ночи?

– Это же ночь с пятницы на субботу. И не говорите мне, Бенни Ламент, что пианист из «Ла Виты» не знает, куда можно пойти потанцевать в канун выходных.

– Вы не слишком хорошо меня знаете.

Мой тон был кротким, но слов хватило, чтобы Эстер вперила в меня пристальный взгляд и несколько секунд задумчиво изучала.

– Мне кажется, я начинаю вас узнавать, – спокойно возразила она.

По правде говоря, мне тоже не хотелось домой. Отец, наверное, уже вернулся. Они с Сэлом вылетели в Нью-Йорк поздним рейсом. И, если только не решили заскочить после посадки в «Ла Виту», оба должны были уже находиться дома. Я бы рассказал отцу о приглашении Барри Грея; отец его знал. Барри провел пару лет в Майами, где вел прямые репортажи из ночного клуба, в который Сэл вложил часть своего капитала. Отец и Барри всегда были в дружеских отношениях. Как, однако, все друг с другом связаны! Эта мысль заставила меня снова занервничать.

У меня еще оставалась часть записей – скользкие и блестящие винилы с моим временным лейблом лежали на заднем сиденье автомобиля. Коннор выполнил заказ. Я забрал пластинки в тот же вечер и сказал ему, что мне потребуется еще две сотни винилов. Этого было недостаточно, реши мы распространять их через магазины звукозаписи. Но у меня была другая цель. Мне надо было обеспечить винилами диск-жокеев. Создать шумиху, прежде чем идти ва-банк. Я провел два часа, сидя в машине возле почтамта и выписывая на конвертах адреса всех крупных радиостанций (как и обещал). И я разослал винилы почтой по этим адресам. Один винил я послал даже Берри Горди в «Мотаун». Только потому, что был уверен: он прослушает песни, и в конце концов, если что, я смогу приползти к нему на коленях. Я отправил маленькую стопку винилов Барри Грею, чтобы их послушали «Хорошие парни». И еще одну стопку мне удалось закинуть до конца рабочего дня Скотту Муни с WABC. Он пообещал дать записи в эфир. Это был хороший старт. По получении от Коннора новой партии винилов я планировал продолжить рассылку. Всем, кому было возможно. А теперь, когда в мир вышла и «Бомба Джонсон», мне необходимо было найти студию, в которой мы с Эстер смогли бы ее записать. Причем найти незамедлительно. Это было нелегко. Уж если Ахмет сдался под давлением, ждать иного от других… Мой живот опять скрутило.

– Я знаю, куда мы можем пойти. – Дернув мою руку, Эстер моментально вернула меня на землю; ее пальцы были такими ледяными, что я чуть не выругался.

– Где ваши перчатки?

– У меня нет перчаток, подходящих к этому пальто. Вы не хотите стать моим менеджером, но при этом обращаетесь со мной, как настоящая курица-наседка. Давеча даже завязали мне шнурки на ботинках. Вы! Завязали мне шнурки! – скептически покачала головой Эстер. – Что вы за человек такой?

– Человек, который не горит желанием наблюдать, как падает женщина, наступив уставшими ногами на развязавшиеся шнурки.

Эстер сделала несколько танцевальных движений шимми.

– А сейчас они не уставшие. Прямо сейчас они желают танцевать.

Я вздохнул, но не сказал «нет».

– Вы что, боитесь? – съязвила моя спутница.

– Чего?

– Меня?

– Да, – сказал я.

Эстер захохотала тем самым утробным, безудержным смехом, который так поразил меня в ночь нашего знакомства.

– Вы боитесь, что окажетесь на танцплощадке единственным белым парнем?

– Лучшие музыканты, которых я знаю, выглядят иначе, чем я. Мне не раз доводилось оказываться единственным белым парнем на площадке.

– Вот и хорошо. Тогда поехали! – Эстер взяла меня под руку, засунув холодные руки в противоположные рукава пальто, и мы пошли к моей машине с таким чувством, будто кроме нас в этом мире никого больше нет. А мир вокруг нас был невероятно красивым. Умиротворяющим. И я постарался отбросить свои опасения – хотя бы на пару часов.

* * *

Я рулил, следуя указаниям своей спутницы. Но когда мы заехали в ее район и Эстер велела мне припарковаться, я повернулся к ней в полном изумлении.

– Это не клуб. Вы передумали?

– А вы решили, что мы едем в «Ленокс Лаундж»? – усмехнулась она.

– Нет. Но я не думал, что мы будем отплясывать в церкви.

Крышу здания на углу Западной 138-й и 7-й авеню венчали готические шпили.

– Церковь наверху, а вечеринки проходят внизу. Помещение сдается в аренду. Там есть проигрыватель и танцплощадка. Что еще нужно, чтобы повеселиться? Сегодня здесь празднуют день рождения.

– Чей?

– Сразу нескольких человек. Не беспокойтесь. Торжественная часть уже давно закончилась. Старики и дети разошлись по домам. А молодежь осталась и будет танцевать всю ночь. Большинство ребят – из местного квартала. Но мои братишки должны быть здесь. Надеюсь, они слушали радио. Я им велела включить ток-шоу.

Элвин, Мани и еще несколько парней толпились у крыльца. Они курили и болтали, хотя снег все еще падал. Когда Элвин увидел, как мы с Эстер вылезли из машины, он бросил свой окурок и побежал к нам.

– Начинается хаос, сестричка! – улыбнулся он так, словно хаос был его любимой стихией. – Мы слушали вас по радио, – покачал головой парень. – Врубили его на полную громкость, а внутри нас распирала гордость.

– Все слушали? – спросила Эстер.

– Все. Матушка обмахивалась веером так, будто подумывала грохнуться в обморок. Мне пришлось проводить ее домой. Но все остальные только об этом и трещат. До сих пор! Они так завелись, когда ты пела «Мне не нужен ни один парень»! Им очень понравилась эта песня. Они даже танцевали под нее. А когда ты запела «Бомбу Джонсона», все замолкли. Стало тихо, как в церкви. Все слушали затаив дыхание. – Элвин потряс головой, словно давая нам знать, что это стоило видеть. – Кое-кто из стариков тут до сих пор ошивается. Слышала бы ты, как они хлопали в ладоши, когда ты допела. И знаешь? Они все помнят Бо Джонсона! И сейчас обмениваются рассказами о нем.

– Ты сказал, что мама ушла домой? – спросила Эстер, и в ее голосе послышалась нотка беспокойства.

– Да. Но она слышала песню. А потом все кинулись ее обнимать, как будто это она ее написала. Вот мама и разнервничалась. – Элвин взял сестру за руку. – Заходите! Все жаждут с вами поболтать.

Мани не произнес ни слова. Но когда Элвин пропустил Эстер вперед, он положил на мое плечо свою костлявую руку и придержал.

– Кое-кто из этих ребят – преданные последователи Малкольма Икса. Вы знаете Малкольма Икса, Ламент? – спросил он вкрадчиво.

– Я о нем слышал.

– Он тут большая знаменитость.

– Понятно.

– В марте прошлого года Барри Грей брал интервью у Малкольма Икса, и мы все его слушали по радио. Так что всех впечатлило, что Эстер стала гостьей в той же программе. Но когда вы войдете… ребята могут слегка удивиться тому, что вы белый.

– Я могу уйти…

Мне и вправду захотелось уехать.

– Я не говорю вам уйти. Я просто предупреждаю – не сваляйте ненароком дурака. Этих парней обычно не интересует, что талдычат белые парни. Флирт в радиошоу был классным, но они желают посмотреть, что вы собой представляете… И они будут держаться в стороне и пялиться на вас, пока не поймут, что вы – нормальный человек. Да! Вот еще что… притормозите с моей сестрицей. Договорились? Никаких Бейби Рут и Биг-Бенов, которыми вы обзывали друг друга в эфире.

– Мы просто играли на публику, Мани…

– Знаете… люди не препираются так, как вы, когда равнодушны друг к другу. Вы можете обманывать себя сколько хотите. Но здесь вы никого не проведете. Эстер вам нравится. И вы ей нравитесь. Вы желаете и дальше играть в игры? Прекрасно. И даже доходно. Я сегодня ночью понял: вы на пару поможете заработать мне кучу бабок, если только не выведете нас из своей игры или… или не поубиваете нас всех.

Мани стиснул мои плечи так, словно мы были закадычными друзьями. А уже в следующий миг я понял, что толпа увлекает нас и затягивает внутрь. Мани оказался прав. Все взгляды обратились на меня, и почти все гости перестали танцевать. Эстер потянула меня за руку к себе, и Мани выпустил мое плечо. Но общался с народом в основном Элвин, и нам с Эстер не пришлось много говорить. А когда кто-то выкрикнул просьбу спеть, Эстер помотала головой.

– Я хочу танцевать! Может, кто-нибудь включит снова проигрыватель и угостит меня пуншем?

Со всех сторон к нам потянулись руки с бумажными стаканчиками, а через пару секунд кто-то врубил музыку, и про нас с Эстер тут же забыли. Мы попивали тепловатую розовую жидкость, похоже вообще лишенную градусов, и наблюдали за возобновившейся вечеринкой. Живой музыки не было. Но проигрыватель был облеплен гостями, а площадка густо заполнена корчившимися телами, едва увертывавшимися друг от друга на каждом повороте. Элвин танцевал сразу с двумя девушками, раскручивая одну правой рукой, а другую вращая левой, и на редкость искусно работал ногами, лавируя между ними. Раскружив их в очередной раз, он помахал нам рукой и, снова схватив за руки своих подружек, увлек их вглубь танцплощадки.

– Он никогда не перестает улыбаться, – наклонился я к Эстер, чтобы она меня услышала.

– Элвин уравновешивает Мани. Тот никогда не улыбается. Взять золотую середину – вышел бы нормальный человек.

– Золотой серединой у них служит Ли Отис, – заметил я.

Ли Отис вместо девушек держал в обеих руках по содовой, но его ноги подскакивали в такт музыке. Мани снова вышел на улицу – играть с ребятами в кости. Эстер предсказала, что он либо спустит все свои деньги, либо обогатится к концу вечеринки. Но пока все шло хорошо. И, как ни удивительно, на нас с Эстер перестали глазеть. Никто за нами не наблюдал. Не следил. Похоже, никому до нас не было дела. И я впервые за много недель по-настоящему расслабился.

– Давайте потанцуем, – предложила Эстер.

Я в ответ рассмеялся:

– Да вы рискуете убиться, танцуя в туфлях на таких каблуках.

Эстер лишь выгнула бровь и качнула бедром. А потом взяла меня за руки, придвинулась ко мне вплотную и подняла лицо с мольбой во взгляде. Приподними она еще чуть-чуть подбородок, и я бы смог ее поцеловать (благодаря все тем же каблукам!). Моя голова потянулась к девушке.

– Мои пальцы танцевать умеют, а вот тело… с телом все иначе, – пробормотал я, стараясь не смотреть на ее губы.

– Тогда… тогда просто поступайте а-ля Ламент, – принялась уговаривать меня Эстер.

– Что это значит?

– Это значит – делайте так, как вы обычно поступаете… когда играете, – ухмыльнулась Эстер.

– А как я обычно поступаю?

– Вы отдаетесь музыке целиком. Позволяете ей увлекать вас туда, куда она ведет. Именно поэтому вы – такой хороший композитор-песенник. У вас отличная интуиция, и вы ей доверяете. Так что доверьтесь ей и в танце.

– Не могу, – заспорил я. – Это не так работает.

– Откуда вы знаете? – наклонила головку Эстер в ожидании следующей записи и, когда Чабби Чекер призвал всех к действию, взвизгнула и подпрыгнула.

Все ребята на танцполе тоже закричали и завизжали. Перепетая Чабби Чекером песня Хэнка Балларда положила начало сумасшедшей моде на твист. Может, «Майнфилд» стоило спеть песню о минном поле? О чем-то, где мы скачем с одной ноги на Другую, как будто пытаемся не задеть проволоку взрывателя. Песню размером ¾ и с классным соло на ударных, под которую тоже можно было бы танцевать. Хотя… возможно, получилось бы ужасно. Этакий танец смерти…

– Давайте, Бенни! Станцуем твист! – пропела Эстер, уже виляя бедрами и рассекая воздух юбками.

Черт, до чего же она хороша!

«Ну и ладно, – решил я. – Плевать, получится или не получится!» И, бросив пиджак Ли Отису, который умудрился его поймать, не прекращая жонглировать своими напитками, я позволил Эстер вытащить меня на танцпол.

Она не выпустила мои руки, хотя твист – не парный танец. Наоборот, она покрепче сжала их и сделала вращение ногой, которое я скопировал, позволив ей вести себя в танце и не сводя глаз с ее бедер, чтобы угадать следующее движение. Я делал все, что делала Эстер. Хотя мой зад отказывался трястись и вращаться так же красиво. Когда стало слишком сложно, я прекратил пыжиться и стал просто наблюдать за Эстер, наслаждаясь картиной и продолжая держать ее за руки, пока мои ноги сами собой выводили немыслимые кренделя. А при очередной попытке крутануть ее Эстер откинула назад голову и звонко рассмеялась:

– Так, Бенни, так! Я знала, что вы можете танцевать!

«Звездная пыль» Нэта Кинг Коула дала ей возможность снизить темп. Я притянул Эстер ближе, обхватил ее одной рукой за талию и, не выпуская из другой руки ее ладонь, повел незатейливым скользящим шагом, убеждая себя, что нам нужно просто перевести дух. Парень, ставивший записи, явно пребывал в романтическом настроении. Потому что за песней Рэя Чарльза «Схожу по тебе с ума» последовал «Дым застилает глаза» в исполнении «Плэттерс» – одна из лучших песен, когда-либо сочиненных. Я бы тоже хотел написать такую песню. Песню, которая бы разбивала сердце и в то же время побуждала влюбиться. Я заставил себя сосредоточиться на словах, мелодии, инструментовке, на чем угодно… Лишь бы не думать о девушке в моих объятиях. А когда Элла Фицджеральд запела «Тот, кто будет меня оберегать», я шепнул Эстер на ухо:

– Вы тоже могли бы ее спеть.

И тут же пожалел об этом. Эстер так и сделала! Она запела ее – запела для меня одного! – обвив руками мою шею. Я сжал ее в своих объятиях и закрыл глаза, а Эстер прижалась лицом к моей груди. Мне не следовало просить ее петь. Я больше не мог плавно скользить, дрожь охватила все мое тело, с головы до ног. И пока Эстер пела, все остальное перестало иметь для меня значение. Голова шла кругом, я практически лишился рассудка.

– Вы не дышите, – пробормотала Эстер, повернув щеку так, чтобы я ее услышал. – Но ваше сердце стучит. Либо я вас измотала, либо вы только что осознали, что вы тут – единственный белый парень на многие мили окрест.

– Я хочу поцеловать вас. Но я абсолютно уверен, что это ужасная идея. – Я сказал это тихо-тихо; мне даже самому показалось, что слова прозвучали только в моих мыслях, но Эстер их расслышала.

Дыхание у нее перехватило, она отстранилась от меня – ровно настолько, чтобы взглянуть мне в лицо. Ее усмешка исчезла, а глаза встретились с моими. Всего на секунду, на одну тягостную секунду. А потом Эстер отвела взгляд. Ей тоже хотелось меня поцеловать, но она боялась. Как и я. Мы совсем перестали двигаться. Замерли посреди танцплощадки в окружении танцующих пар.

– Ли Отис танцует, – прошептала Эстер. – Даже забыл про свою содовую. И не так уж плохо у него получается…

Меня не волновали ни Ли Отис, ни его партнерша, ни содовая, ни танцевальное мастерство. Меня волновала только Эстер. Ее губы, порхавшие так близко от моих, выражение ее глаз и то, как мое сердце реагировало на близость ее тела.

– Вы уродливо красивы. Вы самый красивый из всех уродливых мужчин, которых я встречала… – В голосе Эстер не было теплоты. Но и холода тоже. Она не флиртовала, но и не стремилась меня уязвить и обидеть. Она продолжила, как будто разговаривала сама с собой. – У вас нос с горбинкой такого размера, что в ней мог бы уместиться мой локоть. Губы как у женщины, а брови – как те меховые горжетки, в которые некоторые женщины рядятся, собираясь в церковь. Под ними почти не видно ваших глаз. Но когда я в них заглядываю, они сводят меня с ума. А ваши щеки… они всегда сереют щетиной, даже когда я улавливаю запах крема после бритья. Вы красавец-урод! Вот вы кто!

– Вы перечислили одни мои уродства. А где же красота?

– Там, где уродство. Они работают вместе. Как наша музыка. Это может показаться ерундой. Но это так.

– Значит, мое лицо не ерунда… Мой большой нос, мохнатые брови, грубые черты, женственный рот… – повторил я за Эстер.

«Красавец-урод»! Я прекрасно понял, что она имеет в виду. И мне это понравилось. Я не был красавцем. И я это знал. Но я мог стать до безобразия красивым в любой момент. «Красавец-урод» звучало невероятно интригующе.

Эстер кивнула:

– Это все вы. Вы такой. Большой, уродливый… и красивый.

– Ну, вы тоже не красавица…

Эстер напряглась, и я самодовольно улыбнулся. Но я не смог ни удержать ухмылку на своих губах, ни выдержать всполох замешательства в ее глазах.

– О, да бросьте, Бейби Рут! Не смотрите на меня так! Красавица – слишком нейтральное слово. Вы ослепительны, великолепны! И вы это знаете. В вас нет ничего некрасивого. Ни-че-го!

– У меня слишком большие глаза.

– И потому вы ничего не упускаете из виду.

– У меня острый язычок.

– И острый ум, – парировал я.

– У меня темная кожа. – Во взгляде Эстер мелькнул вызов.

– И темное сердце, – сказал я.

Она мрачно усмехнулась. Точнее, заставила себя усмехнуться. И попыталась возразить:

– В темном сердце нет никакой красоты…

– Темное сердце, ты хочешь меня размягчить, темное сердце, ты хочешь меня приручить. Думаешь, будто тебя я не вижу насквозь? – пропел я, и мои пальцы пробежали по ее спине, разыскивая аккорды, которые я бы сыграл.

– Что это? – спросила Эстер.

– Не знаю. Просто пришло вдруг на ум.

Она посмотрела на меня все тем же мрачным взглядом, а затем продолжила:

– Эй, белый парень, оставь этот голос спесивый, ты не сумеешь вовек меня сделать счастливой. Думаешь, будто тебя я не вижу насквозь?

– Я никогда не сделаю вас счастливой?

– Нет, – помотала Эстер головой. – Не захотите. И мне придется ссориться с вами каждый божий день.

– Обещаете?

Эстер закрыла глаза, ее губы задрожали.

– Ну вот. Из-за вас у меня опять сбивается дыхание.

Я перестал танцевать. Мы были на краю пропасти, и я не хотел, чтобы Эстер в нее упала.

– Вам даже не страшно, – сказала она. Это не был вопрос. Это было скорее обвинение. – Когда вы стоите на сцене или выступаете, вы не испытываете страха.

– Я терзаюсь страхом постоянно, – признался я.

– Но не на сцене. Не за пианино.

– Музыка меня не страшит. Меня страшит любовь. Меня страшат семейные узы. И обязательства. А музыка… Находиться на сцене или стоять у микрофона – это игра. Уход от действительности. Музыка никому не вредит. Я видел многое, чего нужно бояться. Но музыка к таким вещам не относится.

– Я боюсь, что меня никто никогда не полюбит, – открылась мне Эстер, поведя плечом.

Я тоже прибегал к такому приему. Когда вы говорите правду так, словно для вас это неважно, то получается менее болезненно.

– А я боюсь, что меня кто-нибудь полюбит слишком сильно, – предостерег я девушку.

– Мы боимся разных вещей. Это хорошо, – прошептала она. – Быть может, вместе мы ничего не будем бояться.

– Или будем бояться всего…

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Да, в ту ночь, и именно здесь, в программе Барри Грея, весь мир впервые услышал дуэт Бенни Ламента и Эстер Майн, – говорит Барри Грей.

– Ну, не весь мир. А только Нью-Йорк. Но и этого оказалось достаточно, чтобы все сдвинулось с мертвой точки, – замечает Бенни Ламент.

– Выступать на радио было безопасно. Никто не знал, как вы выглядите.

– Увы, но и радио не давало ощущения безопасности. Но я понимаю, что вы имеете в виду.

– Дело было не только в том, как вы выглядели. Своими песнями вы заложили основы для целого движения. Уходящее десятилетие прошло под знаком борьбы за гражданские права. Но в начале шестидесятых почти никто не пел о гражданских правах в своих песнях. Недовольство бурлило лишь где-то очень глубоко. А музыка была по большей части веселой и беззаботной. Особенно у бендов. Так что ваше «Темное сердце» действительно выбилось из общего потока…

– Мы с Эстер написали эту песню вместе.

– И только для пианино. В ней чувствовалось настроение Билла Эванса…

– Я люблю Билла Эванса, – перебивает ведущего Бенни Ламент.

– Я тоже. Но «Темное сердце» пелось только под пианино. Никаких ударных. Никаких духовых. Никакой бас-гитары. Только вы, – добавляет Барри Грей.

– Я… и Эстер. Мы не ожидали, что эта песня станет хитом. Она не была коммерческой. Но люди ее полюбили.

– Она отличалась от других песен. «Парень, ты меня не размягчишь. Парень, ты меня не приручишь», – цитирует нараспев слова из «Темного сердца» Барри Грей. – В этой песне говорилось о тех вещах, о которых большинство песен умалчивали. По социальной значимости она опередила свое время.

– Да. Наверное… Но мы воспринимали ее совсем иначе. «Темное сердце» – это история любви, – говорит Бенни Ламент.

– Как так?

Слышится вздох Ламента.

– Мне надо закурить, иначе мне не рассказать об этом.

Глава 10

Бомба

Мани просадил все свои деньги за игрой в кости, Ли Отис заснул в углу, подложив под голову мой пиджак, а Элвин встал между мной и Эстер прежде, чем я успел ее поцеловать. Это было к лучшему – я понимал. Но и я, и Эстер – мы оба были на взводе, когда на рассвете зашагали обратно к моей машине. Эстер оставила свою сумочку на переднем сиденье, а Мани захотел, чтобы я отдал ему часть лежавших в багажнике пластинок – для продажи или распространения. Эстер трещала без умолку, как будто ей необходимо было заполнить тишину, чтобы не заходить дальше того, на чем мы с ней остановились.

– Эти дома строились для белых богачей. И цветным не разрешалось тут жить до 1920-х годов. Белые назвали квартал Страйверс-Роу – в насмешку над неграми, старавшимися в подражание успешным белым тоже приобрести здесь жилье. Но он давно уже не модный. Даже не знаю, много ли сейчас охотников здесь поселиться. Да и отдельных домов как таковых в квартале не осталось. Они все поделены на маленькие квартирки. Но для меня это самое лучшее место в Гарлеме, если вы понимаете, о чем я. Мой отец купил эту квартиру для матери. У нее на руках тогда были только Мани и Элвин. Я еще не родилась. Элвин старше меня всего на год. Так что я прожила здесь всю свою жизнь.

Мне еще не доводилось слушать болтовню Эстер. Девушка тоже была взволнована. Под стать мне. Я открыл дверцу со стороны пассажирского места, но Эстер не стала садиться. Достав с сиденья сумочку, она отошла от машины.

– Я подвезу вас. Нет смысла идти до дома пешком по холоду, пусть даже всего один квартал. К тому же пластинки у меня в багажном отделении.

Эстер мгновенно смягчилась и, сев в машину, хлопнула за собой дверцей. А я тыльной стороной руки очистил снег с ветрового стекла. Бо Джонсон купил Глории Майн квартиру. А о жилье для себя – хотя бы на время – не позаботился…

– Она его сестра? – спросил я, заводя мотор и трогаясь с места.

– Что? Кто? – переспросила Эстер, наблюдая за работой дворников, ритмично очищавших стекло от остатков белой каши.

– Глория Майн. Она сестра Бо Джонсона?

– Глория Майн – моя мать, Бенни. Вы же виделись с ней на днях.

Я вырулил на дорогу и направился к рядам желтых домов. Улица была совершенно пустой, а дом Эстер находился на ее северной стороне. Я нагло пересек сплошную линию, и только после этого до меня дошло, что сказала Эстер.

– Ваша мать… – повторил я.

– Ну да. А с чего бы я звала ее «мамой»? – подтрунила она надо мной, а затем указала на свободную площадку перед домом.

Я припарковал машину. Мани, Ли Отис и Элвин поджидали нас на крыльце. Они жаждали увидеть винилы.

– Но… вы написали ту строфу о девушке, поставившей Бо на колени…

Уж не Мод ли имела в виду Эстер? Она внимательно смотрела на меня, сморщив нос, с печальной улыбкой на губах.

– Моя мать очень любила Бо Джонсона. А он ее так сильно не любил. Но, по-моему, из этого не получилась бы такая хорошая песня.

Я пребывал в полнейшем замешательстве.

– Мама и Бо Джонсон были влюблены друг в друга в юности, но мама вышла замуж за другого человека. За отца Мани и Элвина. Он погиб вскоре после рождения Элвина – какая-то авария на доках. Маме потребовалась помощь. А у Бо Джонсона к тому времени уже завелись деньги. Он стал знаменитостью в Гарлеме. Пользовался влиянием. Он помог маме снова встать на ноги, купил ей квартиру, – пожала плечами Эстер. – А когда я появилась на свет, он ушел от нее. Когда мне исполнилось два года, мама вышла замуж за Арки Майна. Через несколько лет родился Ли Отис. Вот так. Вся история семейства Майн в двух словах. Немного путаная, но такова жизнь.

– Вы все носите его фамилию, – пробормотал я; это был не вопрос. Скорее, попытка поддержать разговор.

– Чью? Арки? Да. Так проще. Он стал хорошим отцом для всех нас. Он много работает и замечательно относится к маме. Хотя я ни разу не видела, чтобы он завязывал ей шнурки, – тихо добавила Эстер.

Я заглушил мотор.

– Ваша… мама не объяснила вам, почему она так предвзята ко мне?

– Объяснила… Она сказала, что ваш отец – гангстер. И ваш дядя тоже. Но я это и так знала.

Я чуть не застонал в голос. Это было не мое дело. Вообще не мое. И вмешиваться мне было не нужно. Раз Эстер считала своей матерью Глорию Майн, разуверять ее в этом мне не пристало. Но поведение Глории Майн мне стало понятно. Она небеспричинно стремилась оградить от меня Эстер. Глория думала, что мне все известно. И переживала, что я все расскажу ее приемной дочери. Но раскрывать правду Эстер было бы бессердечно. И, если честно, я боялся. Боялся, что Эстер все смешает в кучу. Уподобит меня Сэлу и отцу, обвинит вместе с ними и не захочет больше со мной видеться. Эта мысль меня тоже страшила. Я не хотел влюбляться в Эстер, не хотел думать об этой девушке. И не желал брать на себя ответственность за нее, связывать с ней свою карьеру. Но именно это и делал. С каждой встречей, с каждой песней, с каждым мгновением, что мы проводили вместе, мы становились все ближе. Как будто некая невидимая нить связывала нас навсегда. Нервные токи прошлой ночи вновь запульсировали в моей груди. Чары спали. Мы с Эстер больше не танцевали, снег перестал казаться волшебным, и реальный мир накрыл меня, как холодное, влажное одеяло. Мани рывком распахнул дверцу Эстер.

– Здесь чертовски холодно. О чем вы тут болтаете? Я хочу видеть пластинки.

Мы с Эстер поспешно вылезли из машины, я открыл багажник и вручил Мани половину оставшихся у меня винилов.

– После сегодняшнего шоу нам нужно будет записать и «Бо Джонсона», – сказал Мани, глядя на мое мизерное «подношение». – Люди ее точно захотят послушать. Я смогу продать по пластинке каждому в Гарлеме.

– Да. Знаю… Она на очереди…

– Я не могу избавиться от чувства, что вы намереваетесь свалить из города. Почему так? – спросил меня парень.

Элвин и Ли Отис уже подошли к нам и, стоя рядом, таращились с восторгом на винилы.

– Потому что вы все нагоняете на меня страх, – сказал я. Это была абсолютная правда, но прозвучала она как шутка.

Элвин засмеялся, Ли Отис тоже, зато Мани, прищурившись, уставился на меня.

– Мы вас пугаем. Кто бы говорил! – презрительно фыркнул он.

Но Эстер перестала болтать. Она наблюдала за мной так, словно тоже ожидала от меня бегства. Ее спина застыла в напряжении, в глазах появилась настороженность. И она отчаянно нуждалась в новом пальто, отметил я у себя в памяти. Мне захотелось ей купить и пальто, и перчатки к нему, едва я только представил себе, как расскажу Эстер о Мод Александер, Сэле, отце и обо всем остальном. Но стоило ли это делать? Стоило. Я должен был все рассказать. Не рассказывать было неправильно. Слишком важной была эта информация, чтобы и дальше держать ее в секрете. Вот же черт…

– Вы будете с нами, Бенни Ламент? Мы встречаемся уже довольно долго, – все еще посмеиваясь, спросил Элвин.

– Я здесь, с вами, разве не так? – повторил я слова, которые сказал ребятам при встрече в «Ла Вите». И, захлопнув багажник, обошел машину.

– Вы здесь… но вы постоянно нас покидаете, – заметил Ли Отис.

– Я вам позвоню.

– Вам же лучше, – сказал Мани, жестом указав на меня. – Эта штука скоро рванет. Нам следует быть готовыми. Вы теперь с нами в деле, Ламент.

Я ждал от Эстер уже ставших привычными слов «Не подведите меня, Бенни Ламент», но они не прозвучали. Вместе с братьями она вошла в квартиру, которую ее отец купил для Глории Майн, и я уехал. В который раз с тех пор, как я встретил ее, я задавался вопросом, как смогу предотвратить взрывную волну, неизбежно грозившую нас накрыть.

* * *

Я вставил ключ в замок, но ручка поддалась сама, и дверь распахнулась.

– Папа? – крикнул я.

Свет в квартире горел, чемодан отца стоял у стола. Не в его духе было забывать про замки, но отец явно был дома. Я сбросил с плеч пиджак, ослабил узел галстука, вытащил из штанин рубашку и… уловил ее запах. Моя рубашка сохранила запах Эстер, и несколько секунд я простоял с закрытыми глазами, наслаждаясь ее ароматом. Лимонным. Эстер пахла лимонами, крахмалом и еще чем-то более теплым. Ванилью? А может, кленом? Занавески снова были раздвинуты. И окно тоже открыто. Внезапный порыв ветра унес с собой запах Эстер.

– Черт возьми, па! На дворе декабрь! – выругался я и в нетерпении устремился к вздымавшимся белым волнам.

Отец опять тосковал по маме. Он всегда открывал окно, когда тосковал по ней. Его шляпа лежала на полу у окна, и я в недоумении остановился, чтобы поднять ее. С улицы донеслись чьи-то крики, я высунул голову из окна и увидел отца. Он сидел на маленькой площадке пожарной лестницы – все еще в костюме и галстуке, свесив ноги над ступенями, вцепившись левой рукой в перила, а правой сжимая ружье.

– Папа?

– Здесь кто-то был, Бенни, когда я приехал, – сказал он натянутым голосом. – Кто-то меня поджидал.

– Что? Где?

Отец ружьем указал на улицу, лежавшую перпендикулярно входу в дом. Я попытался ее обозреть, но мой вид из окна блокировала лестница.

– Я выстрелил в него, и он упал. Полиция скоро будет. Должно быть, кто-то на него наткнулся. А ты что-то задержался сегодня…

– Не сиди на холоде, заходи скорее внутрь, – поторопил я отца.

– Не думаю, что смогу залезть обратно.

– Почему? – взмолился я.

Но я уже понял: лучше было не спрашивать. Отец столько раз мне повторял: не задавай вопросы, ответы на которые не желаешь услышать.

– Он тоже в меня выстрелил, Бенни. Я не чувствую ног.

– Папа! Давай! Я тебе помогу! – воскликнул я и не узнал собственный голос. Как будто эти слова выкрикнул не я, а кто-то другой.

Я наклонился и обхватил отца руками. Но он попросил оставить его на лестнице.

– Лучшего места, чтобы умереть, я бы сам не выбрал… как бы ни старался. Я сидел здесь с надеждой, что ты успеешь. А закрыв глаза, слышал пение Джулианы.

– Папа, пожалуйста! Позволь мне занести тебя внутрь.

Я не мог сидеть там с отцом; лестничная площадка была слишком маленькой для двоих. Я осторожно потянул отца на себя через окно. Он повис на моих руках безжизненным грузом, а его ружье с грохотом упало у моих ног. Поднатужившись, я опустил отца на облупившийся линолеум. Он был весь в крови. Белые занавески развевались вокруг нас, лаская отца, как любимого человека. Я стал искать его рану, чтобы остановить кровотечение. Взгляд отца оставался ясным, и с виду он не страдал, но мои руки оттолкнул.

– Я слышал, как вы с Эстер выступали в шоу Барри. Слышал по радио. Этой ночью. Вы спели его песню. Вы спели песню Бо Джонсона.

Кровь растекалась вокруг бедер. Я повернул отца на бок, задрал пиджак и рубашку. В его пояснице зияла кровавая дыра. Я сорвал занавески со штанги сделать повязку. А отец все продолжал говорить:

– Сэлу это не понравилось. А я был счастлив. Очень счастлив. Я сказал ему: «Давно пора, чтобы все узнали эту историю».

– Это он сделал, папа? – спросил я, зажимая его рану своей незатейливой повязкой. – Это сделал Сэл?

– Нет. Это сделал я. Я облажался, Бенни. Я не думал, что все так обернется. Я пытался все исправить.

Я взвыл от тщетности своих усилий, а отец обвил меня рукой.

– Бенни… пожалуйста… все нормально… все хорошо…

Я лишь беспомощно посмотрел на него.

– Лучше так… Я бы все равно умер. У меня рак желудка. Я собирался тебе об этом сказать. Но сейчас это уже неважно.

– Нет, папа, нет! – обезумел я.

В попытке меня успокоить он поднес к моему лицу палец, но это усилие стоило отцу последних сил, и его рука снова упала на грудь.

– Тайна раскрыта. Теперь все, что тебе нужно делать, – это продолжать рассказывать об этом. Не переставай петь эту песню. И помни: ты на своем месте. – Голос отца стал прерывистым, он делал паузу почти после каждого слова.

Я кинулся к телефону, отыскал номер полицейского управления. Диск вращался до ужаса долго, ожидание казалось бесконечным, а треск между набранными цифрами напоминал автоматную очередь…

– Бенни… – вздохнул отец.

Я бросил телефонную трубку и подбежал к нему. Встал около отца на колени и взял его за руку. Телефонная трубка за моей спиной покачивалась на витом проводе туда-сюда, как маятник, отсчитывающий последние секунды: тик-так, тик-так…

– Я люблю тебя, па, – сказал я. Но сказал не на ухо отцу. И слышал ли он меня, я едва ли когда-то узнаю.

Отец не закрыл глаза. И не сжал мою руку. Он просто сделался холодным. И ушел…

* * *

Прибыл судмедэксперт. И полицейские. Я рассказал им, что видел, – с того момента, как вошел в дверь и обнаружил отцовский чемодан и распахнутое окно. Подтверждением моего рассказа стали два тела: найденное на улице с ружьем в руке и лежавшее на кухне рядом с ружьем на полу. Копы копошились кругом, а я так и сидел за кухонным столом в пропитанных отцовской кровью брюках и рубашке и с отпечатком его руки на щеке. Сэл появился как по волшебству, и полицейские тут же исчезли. Не знаю, кто ему сообщил. Вскоре медэксперт увез тело отца, и мы с дядей остались одни.

– Расскажи мне, что произошло, – потребовал Сэл.

Я понимал, что он подразумевал правду, а не ту версию, что я изложил полицейским. Но правда с ней не разнилась.

– Я вернулся домой. Окно было открыто. Отец, раненый, сидел на пожарной лестнице. Он сказал мне, что его кто-то поджидал.

Скрестив руки на груди, Сэл вперил взгляд в черный телефон на стене – как будто бы он мог ему поведать то, чего не рассказал я. Трубка все еще свисала на проводе, но уже не раскачивалась из стороны в сторону, как маятник или метроном, ведущий счет времени. Время остановилось, и я застрял в коротком миге – между до и после. В скользивших по пустой гостиной тенях затаилась печаль. Она обволочет меня в ванной, когда я, раздевшись, буду смывать с себя отцовскую кровь. Она накатит на меня из засады в комнате, где висела одежда отца, а подушки еще сохраняли его запах. И она почти задушит меня в новой кровати, которую отец купил, чтобы заманить меня домой. Но она атакует меня, лишь когда я останусь в квартире один. А пока она просто выжидала.

– Вы знали о болезни отца, когда я к вам приезжал?

– Да.

– И вы не посчитали нужным сказать мне об этом?

– Не в моих правилах вмешиваться.

Я поднес ладони к глазам. Мы все вели себя одинаково, стараясь обходить молчанием то, о чем надо было говорить, в чем нужно было признаваться и что надо было обсуждать…

– Болезнь толкала твоего отца на глупости, – сказал Сэл. – Он возомнил, что терять ему нечего.

Я оторвал от лица руки и заглянул дяде в глаза. Его взгляд был абсолютно пустым…

– Что за парень был на улице? – спросил я.

– Некто по имени Мики Лидо.

– Кто он такой? – уточнил я.

– Никто.

– «Никто» не стал бы поджидать с ружьем на пожарной лестнице, когда мой отец вернется домой.

– Может, он ждал тебя, Бенито.

Я онемел.

– Ты не послушал меня, племянник, – прошептал Сэл. – И вот Джека нет.

– Это вы подослали убийцу к моему отцу?

– Я любил его, Бенито.

– Я не об этом вас спросил! – взревел я.

Сэл залепил мне затрещины обеими руками; его ладони отскочили от моих запятнанных кровью щек, и только наше обоюдное удивление остановило мои кулаки.

– Твой отец был лучшим из людей, которых я встречал. Я знаю, ты думаешь иначе. Ты слишком хороший, слишком добропорядочный для нас. И смотришь на свою семью свысока, – мягко произнес Сэл.

– Я хочу жить своей жизнью. Быть хозяином самому себе и ни от кого не зависеть.

– Это невозможно, племянник. Так или иначе, но самому себе никто на этом свете не принадлежит.

– А кто ваш хозяин, дядя?

Сэл потряс головой, как будто я был малым, неразумным дитятей, и прикрыл глаза.

– Может, мне и следовало все тебе рассказать… Все объяснить.

– Может, мать твою, и следовало!

Сэл повел плечами и взмахнул манжетами так, словно собирался снова хлестнуть меня по лицу. А мне этого даже хотелось. Шок развеивался, и по моему нутру начал расползаться ужас. Его гнев отвлекал..

– Ты знаешь, кто такой Рудольф Александер? – осведомился он резким голосом, дробно чеканя слова.

Это имя мне было известно, и все-таки я помотал головой.

– Рудольф Александер – отец Мод Александер. Полагаю, ты знаешь, о какой Мод я говорю.

Я кивнул.

– Рудольф Александер – очень состоятельный человек. И очень могущественный. Он женился по расчету на потомственной аристократке и построил на ее деньги империю. Рудольф работал адвокатом в профсоюзе водителей грузовиков, пока не попал в федеральный суд. Избранный президент полностью в его руках. Он получит все, что только пожелает. По слухам, Рудольф метит в Верховный суд.

«Политика – дело грязное. Я бы предпочел перейти дорогу гангстеру, чем политику», – слова Ахмета мигом пронеслись у меня в голове, но я был слишком потрясен, чтобы зацикливаться на их переосмыслении.

– Рудольфа никогда не спрашивали ни о его дочери, ни о внучке. Думаю, он предпочел бы сохранять и дальше всю эту историю в тайне, особенно учитывая расовую принадлежность… и нынешний климат… политический… в стране. Судьи назначаются, и он сидит на федеральной скамье более 20 лет. На самом деле он получил там место сразу после смерти дочери. До своего назначения в федеральный суд Рудольф был активным сторонником закона Манна – того самого закона, который позволил засадить в тюрьму Бо Джонсона за пересечение границы между штатами с его дочерью.

– Это было двадцать лет назад, – возразил я, ничего не понимая.

– Не так уж и давно, – покачал головой Сэл. – Твой отец любил Бо Джонсона. Но дело не в нем. Дело в Рудольфе Александере. Джек стал беспечным. Забыл об осторожности. Теперь и ты в это ввязался. А он мертв.

Сэл вскинул руки, и на мгновение мучительная тоска, прокравшаяся в комнату, исказила его лицо. Он резко встал, подошел к телефону, положил трубку на рычаг и остался стоять ко мне спиной. А мне стало интересно – уж не плачет ли он? Сэл плакал на поминках матери. Отец тоже плакал. Слезы не пересыхали в его глазах много дней…

– Давай-ка умойся, – приказал Сэл мягко, но без дрожи в голосе. – Насчет этого не беспокойся, – указал он на кровь на полу. – Я оставлю Жердяя тут подежурить. Он вызовет бригаду.

– Бригаду? – переспросил я непонимающе.

– Ну да, прибраться.

– Но я не хочу, чтобы они трогали папины вещи…

Господи! Папины вещи! Тоска вдруг обступила меня плотным кольцом, проползла по коже. Я вцепился в свою окровавленную рубашку и начал сдирать ее с тела, отрывая в нетерпении пуговицы. Одна из них отлетела и ударилась об стену, другая покатилась по полу к лужице уже сворачивавшейся крови, где умер отец.

– Я обо всем позабочусь, – успокоил Сэл, повернувшись ко мне. Отутюженные складки на его брюках не помялись, а черноту его пиджака не подпортило ни одно пятнышко. Но в морщинах на его лице собрались тени, подчеркнутые беспощадным утренним светом.

– Эстер Майн ничего не грозит? – спросил я.

Пожав плечами, Сэл показал мне ладони.

– Пока нет. Он не будет ее трогать. Он не трогал ее все это время. От нее требуется только помалкивать. Ее молчание – гарантия ее прощения. И все замнется. Что до тебя – послание ты получил. Они подождут и посмотрят, внял ли ты ему.

«Тайна раскрыта. Теперь все, что тебе нужно делать, – это продолжать рассказывать об этом. Не переставайте петь эту песню». Поддавшись усталости, сопротивляться которой у меня больше не было сил, я опустил голову и припал лбом к столу.

– Ладно, я поехал, – донесся до меня голос Сэла. – Не беспокойся, Бенито. Я обо всем позабочусь.

* * *

Я проспал шесть часов, растянувшись на кровати отца – единственном месте, где я еще мог ощутить его близость. А запах его крови все еще стоял у меня в носу. Когда я проснулся, кухня была очищена и отмыта, занавески с окна исчезли. Я достал из отцовского комода изношенные мамины шторы и повесил их на оголенную штангу. Телефон трезвонил целый день – непрерывно и пронзительно. Но я к нему не подходил. Ко мне снова приезжала полиция. Спрашивала, не заметил ли я пропажи каких-то вещей. Нет, не заметил. С виду ничего тронуто не было. Отец держал свои деньги в матрасе, а казначейские билеты – в старой коробке из-под принадлежностей для чистки обуви в гардеробной. И то и другое было на месте. Я не стал пересчитывать деньги, но коробку из гардеробной вытащил. Она все еще пахла сапожным кремом и тряпицами для полировки ботинок и была у нас столько, сколько я себя помню. Эта коробка принадлежала еще его деду, и отец часто повторял: она напоминала ему о том, что никакую работу нельзя считать ниже своего достоинства и уж тем более гнушаться ею. И что бы ему ни пришлось делать, чтобы поставить меня на ноги, он готов был ко всему. Как его дед со своим набором чистильщика обуви. «А еще я при взгляде на нее испытываю благодарность. За то, что не чищу чужую обувь», – не раз слышал я от отца. И всегда думал при этом: лучше натирать чужую обувь, чем подтирать чужой зад. Но я это мнение держал при себе.

В заветной коробке отец хранил также несколько маминых писем и свою первую пару боксерских перчаток. А еще с десяток снимков, включая одну фотографию своего отца и одну фотографию своей матери, которых он не помнил. Его отец выглядел, как и я. И как мой отец. Разве что не был таким крупным. Уголок его рта кривила недобрая ухмылка, а глаза отливали тяжелым блеском. И так же, как отцу, мне было ненавистно разглядывать лицо деда. Я нашел в коробке и свою фотографию. На снимке я сидел за пианино и играл с той непринужденностью и легкостью, которые я всегда испытывал на сиденье у любимого инструмента. Я был то священником в алтаре, то рыбаком на берегу моря, то фермером на поле. Что чувствует человек, когда точно понимает, где его место и в чем его призвание?

Да, в квартире ничего не пропало. В ней не хватало лишь одного – отца. Отца и его ружья. Как ни странно, но у отца имелось разрешение на владение оружием. Копы изъяли ружье, хотя смысла в этом не было. Отец убил и был убит. Дело закрыто. Копы подшили разрешение к рапорту и выдали мне расписку об изъятии ружья.

– Это улика. Вам вряд ли его вернут, – сказал один из них.

А я и не хотел, чтобы его возвращали. Один из офицеров поинтересовался, был ли отец тем самым Джеком Ломенто, бойцом?

А другой спросил, не я ли тот самый Бенни Ламент – парень, что играл в программе Барри Грея этой ночью. Этой ночью… Неужели это все случилось только что? За считаные часы моя жизнь свернулась, растянулась и перекрутилась, как ириска-тянучка из магазинчика на Кони-Айленд. Я пел в программе Барри Грея, танцевал с Эстер и видел смерть отца. Всего несколько часов, и я словно попал в другую вселенную.

В воскресенье утром я набрал номер Эстер, но в тот самый миг, когда на другом конце провода взяли трубку, я забыл, что собирался сказать. В замешательстве я повесил трубку и почти сразу же сообразил, что на звонок ответил Мани, и ему я мог рассказать обо всем, что случилось. Я перезвонил, и трубку снова взял он. Тон Мани источал такую воинственность, что почти вывел меня из состояния морока, и я смог ему сообщить и о смерти отца, и о том, что мне потребуется время на то, чтобы уладить его дела.

– Вы передадите Эстер? – спросил я голосом заводной куклы – глухим фальшивым голосом в пластмассовой груди.

Мани ничего не ответил, и тишина в трубке показалась мне такой мертвой, что я даже подумал, не прервалась ли связь.

– Мани?

– Я сожалею, Ламент, – хрипло откликнулся он. – Я передам ребятам.

Я повесил трубку с облегчением – оттого, что мог теперь не думать, что делать с Эстер несколько дней. По крайней мере, до похорон отца. Я был не в состоянии надолго сосредоточиться, чтобы выработать какой-то план. А он был необходим. Смертью отца вся эта история не завершилась, и предвидеть ее конец я не мог. Как, впрочем, и следующий шаг.

Сэл пообещал обо всем позаботиться, но я не понял, что он подразумевал под этими словами. Может, дядя собирался «позаботиться» о парне, убившем отца? Но он был мертв, хотя послужил лишь наемником. Никто и никогда не посылал на подобное дело человека из близкого круга. И никто никогда не знал, кто заказал убийство. Звеньев в цепочке между заказчиком и преступлением было множество. Приказ спускался к исполнителям через целую сеть посредников, несколько ребят получали работу и выполняли ее. Если политика была сродни гангстерству (а я в этом не сомневался), доказать что-либо не представлялось возможным.

В понедельник судмедэксперт разрешил перевезти тело отца в похоронное бюро, которое забронировал Сэл. Я заказал гроб и надгробный камень – совсем простой, такой же, как у матери. Отцу уже скоро предстояло упокоиться подле нее, в Вудлоне, рядом с Сальваторе Витале – старшим и могилами других родственников из рода Витале.

Я убрал отцовскую одежду в коробки и припрятал его казначейские билеты, которые решил сохранить. А вот пачки наличных из его матраса я вынул (там было свыше 50 тысяч долларов) и сложил в чемодан. Я хотел быть наготове на тот случай, если мне вдруг пришлось бы бежать. Неоплаченных счетов у отца не оказалось. Я нашел лишь несколько счетов за консультации у врача в Бруклине и составленный им план лечения, но все это было оплачено. Судя по попавшейся мне на глаза расписке, отец подписал отказ от химиотерапии и облучения, но обращался к врачу по поводу болей. И на этом все. Я не знал, захочет ли доктор побеседовать со мной, но все равно решил записать его номер.

Церемония прощания прошла в среду. Сидя у открытого гроба, я играл все песни, которые мне только приходили на ум, а люди потоком шли мимо, крестились и произносили слова, не проникавшие сквозь невидимую стену музыки, которой я себя отгородил. Сэл хотел устроить прощание в своем доме на Лонг-Айленде. Но это никуда не годилось. Оно должно было состояться в нашем районе. Организуй мы поминки в доме Сэла, на них пришли бы только гангстеры, подельники да ближайшие родственники. А мне хотелось для отца чего-то большего. И в итоге мы выбрали дом бабушки Нонны, где более 20 лет назад прощались с моей матерью.

Бабушка спряталась наверху, в своей спальне, и отказалась выходить, даже когда ее умолял под дверью Сэл. Отец заботился и присматривал за ней, а она его пережила. Как пережила и всех прочих своих защитников. Ее желание уединиться мне было понятно. По той же самой причине я спрятался за музыкой. Проходя мимо пианино, люди хлопали меня по плечу, и мне оставалось только кивать и играть дальше. Мне все равно им нечего было сказать. Я предоставил общаться с гостями Терезе и ее дочерям, приехавшим на похороны со своими мужьями и новорожденным ребенком Франчески. Родственники Терезы прилетели из Чикаго; я не видел их несколько лет. Брат Терезы, Фрэнк, здорово поднялся и управлял теперь компанией своего отца. Они с Сэлом почти весь день держались в стороне, беседуя о вещах, слышать которые мне не хотелось. Дом был переполнен родней, а я никогда еще не чувствовал себя таким одиноким.

Мы оставили обе двери – и парадную, и черный ход – открытыми, даже невзирая на холод. И организовали прощальную процессию так, чтобы поток людей тянулся через холл, мимо гроба в гостиной и выливался на кухню. К тому времени, как все попрощались с отцом, длинные столы ломились от еды. Мы сделали все что могли: накормили живых и оплакали мертвого. Жизнь и смерть идут рука об руку…

А еще я получил множество конвертов с наличными. Так уж повелось, что на свадьбы и похороны наши боссы, главари пяти могущественнейших семей, щедро раскошеливались. Костелло, Дженовезе, Бонанно, Гамбино, Профачи. Никто из них лично не явился на поминки, но они все прислали мне деньги. Их передали младшие боссы или рядовые солдаты, пожав со скорбным выражением лица мою руку. Я сунул эти конверты в нагрудный карман и поклялся их сжечь. Это было глупое решение. Я не мог исправить несправедливость или отомстить за смерть отца горсткой пепла. Да и кого я пытался обмануть? Мне следовало положить эти деньги в чемодан вместе с уже лежавшими там наличными. Сэл пообещал обо всем позаботиться. Вот пусть и заботится! Что бы это за собой не повлекло. А что теперь я? Ответ напрашивался однозначный: я осиротел. И неважно, что я был уже взрослым мужчиной. Я сделался сиротой! Перед глазами снова проплыли поминки матери. На них были те же люди. Те же запахи, то же неловкое смущение. Но после ухода мамы у меня оставался отец…

Я сидел тогда за пианино в лесу, состоящем не из деревьев, а людей – одетых в черное и сверкавших не сочными, красочными плодами, а натертыми до блеска ботинками. Но отец был рядом. Он был самым высоким, самым мощным деревом из всех. И когда я вскинул на него глаза – все выше, выше, выше, – я увидел его припухшие, покрасневшие веки. Он сделал шаг, присел на скамейку рядом со мной – спина сутулая, плечи сгорбились – и стал молча наблюдать за моими маленькими пальчиками, скользившими по клавишам. Я играл тихо, ударяя только по тем клавишам, которые были перед моими глазами. Семь нот – до, ре, ми, фа, соль, ля, си – и затем все сначала. В том же порядке. Я не перебирал, не пытался изменить тональность. А только слушал, ощущая, как отскакивали клавиши от пальцев. Хотя прикасался я к ним так мягко, что едва различал звуки за гулом голосов, то и дело прерываемым всхлипами и рыданиями. Кто-то плакал, искренне сожалея о смерти мамы. Кто-то – потому что думал, что так положено. Но я не плакал. Потому что тогда я не смог бы играть на пианино. И когда я прикасался к длинным белым клавишам, отец, вслушивавшийся в производимые ими звуки, выглядел менее грустным.

А на этот раз клавиши меня не утешали. И чуда они тоже не смогли сотворить – отец не присел со мной рядом на скамейку. Но я все равно не плакал. Я не хотел, чтобы люди на меня глазели. Я только кивал им и играл, ожидая, когда все закончится. И когда возле меня остановился Энцо и, стиснув мои плечи руками, зашептал мне на ухо, я лишь замедлил темп, но играть не перестал. Мне не хотелось поощрять ни его, ни кого-то другого.

– Бенни, я очень сожалею о твоем отце. Но я должен сказать тебе, парень, кое-что важное. – Энцо не повысил голоса, не снял рук с моих плеч, и пальцы замерли на клавишах. – Я видел сегодняшнюю газету. Там было фото твоего отца и реально хорошая, хвалебная статья о нем. О его боксерской карьере и тому подобном. Но там была фотография и другого парня.

– Другого парня? – переспросил я, не отрывая взгляда от рук.

– Да, того сукиного сына, что убил Джека, – пробормотал Энцо мне в самое ухо.

Вот тебе раз! Мертвый «никто»…

– Я узнал его, Бенни, – продолжил Энцо. – Этот тот самый парень, который приходил ко мне недавно в спортзал и расспрашивал о Бо Джонсоне. Тот парень, который сказал, что собирается написать статью о нем и твоем отце.

Несколько человек заметили, что музыка прекратилась, и повернулись ко мне. Я сыграл несколько аккордов – тихо, медленно, – и любопытные взгляды сменили направление.

– Уверен, что он наврал. Я сразу так подумал. Уж больно он смахивал на стукача. Или копа. Не знаю, Бенни, что все это значит. Но я решил тебя предупредить. Будь осторожен, парень!

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Возможно, Бенни, наши слушатели не в курсе, что ваш отец был убит, – говорит Барри Грей.

– Да, он был убит.

– Согласно доступным полицейским отчетам, это была попытка проникновения в дом, ваш отец встал на пути у грабителя.

– Да, именно так сказано в полицейских отчетах.

– У человека, убившего вашего отца, имелась судимость, – давит Барри Грей.

– Да. И у моего отца тоже. Два плохих парня поубивали друг друга. Для полиции очень удобная версия.

Никто не лишился из-за этого сна, – сквозь зубы цедит Бенни Ламент.

– Поговаривали, будто это было организованное преступление. Заказное убийство.

– Я слышал и такую версию, – уже ровным голосом отвечает Бенни, и Барри Грей меняет тему.

– Все случилось так быстро и одновременно. Группа «Майнфилд» прорывается в эфир. Радиостанции крутят «Мне не нужен ни один парень», слушатели без ума от этой песни. Она становится хитом в одну ночь. И в это же время вашего отца убивают. Что творилось у вас в голове? О чем вы тогда думали, Бенни?

– Для меня все разом рухнуло, все пошло наперекосяк. Я не знал, кому доверять. Единственный человек на всем свете, которому я доверял, умер. И Эстер тоже никому не доверяла. Ни мне. Ни себе. Но нам ничего другого не оставалось, как держаться вместе. Что-либо менять было слишком поздно.

– И что же вы сделали?

– Я сделал единственную вещь, до которой смог тогда додуматься. Я сделал то, чего никогда не думал, что сделаю.

– Что же это?

– Я обратился за помощью к семье.

Глава 12

Друзья, как мы

Тяжелее всего в ту первую неделю мне далось тягучее, медленное течение времени, заполнить которое у меня никак не получалось. Я ходил. Я спал. Плохо. Я ел. Принимал душ и садился – только для того, чтобы взглянуть на циферблат и посчитать, сколько еще часов мне нужно чем-либо занять до того, как я снова лягу в постель, займусь беспокойным сном, пробужусь, поем, приму душ и… опять присяду, чтобы проверить время.

В комнатах было чересчур тихо. И в отличие от первых дней после кончины мамы, пианино меня не утешало, а клавиши не манили. Я играл, но все песни вращались вокруг отца, вокруг вещей, которые он мне говорил или делал, вокруг всего, чем он меня разочаровывал, и того, как он меня любил. Многие строки, приходившие на ум, были из песен, уже написанных. Их предал когда-то бумаге не я, а Другой человек. Но за каждой из этих строк следовало мое – личное – воспоминание. Например, о том, как я впервые музицировал в «Ла Вите». Я так отчаянно старался произвести на публику впечатление, что целых пять минут наигрывал одну и ту же фразу из Дебюсси и не понимал, что все это время Терренс жестами сигнализировал мне: «Прекрати!» Гости клуба хотели танцевать, а я их практически усыпил. Отец тогда громко захлопал и закричал: «Это мой сын!» И из уважения к нему люди в зале тоже захлопали. А вот Терренс разжаловал меня на целый год, обязав развлекать одиночных гостей, которые засиживались в клубе после закрытия. Я тогда сильно разозлился на отца – решил, что он принудил публику к аплодисментам. Возможно, так оно и было. Но отцовская гордость за меня была неподдельной, и он всегда, без колебаний, поддерживал мое страстное увлечение музыкой. Хотя… именно это и напрягало меня больше всего.

Сам я гордости за своего отца не испытывал. И его внимания, участия или одобрения не искал. Напротив, я дал ему ясно понять, что не желал иметь ничего общего с семьей, которую он выбрал, и идти по тому же пути, по которому пошел он. И вот теперь я сидел в доме, созданном отцом для меня, – парализованный собственной нерешительностью и тоской, в полном непонимании, как пережить его уход и что делать дальше. Телефон звонил непрестанно, и каждый день я получал новые посылки – цветы, лакомства, записки от людей, знакомых с отцом. Джерри Векслер позвонил мне в воскресенье утром, выразил сочувствие и передал соболезнования от сотрудников «Атлантик Рекордз».

– Я пытался связаться с вами всю неделю, Ламент, – сказал Джерри. – Я не смог это сделать до похорон. Когда все произошло, меня не было в городе, но я хочу, чтобы вы знали: я жутко расстроен известием о смерти Джека. Он всегда был ко мне очень добр.

– Вы ему нравились, Джерри, – пробубнил я.

Никто не знал, что говорить по поводу смерти отца, а меньше всего я. И я ограничивался несколькими стандартными фразами, чтобы успокоить тех, кто пытался утешить меня. Впрочем, в случае с Джерри я не погрешил против правды.

– Мне тоже нравился Джек, – признался Джерри, и его голос прозвучал очень искренне. – Послушайте, я знаю, у вас не сложилось в «Атлантике»…

– Я не держу зла, Джерри.

– Это хорошо… хорошо, – повторил он. – Но я тут подумал… – Джерри понизил голос, как будто вспомнил об осторожности, и мне пришлось, прижав трубку к уху, напрячь слух.

– На следующей неделе в Питтсбурге пройдет крупная презентация. В ней примут участие все ведущие лейблы и крупнейшие артисты. Разные хедлайнеры каждый вечер. На вторник намечено выступление Рэя. Разогревать публику перед его концертом предстоит «Дрифтере», но мы потеряли Бена Кинга. Он ушел в сольное плавание, и теперь мы все на взводе. Мы поставили на ребят до того, как группа распалась. Но они отказываются выступать вместе. И мы судорожно ищем подходящую замену. Если бы вы смогли… В общем, Рэй предложил выпустить вместо «Дрифтере» вас и Эстер Майн.

– Но… мы же не сотрудничаем с «Атлантиком», – потрясенно выговорил я.

– Знаю. И мы не сможем ни заявить вас, ни разрекламировать. С афишами тоже поздно что-либо делать. «Дрифтере» фигурируют во всех анонсах, во всех пресс-релизах и программках. Билеты, естественно, также уже напечатаны и распроданы. О замене мы объявим только во вторник вечером, перед вашим выходом на сцену. Публика будет ждать «Дрифтере». И, скорее всего, вам придется выступать перед раздосадованной и недовольной аудиторией. Вы должны быть к этому готовы. Но это огромная сцена и чертовски значимое мероприятие… И Рэй хочет вас. Если вы, Ламент, готовы дать концерт… если «Майнфилд» пожелает дать концерт, эта сцена ваша! Без всяких условий и обязательств. Полчаса. Лучшие песни. Мы лишимся нашего депозита, поскольку обещали народу «Дрифтере», а их не будет. Поэтому не сможем оплатить вам выступление. Но концерт на подобной сцене – шанс на вес золота. Поверьте, Бенни.

Я был настолько поражен, что не вставил ни единого слова в длинный монолог Джерри.

– Мне надо переговорить с группой, – наконец изрек я.

– Понимаю. Да и момент, конечно, неподходящий. Но, возможно, работа – как раз то, что вам сейчас нужно.

– Да. Возможно, – вымолвил я. – А Ахмет в курсе?

Представить подобное было трудно, учитывая очевидную встревоженность Эртегюна во время нашего последнего разговора.

– Насчет Ахмета не беспокойтесь. Просто будьте в Питтсбурге во вторник утром.

– Мне надо переговорить с группой, – повторил я.

– А мне нужно получить ваш ответ как можно скорее. К концу дня, если возможно.

Я пообещал Джерри, что сразу же оповещу его, закончил разговор и… дал волю волнению. Я раз десять снимал трубку, чтобы позвонить Эстер, и каждый раз опускал ее на рычаг, не в силах принять решение. Теперь я вынужден был рассказать Эстер все. И ребятам тоже. Мы не могли сбежать в Питтсбург без обстоятельного разговора – разговора, который я даже не знал, как вести. Особенно по телефону. Я упаковал чемодан и запасся наличными. Так что к бегству я, в принципе, был готов, если бы решился бежать. Но пока что я мерил шагами комнату, прокручивая в голове возможные сценарии и взвешивая возможности до тех пор, пока не понял, что уже не в состоянии рассуждать здраво.

Чтобы отрешиться от своих мыслей, я включил телевизор и подогрел еду, оставшуюся после поминок. Я надумал поесть, потому что вдруг ощутил страшный голод. Присев за кухонный стол, на свой обычный стул напротив отцовского, я попытался вслушаться в местные новости NBC. Снегопад… Предрождественские распродажи… Раздраженный напоминанием о том, что время не остановилось, а продолжает ход, я встал, чтобы выключить телевизор, и вдруг… перед моими глазами вспыхнул пожар. На складах возле бруклинских доков. Потрясенный, я уставился на экран.

– Власти проводят расследование, но уже сейчас разрушения представляются значительными. Огненная стихия нанесла серьезный урон нескольким фирмам, и по меньшей мере одна из них полностью уничтожена. Власти считают, что возгорание произошло на маленьком заводе по производству виниловых пластинок.

Это была фирма Коннора. А ведь я ему заказал еще тысячу пластинок и оплатил весь заказ! Неужели они погибли в огне вместе с моими деньгами? Выругавшись, я сделал звук громче, но кадры новостной хроники сменились, и репортер перешел к другой истории. А в следующий миг послышался тихий стук. Ошеломленный своими догадками, я проигнорировал его. Но стук повторился – на этот раз более громко и решительно. Я поставил тарелку в мойку, вытер руки и выключил телевизор. Мне совсем не хотелось реагировать на стук. Но я понимал: будь это Сэл или Тони, они вышибут дверь, если я ее не открою. Тем более что они знали, что я дома.

«Возможно, у них появились новости? – подумалось мне. – А вдруг они сообщат, что тот, кто заказал отца – или меня, – теперь тоже мертв и все закончилось?» Мне только этого и хотелось. Только это и было нужно – я ощущал зияющую пустоту там, где должно было быть чувство вины.

На пороге стояла Эстер – в своем красном пальто, с аккуратно уложенными кудряшками, на высоких каблуках, с яркой помадой на губах и руками, сложенными так, словно она ждала своей очереди причаститься. Ее появление заставило мое сердце забиться неровно, и я с трудом подавил дикое желание пригладить волосы. Я испытал безумную радость при виде Эстер, но ничего хорошего в этом не было. Что я, черт возьми, должен был делать?

– На радио продолжают крутить паши песни, – вместо приветствия выпалила Эстер. – Мы посчитали. На WMCA «Ни одного парня» ставили пять раз с полудня до полуночи. По разу в каждой программе. И они дважды транслировали в записи наше исполнение «Бомбы Джонсона», а один из дикторов сказал, что люди им названивают с просьбой поставить эту песню целый день. А на WABC эту песню включали четыре раза с десяти утра до десяти вечера. Ли Отис составляет чарты и графики.

Я тихо ругнулся.

– Мы должны ее записать! – потребовала Эстер. – Я понимаю, вам сейчас тяжело. И вам, скорее всего, хочется, чтобы я оставила вас в покое. Но я не могу этого сделать. Вы нужны мне!

В попытке собраться с мыслями я тряхнул головой. Черт, как же мне поступить? Но Эстер превратно истолковала мой жест, и лицо ее стало жестким.

– Я прихожу к вам, Бенни Ламент. Кидаюсь вам в ноги. А вы лишь трясете в ответ головой. – С такой же решимостью и надменностью на лице она обратилась ко мне в отеле «Парк Шератон».

– Кидаетесь мне в ноги? – Я почти рассмеялся, несмотря на путаные мысли.

– Может, вы предложите мне войти? – спросила Эстер. – Или я должна умолять вас в дверях?

Я посторонился, жестом пригласив ее в дом. Эстер молча проскользнула мимо меня.

– Как вы узнали, где я живу? – поинтересовался я, закрыв за ней дверь.

– Вы написали свой адрес на визитке, которую мне дали.

Разве? Ах да, написал. Мне хотелось, чтобы Эстер знала, где меня найти.

– Мани передал вам, что я звонил?

– Да…

Я ожидал услышать слова сочувствия и увидеть печальные глаза. Банальности. Похлопывания и поглаживания. Как же без них! Но Эстер не сделала ничего из вышеперечисленного. Вместо этого она вперила взгляд в мое лицо и стала его изучать, как будто собирала собственные свидетельства и делала самостоятельные выводы относительно моего состояния и умонастроения. После досконального анализа Эстер заговорила и опять удивила меня.

– Я вам друг, Бенни?

– У меня мало друзей, Эстер.

– Я не просила вас перечислять их поименно, – резко оборвала она.

– Вы ведете себя так, как никто из них себя не вел. Так что нет. Мы не друзья, – сказал я раздраженно.

Черт, у нее отлично получалось задеть меня за живое! Эстер наклонила голову набок, продолжив меня изучать.

– Тогда кто же мы? – спросила она.

– Я ваш менеджер.

– С каких пор? – рассмеялась Эстер.

Я почувствовал себя идиотом. Прежде я как мог открещивался от такого статуса, а теперь цеплялся за него, лишь бы избежать признания: мы не друзья, мы – нечто большее.

– Значит, вы – мой менеджер. Но мы не друзья?

– Нет.

– Это то, что вы себе внушаете?

Я пожал плечами.

– Мы вместе шутим и смеемся. Мы вместе поем. Мы вздорим из-за пустяков. По-моему, мы даже делаем друг друга лучше, и мы – не друзья?

Я не ответил. Мы оба понимали, что я вел себя как дурак.

– Что ж… если мы – не друзья… тогда я не знаю, что такое друг, – пробурчала Эстер, но тему эту оставила.

Скинув с плеч пальто, она присела на банкетку рядом с пианино, как будто собиралась задержаться у меня в гостях. Посмотрев на клавиши, девушка нажала пальцами две из них.

– Звучит, как сломанный зуб, – заметила она.

– Именно так обычно твердил и отец. Он говорил, что это придает моим песням шепелявости.

– Расскажите мне о нем, – попросила Эстер.

Я открыл рот и тотчас прикусил губу.

– Даже не знаю, что вам рассказать.

– Мне ваш отец нравился. Он так гордился вами. И казался с виду добрым человеком, – попыталась подстегнуть меня Эстер.

– Он и был добрым… и сострадательным. И вместе с тем… он был самым отпетым сукиным сыном из всех, что вам встречались.

На пианино стопами лежали отцовские фотографии, которые я отыскал и периодически просматривал. Протянув руку, Эстер взяла один снимок. Времен его боксерской карьеры. Размером он был больше остальных и потому привлекал внимание.

– А вы на него очень похожи, – изумилась она.

– Я не просто на него похож. Я его вылитая копия. Но я бы никогда не надел такие шорты.

– Я не могу представить вас ни в чем, кроме костюма.

– Я консервативен. Что уж тут поделаешь? – Пожав плечами, я протянул Эстер фотографию отца вместе с Бо Джонсоном.

Она взглянула на нее с еще большим изумлением.

– Вы говорили, что они были знакомы… но здесь они выглядят как… друзья.

– Они сражались друг с другом на ринге, но… да… они были друзьями, – сказал я.

– Как мы, – промолвила Эстер и на секунду заглянула мне в глаза. Она поймала меня!

– Я так и не узнала своего отца, – сказала Эстер. – У мамы есть несколько фотографий. Но этой я прежде не видела.

– Большую часть жизни я тоже своего отца не знал. Или, скорее, думал, что он меня не понимал. – Откашлявшись, я потер рукой колючий подбородок. Щетина под ладонью отвлекла меня от эмоций, всколыхнувшихся от этих слов.

– Что вы хотите сказать? – спросила Эстер. – Он же вас воспитал, разве не так? Он был хорошим отцом. Так почему вы допускаете, что не знали его? – В голосе девушки прозвучала такая агрессия, что я поспешно занял оборонительную позицию.

– Он научил меня, как делать в волосах пробор и завязывать галстук, когда стоит нанести удар, а когда лучше подставить другую щеку. Я знал его походку, запах, голос. Я знал, как он любил бокс и лапшу от «Боргатти» на 187-й улице. Он был фанатом «Янкис». А еще он любил слушать, как я играл. Но по-настоящему, Эстер, я своего отца не знал, – помотал я головой.

Во мне заговорил обиженный ребенок. Я злился на отца, злился на то, что он умер, злился на себя, но не мог всего этого объяснить в нескольких предложениях. Мне вообще не хотелось говорить об отце. Пока не хотелось…

– Мне кажется, это равнозначно заявлению «Мы не друзья», – сказала Эстер резким тоном. – Только потому, что все слишком запутано и сложно, это не значит, что это не так.

– Почему вы постоянно спорите со мной? – пробормотал я, присев рядом с ней на банкетку.

Эстер не подвинулась. Даже когда я положил руки рядом с ее на клавиши, как будто мы решили сыграть дуэтом.

– Я не спорю. Я поправляю.

Я фыркнул.

– Ваш отец заслуживает большего, чем это.

– Чем что? – вздохнул я.

– Вы отвергаете отца, когда говорите, что не знали его. Точно так же, как отвергаете меня. – Эстер извлекла самый низкий звук на пианино – бом! – поставив точку в своем утверждении.

– Я вас не отвергаю, – сказал я. Как я мог отвергнуть ту, которая занимала все мои мысли с момента нашей первой встречи?

– Хорошо. Так мы друзья? – самодовольно улыбнулась Эстер, давая мне еще один шанс ответить на ее вопрос верно.

– Да, мы друзья, – признал я.

– Да, друзья. Определенно. Но вы также – мой менеджер. И я не позволю вам забрать свои слова обратно.

Я рассмеялся. Смеяться вскоре после тяжелой утраты было так странно… все равно что заводить машину морозным утром. Мое нутро запротестовало, но потом грудь неохотно сотряслась от смеха. Может, Эстер и не отличалась кротким нравом, но она была искренней. И мне ее искренность принесла облегчение. Никаких грустных глаз, никаких слов сочувствия от Эстер Майн, но я внезапно высвободился из оков гнетущей тоски.

– Похоже, вы явились сюда, чтобы поднять мне настроение, – пробормотал я.

– Я этого не говорила. Я сказала, что нуждаюсь в вас. И явилась я сюда ради себя.

Я снова хихикнул, и на этот раз смешок дался мне легче.

– Вам и в самом деле нужно научиться состраданию, Бейби Рут.

– Вы хотите, чтобы я спела? А, помнится, совсем недавно вы пытались спровадить меня, когда я хотела остаться, – засмеялась Эстер вместе со мной, и ее смех был таким звонким и теплым, что я чуть не застонал от удовольствия.

– Это когда вы изъявили готовность переспать со мной, если потребуется? – поддразнил я девушку.

– Я всего лишь проверяла вас, – фыркнула Эстер, но румянец на ее щеках проступил сильнее, и она приподняла волосы над шеей, как будто ей стало жарко.

– Ладно, я действительно хочу, чтобы вы спели, – признался я.

Эстер закатила глаза.

– Я не могу взять и спеть песню по щелчку пальцев.

– Еще как можете! Должны! Вы это уже делали!

– Я была в отчаянии. А теперь нет. Вот вы разве можете написать песню по первому требованию? – подколола меня Эстер.

– Легко, – ответил я, пожав плечами.

Она лишь иронично усмехнулась.

– Назовите мне любое слово, и я вам докажу.

Эстер наморщила свой носик и надула блестящие губки.

– Цыпленок.

– Что за слово пришло вам на ум! – состроил я гримасу.

Девушка тихо хохотнула:

– Извините. Я просто голодна.

И словно в подтверждение этих слов, ее живот заурчал.

– Хорошо, – хрустнул я костяшками пальцев. – Давайте сочиним песню о цыпленке.

– Мне уже не терпится ее услышать.

– В ми мажоре – по первой букве в вашей фамилии? Или в до мажоре – по первой букве слова «диетический»?

– Как насчет соль мажора?.. Цыпленок должен быть соленым, – смеясь, предложила Эстер. – Я хочу вкусного цыпленка.

– Нет. Вам такой цыпленок может не понравиться. Не дай бог окажется пересоленным. – Я наиграл несколько аккордов и определился с ритмом. – Пожалуй, вот так.

Откашлявшись, я начал так же, как Рэй Чарльз начинал петь свою композицию «У меня есть женщина», когда пианино вторит строчкам текста.

– Ты порхаешь по городу, твой голос так звонок, – пропел я и позволил своим пальцам пройтись по клавишам в ответ. – Но я знаю: в душе ты трусливый цыпленок! – Пам-па-ра-рам. – И ты меня боишься. Это здорово!

Эстер радостно взвизгнула, и мои пальцы засновали по клавишам, как лисица в курятнике, – только перья полетели во все стороны.

– Ты боишься меня, но ты так одинока. Убегаешь, дразня, – о, не будь так жестока! – провыл я, и Эстер, откинув голову назад, залилась звонким смехом.

– Ну-ка, крылышки расправь и лети за мной, малышка, – потребовал я, ускоряя темп. – Будем петь и танцевать, каблукам сегодня крышка! Можешь делать вид, что ты – королева средь девчонок, но мне видно с высоты: ты напуганный цыпленок!

Завершив песенку импровизацией в блюзовом стиле, я отвесил небольшой шутливый поклон.

– Господи! Вы это сделали, Бенни Ламент! – покачала головой Эстер. – Вы только что сочинили песню о цыпленке!

– Сочинять песни легко, – повторил я.

И внезапно моя боль-тоска вернулась, сдавив мне грудь и защемив сердце. До чего же трудно было забыть – хотя бы на мгновение, – что отца не стало. Я все время вспоминал о том, что его больше нет. Смех Эстер тоже резко оборвался, как будто и она ощутила ее возвращение.

– Вы поэтому этим занимаетесь? – спросила девушка.

Я пожал плечами:

– Почему каждый из нас делает то, что делает? Я ничего с собой поделать не могу. Никогда не мог.

Эстер сделала глубокий вдох:

– А женщины тоже вам даются легко, Бенни Ламент?

– С чего вдруг подобный вопрос? – нахмурился я.

Эстер посмотрела мне прямо в глаза долгим, пытливым взглядом.

– Иногда мне кажется, что вы что-то испытываете ко мне, – медленно произнесла она. – Ваша доброта наводит меня на мысль, что вы обо мне заботитесь. И в то же время вы… вы стремитесь как можно быстрее избавиться от меня. Я не могу вас понять. Вы дразните меня. Вы даже припомнили мое предложение переспать с вами. А сами ни разу не попытались меня поцеловать.

– В ловушку угодить легко. Но я никогда не попадаю в ловушки, – сказал я.

– Почему?

– Не отваживаюсь. В тот момент, когда ты попадаешь в зависимость от того, что якобы делает тебя счастливее – будь то табак, алкоголь или наркотики, – в этот самый момент ты теряешь силу. Ловушкой может оказаться что угодно. Даже люди. Особенно люди.

– Значит, вы избегаете всего, что может сделать вас счастливее? – спросила Эстер.

– Счастливее меня делает музыка. И сочинение песен. Работа… вот что приносит мне счастье.

– Похоже, я начну вас называть не Биг-Беном, а Святым Бенни. Святым Бенедиктом, – пробормотала Эстер.

– Еще в детстве я хорошо усвоил один урок: лучше хотеть то, чего не имеешь, чем иметь то, чего не хочешь, – сказал я.

– А вы когда-нибудь голодали? Вы когда-нибудь замерзали? Вам приходилось оставаться одному? – покачав головой, возразила Эстер. – Лучше иметь, чем хотеть!

– Я не подразумевал житейские желания – еду или одежду.

– А что вы подразумевали? – прошептала Эстер.

Напряжение между нами нарастало, и на какой-то миг я даже насладился сладкой болью.

– Мечты. Которые побуждают тебя смотреть вперед… и двигаться вперед. Вот какие желания я имел в виду. Это те желания, которые идут тебе на пользу. Которые заставляют тебя пробуждаться и вставать по утрам. Даже если это простое желание совладать с голодом, холодом и сохранить безопасную дистанцию между собой и угрозой.

Я глубоко вздохнул, а затем прошептал:

– Вам следует попробовать.

Эстер сердито покосилась на меня, и я ей подмигнул. Вспыхнув гневом, она вскочила с банкетки, а я со смехом потянул ее назад, но уже к себе на колени. Ее лицо оказалось на одном уровне с моим. Ее глаза. Ее губы. Ее дыхание… Я перестал смеяться. Мы смотрели друг другу в глаза. И я услышал стук ее сердца… или, может быть, своего… Оно колотилось так сильно. Так быстро. Та-там. Та-там. Та-там. В его биении звучала песня!

– Вы слышите это? – спросила Эстер.

– Я слышу ваше сердце, – ответил я. – Мое стучит в ответ.

– Оно говорит мне: «Привет». Или, может, «Прощай»?

– Нет-нет! Оно твердит: «Не уходи! Меня не покидай!»

– Скажи «Привет!», не говори «Прощай!», – прошептала Эстер.

Мы произносили каждую строчку в одном ритме и рифмовали стихи, прислушиваясь к стуку наших сердец.

– Мы только что сочинили еще одну песню? – спросил я.

Эстер засмеялась – тем самым рокочущим смехом, который заставлял меня закрыть от наслаждения глаза. Ия… поцеловал ее. Я больше не слышал биение ее сердца. Но ощущал ее губы, ее прерывистое дыхание. И ее руки на своих щеках. Ее пальцы обвили мое лицо, и мне захотелось поглотить ее всю и сразу. Но я этого не сделал. Даже не попробовал. Я просто обнял ее за талию и прижал свои губы к ее, моля их открыть. Эстер поводила губами взад-вперед, как бы приветствуя меня. Она была как бальзам, и на какое-то мгновение я ей позволил утешить себя. А себе – вкусить сладость ее рта, почувствовать нежность ее рук и упругость тела. Мне захотелось и дальше ее целовать. И гораздо большего…

Я поднялся, не выпуская Эстер из объятий, а ее губы не разомкнулись с моими. Сладкая боль желания переросла в острую потребность; наш поцелуй стал накаленным и отчаянным, как будто время подходило к концу и через считаные секунды все должно было измениться. А может, это изменились мы. Мои руки лежали на ее бедрах, ее пальцы теребили мои волосы, и, невзирая на затуманившее разум вожделение, я сознавал: это не Агнес Тол. Мне не нужно молить и стонать, мне не хочется ее отпускать. Это не Агнес Тол и не Маргарет Бонди. И ни одна из тех женщин, которых я избегал или отвергал. Это Эстер Майн! И я в нее влюблен! Эта мысль окунула меня в реальность.

– Подождите, Эстер, подождите, – выдохнул я, вскинув голову. Я не мог… ни минутой больше я не мог любить эту девушку, ее тело, ее губы, не рассказав ей всего: кем был я, кем была она и сколько неприятностей мы могли на себя навлечь.

Ее помада стерлась, мы оба тяжело дышали. Эстер сглотнула, ее глаза взмолились, а губы разомкнулись. Я едва не слился с ней в новом поцелуе. Но… вместо поцелуя усадил ее на скамейку, а сам отступил в сторону и прикрыл рукой глаза, заслоняя предмет влечения. Эстер встала, шагнула ко мне, и я понял: дотронься она до меня снова, и я уже не смогу сделать то, что должен.

Я подошел к пианино и отыскал фотографию – ту самую, которую отец вручил мне в «Чарли» и попросил отдать Эстер, когда я с ней сближусь. Каким-то образом старик догадался, что так произойдет. Возможно, он знал меня лучше, чем я думал.

– Вы должны кое-что увидеть, – сказал я. – И кое-что узнать. А мне нелегко это вам рассказать.

Эстер выжидающе приподняла брови. Я протянул ей фотографию, запечатлевшую Бо Джонсона рядом с хрупкой женщиной: с таким же надменно вздернутым подбородком, как у Эстер, с такой же прямой спиной, аккуратной, изящной фигуркой и с такими же скулами и овалом лица.

– Что это? – нахмурилась Эстер. – Кто… кто это?

– Это вы мне скажите, – постарался я произнести как можно мягче.

– Это мой отец, – сказала Эстер. – Это Бо Джонсон. Но эту женщину я не знаю.

– Посмотрите на нее, Эстер. Посмотрите внимательнее. А потом скажите мне, кто это.

Эстер вгляделась в изображение, и ее дыхание стало прерывистым, а руки задрожали. Сходство было неоспоримым.

– Эта женщина – ваша мать. Ее имя – Мод Александер.

Эстер непреклонно покачала головой.

– Нет!

– Присядьте, Бейби Рут, – ласково попросил я, взяв Эстер за руку.

И в тот же миг ощутил на своей руке шлепок ее ладони.

– Мы же не друзья, помните? Не смейте прикасаться ко мне так – по-дружески. – Швырнув на пол фотографию и подхватив на ходу свое красное пальто, Эстер устремилась к двери.

– Сукин сын, – выругался я, теряя самообладание.

За каких-то шестьдесят секунд мы перешли от поцелуев к выпусканию когтей. От моего самоконтроля остались клочья, я даже было подумал просто отпустить ее. За входом в дом наблюдал Тони-толстяк. На улице дежурила его бригада, а один из его парней бродил по моему этажу. С Эстер ничего не случится… Я застонал: «Кого ты пытаешься обмануть, черт тебя раздери?»

– Вы хотите убежать отсюда, Эстер? – спросил я. – Сказать по правде, мне совсем не хочется гнаться за вами по лестнице. Мне придется отыскать ботинки и надеть куртку. И к тому времени, как я это сделаю, вы умчитесь уже далеко. Даже на таких каблуках. Так что можете не бежать, а спокойно идти. Но рано или поздно вы пожелаете узнать эту историю. Почему бы вам не выслушать ее сейчас, от меня?

Эстер замешкалась на пороге, покачнувшись в своих высоченных туфлях. Я подошел к ней сзади и осторожно обнял. Очень осторожно. Прижался щекой к ее кудряшкам. Мне показалось, будто я держу штангу в вагоне метро. От напряжения, охватившего Эстер, все ее тело дрожало.

– Послушайте меня, Бейби Рут. У нас есть проблемы. Но я не смогу ничего объяснить, пока вы не узнаете правду.

Эстер не расслабилась в моих объятьях, но и не отстранилась. Она превратилась в слух.

– Как рассказал мне мой старик, ваш отец любил вашу мать, и она его любила. Он никогда не жил с Глорией Майн. Он был в тюрьме, куда попал по одному ложному обвинению. А когда вышел на свободу, вернулся к Мод. Они хотели быть вместе. Строили планы. А потом она умерла. Как она умерла? Не знаю. Но я знаю, что ваш отец пришел сюда, к моему отцу, и принес вас. Вы были еще совсем крохой. Он положил вас вот сюда, на этот диван. И попросил моего отца отнести вас Глории Майн. Я сам это слышал. Я тогда ничего не понял. Я был еще ребенком, а он был… Бо Джонсоном. Впрочем, мы оба были тогда напуганы. Я это помню очень хорошо.

– Вы видели моего отца? – выдохнула Эстер.

– Вы больше похожи на мать, чем на него. Хотя что-то общее у вас с ним есть. Вокруг глаз. Бо Джонсон показался мне огромным. Но, повторюсь, мне было всего восемь лет.

– Он был… здесь?

– Он сидел вон там, – указал я рукой на диван, увидев вдруг перед глазами Бо Джонсона так ясно, как будто все, что я описывал, случилось вчера. – Меня разбудил его голос. Я подумал, к нам явился сам Бог.

– Почему? – прошептала Эстер.

– У него был такой зычный голос! Я так и не смог его забыть. Я объяснял это его ростом или шириной грудной клетки. Но ваш голос обладает таким же свойством. Так что моя версия оказалась неверной…

Эстер высвободилась из моих рук и, пошатываясь, побрела к дивану. Она рухнула на него так, словно ее ноги внезапно подкосились. А ее юбка в горошек раздулась, как парашют. Я присел рядом с Эстер, но не вплотную. Девушка была потрясена, и я ждал, пока она придет в себя и обратится ко мне с расспросами.

– Почему она мне этого не рассказала? – спросила Эстер таким глухим голосом, словно ее грудь придавило что-то тяжелое.

Мне не надо было уточнять, кого Эстер имела в виду. Единственной женщиной, которая все знала, была Глория Майн.

– Она боится. Мне стало это ясно при нашей встрече. Она знает слишком много, чтобы не бояться. Наверное, она думала, что вам же будет лучше, если вы ничего никогда не узнаете. Глория попросту дала вам то, что у нее уже имелось. И что она могла объяснить – семью.

И снова долгое, задумчивое молчание.

– А почему вы мне это рассказываете, Бенни? – спросила Эстер.

– Я не хотел этого делать.

– Так почему же вы сейчас мне все это рассказываете?

– Кто-то убил моего отца. Не при попытке ограбления. И не случайно. Думаю, что это как-то связано с вами. С вами, вашими родителями. А может быть, и с нашей музыкой.

Эстер наконец-то подняла на меня свои темные глаза. Ее взгляд был непроницаем, лицо закрытым, но она уже не думала о бегстве.

– Расскажите мне все.

И я рассказал ей все, что смог вспомнить, – о каждой капле крови, о каждом слове, слетевшем с отцовских уст, о своих размышлениях, терзаниях и неуверенности в себе с того момента, как я впервые увидел Эстер в «Шимми». Я рассказал ей о Сэле. Я рассказал ей про закон Манна и тот год, который ее отец провел в тюрьме. Я рассказал Эстер о том, как спел Бо Джонсону его песенку и как он убедил меня ничего не бояться. А когда я вспомнил, как Бо Джонсон рассказал мне, что его Бомбой прозвала мама за то, что он ломал и крушил все, к чему прикасался, Эстер снова начала подрагивать. Я подумал, что она заплачет, но ее лишь сильнее забила дрожь. Эстер задала мне еще несколько вопросов, и я постарался на них ответить. Если ответа я не знал – так и говорил ей. А когда я признался, что мне больше нечего сказать, Эстер опять погрузилась в молчание. Затем она встала и подняла с пола фотографию, брошенную часом ранее.

– Отвезите меня домой, Бенни, – попросила она.

Я обулся, надел пальто, подхватил чемодан, который уже упаковал, и мы покинули квартиру отца. Тогда я не знал, вернусь я назад или нет. И если вернусь, то когда…

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Ваша песня «Бомба Джонсон» – о реальном человеке. Она месяцами возглавляла чарты. Расскажите нам о Бо Джонсоне, Бенни, – просит Барри Грей.

– Мой отец считал Бо Джонсона величайшим из боксеров всех времен, – говорит Бенни Ламент.

– Бо Джонсон также – отец Эстер Майн.

– Да, сэр. И именно по ее настоянию мы стали петь эту песню. Эстер хотела, чтобы весь мир узнал его историю.

– За всю свою профессиональную карьеру Бо Джонсон не проиграл ни одного боя и всех противников отправлял в нокаут. Мне запомнилось, как он в 38-м уложил Джеймса Брэддока, – добавляет Барри Грей.

– Он нокаутировал даже моего отца, – замечает Бенни Ламент.

– И положил конец его боксерской карьере.

– Да, это так. Но отец не обижался на него из-за этого. Они с Бо Джонсоном были друзьями.

– Карьера Бо Джонсона резко оборвалась, когда в 1939 году его посадили в тюрьму за нарушение закона Манна – закона о торговле белыми рабынями, – говорит Барри Грей.

– Бо Джонсона посадили в тюрьму за то, что он выехал из штата вместе с матерью Эстер – белой женщиной, на которой он собирался жениться, – поясняет Бенни Ламент, в его голосе звучит напряжение.

– Женщиной, на которой собирался жениться Бо Джонсон, была Мод Александер, оперная певица и наследница весомого состояния. Она была внучкой Тадеуша Морли и дочерью Рудольфа Александера. Морли и Александеры встали в один ряд с такими фамилиями, как Рокфеллеры, Вандербильты и Карнеги в Нью-Йорке, – информирует своих слушателей Барри Грей.

– Могущественные люди, – соглашается Бенни.

– И они не проявляли интереса к этой песне?

– Нет, мистер Грей, она не вызвала у них интереса.

Глава 13

Дьявол на пороге

Квартира Эстер была по площади сопоставима с квартирой отца, но проживало в ней шесть человек. Мани и Элвина дома не было, а Ли Отис слушал радио и одновременно просматривал газеты. Когда мы вошли, паренек тотчас же вскочил на ноги и начал мне показывать свои таблицы.

– Они крутят нас почти столько же, сколько артистов из первой десятки! Мы с ребятами слушаем поочередно. Сейчас моя очередь. И крутят нас не только в Нью-Йорке. У WABC имеются дочерние станции по всей стране, в ночные часы они ретранслируют ток-шоу Барри Грея на пятидесяти площадках. Дядя Росс сказал, что «Ни одного парня» пустили в эфир даже в Филадельфии. А еще мы разговаривали с родственниками в Бостоне. У них ее тоже крутили. А у мамы есть сестра в Монтгомери. Она сказала, что прослушала ее на прошлой неделе два раза, но так и не наслушалась.

Глория и Арки Майн смотрели маленький телевизор; Глория параллельно гладила. Едва мы переступили порог, как Арки выключил телевизор, а она отставила утюг. Глория была в тапочках и светло-розовом платье, прикрытом фартуком, но на ее шее висела нитка жемчуга, а щеки были подрумянены. Похоже, она чуть ранее ходила в церковь. При виде меня женщина явно испытала замешательство, ее руки в смятении скользили по фартуку. Эстер сохраняла хладнокровие. Она невозмутимо встала рядом со мной. И как бы мне ни хотелось, уйти я не смог.

– Мы поговорим обо всем этом позднее, – мягко прервала брата девушка. – Нам с Бенни нужно перекинуться парой слов с мамой. Прямо сейчас.

– Примите мои соболезнования, Бенни, – застенчиво пробормотал паренек. – Ваш отец был славным.

– Спасибо, Ли Отис.

Арки Майн велел сыну надеть куртку.

– Пойдем-ка, сынок, прогуляемся до кафе. Мне захотелось съесть кусочек пирога. А ты можешь взять с собой книжку.

– Но у меня же есть пирог, Арки, – возразила Глория. И, уже отчаявшись, добавила: – Вам не нужно уходить из дома.

– Угости им мистера Ламента. Он наш гость, – мягко сказал Арки. – Мы вернемся через час. Лучше покончить со всем этим, Глория. Время пришло. – Арки кивнул мне, чмокнул жену в щеку и, проходя мимо Эстер, похлопал ее по плечу.

Ли Отис спорить не стал. Но, последовав к выходу за отцом, бросил на сестру обеспокоенный взгляд.

– Что все это значит, Эстер? – опустилась на диван Глория.

Она так ни разу и не посмотрела в мою сторону. Эстер присела рядом с ней – вытянутая, как струна, словно чужая в собственном доме. В попытке хоть как-то дистанцироваться я присел на стул, освобожденный ее братом. Меня терзали жалость к Глории и страх за Эстер. Лучше бы я ушел с Ли Отисом и Арки!

– Ты все прекрасно понимаешь, мама. У меня вопрос: кто еще об этом знает? Арки, безусловно, в курсе. А мои братья? Ребята знают, что на самом деле они мне не братья?

– Что ты несешь! – вскричала Глория.

Эстер показала ей фотографию. Но стоило Глории потянуться за снимком, как Эстер вмиг отдернула руку.

– Я хочу, чтобы ты мне сказала, кто эта женщина.

Глория обхватила себя руками и взмолилась о помощи.

– Господи Иисусе, ты нужен мне! – прошептала она.

– Нет, мама. Это ты мне нужна. Мне нужно, чтобы ты сказала мне, кто это, – снова взмахнула фотографией перед ее лицом Эстер.

Я испугался, что Глория выхватит снимок и разорвет пополам. Ее глаза метали стрелы, а руки нервно подергивались.

– Эстер, – предупредил я, глазами указав на фотографию.

– Что вы ей сказали? – повернулась ко мне Глория.

– Он сказал, что эта белая женщина – моя мать. Посмотри на нее, мама.

Но Глория Майн даже не взглянула на снимок. Ей это было не нужно. Она уже узнала белую женщину.

– Моим отцом был Джек Ломенто. Вы его знали? – спросил я.

– Вы очень на него похожи. Настолько, что при нашей первой встрече я приняла вас за отца. И сразу поняла: ждать от вас нечего, кроме беды. – Глория откинулась на подушки и закрыла лицо руками.

– Мой отец привез Эстер к вам, – сказал я. – Почему именно к вам?

Глория выглянула из-за своих пальцев и медленно отвела их от лица. А уже в следующий миг заплакала. Но в ее слезах было больше страха, чем печали. И когда она заговорила, в ее голосе за обиженным возмущением послышалась готовность смириться.

– Мы с Бо были давними друзьями. Он помогал мне, когда я нуждалась в помощи. Он купил мне эту квартиру. Ему больше не к кому было обратиться, а я была ему многим обязана.

Эстер резко встала, словно захотела убежать, и Глория обеими руками схватила ее за руку. Эстер снова села на диван.

– Джек Ломенто принес мне тебя среди ночи, – призналась ей Глория. – Он сказал, что твоя мать умерла, а Бо Джонсон в беде. И дал мне денег. Этих денег нам хватило, чтобы продержаться год. Моя мама тогда жила вместе со мной. И мы едва сводили концы с концами. Первый муж умер, у меня уже было двое детей, и растить еще одного ребенка мне не хотелось. Но те деньги пришлись как нельзя кстати.

– Почему ты мне не рассказала? – упрекнула Глорию Эстер. – Почему ты заставила меня думать, будто ты – моя мать?

– Ты была маленькой. Мальчики называли меня мамой. Все произошло само собой. Это естественно.

– Я не всегда была маленькой. Я уже давно не маленькая. Ты давно могла открыть мне правду.

– Его отец отсоветовал. Сказал, что этого лучше не делать. – Глория кивнула на меня так, словно виноват во всем был я один. – Джек Ломенто наведывался ко мне несколько раз и пару раз давал денег. Из собственного кармана. Но он всегда себя вел осторожно и никогда надолго не задерживался. Он пообещал позаботиться о том, чтобы деньги у меня не переводились. Но после того, как тебе исполнился год, ни разу не принес их лично. Он присылал мне деньги в конверте. Благодаря этим конвертам мы справились с нищетой.

Спина Эстер изогнулась от боли, а ее колени заходили ходуном.

– Я думала, что эти деньги присылал отец. Ты же мне так говорила!

Глория беспомощно пожала плечами.

– Я больше ничего не слышала о Бо. Возможно, эти деньги были от него. Наверняка я знаю лишь одно: деньги всегда поступали через его отца – Опять кивок в мою сторону. – Он никогда не называл мне своего имени, но я знала, кем он был. Он тоже вырос в Гарлеме. Правда, водился с другой компанией. Но он был боксером, как и Бо. Они дружили… как могут Дружить белый с цветным. Бо нравились белые парни. – Глория покачала головой. – А они его убили.

– Почему вы так решили? – спросил я.

– Потому что он не вернулся. – Взгляд Глории сделался жестким.

В комнате повисла тишина.

– Расскажи мне о моей матери, – прервала ее через несколько секунд Эстер.

– Я твоя мать! – ткнула себя пальцем в грудь Глория. – Это я тебя вырастила!

Эстер прижала руку ко рту, и на мгновение мне показалось, что она проиграет в битве со своими эмоциями. Но девушка справилась и кивнула в знак согласия.

– Да, ты моя мама. Но мне нужно знать, кем была моя биологическая мать.

– Мне ничего о ней неизвестно.

– Мама! Прошу тебя… Пожалуйста!

– Все, что мне известно, – это ее имя и репутация. Мод Александер. Модная белая леди. О ней все время писали в газетах. Она любила внимание.

Жила на Пятой авеню, была сумасбродкой. – Глория снова покосилась на меня, как будто я и в этом был виноват. – Это все, что я знаю. Но это она… на снимке. – Глория кивнула на фотографию в руке Эстер. – И уж ей мы точно ничем не обязаны.

Глория встала и вышла из комнаты, но через минуту вернулась с маленьким розовым платьицем и парой крохотных розовых носочков. Она положила их Эстер на колени.

– Это было на тебе, когда тот человек принес тебя. А завернута ты была в то белое одеяльце, которым ты накрывалась, пока оно вконец не износилось.

– Ты порезала его на тряпки, – прошептала Эстер, вцепившись в розовое платьице.

– Тебе было десять, Эстер! Оно уже порвалось в клочья!

– Почему ты мне тогда не сказала?

– Не сказала что? – переспросила Глория жалобным тоном. – Что хорошего бы это принесло? Ты сейчас-то не в себе. А тогда бы тебе было еще больнее.

– Тогда бы я поняла, почему ты относилась ко мне по-другому!

Глория была ошеломлена, ее рука взметнулась к груди.

– Я не относилась к тебе по-другому! Я любила тебя, – заявила она твердо. – Я тебя любила!

Подбородок Эстер задрожал, глаза заблестели, но она помотала головой.

– Любить меня тебе было труднее, нежели остальных. Но теперь я понимаю почему. Эх, если бы ты все мне объяснила раньше…

– Я вообще не собиралась тебе говорить. Я хотела, чтобы ты ничего не узнала. Никакой пользы в этом знании нет. Но уж раз ты услышала… выкинь теперь это из головы!

Эстер в изумлении уставилась на Глорию.

– Как мне, по-твоему, это сделать?

– Эстер! Александерам ты не нужна! Я понимаю, слышать это неприятно. Но ты не сможешь постучаться к ним в дверь и сказать: «Я ваша дочь, пропавшая еще в младенчестве». Они знали, что ты пропала. Но и пальцем не пошевелили, чтобы тебя найти. Эта семейка была только рада, что ты исчезла. И от Бо они тоже избавились. Они открестятся от тебя. Или причинят тебе боль – даже более сильную, чем причиняю тебе сейчас я. Забудь о них. Они о тебе забыли. И о Бо они забыли.

– Они никогда не забывали о Бо, – вмешался я.

Обе женщины посмотрели на меня: Эстер в изнеможении, Глория с осуждением.

– И они не забыли о вас, – сказал я Эстер. – А если и забыли… то сейчас вспомнили.

– Откуда вы знаете? – прошептала Эстер.

Протянув руку, я прибавил громкость на радиоприемнике Ли Отиса. Комнату наполнил голос Эстер: «Он Бомба… и громкий… Он – Бо ’’Бомба” Джонсон, и лучше не вставать у него на пути».

– Они слушают ее по радио, – сказал я.

– О чем ты думала, Эстер? – простонала Глория. – Эта песня приведет к нам на порог дьявола!

* * *

Через несколько секунд дверь распахнулась, и в квартиру ввалились Ли Отис и Арки, а за ними Элвин и Мани. Лоб Ли Отиса заливала кровь, а передняя обложка его книги болталась на ниточке.

– Что случилось? – встревоженно вскричала Глория, бросившись к мужу.

Ли Отис показал ей книгу.

– Как ты думаешь, эту обложку можно как-нибудь приделать? – с умоляющим выражением на лице спросил он. – Может, как-то пришить или закрепить?

Парень больше беспокоился о книге, чем о своей ране. Арки подвел Ли Отиса к раковине и принялся смачивать его лицо влажным полотенцем.

– Что случилось? – повторила Эстер, глядя на Элвина и Мани.

– В нас стреляли, – прошипел Мани. – Какая-то машина проезжала мимо, и какой-то гангстер высунул из заднего окна ствол.

– А потом на улицу выбежал здоровый белый парень и начал палить по машине. Если бы не он, нам крышка! – добавил Элвин.

Я выскочил из квартиры Майнов, промчался по коридору, слетел вниз по лестнице и распахнул входную дверь. Здоровым белым парнем должен был быть Тони-толстяк. На Страйверс-Роу было не так уж много больших белых парней, и Тони сопровождал меня от Артур-авеню. Эстер крикнула мне подождать, но кровь ударила в мою голову, и я сбежал по бетонным ступенькам крыльца, высматривая черный кадиллак Тони. Сам он шагал по улице ко мне – со стволом в руке, свисавшей изо рта сигаретой и хлопающими по ногам полами длинного пальто. Автомобиль Тони стоял припаркованный позади моей машины.

– Бенни, в дом! – заорал он мне, махая руками. – Все вы! В дом! – еще громче завопил Толстяк при виде ребят.

Эстер и Мани выбежали на улицу следом за мной, за ними Элвин. Я резко развернулся и, загнав их обратно на крыльцо, завел в здание.

– Кто это? – потребовал объяснить Мани с выпученными от страха глазами.

– Это этот парень там стрелял! – взвыл Элвин.

– Он был в вашем доме, – сказала Эстер, – видел, как я зашла внутрь.

– Это Тони, – пояснил я. – На него можно положиться.

– Что происходит, Бенни? – не унималась Эстер.

– Гангстеры открыли на кого-то охоту в районе. Вот что происходит! – взревел Мани.

– Идите в квартиру, – велел я Эстер. – Соберите вещи. Мы уезжаем. Мы едем в Питтсбург.

– Какого черта, Ламент? – прорычал Мани.

И в этот миг в парадную дверь заколотил Тони.

– Не впускайте его!

Я впустил. Мани был вне себя. Они с Элвином затащили Эстер по узкому пролету ступенек на второй этаж, затолкали в квартиру и захлопнули дверь.

– Все целы? – спросил Толстяк, убирая в кобуру пистолет.

Сигарету он выплюнул на крыльце; со лба парня струился пот.

– Думаю, да. Царапины. Что случилось, Тони?

– Я припарковался через полквартала отсюда. Просто сидел, наблюдал. Потому что не знал, как долго вы пробудете внутри. У меня был отличный обзор на всю улицу, от угла до этой самой двери. – Тони указал большим пальцем на парадный вход позади нас. – Вдруг вижу: четверо парней в черном «Олдсмобиле». Это были белые ребята. А в этом квартале не так много белых. Они выделялись, как мы с Жердяем. Вы понимаете, о чем я? Так вот, они принялись кружить по кварталу, намотали несколько кругов. Я насторожился. А потом заметил, как из дома вышел паренек с пожилым мужчиной. Я видел, как они зашли в кафе при магазине. Они пробыли там около десяти минут. А едва вышли на улицу с кофе, как двое этих ребят – один хмурый, другой улыбчивый – перешли улицу и направились к закусочной. Паренек и старик их увидели и остановились, поджидая. И в этом момент опять вырулил «Олдсмобиль». Я выскочил из машины. Чуйка сработала, понимаете? А в следующий момент эта тачка подкатила почти вплотную к кафе, и я увидел в заднем окне ствол. Он был нацелен прямо на них. Я выхватил свой пистолет и давай палить. Думал, им конец, Бенни. Я всадил столько свинца в багажник этого «Олдса»! Но они умчались. Пальнули еще раз, уже на ходу, и скрылись.

– Ты никого из них не узнал? – спросил я.

– Белые ребята. В шляпах, надвинутых на глаза. Со стволами. Ни разу не вышли из машины, – пожал плечами Толстяк. – Я особо не разглядел, но не думаю, что видел их раньше. Эти парни новые.

– А где Жердяй? – Я был уверен, что второй Тони находился неподалеку.

– Он решил покружить по району. Скоро появится. Мы оставили тут присматривать нескольких ребят. Но в этом районе мы слишком бросаемся в глаза. И не можем вести полноценное наблюдение или вмешиваться, если вы понимаете, о чем я. Да и тихо тут было. Все это наблюдение смахивало на пустую трату времени. Так что утром я ребят снял. А мне сегодня подфартило. Я успел выскочить и нажать на курок раньше тех белых. Но, не следи я за вами, меня бы здесь не оказалось.

– Похоже, и они следили за мной, – пробормотал я.

– Возможно. Возможно, и так. Но стреляли они в паренька и старика.

Громкий стук в дверь заставил нас вздрогнуть.

– Тони? – окликнул один Тони другого.

Толстяк приоткрыл парадную дверь всего на несколько дюймов – чтобы Жердяй смог проскользнуть внутрь. Оказавшись рядом с нами на грязной лестничной площадке, он быстро осмотрелся по сторонам и только после этого обратил на нас внимание. Лестничные пролеты, бежавшие вверх и вниз от парадного входа, были пусты, все двери в квартиры закрыты, а во внутренних коридорах царила полнейшая тишина, как будто все жильцы дома почуяли беду и ждали, когда мы уберемся восвояси. Кивнув мне, Жердяй выжидающе посмотрел на Толстяка. Они всегда так действовали. Толстяк больше говорил, а Жердяй следил за обстановкой. Они были полной противоположностью друг друга, не только внешне, но и в поведении. На похоронах отца Тони-толстяк плакал, а Тони-жердяй, храня пугающее молчание, продолжал наблюдать, прощупывая взглядом каждого, кто проходил мимо, и собирая белые конверты, которые потом отдал мне. Я знал, что оба Тони были плохими парнями. Но я также знал, что они искренне любили моего отца. Они были частью семьи Витале. А мне – как двоюродные дяди. И какими бы отвратительными я ни находил узы, нас связывавшие, я все равно был благодарен им обоим.

– Не знаю, что думает Сэл. Я говорю сейчас от своего имени, Бенни, – понизив голос, признался Толстяк. – По-моему, все это неспроста. Возможно, те ребята хотели запугать их до смерти, – указал он на дверь в квартиру Майнов. – Возможно, они просто намекают им: мы знаем, где вы живете, и следим за вами. Но что-то явно происходит. И я, и Жердяй – мы оба так считаем.

Я перевел взгляд на второго Тони, ожидая от него по дтв ерж дения.

– По мне, убийство Джека лишено всякого смысла, – пробурчал тот. – Это не семейные разборки, Бенни, если ты понимаешь, о чем я. Это попахивает чем-то другим. Но тебе угрожает опасность. И этой маленькой девочке тоже. Вся ее семья в опасности. На вашем месте я бы убрался подальше из этого города… на время…

Это была самая длинная тирада, которую я когда-либо слышал из уст Жердяя, и мы с Толстяком уставились на него в изумлении. Жердяй замолчал и отвел взгляд – он свое слово сказал.

– Кто сейчас с Сэлом? – спросил я, лихорадочно соображая.

– При нем никого. Сегодня же воскресенье. Сэл дома, – ответил Тони-толстяк. – Рейны задержались в городе после похорон. Майк с женой жили у Сэла и Терезы, но сегодня они отчалили домой. Охрана была просто чума…

– Мне надо пообщаться с ним, – сказал я.

– Я отвезу вас, – предложил Толстяк.

– Нет. Оставайся здесь и смотри в оба, – возразил я.

– Я должен быть при вас, Бенни. Здесь останется Жердяй.

Но худосочный Тони нас не слушал. Его взгляд был прикован к лестничной площадке второго этажа. Там стояла Эстер – в пальто и с сумочкой, перекинутой через плечо. Девушка смотрела вниз, на нас.

– Я тоже поеду, – заявила она.

– Я вернусь, Эстер, – пообещал я.

– Я поеду с вами.

– Нет, вы останетесь здесь. Я вернусь, – повторил я твердым голосом.

– Я тоже хочу пообщаться с ним.

– С кем? – не сразу сообразил я.

– С вашим дядей. Вы ведь к нему собираетесь поехать. Я тоже к нему поеду. Я хочу, чтобы он объяснил мне, что происходит.

Глаза Тони-толстяка округлились, а Тони-жердяй посмотрел на меня с вызывающим блеском в глазах.

– Это плохая идея, – покачал я головой.

– Вы же говорили, что он… любил… мою мать, – сказала Эстер.

– Слово «любовь» тут не больно подходит, – фыркнул Толстяк, но Эстер метнула в парня такой убийственный взгляд, что тот поперхнулся.

– Я буду на улице, Бенни. Дайте мне знать, когда решите, что делать. – Открыв дверь, Толстяк поспешил на крыльцо.

Тони-жердяй помедлил, а потом его глаза снова устремились к Эстер.

– Я слышал однажды, как она пела… ваша мать. Она была совершенно особенной. Мы все так считали. – Он перевел свой взгляд на меня. – Она хочет поговорить с Сэлом. Так пусть поговорит. Вреда от этого никакого не будет. Может, даже, наоборот, пойдет на пользу. Я побуду здесь на страже. Не беспокойтесь.

С этими словами Тони вышел на улицу следом за тезкой, снова поразив меня до глубины души.

– Я ничего не понимаю, Бенни, – подала голос Эстер. – Но я желаю знать, что случилось с моим отцом. Я хочу знать, что случилось с моей матерью, и еще я хочу узнать, почему какие-то люди стреляют в мою семью. – Эстер вцепилась в перила.

Ее спина все еще оставалась прямой, но, похоже, держала она себя в руках из последних сил. За последние несколько часов на нее свалился град важных новостей, а открывшиеся тайны не давали покоя нам обоим.

– Вы даже не представляете, с кем вы связываетесь, – предостерег я Эстер. – Сальваторе Витале способен заставить вас исчезнуть.

– Как он заставил исчезнуть моего отца? И мою мать?

– Я не знаю, кто это сделал. Он или не он.

– Знаете, Бенни Ламент! Знаете! И вы отправитесь прямиком в ад вместе со всей вашей братией! Думаете, коли вы не нажимали на курок, ваши руки остаются чистыми? Незамаранными кровью тех, кого лишила жизни ваша семья? – Губы Эстер задрожали, из глаз по щекам полились злые слезы.

– Мой отец тоже лишился жизни, Эстер, – прошептал я. – Я видел, как он умирал. И не вам читать мне нотации о крови сейчас.

Эстер сглотнула, ее плечи поникли в раскаянии. Девушка вытерла щеки и еле слышно выругалась.

– Извините меня, Бенни, – с силой выдавила она из груди.

– Оставайтесь здесь, Эстер, – развернулся я.

И вдруг почувствовал чертовскую усталость.

– Бенни… пожалуйста! Подождите… – Каблуки Эстер зацокали по ступенькам.

Я остановился – спиной к ней, злой и напуганный, но не желающий вынуждать девушку бежать за мной вдогонку. Ее рука скользнула в мою ладонь, и я напрягся, сопротивляясь. Но уже в следующую секунду мои пальцы предательски сжали пальцы Эстер.

– Ваш отец доверял вашему дяде? – тихо спросила она.

– Я не знаю, что такое доверие, – прошептал я. – Отец смотрел на эти вещи иначе. Он был всецело предан ему, поддерживал во всем. Он подставил бы себя под пули ради него, без вопросов. И считал это своим долгом.

– А вы ему доверяете?

– В отношении вас? Нет…

– А в отношении себя? Он станет вас защищать?

– Это зависит от обстоятельств. Везде своя иерархия. Если бы я стал препятствовать какой-нибудь операции… если бы подверг людей риску… он бы меня убрал. Но семья многое значит для Сэла. И она многое значила для отца. Мы – семья…

– Что вы собираетесь делать?

– Я собираюсь попросить его о помощи. А потом мы отправимся в Питтсбург.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Если вы только что присоединились к нам на радиостанции WMCA, тогда спешу вас обрадовать: вы слушаете программу Барри Грея, и мы сейчас беседуем с Бенни Ламентом о музыке, убийствах и одной из самых громких историй десятилетия по целому ряду причин.

– Все карты были против нас с Эстер, это точно, – подтверждает Бенни Ламент.

– В вашей истории множество подводных камней, о которых наши слушатели, вероятно, не подозревают. И речь не только об очевидных препятствиях для любви между людьми с разным цветом кожи…

– Очевидным препятствиям легче противостоять, потому что ты к этому готов. А когда ты не знаешь, кто друг, а кто враг, когда ты не знаешь, кто тебя поддерживает, а кто строит против тебя козни, вот тогда гораздо сложнее…

– Вы когда-нибудь испытывали страх? – спрашивает Барри Грей.

– Да. Всегда, – признается Бенни Ламент. – Но я боялся не музыки. Не работы. Я страшился вещей, которые не мог контролировать.

– Почему?

– Отец однажды сказал мне: задача мужчины на этой земле – защищать и обеспечивать. Если у мужчины не получается защитить и обеспечить, он готов пойти на любые, даже самые подлые и низкие поступки… или на безумства. Я думал, что это только оправдание, пока не полюбил одну женщину так, что осознал: я готов пойти на все, чтобы ее защитить. Теперь я понимаю, что имел в виду отец.

– Вы переживали, что не можете защитить или обеспечить?

– Я большой. И с виду грозный. Но есть битвы, которые одному мужчине не выиграть.

– А мужчине и женщине?

– Тоже. Но Эстер как-то раз сказала то, что я никогда не забывал.

– И что же это?

– Она сказала: если ты хочешь, чтобы люди изменились, покажи им, как это сделать, на собственном примере.

Глава 14

Ящик Пандоры

Я смягчился и все-таки взял Эстер с собой. Хотя и вытребовал у нее несколько обещаний, пока мы заезжали на подъездную аллею к дому Сэла.

– Я должен с ним поговорить наедине. Вы понимаете, Эстер? – спросил я. – Сэл не станет разговаривать со мной в вашем присутствии. Возможно, он вообще не захочет со мной говорить, увидев вас. Когда я попрошу вас выйти, вы выйдете.

– А вы расскажете мне потом, о чем шла речь? – попробовала настоять Эстер.

– Нет.

Она нахмурилась, но спорить не стала.

– Но вы его спросите, что случилось с Мод Александер и Бо Джонсоном? – спросила девушка, когда мы подрулили к дому дяди.

– Если даже он и знает, то мне не скажет, Бейби Рут.

– Тогда почему мы сюда приехали?

– Потому что мне больше не к кому поехать.

Тони-толстяк следовал за нами на своей машине, и, когда мы свернули на подъездную дорогу, он припарковался и пошел следом за нами по хорошо освещенной аллее пешком. А когда мы подошли к парадному входу, он постучал и позвонил в дверной звонок, как посыльный, которому необходимо получить от клиента подпись на бланке заказа. Эстер встала рядом со мной – губы красные, взгляд твердый. Но дверь нам открыла Тереза, а не Сэл. И не Карла. Мне очень хотелось надеяться – ради Терезы и даже ради себя, – что Карлы больше в доме Сэла нет. Я поцеловал тетю в щеку и представил Эстер. Девушка протянула ей руку. Тереза ответила на приветствие, едва коснувшись пальцев Эстер. Но не посторонилась, чтобы пропустить нас в дом.

– Тетя Тереза, мне нужно побеседовать с дядей Сэлом, – спокойно, но требовательно высказал я свое намерение.

– Сальваторе нездоровится. Он уже лег в постель, – ответила Тереза. – Приезжай завтра, Бенито. А лучше… прежде позвони.

Было восемь часов.

– Гм… вам бы лучше его разбудить, – вмешался Тони. – Это очень важно, миссис Витале. Можно нам войти?

Сосредоточив взгляд на Эстер, Тереза задумалась.

– Миссис Витале? – повторил Тони, насупив брови.

Тереза приоткрыла дверь пошире и отошла в сторону. Тони метнулся мимо нее к лестнице и исчез из виду. Тереза провела нас не в гостиную в глубине дома, где обычно собиралась семья, а в небольшую комнату для гостей, слева от входа. Когда-то я прыгал в ней на диване, на который мы присели, и играл на огромном «Стейнвее», к которому никто, кроме меня, не прикасался. Но меня никогда еще не провожали в эту комнату как чужого. Опустившись в кресло слева от дивана, Тереза закинула ногу на ногу и начала поигрывать серьгами в ушах – парой, больше подходившей для похода в оперу, нежели для тихого домашнего вечера. Это были любимые тетины сережки – я видел их на ней множество раз. Не очень

крупные, инкрустированные черными бриллиантами, шарики ярко переливались на свету всякий раз, когда Тереза поворачивала голову. На фоне ее крашенных в русый цвет волос эти серьги выглядели мультяшными – под стать бомбам «Акме» в анимационном сериале «Безумные мотивы»[15]. Поймав себя на том, что выдает свое волнение, тетя Тереза скрестила руки на груди.

– Ты заботишься о себе, Бенито? – поинтересовалась она сухим тоном.

– Да.

– Это хорошо. Спишь, питаешься нормально? Вид у тебя усталый.

– Неделя выдалась тяжелой, – сказал я и прикусил щеку, чтобы не заскрежетать зубами.

– Да. Конечно. Нам всем недостает Джека, – моргнула тетя так медленно, как будто ее пушистые черные ресницы весили фунтов десять.

Я часто задавался вопросом: как выглядит Тереза без своего многослойного грима, белил и розовых румян? На похоронах отца она прикладывала к глазам платочек, но ни одной слезинки на ее щеках я не заметил. Франческа и Барбара рыдали в голос, пока на их искаженных горем лицах не осталось ни грамма косметики. Они любили дядю Джека. А макияж на лице Терезы сохранился полностью. Каким был.

– Тебе следует отдохнуть, Бенито. Отдохнуть и восстановиться. И не работать какое-то время. – Взгляд Терезы скользнул на Эстер, и она снова принялась теребить пальцами серьги.

Мы услышали, как Тони спустился по лестнице, прошел к кабинету Сэла и, прежде чем войти, тихо постучал. Тереза резко поднялась.

– Ждите здесь, – велела она и покинула комнату.

Шелест ее юбок и писклявое поскрипывание домашних туфель заглохли, как только она поднялась по лестнице наверх. Эстер посмотрела на меня округлившимися глазами, и я подумал: а не лучше ли нам сбежать, пока еще возможно?

– Она очень странная, – прошептала Эстер.

– Она на успокоительных, – пояснил я, – и вы поймете почему.

Через несколько минут к нам присоединился Сэл: одежда, как всегда, свежая и отутюженная, каждый волосок на месте, рукава, обнажавшие бронзовый загар с корта для гольфа в Вегасе, закатаны по локоть. Если дядя и лежал в постели, то со своим туалетом справился на удивление быстро. Скорее всего, он и не ложился еще. Тони, естественно, его сопровождал. Сэл направился прямиком к Эстер. Та сразу же – без моей подсказки – поднялась. Не сводя глаз с лица девушки, дядя взял ее руку.

– Вы похожи на свою мать, – признал он почти удивленно.

– Нет, вовсе нет. Я похожа на отца.

– Да вы меньше его ноги, – заметил Сэл. – Мод была очень красива. Я сделал вам комплимент.

– Благодарю вас, – ровным голосом ответила Эстер.

Сэл выпустил ее руку, прошел к маленькому бару в углу комнаты и, встав к нам обоим спиной, налил себе какой-то напиток.

– Мы все ее любили. Все, кроме Джека. Джек любил Джулиану.

Эстер непонимающе взглянула на меня.

– Джулиана – моя мать. Родная сестра Сэла, – объяснил я.

– Понятно, – тихо молвила Эстер.

– Вы тоже певица. Как Мод, – сказал Сэл.

– Да, – кивнула Эстер.

– Я играл в карты в «Шимми». Слышал вас, но из другого зала. Вы поете не так, как Мод. Она получила классическое музыкальное образование.

Эстер на это ничего не сказала. Повертев бокал, Сэл отпил из него глоток. Его рука дрожала.

– Она была необыкновенной, – сделал он еще один глоток. – Хотите шотландский виски?

Мы с Эстер дружно помотали головами. Тони-толстяк сам налил себе виски и сел с бокалом около большой двустворчатой двери.

– Может, вы споете мне сейчас? – спросил Сэл.

– А что бы вы хотели услышать, мистер Витале? – поинтересовалась Эстер.

– Что-нибудь старое. Медленное. Что-нибудь из того, что пела Мод.

– Я никогда не видела свою мать, – тихо проронила Эстер.

Сэл медленно кивнул, признавая справедливость ее замечания, и залпом допил виски.

– А я видел, – пробормотал он.

– Да, знаю, – сказала Эстер.

Сэл принял свою философскую позу, обхватив себя одной рукой, а другой подперев подбородок.

– Дайте мне над этим подумать. Располагайтесь поудобнее. Налейте себе что-нибудь. Тони с вами побудет. А мне нужно побеседовать с племянником. Когда мы вернемся… я, возможно, уже буду знать, какую песню в вашем исполнении мне бы хотелось услышать.

Тони сидел, вытянув перед собой ноги и скрестив на животе руки. При этих словах Сэла он покосился на меня и поднял свой бокал, как бы заверяя: «Не беспокойтесь». Эстер налила себе содовой, а я последовал за дядей. Он устремился к своему кабинету, и, когда мы вошли туда, я плотно притворил за нами дверь.

– Тони рассказал мне, что случилось сегодня в Гарлеме, – сурово произнес Сэл; из его голоса улетучилась вся мягкость, которую он выказал при Эстер. – Ты поэтому здесь?

– Отчасти.

– Если бы они решили тебя порешить, Бенито, они бы это сделали. Не так уж это сложно. Они желают донести до вас обоих: заткните свои чертовы рты! – прошипел Сэл.

– Слишком поздно, дядя. Теперь уже слишком поздно.

Сэл фыркнул:

– За всю свою жизнь ты не произнес и двух слов. Почему ты сейчас не можешь вести себя тихо?

– Слишком поздно, – повторил я.

Я вовсе не дерзил. Я был честен. Судьба, похоже, запустила свой маховик.

– В моем мире нет секретов, Бенито, – словно прочитав мои мысли, произнес Сэл. – Всем известно, кто такая Эстер. И Александеру отлично известно, кто она такая. И где она, тоже известно. Всегда… Он не трогал Эстер, потому что она не представляла угрозы.

– Она не знала.

Дядя нахмурился, его брови взметнулись, а уголки рта выгнулись вниз.

– А теперь знает?

– Теперь знает. Я рассказал ей все, что знал. А это, увы, немного.

Сэл вздохнул и наполнил свой бокал напитком из другой бутылки, стоявшей на столе.

– Для чего ты привез ее сюда, племянник?

– Это Эстер захотела увидеться с вами.

– Зачем? – пробормотал Сэл.

– Она желает знать больше.

– Я не знаю ничего такого, что бы ей захотелось услышать.

Я в ожидании уставился на дядю. Он залпом осушил бокал.

– Не понимаю я Джека. Он ничем не был обязан Бо Джонсону. И все эти годы он присматривал за девчонкой, как будто нес за нее личную ответственность. Теперь ты делаешь то же самое, – указал на меня бокалом дядя. – Она из тебя веревки вьет. Ее мать была такая же… сущая ведьма…

– Вы любили ее?

– Я готов был бросить ради нее Терезу. Это означало полный разрыв с Рейнами, и ее отец превратил бы мою жизнь в ад. Но… я бы пошел на это. У нас с Терезой не было детей, а мужчина может бросить свою жену, если она не способна зачать, – со вздохом поерзал в кресле Сэл. – Тереза знала о моих чувствах к Мод. Поначалу я старался соблюдать осторожность. Но Мод не желала таиться. Она обожала внимание. Она дразнила всех нас. Всех, кроме одного. Когда она встретила Бо Джонсона, она потеряла интерес ко всем остальным мужчинам.

– Так и отец мне сказал.

– Так и сказал, да?

Я кивнул. Отец больше не нуждался в моей защите, но от этого признания мне стало тошно.

– Я думал, Мод ко мне вернется, когда Джонсон оказался за решеткой. Об этом отец тебе тоже говорил? – вкрадчиво полюбопытствовал Сэл.

– Нет.

– Она пустила меня в свою постель… однажды. И именно тогда я понял, что она в положении. Беременной она была даже еще красивее. Я никогда не занимался любовью с беременной женщиной. Но мне это понравилось. Я сказал Мод, что буду заботиться о ней и ребенке, если она за меня выйдет. По-моему, я тогда ее сильно удивил. И пока не вернулся Бо, Мод рассматривала меня в качестве возможного мужа…

Мне захотелось хлебнуть виски. Я не ожидал от дяди такой откровенности, и встречаться с ним глазами было мучительно тяжело.

– Видишь? – проворчал Сэл. – Я не знаю ничего такого, что бы Эстер Майн захотелось услышать.

– А вы знаете, где Бо Джонсон?

– Надеюсь, он мертв.

– Но наверняка вы не знаете?

– Нет, не знаю, и меня это не волнует.

– Вас это не волнует, и тем не менее вы сделали все, чтобы Эстер было трудно получить работу. Вы высказывали свои пожелания, и люди прислушивались.

– Для ее же блага. Этого-то Джек и не понимал. И ты, похоже, не понимаешь, – пожал плечами дядя так, словно его окружали одни глупцы. – Я не могу тебя защитить, если ты меня не слушаешь.

– Я в защите не нуждаюсь. Я ищу защиты не для себя.

– Для этой девочки?

Я кивнул.

– Для нее. И если это значит – быть Витале, что ж… так тому и быть.

Глаза Сэла расширились. Он понял, что я имел в виду.

– Я уж и не думал, что доживу до этого дня, – подивился дядя. И внезапно рассмеялся резким, скрипучим, ядовитым смехом. – Сукин ты сын! Бенито Витале Ломенто желает воссоединиться с семьей!

– Всю свою жизнь я не желал иметь ничего общего с вашей шатией, которую отец именовал семьей, – заявил я, стараясь говорить спокойным, ровным тоном, но кровь в моих жилах закипела. – Я видел, как убили человека. На моих глазах два Тони завернули его тело в ковер. Я не единожды наблюдал, как отец смывал с рук и одежды кровь. Я видел, как он причинял боль и вред людям, которые мне нравились. Из-за пресловутой верности семье отец сел в тюрьму. И вот он умер – тоже у меня на глазах. Вы, конечно, не считаете, что эта семья мне чем-то обязана. И пожалуй, вы правы. Не обязана она мне ничем… Я поклялся никогда и ничего не просить. Но мафия заботится о своих. Жены и дети мафиози неприкосновенны. Я не собираюсь делать того, что делал мой отец, дядя. Но я буду ежемесячно отдавать процент с моих доходов боссу. Это будут чистые деньги – никаких наркотиков, никаких девочек, никакого рэкета. Я буду зарабатывать их честным путем и отстегивать нужную долю. А она станет неуклонно увеличиваться, если моя жена будет жива. Вы говорили, что сделаете меня звездой под стать Синатре. Мне не нужно, чтобы вы это делали, дядя. Я сам себя сделаю звездой. И ее я тоже сделаю звездой. А вы будете получать свою долю.

– Твоя жена?

– Я собираюсь жениться на Эстер.

Сэл недоверчиво усмехнулся.

– Ты недавно пережил тяжелую утрату, Бенито. Ты не можешь рассуждать сейчас здраво.

– Могу.

– Я не хочу ни с кем воевать, Бенито. Я занимаюсь бизнесом с этими людьми.

– С Александером?

– Со всеми.

Да они все гнилые! Все поголовно… Но я не сдался:

– Эти люди застрелили моего отца. Моего отца, который вам преданно служил всю жизнь. Каждый день, каждый час. Я не требую отмщения. Я не желаю войны. Я лишь хочу, чтобы Эстер осталась жива. Того же хотел и отец. Если она станет Витале, возможно, Александер отступится. Решит, оно того не стоит.

Несколько долгих секунд дядя разглядывал свой бокал, зажатый в сцепленных руках, а его золотые часы лукаво подмигивали мне с бронзового запястья. И он не поднял глаз, когда наконец заговорил, а в его голосе засквозила усталость.

– Ты можешь мне пообещать, что не предашь семью? Что не предашь огласке вещи, о которых услышишь, и разборки, в которых тебе, быть может, доведется участвовать? – Сэл говорил так, словно зачитывал мне слова клятвы, но я уже понял: клятву мне придется приносить иным способом.

– Я никогда не трепался о том, что видел или слышал, дядя. И впредь не собираюсь.

Сэл тяжело вздохнул и вперил в меня темные глаза.

– В Чикаго. На Новый год. Соберется комитет. Потом… новых членов приведут к присяге. У нас тут небольшое… пополнение штата. Ты принесешь присягу. И станешь рядовым мафиози. Солдатом в моей организации. – Сэл поднял вверх три пальца. – У тебя есть три недели, чтобы передумать, Бенито. Потом обратного пути не будет.

– Где?

– Этого тебе знать не следует. Приедешь в отель «Блэкстоун». Там тебя будет ждать машина. Перед тем как ты сядешь в нее, тебе завяжут глаза. А когда дело будет сделано… тебя вернут обратно.

В Чикаго… На Новый год… Я кивнул.

– А до тех пор… веди себя тише воды ниже травы. Не высовывайся. И не болтай лишнего по телефону. Ты меня понял? Не говори, куда ты собираешься поехать или где ты был. Не рассказывай никому о своих делах. Или о своих женщинах. И ни слова об Эстер. Научись выражать то, что необходимо сказать, без слов. – Я снова кивнул. – Не привлекай к себе внимания. Не привлекай внимания к ней. И прекратите петь.

– Увидимся в Чикаго, дядя.

– Я тебе не враг, Бенито. Но и друзей у тебя нет. Помни это.

* * *

Эстер так и не спела для Сэла. Он остался в своем кабинете, когда Тони-толстяк пошел нас провожать.

– Я останусь у Сэла. Будьте осторожны по дороге домой, – сказал он.

И я с облегчением кивнул. Все равно оба Тони не смогли бы поехать туда, куда собирались отправиться мы. Впереди у меня была длинная ночь, но я просто поблагодарил Толстяка и пожелал ему спокойной ночи. Я знал, что он встревожится, когда мы уедем, но наш отъезд был неизбежен. Когда мы с Эстер той ночью вернулись в квартиру Майнов, Глория все еще гладила, а Ли Отис буравил глазами разодранную книгу. Арки сидел в углу комнаты, скрестив руки и хмуро наблюдая за тем, как разваливалась его семья. Элвин принялся допытываться, куда мы ездили, а Мани – выискивать причины, по которым всю вину за произошедшее можно было бы свалить на меня.

– Стоило вам появиться, и мы сразу оказались в полном дерьме, – предъявил он мне.

– Это все песня. Песня о Бо Джонсоне. Вы взяли и разворошили осиное гнездо, – промолвила дрожащим голосом Глория.

– Но я намерена ее петь и дальше. Я буду петь ее, пока не умру, – заявила Эстер, расстегивая пальто.

Она прошла к встроенному шкафу у двери и распахнула дверцы. Внутри было несколько выдвижных ящиков, вешалки с платьями и коробки с обувью. Достав с верхней полки потертый чемодан, Эстер начала складывать в него вещи.

– Не говори так, Эстер, – предостерег Элвин.

– Ты хочешь свести меня в могилу, Эстер? Ты хочешь и своих братьев свести в могилу? А как же Арки? А что, если мы оба потеряем работу? – заругалась Глория.

Но Эстер и не подумала оправдываться, она с каменным лицом продолжила паковать вещи. Братья молча наблюдали за ней. Мы все наблюдали, и никто не знал, что сказать. Эстер прежде не знала правды. И ее братья, думаю, тоже. Но теперь они ее узнали. Они узнали все о Бо Джонсоне и Мод Александер. Это читалось по убитым лицам ребят. Их сестру внезапно оторвали от их семейного древа, сделали чужой, и никто не знал, как все исправить.

– Что мы будем делать, Бенни? – повернувшись ко мне, спросил Элвин.

– Я везу Эстер в Питтсбург, – ответил я.

На кухне воцарилось молчание. Но ненадолго.

– Вы не можете поехать туда одни! Белый парень и цветная девушка? Вы напрашиваетесь на неприятности! Накликаете беду! – задыхаясь, проговорила Глория.

– Мы ее уже накликали, – сказал я. – И ничего поделать с этим я не могу.

– Это как ящик Пандоры, – встрял Арки.

Элвин нахмурился:

– О чем ты, папа?

– Это история из книжки Ли Отиса. Девушке по имени Пандора не велено было открывать ящик – источник всех бед, несчастий и страданий. Но она обладала безграничным любопытством и не смогла перед ним устоять. Пандора решила только заглянуть в ящик, краешком глаза. Но едва она его приоткрыла – стало поздно. Несчастья и страдания вырвались наружу, и она не смогла их загнать обратно.

– У нас концерт в Питтсбурге, выступаем на разогреве у Рэя Чарльза, – сказал я.

– У Рэя Чарльза? – очнулся Ли Отис.

– Ты не можешь нас бросить, Эстер. Мы же группа, помнишь? – сказал Мани.

– Мы – семья! – вставил Элвин.

– Мы и впредь останемся семьей, – уклонилась Эстер, но Элвин погладил ее по плечу.

– Мы тоже едем, – заявил Мани.

– Вы не можете уехать! – вскричала Глория. – Вы должны работать. У Ли Отиса школа. А как же колледж? Он так старался…

– Это же Питтсбург, а не Тимбукту, мама, – утешил ее Элвин. – И нас с Мани тут ничто не держит. Концерты – это наша работа. Мы можем получить еще одно предложение… или прямо сейчас заработать реальные деньги. Правда, Бенни?

– Ли Отис не может ходить в школу. Он не может никуда теперь ходить. И никто из нас не может. Какие-то люди пытаются нас подстрелить. Не ровен час, они это сделают! Нам следует убраться из этого города, – пробурчал Мани.

– Я уже хорошо подготовился к экзаменам, мама. Даже если я сюда никогда не вернусь, – заверил Глорию Ли Отис, но вид у него был испуганный.

Я тоже боялся. Но отец мне сказал: «Стань настолько известным, чтобы они не смогли тебе замочить». У нас был шанс и подходящий момент, и я решил этим воспользоваться.

– Я позвоню своей сестре в Монтгомери. Вы сможете поехать на какое-то время к ней, – запротестовала Глория.

– Мама, наши песни крутят и в Алабаме! Кузина Эйлин дважды слушала «Мне не нужен ни один парень», – напомнил ей Ли Отис.

– Неприятности не загнать обратно в ящик, – снова встрял Арки.

– Из тех сорокапяток, что я тебе дал… что-то осталось? – спросил я Мани. Раз мы ехали в Питтсбург, мне нужно было собрать их как можно больше.

– Только несколько штук, которые я оставил для нас.

– А остальные?

– Я налаживал контакты, Ламент. Все заведения в Гарлеме с музыкальным автоматом или диджеем получили по пластинке, – похвастался Мани.

– И мы сказали им, что все это с одобрения мафиози, – добавил, ухмыльнувшись, Элвин. – Я лично позаботился о том, чтобы все узнали: это продукция Бенни Ламента. Надо было упомянуть еще и Сальваторе Витале. Это имя обладает большой силой.

Глория снова застонала.

– Денег ведь больше не будет, правда? – спросила она меня. – Его больше нет…

Ничего не понимая, я уставился на нее.

– Это он присылал деньги. Ваш отец. Джек Ломенто. Но теперь он мертв… и денег больше не будет.

– Он до сих пор присылал нам деньги? – ахнула Эстер, и Глория опустила голову.

– Я откладывала их, – смущенно призналась она.

– Где они? – прошипела Эстер.

– Эстер, раз уж вы уезжаете, нам эти деньги понадобятся, – заспорила Глория.

– Эстер, – неохотно вмешался я. – Оставьте их. У меня есть средства. Миссис Майн, – обратился я к Глории, – возьмите эти накопления. Поезжайте к своей сестре. Погостите у нее, пока все не устаканится. А мы все отправимся в Питтсбург. Пакуйте сумку! Одну! – сказал я ребятам. – Только сменную одежду. Может, еще по лишней рубашке. И два костюма для выступления. Выберите что-нибудь попроще. Черный. Серый. Добавьте ваши фишки. Шляпу. Очки. Галстук-бабочку. Главное – не костюм, а музыка. А с таким названием, как «Майнфилд», мы не должны выглядеть слишком ярко и весело.

– А что потом? Мы не сможем вернуться сюда, – не угомонился Мани. – Это не вариант.

– Не знаю. Я намерен сделать несколько звонков. У меня появились кое-какие идеи.

– Я вам не доверяю, Ламент.

– Да. Я помню. Ты мне это уже говорил. Я тоже тебе не доверяю, Мани, – прошипел я на нервах. – И, черт подери, я в вас не нуждаюсь. Так что прикуси язык. Или оставайся здесь. Мне все равно.

– Нет, как вам это нравится, а? Решили узурпировать Эстер? А нас бросить здесь? В том дерьме, в которое вы же нас и окунули?

– Мани, перестань! – проворчал Элвин. – Бенни и Эстер – целое шоу. Нас никто не придет смотреть и слушать. Эстер хорошо поет… но ей нужен Бенни. Он всем нам нужен.

Эстер застегнула молнию на своем чемодане и повернулась к Мани:

– Ты не смог бы сделать того, что сделал Бенни. Нас крутят на радио, мы выступаем на разогреве у Рэя Чарльза. Бенни – наш руководитель! Так что заткнись!

– Значит, ты выбираешь его, наша маленькая сестричка? – спросил Мани. – Или ты только что решила для себя, что мы тебе больше не братья?

Эстер вздрогнула, а мои руки сжались в кулаки. Мани Майн был настоящей сволочью.

– Ты с нами, Мани, или не с нами? – тихо спросила Эстер. – Решай! Сейчас!

Мани угрюмо зыркнул на меня. Я спокойно встретил его взгляд, а Глория зашептала слова молитвы. Правда, за кого она молилась, для меня осталось загадкой.

– Когда тебе предоставляется возможность, глупо ей не воспользоваться. Ты можешь не дождаться следующего автобуса, – предупредила Эстер. – Этот автобус трогается!

– Отъезжающий поезд остановить не получится, Мани. Так что лучше сесть в вагон, пока двери открыты, – добавил Элвин собственную метафору. И сделал жест, словно давал гудок. – Эка я завернул? Чем не строчки для лирической песни, а, Бенни? – Элвин снова заулыбался, его хорошее настроение вернулось; казалось, ничто не может выбить этого парня из колеи.

А я чувствовал приступ тошноты.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Трудно описать нашим слушателям все, что произошло за невероятно короткий отрезок времени, – продолжает Барри Грей. – Люди заговорили о вас. О вас говорили все. И дело было не в вашей музыке ине в ваших песнях. А в вас. В такой яркой и необычной паре, как Эстер Майн и Бенни Ламент. Ваша история, история Бо Джонсона и история Мод Александер переплелись и взбудоражили людей. Такого внимания не купишь. И мне приятно сознавать, что я тоже приложил к этому руку. Как и радиостанция WMCA. Но правда в том, что вы с Эстер ворвались на сцену внезапно и молниеносно. И стоило вам завладеть вниманием публики, остановить вас уже было невозможно.

– Это был ящик Пандоры, – вставляет Бенни Ламент.

– У вас ведь есть такая песня?

– Тайна раскрыта, все ее знают, люди за нами теперь наблюдают, – напевает Бенни популярные строки. – Мы написали эту песню в машине по пути в Питтсбург. Ее и еще несколько.

– Вы написали ее в машине? – смеется Барри Грей.

– Мы с Эстер постоянно что-что сочиняли. Для нас это был самый приемлемый, лучший способ общения. Мы либо сочиняли и пели, либо спорили и ссорились. Иногда сочиняли и спорили, пели и ссорились одновременно.

– Значит, ваши перебранки были настоящими? А не просто частью шоу?

– У нас всегда все выходило настолько естественно, что нам и в голову не приходило планировать перебранки и взаимные уступки. На самом деле это лишь навредило бы делу. Словесные перепалки держали нас в тонусе и не позволили нам сломаться в тот напряженный период. Мы всегда давали себе четкие установки, но они отнюдь не были незыблемыми. Мы оба оставляли за собой свободу действий и оба пользовались правом менять их, чтобы шоу получалось более увлекательным и зрелищным. А ребята из группы просто научились подстраиваться под нас.

Глава 15

Границы

Мы покинули Нью-Йорк в понедельник. Ранним утром, еще до рассвета. На моем автомобиле. Мани, Ли Отис и Элвин на заднем сиденье. Эстер на пассажирском, рядом со мной. Ударная установка Ли Отиса и остальные инструменты ехали привязанными на крыше, а в багажнике теснились наши чемоданы и сумки. Я взял в дорогу деньги с похорон отца (немалую сумму!) и сбережения из его матраса, и их должно было хватить на запись и распространение альбома. Я не смог снять наличные со своего счета, но при надобности мог выписать чек. Так что о деньгах я не беспокоился. Деньги – всегда головная боль, а от брата Эстер с омонимичным именем Мани голова у нас тоже частенько побаливала, но это было меньшей из всех проблем.

Сэл велел мне затаиться и не высовываться, но мы не собирались этого делать. После Питтсбурга мы решили отправиться в Детройт. Мне надо было переговорить с Берри Горди. Я намеревался попросить его позволить мне записываться в его студии, естественно, за плату, но без использования лейбла «Мотаун», чтобы не обрушивать шквал неприятностей и на его голову. Его студия была единственной относительно новой и довольно независимой. Да и находилась она достаточно далеко от Нью-Йорка, чтобы я мог убедить его мне помочь. А на то, что мы с Эстер разнились цветом кожи, Горди было точно наплевать.

Отец завещал мне никому не доверять, и я больше этого не делал. Но я не мог провернуть все в одиночку. Оставалось уповать лишь на то, что неприятности в виде людей и проблем нас не догонят. Или – еще лучше – что мы завоюем такую популярность, что станем не по зубам кому бы то ни было. Подчас лучший способ спрятаться – быть в центре внимания. Когда тебя знает весь мир, тебя гораздо труднее убрать.

До Питтсбурга оставалось 370 миль, а никто из нас минувшей ночью толком не отдохнул. Я предложил Эстер последовать примеру братьев и вздремнуть. Ребята спали, вытянув ноги и развалившись друг на друге так, словно теснота им была нипочем.

– Они спят так всю жизнь. У них никогда не было особого выбора, – сказала Эстер.

– Это единственное, что было у меня всегда.

– Что? Пространство?

– Ну да. Как у единственного ребенка в семье.

Эстер хмыкнула, но ее смешок прозвучал невесело.

– Мне сейчас пришло в голову: я ведь тоже была единственным ребенком. – Эстер потрясла головой так, словно истово желала, но не могла избавиться от каких-то мыслей.

– Поспите, Бейби Рут.

– Нет. Я буду бодрствовать вместе с вами, – сказала Эстер. – Мои переживания слишком громкие, чтобы заснуть.

– Поделитесь ими со мной?

Она вздохнула, снова ушла в себя, а когда наконец смягчилась, ее голос был тонким и жалобным – как у ребенка, мать которого исчезла в темноте.

– Разве можно печалиться по людям, которых ты не знал? – спросила Эстер. – Я никогда не видела ни Бо Джонсона, ни Мод Александер. Но я… скучаю по ним. Я… тоскую… по ним. И это бессмысленно.

– Я так не считаю.

– О чем они только думали? – прошептала Эстер. – У них все равно ничего бы не вышло.

Я ответил ей молчанием. Стиснув руками руль, я упорно смотрел на дорогу, но тоска, о которой говорила Эстер, защемила и мое сердце, а перед глазами всплыли образы Бо Джонсона и Мод Александер. Образы двух красивых людей, презревших условности общества. Они взяли, что хотели… и заплатили за это предельно высокую цену.

– Но я их понимаю, – продолжила Эстер. – Потому что иногда я тоже забываю.

– Что?

– Забываю… что вы белый.

– Я об этом тоже хочу забыть.

Из всего, что мне когда-либо говорила Эстер, из всех колкостей и взглядов, которыми мы обменивались, из всего жара и смятения, которые мы испытывали, когда были вместе, эти слова взволновали меня больше всего. Они прозвучали эхом истории, которую я не мог изменить, и реальности, которую не в состоянии был исправить.

– Я могу перекрасить волосы и надеть другой костюм. Я могу не есть чеснок и бросить курить. Это все вещи, которые я могу сделать, чтобы стать лучше. Но цвет кожи, Бейби Рут, я переделать не могу…

– Речь не о том, чтобы вы стали лучше.

– Тогда о чем?

– Не знаю, сможете ли вы это понять. Это то, с чем вам не приходится сталкиваться… ежедневно в вашей жизни. Вам проще… не обращать на это внимания.

– Что вы имеете в виду?

– На цвет кожи.

– Вы действительно думаете, что это так трудно? – спросил я недоверчиво. – Вы хотите, чтобы я смотрел на вас и видел Эстер или лишь цвет вашей кожи?

– Говорю вам, Бенни, мне не так легко, как вам, не обращать внимания на цвет кожи. На протяжении всей жизни мне очерчивали границы. Границы, которые нельзя пересекать. Ты стоишь здесь. Ты живешь там. Ты можешь выходить на сцену, но тебе нельзя садиться за этот столик. Ты можешь убираться в этом доме, но ты не можешь его купить. И всегда – всегда! – ты должна держаться подальше от белых. Я слышала, как мама однажды сказала Мани: «Эти люди тебя убьют». Она действительно в это верила. И нас заставила уверовать. Поэтому, когда я забываю, что вы – это вы, а я – это я, это походит на чудо. На волшебство. И я понимаю Бо Джонсона. Я понимаю, почему он думал, что можно любить мою мать…

– Но вы же сами не соблюдали дистанцию, – заметил я, уязвленный. – Вы сами разыскали меня. Только не говорите, что вы меня боялись. Потому что вы не боялись. – Мое сердце все еще ныло от слов Эстер.

– Я понимаю, вы мне не верите. Ведь я вам показалась дерзкой и навязчивой. Но кроме Ральфа, у которого я спросила, кто вы такой, я прежде никогда не разговаривала с белым мужчиной. «Да, сэр», «Нет, сэр», «Благодарю вас» и «Пожалуйста» – мое общение с ними сводилось только к этим фразам. Но я мечтала о вас еще задолго до нашей встречи.

Мои брови взметнулись, а глаза на несколько секунд, забыв про дорогу, застыли на Эстер.

– Хотите – смейтесь. Я понимаю, это звучит глупо. Но это правда. Клянусь жизнью Ли Отиса. И меня это тревожило. Тревожило, потому что было выше моего понимания. Я мечтала о большом белом мужчине, играющем на пианино, – тихо рассмеялась Эстер. – Я мечтала о вас годами. Но никогда и никому не говорила об этом. Да и кому бы я сказала? Маме? Уж она бы вправила мне мозги. А потом вы появились в «Шимми», и я узнала, кто вы такой. Бенни Ламент, пианист. Знаменитость. Важная птица. Разъезжающая по стране. Вы явились мне во плоти. Вы сидели в зале и слушали мое пение. Я не особо верю в Библию или мистику. Но я не дурочка. И когда Господь мне говорит: «Эстер, обрати внимание!», я его слушаюсь. – Голос девушки задрожал, но спина вдруг распрямилась, хотя по обеим щекам заструились слезы. В попытке дать им отпор Эстер скрестила на груди руки, но слезы не унялись – ранимость была сильнее боли.

Я не нашелся, что сказать. Боль в моей груди переросла в нечто новое. Теплящееся надеждой. Сладостно-приятное. Я протянул Эстер носовой платок. Один из отцовских. Я не смог расстаться с его чертовыми носовыми платками и с похорон носил один в кармане. Эстер взяла его и приложила к лицу.

– Это уже во второй раз сейчас, – сказала она с брезгливостью в голосе. – А вообще я не плачу. Никогда. Не плачу и не засыпаю в присутствии посторонних людей. Даже в машине, даже уставшая. Что-то я перестаю себя узнавать. – Оценив иронию собственного признания, Эстер рассмеялась, продолжая вытирать щеки.

Я не стал ей подсказывать, что впервые в своей жизни она начала понимать, кем являлась на самом деле.

– А знаете, Бенни… Я ведь пришла вчера к вам домой, чтобы вас утешить. Я понимаю, что не преуспела в этом. Наговорила лишь какие-то нелепости… о том, что нужно записать наши песни. Но я не с этой целью к вам приходила. Я хотела убедиться, что вы в порядке. Показать себя вашим другом. Но у вас это получается гораздо лучше…

– Что?

– Быть другом. Заботиться о людях. – Эстер махнула в мою сторону отцовским платком. – Вы очень чуткий человек.

– Вовсе нет.

– Да.

Я не стал дальше спорить с Эстер, но она ошибалась. Я заботился только о себе. Всегда. Я думал лишь о собственной персоне и считал свои нужды и потребности важнее нужд и чаяний других людей. Я никогда не был ни хорошим сыном, ни хорошим внуком, ни хорошим племянником, пи хорошим Другом. Я был хорошим музыкантом. И только.

Не услышав от меня возражений, Эстер сложила носовой платок, но из руки не выпустила, как будто допускала, что он ей снова потребуется. И сменила тему разговора:

– Я всегда терзалась вопросом: почему мама относилась ко мне иначе? Нет, она никогда не обращалась со мной плохо. И не была со мной груба. Но она не выказывала мне такой любви, какую проявляла к братьям. Я думала, это все в моей голове. Что я слишком чувствительна. Требовательна. А теперь мне кажется, что я всегда была мишенью для шуток, понятных всем, кроме меня. Мне надо было узнать правду. Теперь я это сознаю… Мама никогда не поминала отца плохим словом. Никогда его не винила. Наверное, деньги помогали, – кисло ухмыльнулась Эстер. – Она говорила мне, что отец оставил ее с мешком денег и запиской. – Эстер пожала плечами так, словно для нее это было уже неважно; но я-то знал, что это всегда будет ей важно. – Мне казалось странным, что она так сильно любила отца и так хорошо отзывалась о нем. Несмотря на то, что он ее бросил. Теперь я понимаю. Он ее не оставлял. Он лишь оставил ей меня…

Мне захотелось защитить Бо Джонсона, но я смолчал. В голосе Эстер не слышалось ни жалости к себе, ни обвинений; и я позволил ей выговориться.

– Деньги, впрочем, мать волновали. Она всегда хвалилась или заостряла внимание на том, что нам хватает средств на пропитание и все счета оплачены. Мать занималась глажкой и перешивом и подгонкой одежды, но это не была высокооплачиваемая работа. Она очень боялась, что деньги перестанут приходить. И были месяцы, когда они действительно не приходили. Но потом мама получала в разы большую сумму. Тогда она вздыхала с облегчением и возносила отцу хвалу, как Господу. «Благодарю тебя, Бо Джонсон!» – Эстер воздела руки и закрыла глаза, блестяще копируя Глорию Майн. – Как-то раз ее услышал Ли Отис и тоже начал благодарить Бо Джонсона в своих молитвах. Мама отшлепала его и велела не произносить больше этого имени. После того случая она стала осмотрительней. Но все равно не говорила об отце ни одного плохого слова…

Довольно долго мы оба хранили молчание – тема исчерпалась. Я даже подумал, что Эстер уступила желанию поспать и закрыла глаза. Но нет. Она упрямо бодрствовала.

– А почему Глория назвала сына Ли Отисом? – наконец спросил я, высказав первую попавшуюся из моих хаотичных мыслей.

– Она решила, что это красиво звучит.

Я повел бровью.

– Не смотрите на меня так, Бенни. Ли Отис красивый.

– А я не говорил, что он некрасивый. Но это имя больше подходит какому-нибудь кондитеру или… хлебной компании. «Выпечка Ли Отиса».

– Спросите у него что угодно. Он знает каждую песню, кто и в каком году ее написал. Все стили – рокабилли, джаз, блюз, даже классику. Ли Отис – ходячая энциклопедия. Он любит информацию. И впитывает ее как большая кухонная губка. Ему следовало стать ученым. Или доктором. А мы заставляем его играть. Под стать маме, заставившей меня петь.

– Глория заставила вас петь? – удивился я. – А вы сами не хотели?

– Не хотела. Никогда. Я не желала, чтобы пение стало моей работой. Но у меня был талант. Мама сказала: «Иметь талант и не воспользоваться им – все равно что иметь сад и позволить собственной семье голодать». Получалось какое-то обязательство. И мне это было не по душе.

– А моя учительница фортепиано, миссис Костьера, любила повторять: «Не у каждого внутри есть дерево».

– Дерево?

– Учиться игре на пианино было для меня самой естественной вещью в мире. Сродни процессу вспоминания. Как будто я уже играл на нем когда-то. Чем больше времени я проводил за пианино, тем больше гамм всплывало у меня перед глазами и в уме. И река музыки, протекавшая по моим венам, превращалась в огромный бурлящий поток. Извлечь мелодию из этой воды было для меня – все равно что сорвать с дерева плод, висевший на низкой ветке. Когда я признался миссис Костьере, как легко мне давалось обучение, она шлепнула меня ладонью по лбу. «Продолжай заботливо растить свое дерево, – передразнил я бывшую учительницу, усилив донельзя свой сицилийский акцент. – Поливай его. Обрезай. Отгоняй от него птиц и зверей. Если ты не будешь за ним ухаживать, оно перестанет приносить плоды. И урожая ты не получишь».

– Пользуйся им, или ты его утратишь, – резюмировала Эстер.

– Да. Примерно так. Но на самом деле миссис Костьере не требовалось меня убеждать. Играть на пианино – это единственное, что я всегда хотел делать.

– А я хотела писать книги, – пробормотала Эстер.

– О чем?

– Да о чем угодно… – пожала плечами девушка, как будто это не имело значения, и я молча стал ждать, когда она сама все расскажет. Но мое молчание заставило Эстер обороняться. – Я достаточно для этого умна. Я научилась читать, когда мне не было и пяти. Сама научилась. Как вы сами научились играть на пианино. Я не хотела танцевать или петь. Я хотела читать. Я хотела писать. Но за чтение не платят. А еще я могла петь и стала петь. Свой первый большой концерт я дала в тринадцать лет.

Я присвистнул.

– Когда мне было тринадцать, деньги перестали приходить. Они не приходили целый год. – Эстер покосилась на меня в слабом свете, исходящем от приборной доски. – Мы ждали месяц, два, три… мы были в отчаянии. Мама начала таскать меня на прослушивания. Но работы мне не давали. У меня было слишком большое самомнение. И я слишком часто дерзила.

– Даже тогда? – поддразнил я Эстер.

– Даже тогда. Я всегда себя так вела. Так что привыкайте, Бенни Ламент.

– И что было потом? Глория сдалась?

– Мама была упрямей меня.

– Значит, не сдалась?

– Нет, – хмыкнула Эстер и тут же осеклась, похоже, ее сильно удивил собственный смех. – Я никогда над этим не смеялась… Мама отвела меня в «Эль Марокко» на Пятьдесят четвертой улице. Это заведение оформлено в африканском стиле – сиденья обиты тканью в черно-белую полоску, как у зебры, а стены имитируют внутренность кувшина с джином. По слухам, там готовили новое шоу. Я была маленькой, но красивой. И кожа у меня была светлее. – Голос Эстер задребезжал, но я не понял, что вызвало дрожь – раздражение, сожаление или смех. – Им нравилось, когда девушки были не слишком темнокожими.

A-а, явно не смех…

– Мне не нужно было делать ничего сложного. И танцевать не пришлось. Это был вступительный номер. Я пела песенку о том, как улететь.

– Давайте ее послушаем.

– Закрой глаза и оттолкнись, мы полетим с тобою ввысь, – тихо пропела Эстер и покосилась через плечо на спавших братьев.

«Неужели засмущалась?» – мелькнуло у меня в голове.

– На сцене меня поднимали на а-ля ковре-самолете. Только поэтому я получила работу. Голос у меня был уже как у взрослой женщины, а весила я как ребенок. И меня легче было раскачивать из стороны в сторону. Проработав месяцев шесть, я упала с этого ковра-самолета во время концерта и сломала руку. Замена нашлась быстро, и меня уволили. Мама пробовала добиться, чтобы меня взяли обратно, но тут снова начали приходить деньги. Спустя год! И она перестала обивать пороги «Эль Марокко».

– Вам было тринадцать? – спросил я.

Эстер кивнула, и я быстро прикинул в уме:

– В тот год отец был в тюрьме. Вот почему вы не получали денег.

– И они стали приходить вновь, когда он освободился, – сказала Эстер, как будто все вдруг выстроилось в логичную цепочку.

– Да, думаю, так.

– А почему ваш отец, Бенни, подтолкнул вас ко мне сейчас?

Я задавал себе этот вопрос сотни раз. И нашел лишь одно объяснение.

– Он умирал. И пытался сделать так, чтобы с вами все было в порядке и после его ухода.

* * *

С восходом солнца Эстер заснула, словно свет ее успокоил. Он успокоил и меня, и мои веки отяжелели. Я включил радио в надежде на то, что оно меня отвлечет, и поймал самый конец новостного репортажа на радиостанции Филадельфии.

Наш недавно избранный, но еще не вступивший в должность президент Джон Ф. Кеннеди избрал на пост министра труда Рудольфа Александера. Александер зарекомендовал себя как ревностный борец за права профсоюзов и числится в окончательном списке на место судьи в Верховном суде. Если стареющий судья Феликс Франкфуртер подаст в отставку, назначение Александера министром труда окажется временным.

Рудольф Александер проявил себя весьма успешным адвокатом профсоюзов и, будучи не новичком в политике, даже предпринял в 1932 году попытку стать президентом. Однако он не сумел добиться выдвижения своей кандидатуры от партии, отдавшей предпочтение Франклину Рузвельту. Несмотря на то, что эти два человека были непримиримыми соперниками, именно Рузвельт посадил Александера на должность федерального судьи в 1939-м. Рудольф женился на Кэтлин Мортимер, наследнице состояния Мортимеров, и использовал свое возвышение и богатство для защиты прав рабочего человека. Ему 68 – он давно не в расцвете сил, но долгое время является доверенным советником молодого президента и близким другом семьи Кеннеди.

Мою сонливость как рукой сняло. Я выключил радио и следующие несколько часов провел как в тумане. Мне все казалось нереальным. Я действовал в состоянии шока с тех пор, как повстречал Эстер. Потом умер отец, и шок перерос в ужас. Ужас сменился неверием. Неверие – полной дезориентацией. А теперь я достиг той черты, когда уже ничто не могло меня пронять или расстроить.

На полпути между Нью-Йорком и Питтсбургом я съехал с трассы на заправку, залил целый бак, справил нужду и купил по стаканчику кофе всем своим пассажирам. Ребята выпили его с благодарными стонами, размяли ноги и тоже воспользовались удобствами – и все это под любопытные взгляды работников колонки. Возможно, их привлекли музыкальные инструменты, привязанные прямо к крыше автомобиля без багажника или какой-либо другой подставки. А может быть, необычный состав нашей компании: белый парень с четырьмя афроамериканцами. Мы явно выделялись. Осознание этого заставило меня занервничать. Воображение услужливо нарисовало четырех вооруженных бандитов, преследующих нас от самого Гарлема. И когда мы снова уселись в машину, я испытал настоятельную потребность отвлечься. А лучшим способом отвлечься для меня была музыка. Ребята уже не спали. Можно было поработать!

– Мы должны записать альбом, – сообщил я Эстер и ее братьям. – У нас есть четыре песни: «Мне не нужен ни один парень», «Берегись», «Крошка» и «Бомба Джонсон». А нам нужно как минимум десять. По пять на каждую сторону. – Протянув руку, я достал из бардачка блокнот и ручку, которые возил с собой повсюду (вот что значит быть трудягой!).

– Как насчет «Цыпленка» и «Темного сердца»? – спросила Эстер, открывая блокнот. – И как насчет песни о сердцебиении?

– «Цыпленка»? – удивился Ли Отис. – Вы написали песню под названием «Цыпленок»?

– Нет, – сказал я.

– Да, – возразила Эстер. – И Бенни написал ее всего за пять секунд. Так что, если вы думаете, что он не сможет сочинить шесть песен за несколько часов дороги, вы ошибаетесь.

– Нам нужны хорошие песни, – добавил я.

– А вы можете сочинять без своего пианино? – спросила Эстер.

Я пожал плечами. Музыку сочиняли не руки, она всегда рождалась в голове. Хотя голова и руки действительно работали в связке.

– Если Ли Отис сядет с вами, я смогу втащить в салон свою гитару. Я, черт возьми, не могу сочинять без нее, – сказал Мани.

Я снова съехал на обочину, и через пять минут Эстер уже жалась между мной и Ли Отисом, вообразившим приборную доску ударной установкой. А Элвин и Мани, умудрившиеся затащить на заднее сиденье свои гитары, начали их настраивать.

– Спойте нам «Цыпленка»! – потребовал Ли Отис.

– В какой она была тональности, Бенни? – спросила Эстер. – Соль мажор вроде бы?

– Да, соленый цыпленок вкуснее пресного, диетического, – пробормотал я.

Эстер усмехнулась, и моя нервозность спала.

– Вы двое что, прикалываетесь над нами? – огрызнулся Мани.

– Ты гуляешь по городу, кадришь всех девчонок, но я вижу: со мной ты трусливый цыпленок! – спела Эстер идеально чисто.

– А знаете, мне нравится! – рассмеялся Элвин. – Только вот есть захотелось.

Мы управились с «Цыпленком» за двадцать минут, Эстер записала слова в блокнот построчно, и мы перешли к следующей песне – о сердцебиении, как описала ее Эстер. Подумав, мы решили ей дать другое название: «Давай скажем друг другу ’’Привет”».

– У этой песни должен быть характерный ритм – сердечный. Та-там, та-там, та-там, – сказал я.

Послушавшись, Ли Отис задал ей пульс своими палочками. И мы с Эстер исполнили ее в точности так же, как спели перед тем, как я ее поцеловал. Я не осмелился даже взглянуть на Эстер, но моя грудь при воспоминании об этом полыхнула жаром.

Два сердца в такт стучат в груди:

Привет! Прощай! Не уходи!

Едва уйдешь ты, слышу вновь:

Не покидай меня, любовь!

Мы попробовали еще один вариант, но к тому моменту, как мы дошли до припева, стало очевидно: нужны духовые.

– Два сердца в такт стучат в груди, – взвыла Эстер, придав фразе восходящую интонацию.

И я ответил так, словно мы, взобравшись на гору, покатились с нее вниз по другому склону:

– Привет! Прощай! Не уходи!

– Два сердца в такт стучат в груди, – повторила Эстер, выравнивая тональность.

И Мани, осознав концепцию, вступил вместе со мной в ответ:

– Привет! Прощай! Не уходи!

– Едва уйдешь ты, слышу вновь: не покидай меня, любовь! – примирительно пропела Эстер, записывая одновременно слова.

Девушка ничего не забыла. Ее память меня поразила. Я ощущал себя без пианино как без рук, и вдохновение не спешило ко мне, как обычно. Но Эстер буквально чуяла мелодию. И когда я терялся, пытаясь услышать ее в голове, она подкидывала мне строчку, а Мани и Элвин каждые десять секунд вставляли свои две копейки.

Настойчивое напоминание Арки о ящике Пандоры навело меня на мысль сочинить песню и о нем. А у Мани была готова композиция в стиле Чака Берри «Танцующие туфельки», отлично демонстрировавшая его мастерство гитариста. Подправив слова и усовершенствовав музыкальные фразы, мы получили совершенно новую, оригинальную песню, напомнившую мне о привязанности Эстер к туфлям на каблуках. Мы дали ей название «Босиком».

А у меня был номер под названием «Холод». В свое время я отдал его Рою Орбисону, но он не выпустил его отдельным синглом, и я все еще обладал правами на это сочинение. В версии Орбисона тон задавала гитара, а я сделал эту песню чуть менее проникновенной и добавил чуть больше бита, подстроившись под Эстер. К тому времени, как мы подъехали к Питтсбургу, у нас было готово и записано на бумаге девять песен.

– А о чем была та, другая песня, о которой ты упомянула? Что-то о темном сердце? – спросил сестру Элвин.

Я взмолился, чтобы Эстер сохранила эту песню в тайне. Она была слишком личная. Слишком персональная, и мне не хотелось, чтобы Мани дотянулся с заднего сиденья до моей шеи и придушил меня.

– Давайте не будем ее трогать, – запротестовал я, но Элвин не отступился.

– Все песни не могут быть в быстром темпе. У нас есть «Берегись», но это не любовная песня. Нам нужна баллада. Что-то в стиле «Плэттерс». Подо что люди могли бы медленно танцевать.

– Я хочу послушать «Темное сердце», – уперся Мани.

– Я не помню слова, – попытался отвертеться я.

– Врунишка, – тихо сказала Эстер.

– Бейби Рут! – предостерег я ее.

– Я тоже хочу послушать, – подал голос Элвин.

Я отказался петь, и Эстер милостиво придержала язык. Но когда ребята снова задремали, она запела, и «Темное сердце» превратилось в нечто большее, чем те несколько строчек, которые мы сочинили во время танца.

– Из-за вас двоих нас убьют, – пробурчал с заднего сиденья Мани, удивив и меня, и Эстер.

Но у нас был альбом!

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Вы выступили на разогреве у Рэя Чарльза в Сирийской мечети в Питтсбурге. Удивили всех. Должны были выступать «Дрифтере», но вместо них на сцену вышла группа «Майнфилд», – говорит Барри Грей.

– Никто нас не знал. Песня «Мне не нужен ни один парень» к тому времени уже звучала в эфире, но я уверен – мы не были общеизвестны, – отвечает Бенни Ламент.

– Вас перебивали и освистывали.

– Поначалу да. Публика желала «Дрифтере». Но мы ее завоевали.

– В новостной статье в Pittsburgh Post-Gazett, вышедшей после вашего выступления, вас назвали наэлектризованными. Взрывными. И еще обвинили вас в том, что вы возбудили публику.

– Это не входило в наши намерения, – отрицает Бенни Ламент.

Барри Грей зачитывает цитату из статьи:

– «С голосом, не вяжущимся с ее маленьким ростом и миниатюрной фигурой, Эстер Майн из группы "Майнфилд" довела публику до неистовства, которое вечером прошлого вторника выплеснулось на улицы и закончилось арестом нескольких человек за нарушение общественного порядка и мелкое хулиганство. Эстер Майн и Бенни Ламент, руководитель группы "Майнфилд", тоже были арестованы после концерта – за подстрекательство к насилию, но отпущены после уплаты штрафа и согласия покинуть город».

– Все вышло так странно. Люди танцевали и хлопали в ладоши. Мы с Эстер делали свое дело – пререкались и пели. И публика была с нами. Под занавес мы исполнили «Бомбу Джонсона», и люди молчали, когда Эстер рассказывала им историю, положенную в основу песни.

Барри Грей саркастично вставляет:

– Элвиса Пресли тоже отлучили от Мечети.

– Это его бедра отлучили, – добавляет Бенни, и Барри смеется, но старается выведать у гостя все подробности.

– Так за что же вас арестовали?

– К тому моменту, как мы закончили петь «Бомбу Джонсона», люди уже слетели с катушек. Как будто мы зажгли запал.

– Белые?

– В большинстве своем. Если мне не изменяет память, негры были в помещении под сценой.

– Сегрегация в Питтсбурге?

– Не официально. Но, как говорит Эстер… иногда границы незримы, их устанавливают по умолчанию.

– Значит, вы поделились со зрителями историей о Бо Джонсоне, спели о нем песню, и начались волнения? – подводит итог Барри Грей.

– На самом деле я думаю, что как раз наш арест привел к такой плохой концовке. Ведь случилось как раз то, о чем пела Эстер. История, которую она только что поведала людям, разыгралась воочию перед многотысячной публикой.

Глава 16

Бенни и Ламенты

Сирийская мечеть в центре Питтсбурга представляла собой здание из коричневого кирпича, охраняемое огромными сфинксами по обе стороны от входа, и славилась своей богатой историей. В зале вместимостью более трех тысяч человек выступали с концертами музыканты самого разного плана – от Луи Армстронга до Рахманинова. И нам сказали, что на оба представления грядущим вечером – в восемь и в половине одиннадцатого – билеты раскуплены полностью. Фрагменты музыкального шоу должны были транслироваться в прямом радиоэфире на третьем канале и освещаться также тремя телекомпаниями – NBC, CBS и АВС. Я сильно сомневался, что нас сочтут достойными упоминания (объектом всеобщего интереса был Рэй Чарльз), но тем не менее меня это тревожило.

За Сирийской мечетью закрепилась репутация сцены, презентовавшей публике звезд, а группа «Майнфилд» известной не была. Даже с большой-большой натяжкой нас нельзя было поставить в один ряд со знаменитостями. Как бы то ни было, когда мы прибыли в Мечеть во вторник утром (согласно указаниям Джерри Векслера), нас проводили в гримерку немногим больше подсобки. На нумераторе с хлопушкой рядом с дверью красовалась надпись «Дрифтере». Я был уверен, что наши провожатые знали, кто мы, но они не стали заморачиваться заменой имен. Я стер слова носовым платком, но не нашел мелка, чтобы написать новые. Мы попробовали порепетировать в крошечной гримерке, но теснота закрытого пространства лишь привела нас в еще большее раздражение. И еще два часа мы прождали за кулисами, наблюдая за тем, как звукорежиссеры суетливо сновали мимо нас, постоянно повторяя: «Скоро, скоро!»

В пять вечера представители прессы начали монтировать свое оборудование для внестудийного вещания, а мы так и не настроили свои инструменты и не проверили звук. В моей голове неумолчным рефреном зазвучала единственная мысль: «Я должен что-то предпринять!» Мани в одиночестве хмурил брови, с каждой минутой становясь все мрачнее. Ли Отис вертел своими палочками так, словно хотел с их помощью взмыть в воздух и улететь, а с лица Элвина исчезла вечная улыбка. Эстер покусывала губы, и вся ее поза выдавала напряжение. А мой недосып сказался на голосе, что тоже было не на пользу группе. Нам необходимо было порепетировать на этой сцене. Даже без звука. Иначе мы бы потерпели неудачу. Я этого допустить не мог. Пусть на сцене и стоял «Стейнвей», но его крышка открывалась в сторону зала.

Игнорируя рабочих сцены и звукорежиссеров, я сел за фортепиано и, не дожидаясь остальных, сыграл первые такты Пятой симфонии Бетховена – чтобы взбодрить ребят и разогнать кровь в своих жилах. Пятая симфония влилась в «Берегись», и Эстер, встав у одинокого микрофона, запела. Микрофон зловеще закряхтел, динамики зашипели, и со всех сторон послышались протесты: «Еще ничего не готово!» Но мы, не обращая на них внимания, продолжили. К тому времени, как мы допели песню до конца, Ли Отис звенел тарелками за поднятой на сцену ударной установкой, а Элвин на бас-гитаре, чудесным образом подсоединившейся к усилителям, играл свою партию. Мы сразу же перешли к «Крошке», позволившей присоединиться к нам и Мани. На десятой минуте репетиции нас прервали, сказав, что мистер Чарльз готов занять сцену. Я попытался добиться, чтобы нам разрешили исполнить хотя бы еще одну песню, но главный режиссер помотал головой:

– У нас записаны все ваши уровни. Мы и так выбиваемся из графика. Мистер Чарльз ждет проверку звука.

– Мы ее ждали три часа, и мы выступаем первыми, – заспорил я. – Нам нужно всего несколько минут. Вы хотите вызвать недовольство публики? Зрителям и так не понравится, что вместо «Дрифтере» будем мы. Так вдобавок к этому мы не сможем показать им хорошее шоу. И не наша будет вина, если они потребуют возврата денег за билеты. – Я до сих пор не попробовал сыграть с микрофоном, хотя само фортепиано звучало бесподобно, и от одного ощущения его клавиш под пальцами мое настроение улучшалось как по волшебству.

– Вы не «Дрифтере»? – потрясенно выговорил рабочий сцены, услышавший наш спор.

Главный режиссер закатил глаза и в жесте успокоения поднял руки.

– Мы знаем, кто вы. Не беспокойтесь ни о чем. Пойдите отдохните. Все под контролем.

– Да? И кто же мы? – набычился Мани.

– Ну… – Режиссер в отчаянии скосил взгляд в свою папку. – Вы… «Бенни и Ламенты», – торжествующе улыбнулся он. – Я горячий поклонник вашей музыки.

– Какого черта! – взревел Мани.

Ли Отис тихо хихикнул, а Элвин со вздохом покачал головой.

– Мы – «Майнфилд», – сказал я, перебарывая смех из-за нелепости ситуации. К тому же негодование Мани было осязаемым, и это доставляло мне ох какое удовольствие! Но если бы я не отошел от Мани подальше, он бы разорвал меня на куски.

– «Майнфилд», – повторила Эстер.

Режиссер, нахмурившись, снова опустил глаза в папку. – А, ну да! Верно. Верно. Вы – руководитель? Бенни Ламент? – указал он на меня. – Здесь написано: «Бенни Ламент».

– Да, я руководитель, Бенни Ламент, – подтвердил я.

Я впервые назвал себя так открыто, и Элвин похлопал меня по спине, словно приглашая в семью.

– Не беспокойтесь, мистер Ламент. Это наша работа – обеспечить вам хорошее звучание, – заверил режиссер.

Нас выпроводили со сцены, пообещав, что все будет хорошо, и отправили в зону ожидания до начала концерта. Мани так раскипятился, что из его ушей повалил дым, а с губ засочился смертоносный яд. Я сказал ребятам, что вернусь через полтора часа, и пошел вздремнуть в машине. Возвратившись через час, неподалеку от шкафа уборщика я обнаружил туалет и раковину. Я побрился, пригладил волосы, облачился в свой черный костюм и завязал на шее красный галстук, который мне с гордостью презентовал Ли Отис. Когда я присоединился к ребятам, они уже тоже были готовы к выходу на сцену и ждали его, уплетая бутерброды, которые Элвин позаимствовал в комнате отдыха для персонала. Только Эстер не ела. Она шагала взад-вперед, но при виде меня на ее лице промелькнула улыбка облегчения. На Эстер было белое платье – то самое, в котором она некогда пришла в «Ла Виту».

– Оно помогло мне в прошлый раз, – сказала она. – А нам нужна вся удача, которая только возможна.

Платье и в этот раз работало на нее. Уж не знаю, как Эстер умудрилась довезти его непомятым и незапятнанным, но выглядела она ослепительно: сияющие кудри, безупречное лицо и… волшебные туфли. Послышался стук, и в дверь просунул голову помощник режиссера, оказавшийся моим знакомым.

– До вызова на сцену двадцать минут, – предупредил он. – Нам бы хотелось, чтобы вы прошли за кулисы через десять минут.

Сбившись в кружок, мы поспешно разработали план действий.

– Не будем давать публике время на разочарование, – предложил я. – Выходим, прожекторы включаются, и мы играем. Без всякого вступления, без приветствия. Сразу музыка. Эстер представит группу после первой песни.

– Наверное, первой надо спеть «Ни одного парня», – сказала Эстер. – Она быстрая. Злая и голодная.

– Прям как мы, – сострил Элвин. – Я быстрый, – погладил он себя по груди. – Он злой, – указал парень на Мани. – А он голодный, – кивнул Элвин на Ли Отиса, щеки которого были набиты хлебом.

– Согласен, – сказал я, проигнорировав остроту. – И это единственная песня, которую люди могли уже слышать.

– Последуем за своим лидером. Мы ведь – «Бенни и Ламенты», – съязвил Мани.

Я и его проигнорировал.

– Помолимся? – спросил Ли Отис, заглотнув последний кусок хлеба.

– Молитву прочту я, – сказал Элвин. – Встаем в круг.

Я нахмурился, мне стало неловко. Но ребята встали кольцом вокруг меня, Эстер взяла меня за одну руку, Элвин за другую. Мани что-то пробурчал, но сцепил руки с братьями, и они все склонили головы. На какой-то миг Элвин замешкался, как будто подыскивал слова. Я не склонил голову. И не закрыл глаза. А стал всматриваться в лица ребят. Они были настолько искренними, что меня захлестнули эмоции.

– Боже Всемилостивый! Воодушеви и поддержи нас! – взмолился Элвин. – Ниспошли нам мужество и защиту. Благослови наши голоса и наши руки. Избави нас всякого страха и приумножь нашу веру в себя. Ниспошли успокоение Бенни, скорбящему по своему отцу. Он нуждается в тебе, Господи, а мы нуждаемся в нем. Мы благодарим тебя за твою доброту и милосердие. Мы благодарим тебя за то, что ты свел нас всех вместе. И молимся о предстоящей поездке. Во имя Иисуса, аминь.

– Аминь, – громко повторил Ли Отис.

– Аминь, – поддержали Эстер и Мани.

Я не мог говорить. Мои губы пытались вымолвить «Аминь», но мое сердце было слишком переполнено. Всего в нескольких предложениях Элвин дал мне то ощущение принадлежности к семье, которого у меня в жизни никогда прежде не было. А потом он выпустил мою руку, а Эстер – нет. И на миг мы застыли так с ней. Мани, Элвин и Ли Отис вышли из комнаты, через несколько секунд последовали за ними и мы с Эстер. На сцену мы вышли все вместе.

* * *

Мой микрофон не работал. Мы начали, как и планировали, заиграв песню «Ни один парень» сразу, как зажглись прожекторы. Звук был мощным и насыщенным, микс идеальным, но… микрофон, который я подвесил над фортепиано, оказался не подключен. И когда мы с ребятами эхом вторили Эстер в припеве, меня никто в зале не слышал. К счастью, никто не услышал и моей брани, посулившей лютую смерть каждому члену звуковой команды, и особенно тому козлу-режиссеру, который назвал нас «Бенни и Ламенты». В моем возбужденном воображении он уже горько плакал.

Когда пришедшие на концерт люди сообразили, что на сцене не «Дрифтере», по залу пробежал ворчливый ропот. И свой гнев на милость публика сменила не сразу, невзирая на зажигательный ритм мелодии и мощь Эстер. Когда мы переходили ко второму номеру нашей программы, я услышал, как несколько человек в зале потребовали Бена Кинга. Но большинство зрителей слушали нас внимательно и даже захлопали после первой песни.

– Что-то вы сегодня слишком молчаливы, Бенни Ламент, – напела Эстер.

Похоже, она сильно нервничала, но отлично скрывала это. Я пожал плечами, развел руки в стороны, призывая публику подыграть, постучал по микрофону и снова пожал плечами.

– Бенни нравится мной командовать, – надула щечки Эстер.

Я погрозил ей пальцем, и публика, выражая сочувствие девушке, разразилась неодобрительными возгласами в мой адрес.

– Не работает микрофон? Похоже, я сегодня за главную, – хохотнула Эстер тем самым сиплым, раскатистым смехом, от которого пальцы на моих ногах поджимались, а сердце екало. То же действие он произвел и на публику.

– Он утверждает, что у меня большой рот. Вы в это верите? «Крошка с большим выдающимся ртом», – так он говорит. Уж я ему покажу!

Это был классный переход, мы подключились, и понеслось! Мы заиграли «Крошку» с большим удовольствием, чем играли до этого. Даже со смаком. Эстер качнула бедрами и превратилась в извивающуюся у микрофона змею. Народ в зале взорвался, а у меня на лбу выступила испарина. Эстер пела великолепно, звук (если не считать моего микрофона) был отличным, а я старательно строил из себя клоуна на банкетке у пианино. Но все равно… это было не то. Не было той остроты, того накала, который отличал наше совместное с Эстер пение. Без той перепалки, которая делала наше выступление оригинальным и неповторимым, стало пресно. И Эстер это понимала. Допев «Крошку», она подхватила свой микрофон и поволокла его ко мне. Публика загоготала. Стойка микрофона была выше Эстер. Испугавшись, что провод не дотянется и мы лишимся и ее микрофона тоже, я встал и пошел ей навстречу. Я возвышался над ней, сцепив руки за спиной, – как джентльмен, вышедший на прогулку, и на мгновение представил, как мы выглядим со стороны – большой и маленькая, белый и черная, мужчина и женщина. Я взмолился, чтобы Ахмет Эртегюн оказался прав: такой контраст может заинтересовать и заинтриговать публику. Я наклонил голову и сказал в микрофон:

– Куда это вы пошли, Эстер Майн?

– Я решила поделиться с вами микрофоном, – сладким голоском ответила она.

– Признайтесь… вы соскучились по мне, – улыбнулся я Эстер.

– Я просто устала петь ваши партии, ленивый мерин, – парировала она, и публика залилась громким смехом.

С минуту мы пикировались, а потом я вернулся на свою банкетку, и мы выдали еще три песни – «Цыпленка», который явно понравился залу, «Босиком» и «Может быть» группы «Инк Споте» (просто чтобы зрители услышали еще одну хорошо известную им композицию).

– У нас осталось времени всего на одну песню, – сказала Эстер, когда стихли аплодисменты.

Публика разочарованно загудела, и Эстер с грустью кивнула.

– Знаю. Знаю. Я тоже буду по вам скучать. Даже больше, чем я сегодня вечером скучала по бедному Бенни. – Эстер повернулась и помахала мне. По залу волной прокатились смешки. – Вы были к нам очень добры и участливы, – обратилась снова к зрителям девушка. – И я правда буду по вам сильно скучать. И поэтому я хочу вам оставить маленькую частицу себя. Я пою эту песню везде, где сейчас выступаю. Эта песня о моем отце и его любимой женщине.

Публика замерла. Я застыл.

– Кое-кто утверждает, что я похожа на маму. Но, по-моему, она выглядела как вы. Или вы. – Эстер поочередно кивнула двум белым девушкам, справа и слева от себя. – А мой отец выглядел как вы, – указала она на крупного темнокожего мужчину на балконе. – Да-да! Вы не ослышались. Моя мама была белой, а папа – цветной. И он был лучшим в мире боксером в тяжелом весе. Все звали его «Бомба» Джонсон. Он был большим и сильным. Но, думаю, недостаточно сильным… Недостаточно сильным для этого мира. Недостаточно сильным для того, чтобы любить такую девушку, как Мод Александер.

В зале сделалось так тихо, что я смог расслышать глухое сипение акустической системы и поскрипывание табурета под нервно заерзавшим Ли Отисом.

– Теперь Бо Джонсона с нами нет, и никто не знает, где он, – зазвенел в тишине голос Эстер. – А женщина, которую он любил, мертва. Думаю, не выдержало разбитое сердце. Только вот узнать у нее, так ли это, я никогда уже не смогу…

Эстер была актрисой на сцене. Она рассказывала свою историю и выговаривала слова голосом, который заполнял даже самые дальние уголки зала и возносился к подвесным светильникам над нашими головами. И люди ловили каждое ее слово.

– Мама ушла, но ее песня осталась. Потому что я здесь, с вами, – развела в стороны руки Эстер. – Я стою на этой сцене и рассказываю вам их историю. И свою историю тоже. Кто знает, может, она закончится по-другому?

Эстер спела первый куплет, как мы делали на шоу Барри Грея – без аккомпанемента, без вступления. Но она спела его идеально, а потом мы все вместе, как по мановению палочки дирижера, грянули припев. Мои строки пропел Мани. Правда, он не сумел взять самые низкие ноты и был вынужден импровизировать. Ну да неважно. Песня была хитом, и, когда Эстер послала публике воздушный поцелуй, а мы с ребятами поклонились и помахали зрителям руками, зал разразился овацией.

Был объявлен антракт, занавес опустился, и сцену начали готовить к выступлению Чарльза. «Что ж, по крайней мере, на втором концерте у меня будет работать микрофон», – утешился я. Небрежные, поспешные проверки звука были уделом проходных шоу. Но мы справились. Мы победили! И Эстер поднялась на совершенно новый уровень. Перед трехтысячной публикой она сумела раскрыть себя полностью. Она заставила зрителей себя полюбить. Она заставила их себя слушать. И все это Эстер сделала сама!

Молва о том, что «Дрифтере» не выступают, разнеслась быстро, но, когда занавес снова поднялся в половине одиннадцатого, нас встретили вежливые аплодисменты и вытянутые с любопытством шеи. Никакого удивления и явного разочарования. Зрители таращились на нас в ожидании – до них дошли слухи о нашей заключительной песне, до них дошли слухи о нас. Мы сразу же заиграли, без промедления переходя от одного номера к следующему. Микрофон у меня действительно заработал, и публике вроде бы нравилась наша перебранка с Эстер. Но почти сразу стало ясно: зрители чего-то ждут. Это ожидание было почти осязаемым. К тому моменту, как мы заиграли песню о сердцебиении, которую не исполняли на первом концерте, весь зал ритмично затопал. Барабаны Ли Отиса отбивали наш музыкальный разговор и учащенный пульс толпы.

– Я слышу твое сердце, мое стучит в ответ…

Когда мы закончили, весь зал встал, и я понял: пора дать людям то, что они жаждут. А жаждали они услышать историю Эстер.

– Эй, Эстер! – окликнул я ее.

– Что, Бенни?

– Ты подумала о том же, о чем и я?

– Ох, Бенни! Я подумала, что нам следует спеть еще одну песню.

Зрители рассмеялись, но тут же затаили дыхание. Словно поняли, что будет дальше.

– А я думаю, что тебе следует представить нас этой замечательной публике и рассказать, для чего мы здесь.

Эстер так и сделала: сначала представила всех членов группы, а затем – Бо Джонсона и Мод Александер. И, по правде говоря, во второй раз все получилось даже лучше. Когда занавес закрылся, все люди стояли, а некоторые даже плакали.

* * *

Сделав свое дело, и сделав хорошо, мы расслабились и смотрели за кулисами выступление Рэя Чарльза. Рэй услаждал публику целых полтора часа – с оркестром, ансамблем и хором. Но он мог спокойно обойтись и без них. Он один стоил всех. Рэй пел все – от песен в стиле кантри до госпела и рок-н-ролла. И мы наблюдали за ним как завороженные. Мани, Элвин и Ли Отис буквально онемели, и мне было в удовольствие увидеть Мани потерявшим дар речи. Рэй Чарльз сразил его наповал.

Нам не удалось ни поприветствовать, ни поблагодарить артиста – огромная масса людей в его свите лишила нас шанса к нему подойти. Но я решил разыскать Джерри Векслера и рассказать ему, что этот концерт значил для нас. Направившись по коридору к маленькой гримерке за своими вещами, мы с ребятами не ждали беды… Рядом с несчастным Векслером и мужчиной, оказавшимся, как я позднее узнал, владельцем Сирийской мечети, стояли четверо полицейских. На Джерри не было лица.

– Бенни Ламент? – шагнув вперед, спросил один из офицеров.

– Да.

– Эстер Майн? – взглянул он на Эстер, шедшую за мной; ее братья замыкали наш строй.

Я заслонил Эстер и развел руки в стороны, ограждая ребят. Коридор был узким, деваться было некуда. Мани и Элвин горбились под тяжестью своих инструментов. Но даже если бы они смогли убежать, это было бы ошибкой. Мани чертыхнулся, а я почувствовал на спине руку Эстер, вцепившуюся в мой пиджак.

– В чем дело? – спросил я.

– Бенни Ламент и Эстер Майн, у нас ордер на ваш арест, – объявил офицер.

– Я не знаю, Бенни, что все это дерьмо значит, – взорвался Джерри, – но я обзвоню всех, кого знаю.

– Что за хрень? – вскипел Мани.

– Господи Иисусе, не покинь нас, – прошептал Элвин.

– Ордер на арест только нас? – спросила Эстер, заглушив многоголосый шум.

– Ордер на арест Эстер Майн и Бенни Ламента, – повторил офицер. – Остальные могут идти.

Я начал доставать ключи и бумажник, и офицер приказал мне поднять руки. Бросив ключи на пол, я повиновался. Офицеры подошли к нам и разделились на пары. Встав по бокам от меня и Эстер, они отсекли нас от Элвина, Мани и Ли Отиса, парализованного ужасом.

– Мани, возьми ключи от моего автомобиля, – сказал я. – И увези отсюда братьев.

Я был спокоен. Невозмутим. Но когда копы защелкнули наручники на запястьях Эстер, в глазах у меня помутилось, а в груди загорелся адский огонь. Время замедлилось, звуки пропали, и наши глаза встретились на долю секунды. А потом нас повели по коридору и через задний выход в туманную темноту, обволакивавшую Мечеть.

С восьми вечера, когда началось первое шоу, и до полуночи, когда Рэй Чарльз закончил второй концерт, у Сирийской мечети собралась огромная толпа. В руках у демонстрантов я заметил плакаты и рупоры. Одни плакаты гласили: «Справедливость для Бо Джонсона!», другие вопрошали: «Где Бо Джонсон?», а один призывал: «Помнить Мод Александер!». И, как на многих протестах или крупных мероприятиях, где безопасность сводится к нулю, некоторые люди воспользовались случаем. По-видимому, несколько близлежащих магазинов было разграблено, а их витрины разбиты. Кто-то написал краской из баллончика на стене туалета в Мечети «Бо Джонсон». Не знаю, что послужило поводом для нашего ареста – история Эстер, общий настрой в этом городе или просто удобный случай, но кто-то с большими связями позвонил властям, и ордеры на наш арест были выданы с формулировкой: «Нарушение общественного порядка и подстрекательство к насилию». Когда нас с Эстер уводили, я попросил Джерри Векслера найти нам адвоката.

– Насчет денег не беспокойтесь, – крикнул я ему. – Просто найдите кого-нибудь и сделайте это как можно быстрее. Вытащите сначала Эстер!

Поднялся крик, со всех сторон засверкали вспышки, и все попытки полицейских избежать толпы или публичной огласки потерпели неудачу. Меня и Эстер повели к разным автомобилям. Я выкрикнул ее имя, но она не подняла головы, а потом я потерял ее из виду. Люди облепили отъезжавшие машины, и сирены, задействованные для того, чтобы запугать толпу, похоже, еще больше распалили их. Что бы дальше ни случилось, незамеченным этот инцидент остаться уже не мог. И это единственное, что не дало мне впасть в отчаяние.

* * *

Мне не разрешили сделать звонок, хотя я требовал его во всю мощь своей глотки. Битых два часа, пока не потерял голос. Тогда я начал стучать по решетке, снова и снова бряцая о металл наручниками. Я пытался шуметь как можно сильнее. Я должен был добиться, чтобы меня перестали игнорировать. Эстер отвезли в другое место. Я не видел ее с того момента, как копы усадили девушку на заднее сиденье второго автомобиля. Мои деньги и чековая книжка остались в машине, припаркованной за Мечетью. И как нарочно, мне в голову пришла еще одна тревожная мысль: а вдруг Мани не умеет водить?

При оформлении полицейские изъяли у меня все содержимое карманов. Я угрожал им именем Сэла и сам себя за это ненавидел. Однако это не сработало. Возможно, дежурившие в ту ночь копы не слышали о Сальваторе Витале. Питтсбург находился далеко от Нью-Йорка. Тогда я попытался пригрозить им именем Карлоса Рейны, отца Терезы и единственного мафиозного босса в Чикаго, которого я знал. Уж его-то копы должны знать! А имена главарей группировок, державших Питтсбург, были мне, увы, неизвестны.

Имя Рейны заставило полицейских обменяться взглядами, но это не помешало им запереть меня в камеру предварительного заключения и продержать там всю ночь. Вместе со мной за решеткой оказались еще двое парней, но оба были слишком одурманены наркотой, чтобы обратить внимание на мой ор или разделить мое отчаяние, и оба заняли по скамейке, не оставив мне места присесть. Зато – нет худа без добра! – они ко мне не цеплялись.

Я заснул, прислонившись к стене в углу камеры. С молитвой Элвина в голове. А проснулся от обшаривающих движений чьих-то рук и смердящего дыхания у лица. Резко подскочив, я повалил кулаками обоих сокамерников на задницы. Они взвыли и закричали «На помощь!». Их дикий скулеж заставил прибежать офицера. И тогда мне наконец-то позволили сделать звонок. Я позвонил Сэлу. Но трубку взяла Тереза.

– Передайте Сэлу, что я в тюрьме… в Питтсбурге. Пусть пришлет кого-нибудь внести за меня залог.

– Бенито? Что ты делаешь в Питтсбурге? – спросила Тереза, явно не понимая, что к чему. – Ты с той темнокожей девушкой? Не думаю, что она тебе подходит, Бенито. Ты должен вернуться домой…

– Тереза! – перебил ее я. – Передайте Сэлу!

– Я попробую, – зевая, сказала она и повесила трубку.

* * *

Адвоката звали Бат Блюменталь. Явился он ко мне в канотье и светлом костюме, в котором пристало выступать разве что в зале суда Южных штатов или на сцене в составе какого-нибудь парикмахерского квартета[16]. С собой он принес портфель, стоивший, вероятно, не меньше скрипки Страдивари, но был очень любезным и общительным и разговаривал с офицерами, как со старыми друзьями на семейном пикнике. Я понятия не имел, как он был связан с Сэлом и был ли вообще, пока один из офицеров не начал нести откровенную пургу и Блюменталь, перегнувшись через стол, тихо не объяснил ему – в сугубо юридических терминах, – что произойдет с ним и всем полицейским департаментом Питтсбурга, когда он с ними покончит.

– Я не знаю, кто выдал эти ордера, но негативную реакцию в прессе я вам обещаю. У вашего участка уже дежурят репортеры. Мистер Ломенто и мисс Майн сегодня на первых полосах всех утренних газет… как и вы, офицер.

Меня отпустили в среду, в полдень, после уплаты штрафа в 500 долларов и подписания какой-то бумажки, читать которую я даже не стал. Мне вернули все личные вещи, и офицер отвел меня в небольшую комнату, где мы с Блюменталем смогли побеседовать.

– Где Эстер? – всполошился я.

– Выдвинутые вам обвинения сняты с условием, что вы уедете из этого города. Но владелец Мечети может предъявить вам иск за ущерб его зданию. Там разбиты окна, обрезаны провода, – невозмутимо ответил Блюметаль.

– Мы этого не делали.

Адвокат пожал плечами.

– Знаю. Но они считают, что она завела толпу и вы, как ее менеджер, несете за это ответственность. Мисс Майн предъявлены обвинения по нескольким статьям.

– Как мне ее вызволить оттуда?

– Вы можете дождаться слушания по ее делу… либо заплатить пять тысяч долларов и сегодня же убраться отсюда.

– Пять тысяч долларов? За что?

– За ущерб городу. Она признает свою ответственность, платит штраф, и обвинения снимаются. В противном случае – суд. Дело плевое. Сляпано кое-как. Но если мы решим судиться, мисс Майн пробудет там, где она сейчас находится, до судебного разбирательства. А здесь с этим не спешат. И возможно, я смогу ее вытащить только на следующей неделе.

– Я могу выписать чек? – поинтересовался я.

– А наличные у вас есть? – вопросом на вопрос ответил Блюменталь.

– В моей машине. Но где она, я не знаю.

– Братья мисс Майн здесь. И ваш автомобиль тоже. Об этом позаботился Джерри. Если вы выпишете чек, они заставят ее дожидаться, пока дело пройдет через суд. Дайте им наличные, получите расписку, подпишите бумаги об освобождении и уезжайте. Будет завтра, будете сражаться дальше.

– Погодите… Это Джерри вас прислал?

– Да, он. Но, я надеюсь, вы оплатите мой счет?

Я кивнул, глубоко пораженный.

– Конечно… конечно, оплачу.

В мою голову закрались сомнения: а получил ли вообще Сэл мое сообщение-просьбу?

* * *

Когда я вышел из здания, Элвин, Мани и Ли Отис сидели в моей машине на стоянке полицейского департамента. Адвокат Бат Блюменталь вышел на несколько минут раньше меня – провести импровизированную пресс-конференцию с другой стороны здания и отвлечь репортеров. Сквозь лобовое стекло я увидел Мани, сидевшего за рулем, и рядом с ним Элвина. Глаза у Мани были закрыты. Похоже, усталость взяла свое. Но Элвин, должно быть, сказал ему что-то – Мани вздрогнул и проснулся. Элвин выскочил из машины прежде, чем я успел до нее добраться, и обнял меня так, словно я был Иисусом, идущим по воде, а он Петром, тонущим в море. Секундой позже рядом очутился Ли Отис, обнявший нас обоих; по щекам паренька были размазаны слезы, а его костюм выглядел настолько мятым, как будто он вместе со мной провел ночь в камере.

– Эстер все еще в тюрьме. Они не хотят ее отпускать, пока мы не выложим кучу денег, – сказал Ли Отис.

Бат Блюменталь явно ввел ребят в курс дела.

– Вы забрали наши вещи? – спросил я.

– Да. Все там. В багажнике, – махнул рукой Элвин.

Мани реагировал сдержаннее, чем братья, но бросил мне ключи, и я открыл багажник и вытащил из-под дорожных сумок свой чемодан, набитый отцовскими деньгами. Его вес успокоил меня как ничто другое, и я приоткрыл чемодан ровно настолько, чтобы взглянуть на его содержимое и тут же закрыть. Мани любил деньги, но не притронулся к ним. Я тоже к ним не притронулся. А сунул руку в свой набор для бритья и достал оттуда банкноты, припрятанные на дне. Никогда не держи деньги в одном месте! Так их слишком просто украсть и легко потерять. Я рассовал деньги по всем укромным уголкам в машине и набил сложенными купюрами внутренний карман пальто. Еще пачка лежала в моем бумажнике, а Другая – в тулье шляпы. Взяв пальто и сумочку Эстер, я направился обратно к тюрьме, пообещав братьям, что вернусь – и на этот раз с их сестрой. Думаю, они начали мне верить.

Офицер, привезший Эстер в участок, был совсем молоденьким – лет 22–23, а выглядел и вовсе на 18. Он подписал пропуск на выход, взял мои деньги, вернул Эстер личные вещи, а потом протянул мне лист бумаги и черную ручку.

– Вы не распишетесь тут для меня? – спросил он, и его щеки порозовели.

– Для чего? – уточнил я.

– Мне правда очень хочется ваш автограф.

Я уставился на офицера в изумлении, борясь с сильным желанием разломать его ручку пополам, но Эстер перехватила ее.

– Хотите, я тоже распишусь? – тихо спросила она.

– Да, мэм. Хочу. Моя жена всю неделю поет «Мне не нужен ни один парень». Говорит, это лучшая песня из всех, что она слышала. Я сводил ее на концерт в Мечети вчера вечером. Это было потрясающе. Жена с ума сойдет от радости, когда увидит ваш автограф. У нас как раз годовщина.

Эстер витиевато расписалась и передала ручку мне. Отдать пять тысяч мне оказалось легче, чем вывести этот автограф. Вымогательство я еще мог как-то понять, но отсутствие стыда – это совсем другое.

– На вашем месте я бы вернулся домой. Вам ведь не нужно этого делать ради продажи своих пластинок? – спросил офицер, понизив голос так, словно сообщал нам секретную информацию, помогал нам скрыться.

– Не делать чего? – переспросила ровным голосом Эстер.

– Рассказывать эту историю. Она только выводит людей из себя. Вы же можете просто петь песни? Ваша музыка замечательна.

– Мы можем идти? – вздернув подбородок, спросила Эстер.

– Да. Конечно, – кивнул офицер.

И Эстер, не оглянувшись, вышла из полицейского участка. Вокруг ее глаз темнели круги от истощения, а ее белое платье было измято и запачкано. Но прежде чем выйти на улицу, она подкрасила помадой губы, надела пальто и распрямила плечи, подготовив себя к встрече с любой публикой, которая могла нас поджидать.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Вы попадали в кантри-чарты, R&B[17] и поп-чарты, и все это одновременно, – говорит Барри Грей.

– Да, и иногда с одной и той же песней, – комментирует Бенни Ламент. – Наша музыка была многожанровой, так что привлекала широкую аудиторию. Мы не просто смешивали разные жанры и стили. Мы звучали по-разному. Когда группа «Майнфилд» прорвалась на сцену, у нас была песня-история «Бо Джонсон», «Крошка» в стиле рокабилли и ритм-энд-блюзовая «Мне не нужен ни один парень». «Берегись» соответствовала всем канонам джаза.

– Чарты – это одно. Но выступать на сцене, перед публикой, – совсем другое дело. В прошлом, 1968 году в популярной программе «Звездный путь» на американском телевидении белый мужчина поцеловал негритянку. И также в прошлом году белая британская певица Петула Кларк коснулась руки Гарри Белафонте в прямом телеэфире. Это стало темой всех международных новостей. Об этом писали журналы Time и Newsweek.

– Это продается, делает прессе тираж, – замечает Бенни.

– Что именно?

– Острые, проблемные темы. Люди подчас бывают отвратительными. Но газеты, журналы и телевидение не всегда пишут и говорят правду. По-моему, правда в том, что большинству людей безразлично, что белый мужчина поцеловал черную женщину или наоборот. Но журналы утверждают, будто все этим потрясены. Один человек из ста, быть может, и потрясен. Быть может, даже недоволен. Но его недовольство привлекает внимание, потому что оно продается.

– Все так и есть. Но вы старались не вызывать недовольства. Вы с Эстер никогда не прикасались друг к другу на сцене. Вы подшучивали друг над другом. Поддразнивали друг друга. Спорили. Но при этом вы, Бенни, сидели за фортепиано, а Эстер стояла у микрофона.

– Организаторы мероприятий всегда нервничали. Особенно после нашего ареста в Питтсбурге. И, понятное дело, они настаивали на том, чтобы я оставался все время за инструментом, а Эстер соблюдала дистанцию. Нас постоянно инструктировали: не раздражать, не взрывать публику.

– И как вы этого избегали, если одно присутствие вашей пары на сцене выводило некоторых людей из себя?

– Этого невозможно избежать. По-моему, не кто иной, как Роза Паркс, сказал: у каждого движения есть лицо. Для меня это было самым трудным. Я никогда не хотел такого внимания. Да и особо красивым лицом не обладал, – шутит Бенни.

– Ну да… потому-то кое-кто из нас работает на радио, – в порыве самоиронии подхватывает Барри Грей.

– Или играет на пианино, – смеется Бенни.

– Но если не лицо… так, может, вы голос движения? – спрашивает Барри.

– Голосов – и сильных, и красивых – множество, – говорит Бенни. – Движение может объединиться вокруг одного лица, но голосов должно быть много, важен каждый голос.

– Немногие делали то, что делала ваша пара, – возражает Барри Грей. – Я не припоминаю таких. Никто больше не пел вместе. Не делил одну сцену.

Глава 17

Но я сделаю это

План Бата Блюменталя по отвлечению прессы сработал великолепно. На задней парковке нас дожидались только Элвин, Мани и Ли Отис. Ли Отис бросился с объятиями к Эстер, а она, лишь приобняв брата, поспешно вырвалась из его рук и повела нас к машине. Мы все молча сели в салон. Мне и знакома, и понятна была та борьба, которая происходила за каменным лицом и прямым, как стержень, станом Эстер. Она не желала перерыва. Не желал его и я. Но перерыв наступал. Внутри меня все бурлило. Я сдал задом с грязной парковки, и Питтсбург попрощался со мной в зеркале заднего вида. Когда мы выехали за черту города, Мани нарушил молчание.

– Вам двоим следует уняться, – обвиняющим тоном посоветовал он с заднего сиденья. – Одно дело – просто выступать. Хотя, Бог свидетель, люди даже к этому не готовы… Но вы начинаете флиртовать… А так вести себя… только напрашиваться на неприятности.

– А ты знаешь, Мани, как меняется мир? – спросила Эстер, даже не повернув головы, но ее глаза свирепо вспыхнули.

– И как он меняется, сестричка? – вздохнул Мани.

– Ты показываешь людям, что произойдет, если они поменяются. И мы с вами показываем людям, что происходит, когда белые и цветные выступают одной дружной командой. Даже если они вместе только на сцене.

– Это ты о вас двоих? Вы вместе? Заодно? Но если так, то куда это нас приведет? И что с нами станет? Они вытурили нас из города. Мы прождали в этой машине всю ночь, напуганные до смерти. Скажешь, плохо? Да будет еще хуже! Кто-то пострадает. А кого-то, может, вообще убьют.

– А не заткнулся бы ты, Мани? – сказал я.

Я не закричал на него. Не обматерил. Но я бы убил его, скажи он еще хоть слово. И похоже, Мани это понял, потому что в машине воцарилось молчание, а через несколько минут трое ребят на заднем сиденье приняли свои излюбленные позы для сна. Впереди была длинная ночь. Опасность миновала.

– Вы в порядке, Бенни? – спросила Эстер так тихо, что я едва расслышал.

– Я в порядке, Бейби Рут. А вы?

– И я.

– Они не причинили вам никакого вреда?

– Нет, лишь задели мою гордость. И подорвали веру в человечество. Они нас выпустили… – Большей глупости сморозить было трудно, но я действительно сомневался в такой развязке.

– Им не следовало нас сажать…

– Да. Не следовало, – согласился я.

Солнце почти село, и Эстер повернулась к нему – и ко мне – лицом, наблюдая за тем, как светило исчезало за шеренгой деревьев, обрамлявших дорогу слева от меня. Мы ехали на север, а солнце заглатывал запад. И когда оно совсем скрылось, Эстер устремила взгляд вперед, как будто время пришло.

– Я хочу, чтобы вы ушли, Бенни, – сказала Эстер.

– Куда?

– Я хочу, чтобы вы нас оставили.

Я лишь молча уставился на нее.

– Я хочу, чтобы вы ушли, – повторила Эстер.

– Нет, не хотите.

– Не говорите мне, чего я хочу!

– Вы просто боитесь.

– А вы нет? – выпалила она.

– И я боюсь. Но никуда не уйду. Без вас, Эстер.

– Я не хочу терзать себя виной, если с вами что-то случится. И причиной этого тоже быть не желаю.

– Со мной уже кое-что случилось – и это произошло в тот момент, когда мы встретились.

– Я не хочу себя чувствовать так, как сейчас. – Голова Эстер поникла.

– А как вы себя сейчас чувствуете?

– Как будто внутри меня горит пожар, но кожа ледяная от холода. Оно того не стоит. Я понимаю, что говорю жестко. Но оно того не стоит.

– Что не стоит?

– Что-то происходит с вами… или с ними, – повела плечом в сторону братьев Эстер. – Оно того не стоит!

Я взял ее руку, но Эстер резко отдернулась. Я снова взял ее и прижал к груди.

– Единственное, чего я всегда хотел в жизни, – это играть. Я хотел создавать музыку. И никаких других желаний себе не позволял. Я не позволял себе слишком сильно любить или слишком долго задерживать внимание на чем-то. Но теперь для меня все изменилось.

– Оно того не стоит… – упрямо повторила Эстер.

– Стоит! Вы того стоите. И мы. И они, – указал я на ее братьев, спавших на заднем сиденье.

Мои слова прозвучали как строчка из песни. Простенькой, бесхитростной, чересчур романтичной. И я сглотнул, сетуя на то, что их нельзя вернуть обратно. Но это была сущая правда. И я был слишком уставшим, чтобы сочинять что-то более изысканное и витиеватое.

– Я люблю вас, Бейби Рут…

Эстер закрыла глаза, как будто ей невыносимо было это слышать, но ее рука сжалась в моей. Несколько секунд она только дышала, так и не открывая глаз. А потом выдохнула:

– Я тоже вас люблю, Бенни Ламент. Но мне жутко хочется залепить вам затрещину за это. За то, что вы заставили меня полюбить вас. Зачем вы это сделали?

– Я не старался.

– Знаю. И потому люблю вас еще больше. Но я не хочу вас любить.

– Я тоже не хочу вас любить, – сознался я.

– Значит, нам не следует этого делать, – твердо проговорила Эстер.

– Но я вас люблю, – тихо сказал я, и моя настойчивость заставила задрожать ее губы.

– Это в мой план не входило, – простонала Эстер.

– А у вас был план? – спросил я.

– Я всего лишь хотела петь на более приличной сцене, чем «Шимми». И тут появились вы. Большой, красавец-урод.

– Это глупо.

– Я же вам, красавец-урод, уже все объясняла. Это не было лишено здравого смысла, – обиженно сказала Эстер. – План заключался в том, чтобы привлечь ваше внимание.

– Что ж, это у вас получилось.

– И заставить вас быть моим менеджером.

– И это у вас тоже получилось.

– Но мой план не предполагал ничего такого.

– В ваш план не входила тюрьма? – поддразнил я Эстер.

Она только покачала головой.

– Думаете, история повторяется?

– Да. Я так думаю. Люди есть люди. Жизнь – штука сложная и трудная. И перемены происходят медленно.

– Легче со временем не станет, Бенни, – прошептала Эстер. – Я говорю вам прямо. Мани прав. Будет только хуже.

– Знаю. И потому считаю, что вам надо выйти за меня замуж.

Голова Эстер повернулась ко мне настолько быстро, что она даже покачнулась на сиденье, а я чуть не врезался в грузовик. С полминуты она пристально смотрела на меня, а потом рассмеялась. Я тоже засмеялся. Это был смех облегчения после миновавшей грозы. Смех утешающий и ободряющий. Но мы смеялись так сильно, что у нас обоих по щекам покатились слезы. Возможно, из-за ночи, проведенной в тюрьме, возможно, из-за темноты впереди или подозрения о том, что наша слава нас опередит, а оскорбления и гонения станут яростней, но смех Эстер превратился в рыдание. Ее пальцы переплелись с моими, и она всем телом прижалась ко мне.

– Не бойся, – прошептал я.

– А я и не боюсь. – Голос Эстер перебивался всхлипами.

– Тогда почему же ты плачешь?

– Я не плачу. Это мои глаза слезятся. Я пахну, как… – Все еще всхлипывая, Эстер принюхалась к себе. – От меня пахнет мочой и блевотиной, а от тебя разит еще хуже. А Ли Отис – как прохудившийся газовый баллон. Похоже, его изрядно пучит.

Я с треском приоткрыл окно.

– Ты плачешь. Ты опять думаешь, будто я шучу над тобой. Но я говорю серьезно. Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

– Нет, ты этого не хочешь, Бенни Ламент.

– Нет, я этого хочу, Бейби Рут.

– Нет, не хочешь…

– И долго ты с ним будешь спорить, серьезен он или нет? – подал с заднего сиденья голос Элвин. – Между прочим, неплохая идея! Может, ваша женитьба и приведет кого-то в бешенство… но она даст вам право вести себя так, как вы себя ведете. Люди не смогут вменять вам в вину, что вы ведете себя непристойно, если вы будете женаты.

– Они не могут жениться! – возразил Мани. – В большинстве штатов такие браки запрещены. Будет только хуже.

– Останови машину! – крикнула Эстер, хлопнув ладонью по приборной панели. – Ты слышишь меня, Бенни Ламент? Останови машину!

Я включил поворотник и сделал, что было велено. Место для остановки не идеальное, но выбора не было. Едва автомобиль замер, Эстер открыла свою дверцу и вылезла из салона.

– Эстер?

Включив аварийные огни, я последовал за ней. Она набросилась на меня с невиданным жаром.

– Ты ни разу не поцеловал меня после отъезда из Нью-Йорка. И даже тогда ты поцеловал всего раз! Один раз! А теперь ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж? – возмутилась она.

На нас падал свет передних фар. Я вернулся к машине, рывком распахнул свою дверцу и выключил их.

– С вами все нормально, Бенни? – поинтересовался Элвин.

Он смеялся. Они все проснулись и смеялись надо мной.

– Сидите здесь! – рявкнул я. – И закройте глаза!

Я снова подошел к Эстер, обхватил руками ее миниатюрную фигурку и приподнял над землей, чтобы ее лицо оказалось на одном уровне с моим. Если от нее и пахло тюремной камерой, я этого не заметил. И кожа у нее была не ледяной, а теплой. Как я мог сопротивляться так долго?

– Я тебя сейчас поцелую. Если ты против, лучше скажи сразу, – предупредил я Эстер.

Но она лишь молча смотрела на меня, не шевелясь. В ожидании. И я усмехнулся: на моей памяти это был единственный раз, когда она не стала мне перечить. Эстер обхватила мое лицо руками и притянула к себе. На мгновение мы прижались губами друг к другу – в напряжении, не закрывая глаз. А потом Эстер куснула меня за губу.

– Ай! – вскрикнул я и чуть не уронил девушку на ее изящную попку.

– Они смотрят на нас, – прошептала Эстер.

– Знаю, – вздохнул я. – Но разве ты еще не привыкла к тому, что на нас все время все пялятся?

– По-моему, уже привыкла.

– Тогда замолчи и дай мне тебя поцеловать.

– Хорошо.

Не выпуская Эстер из рук, я повернулся к машине спиной, обеспечив нам хоть какую-то приватность. И поцеловал ее. А в следующий миг почувствовал, как ее губы изогнулись в ликовании. Они были на вкус под стать ее голосу – дерзкие, блюзовые, с ароматом, присущим только ей. И я позабыл обо всем:

о своих страхах, темном будущем, автомобиле на холостом ходу позади нас и предстоящей дороге неизвестно куда. Я не отпустил Эстер даже тогда, когда, трепеща и задыхаясь, она зарылась лицом в мое плечо и обвила руками шею.

– Вообрази, что было бы, не находись твои братья в десяти футах от нас, – сказал я.

– Так чего же ты ждал? Я мечтала об этом все дни напролет.

– Я понимал: если начну, то уже не смогу остановиться.

– Так, может, и хорошо, что они в трех метрах от нас?

– Да. Но я теперь буду делать это при каждой представившейся возможности.

– А я буду позволять тебе.

* * *

Мне нужно было найти место, чтобы оставить машину не на обочине. До Детройта было еще около трехсот миль, а радиоведущий радостно предупредил о снегопаде. Дождь уже шел. Мне не хотелось провести ночь на пенсильванской автостраде в метель, даже притом что рядом сидела Эстер. Мы съехали на шоссе 19, в местечко под названием Кран-берри Тауншип, и через несколько минут я подкатил к закусочной «Блю Ридж». Она делила угол здания с крошечной бензоколонкой с четырьмя насосами. Я пристроился за фермерским грузовиком. Колокольчик едва звякнул, но с колонки тут же прибежал, перепрыгивая через лужи, мальчуган лет 11, не больше, и схватился за насадку насоса.

– Вам залить полный бак, мистер? – спросил он, когда я вылез из машины.

– Да, – ответил я и, кивнув в сторону кафе, поинтересовался: – Как там еда, вкусная?

– Сносная, – честно ответил паренек, вытерев красный нос. – На вашем месте я бы взял там оладьи. Они всегда вкусные и свежие. – Он начал заливать бензин, не сводя глаз с уставившегося на него Ли Отиса.

– А как насчет гостиницы? Найдется тут местечко, где можно заночевать?

– Для всех вас? – уточнил мальчуган.

Достав откуда-то деревянный скребок с резиновой пластиной, он начал протирать окна, пересчитывая лица в салоне.

– Для всех, – подтвердил я.

– Двух комнат хватит? Моя мама сдает комнаты. Сейчас они пустуют. – Паренек махнул рукой на большой белый дом, стоявший вдали от дороги, на противоположной стороне улицы.

Маленький бакалейный магазинчик частично закрывал на него вид, но от шоссе, змейкой петлявшего по этому небольшому населенному пункту, к дому бежал узкий проулок.

– Двух комнат нам хватит. Мы пойдем перекусим. – Я вручил парнишке несколько купюр, покрывающих стоимость бензина, и немного сверх за его старания. – Ты бы все же уточнил у мамы, свободны ли комнаты. Нам нужно только переночевать, но от горячего душа, если он есть, мы бы тоже не отказались. Я хорошо заплачу.

– Мне осталось десять минут до окончания смены. Подождете? – спросил мальчик.

Я согласился, снова сел в машину и заехал на парковку перед кафе «Блю Ридж».

– Они не сдадут нам здесь и комнаты. Если повезет, разрешат заночевать в чьем-нибудь сарае, а для такого ночлега чертовски холодно. Поедем дальше. Я поведу, – сказал Мани, когда я предложил всем выйти из автомобиля.

– Пожалуйста, Бенни, не давайте Мани руль, – взмолился Ли Отис. – Он чуть не убил нас, когда нам пришлось перегонять машину от Мечети к тюрьме. Кто-нибудь точно пострадает, если вы разрешите ему вести. Да у него и прав-то нет.

Мани выругался, Элвин вздохнул, а мне осталось лишь надеяться, что до этого не дойдет. Я держался из последних сил, как, впрочем, и все ребята.

– Давайте перекусим. Если комнаты через дорогу снять не удастся, найдем что-нибудь еще, – сказал я, и братья Майны неохотно последовали за мной.

Мы зашли в закусочную и сами сели за столик, как призывала гостей вывеска. В баре сидело двое мужчин. Один в костюме, другой в рабочем комбинезоне. Они кивнули нам, а фермер вытаращил на нас глаза, хотя его взгляд не был ни наглым, ни оскорбительным. В нем искрилось любопытство, и только. Я заметил на столе перед ними горку оладий. Похоже, паренек знал, о чем говорил. Эстер с братьями держались скованно. Но так было везде, куда бы ни заходили. И меня это поражало. Они всегда, в любом новом месте, чувствовали себя не в своей тарелке. Как будто ожидали плохого обращения. Как будто готовились к этому. Даже невзирая на то, что в большинстве случаев они не сталкивались с ним. Большинство людей были любезны, вежливы и даже доброжелательны, но ребята все равно не могли расслабиться.

– Никогда не знаешь, как тебя встретят, – громко сказал я: истина вдруг открылась мне со всей очевидностью.

У меня у самого имелись тараканы в голове и свои стереотипы. Как у большинства людей. Но я никогда особо не раздумывал, заходить ли мне в тот или иной ресторан, мотель или универмаг.

– О! До него тоже начало доходить, – пробормотал Мани, избегая встречаться глазами с мужчинами за барной стойкой.

Элвин и Ли Отис промолчали, а Эстер так и не сняла свое пальто, словно ожидая, что ее прогонят. Она не снимала его долго: пока похожая на Люсиль Болл официантка принимала у нас заказ, наливала нам в чашки кофе и расставляла тарелки. Эстер сняла пальто только после того, как официантка поставила перед нами блюдо с высоченной горкой оладий и ароматным беконом и, искренне пожелав нам приятного аппетита, удалилась. Вздохнув с облегчением, мы принялись со смаком уплетать оладьи и оторвались от них лишь тогда, когда в окно возле нашего столика постучал паренек с бензоколонки и жестом позвал меня выйти на улицу. Напряжение тут же вернулось.

– У меня башмаки грязные, мистер. Если мисс Дот увидит, что я зашел в них в кафе, она поднимет крик.

– Понимаю, – заверил я мальчугана.

– Мама говорит, что вы можете снять две комнаты. По десять долларов за каждую. А еще за пять долларов она приготовит вам завтрак. Если надо, мама и вещи вам постирает. Но тоже за дополнительную плату. Зато комнаты с ванными, так что душ бесплатный.

При этих словах у меня резко защипало в носу в преддверии невесть откуда взявшихся слез. Я похлопал мальчугана по плечу (позднее я узнал, что звали его Роджер Дункан) и сказал, что мы придем, как только поедим.

* * *

Кэрол Дункан оказалась блондинкой примерно моего возраста с миловидным лицом и полным ртом кривых зубов. Из-за них она улыбалась, не размыкая губ. Зато у нее был открытый взгляд, и она показала нам две спальни с неподдельным гостеприимством.

– Если вам нужно постирать какие-то вещи, просто оставьте их в корзине у двери. Я выведу пятна на ваших костюмах, отутюжу их и включу это в ваш счет поутру. В каждой комнате имеется ванная; в одной из комнат стоит двуспальная кровать, в другой – две двухъярусные кровати. Так что у вас есть возможность узнать, на чем удобнее выспаться. Я могу подать вам завтрак в семь или в любое время не позднее девяти.

– Лучше в семь, – сказал я. – Мы очень устали, но нам надо встать и выехать рано.

Мне хотелось оставаться в движении. Все время двигаться – вперед, вперед и только вперед. Чтобы никто не смог нас догнать и остановить.

– В семь так в семь, – согласилась Кэрол.

И я дал ей денег, пообещав окончательно рассчитаться утром, когда она вернет нам постиранные вещи. Оказалось, что семья ее мужа была в числе первых поселенцев этого городка, который получил свое название по дикой клюкве, в изобилии произрастающей на склонах Браш-Крика.

– А теперь из всех Дунканов остался один Роджер, – посетовала Кэрол. – Его отец, мой муж, умер в Корее. Роджер родился уже после его смерти, так что он никогда не видел отца. Но он – его вылитая копия.

– Я тоже очень похож на отца, – сказал я в настоящем времени, и оговорка заставила меня вздрогнуть, но заметила это только Эстер.

– У моего покойного мужа была своя плавильня, – продолжила Кэрол. – Но одна я бы ее не потянула. Я наняла помощника, а сама занимаюсь домом. Пока что мы справляемся, но больших доходов наш бизнес не приносит. Так что будете когда-нибудь проезжать мимо – милости просим!

Дом был старым, зато водопровод – совершенно новым. И везде было чисто и уютно.

– Располагайтесь, – пожелала нам миссис Дункан и, напомнив о корзине для грязного белья у дверей, удалилась.

Братья выбрали комнату с двухъярусными кроватями. Эстер застолбила для себя нижнюю койку под Ли Отисом. А это значило, что претендентов на двуспальную кровать больше не было. И огромная постель во второй спальне досталась одному мне.

– Ты платишь, тебе и лучшая кровать, – настоял Элвин.

Но своей ванной мне пришлось с ребятами поделиться. Потому что Эстер заперлась в той, что примыкала к их комнате, и обратно выходить не торопилась. Мы приняли душ, побрились и быстро заснули – раньше, чем она закончила свой туалет. Часом спустя Эстер открыла дверь в мою спальню и плотно закрыла ее за собой. Я оставил лампу включенной и не стал запирать дверь – надеялся, что Эстер навестит меня перед сном. Но бодрствовать у меня не получилось. Наволочки пахли отбеливателем и домашним хлебом. Этот запах навеял мне воспоминания о миссис Костьере и моей кровати дома. И… меня сморил сон.

– Бенни? – Шепот Эстер выдернул меня из мира грез, в котором отец все еще был жив, а миссис Костьера пыталась пробудить у меня интерес к учебе в школе. – Ты не спишь?

– Нет, – солгал я, потирая полусомкнутые веки и пытаясь вспомнить, где я.

Эстер в нерешительности застыла у двери – маленькая, в белой ночной сорочке. И отец с миссис Костьерой растворились в небытие. Эстер пробежала по комнате к кровати, как ребенок рождественским утром, выключила лампу и улеглась рядом со мной. Я притянул ее к себе, уложив голову под своим подбородком. Ее волосы были сколоты в тонкие витые пряди.

– Почему ты выключила свет? – недовольно пробурчал я.

Мне так хотелось смотреть на нее, разглядывать!

– Я выгляжу не лучшим образом, зато чувствую себя чертовски хорошо. Грязь отмыта, перышки почищены, тело надушено. Моя кожа теперь пахнет, как медовое масло.

Я уткнулся носом в ее шею, чтобы убедиться в этом самому, и застонал от удовольствия. Когда жизнь дает тебе лимоны… сделай медовое масло[18].

– Хочешь меня еще раз поцеловать? – спросила Эстер, и я буквально услышал ее улыбку.

– Хочу. – Мои губы отыскали ее рот в темноте, и несколько долгих минут я целовал девушку, пока мое тело не взмолилось о большем, руки не пустились в странствие по ее телу, а Эстер не замурлыкала.

Мы слишком сильно шумели и стали бы шуметь еще громче. А ведь это была не песня, которую дозволено слушать всем.

– Я не готов заниматься с тобой любовью, когда в соседней комнате твои братья, – сказал я, через силу отрываясь от губ Эстер.

– Ну пожалуйста, – сладко промяукала она, и я засмеялся, уткнувшись лицом в ее шею, чтобы заглушить звук.

Мои руки обхватили бедра Эстер, а воображение рисовало чудесные картины того, что мы могли бы с ней делать, будь мы действительно одни. Но кроме этой единственной просьбы, Эстер больше не вымолвила ни слова. И я остался недвижим, держа свое тело под контролем. Эстер погладила меня по волосам, а когда рука ее замерла и ритм сердца замедлился, я подумал, что она уснула. Я высвободил голову и ноги, обвивавшие ее тело, чтобы ей было удобнее. Мои глаза уже привыкли к темноте. Взглянув на лицо Эстер, я вдруг увидел, что она не спит. Ее глаза были широко открыты и полны влаги, и новая боль тисками сжала мое сердце. Но не из-за вожделения или отказа. И не из-за острой потребности прикасаться к ее медовой коже и раствориться в ее теле.

– Я не в порядке, Бенни, – прошептала Эстер.

Я дотронулся до ее щеки.

– Я знаю, малыш. Я тоже.

– Я так устала. Но мне так много нужно сказать.

– Они не причинили тебе вреда? – снова спросил я. Хотя наши представления о вреде могли различаться. Видения жестокого обращения с ней копов преследовали меня всю прошлую ночь.

– Нет. Но я испугалась, что никогда не выйду оттуда. Они разрешили мне сделать один звонок, и я позвонила домой в надежде, что трубку возьмет мама или Арки. К телефону подошел Арки. Они не уехали в Монтгомери. Он сообщил, что у них все хорошо. Сказал, чтобы я не беспокоилась. И стал расспрашивать о Питтсбурге и Рэе Чарльзе. Он ничего не знал, и я не стала говорить ему, что оказалась в тюрьме. Все равно он ничего бы не смог сделать.

– Они облажались. Арестовали нас на глазах у сотен людей. Перед камерами, репортерами и телевизионщиками. Когда мафия убирает кого-то… она делает это быстро и тихо. Концы в воду и все. Кто бы ни выдал этот чертов ордер и ни послал копов, они об этом не подумали.

– Дилетанты, – фыркнула Эстер.

Ее дерзость снова выплеснулась наружу. Я ухмыльнулся и поцеловал ее в макушку, а она улеглась рядом со мной, прильнув головой к плечу. Некоторое время Эстер хранила молчание, о чем-то размышляя. Но я ждал, когда она снова заговорит, сопротивляясь тяге ко сну и манящей теплоте ее тела.

– Я тебе нравлюсь, Бенни? – спросила она наконец.

– Ты мне нравишься, Бейби Рут.

– Ты даже не называешь меня настоящим именем! – пожаловалась Эстер.

– Это потому что я гангстер. Ты разве забыла? У нас у всех прозвища. Так что радуйся, что я не называю тебя Эстер-толстушкой или Эстер-худышкой.

– А чем я тебе нравлюсь?

Эстер не смеялась, а мне так хотелось услышать ее смех.

– Ты чертовски забавная. Ты остра на язык. Ты упрямая. И всегда пахнешь так вкусно!

– Я вкусно пахну?

– Да. Как яичница с беконом.

– Что?

– Как шипящий стейк.

– Бенни! – ущипнула меня за руку Эстер.

Моя грудь заклокотала от смеха. Я хоть и дурачился, но уже мало что соображал. Настолько я был уставшим. Но время, проведенное наедине с Эстер, было таким драгоценным! А заснув, мы бы его упустили.

– Я сказала тогда, что принесу тебе кучу денег, – тихо проговорила Эстер.

Я снова замер в ожидании, не улавливая, что она хочет.

– Мы еще не заработали ни цента. А я тебе обошлась в кругленькую сумму, – сказала Эстер.

– Деньги придут.

– Ты заработал бы больше, если бы не связался со мной.

– Ты – моя инвестиция!

Эстер покачала головой – мои отговорки ее явно не устраивали.

– Я пытаюсь понять. Почему ты все это делаешь?

– Ты – долгосрочная инвестиция.

– Черт тебя подери, Бенни Ламент! Ты говоришь загадками! – взвыла Эстер, приложив к глазам ладони, как будто я сводил ее с ума.

Время для поддразнивания прошло.

– Я так же думал об отце. Он никогда мне не лгал, но прямо отвечал лишь на вопросы о вещах, которые я знать не хотел. – Я вздохнул и попробовал снова. – Я не знаю, почему я это делаю, Эстер. Возможно, потому что Сэл велел мне этого не делать. Возможно, потому что мой отец так сильно желал, чтобы я это сделал. Не знаю. Точно я знаю только одно: с того момента, когда ты открыла рот, я не переставал о тебе думать. Ты не выходила у меня из головы ни на секунду.

– Но… я тебе нравлюсь? – повторилась Эстер, не найдя других слов.

– Черт возьми, да мне все в тебе нравится!

– Все? – переспросила Эстер с таким сомнением в голосе, что я чуть не расхохотался.

– Все! Мне нравится твоя дерзость. Мне нравится твой характер. Мне нравятся твои чистые глаза и твое темное сердце.

Эстер приподняла голову, подперла ее рукой и заглянула мне в глаза, ее губы подрагивали в легкой улыбке.

– Мне нравится, как ты выглядишь, – добавил я.

– Это потому, что я выгляжу чертовски хорошо. – В попытке приуменьшить значение моих слов Эстер придала лицу самодовольное выражение.

Но я продолжил:

– Мне нравятся цвет твоей кожи и завитки волос, изгиб талии и то, как ты наклоняешь голову. Мне нравится форма твоих ушей и длина шеи. И то, как ты покачиваешь бедрами при ходьбе. Мне нравится, как ты себя преподносишь. Как отводишь назад плечи и держишь спину прямо, как будто бросаешь миру вызов: «Признайте меня! Я выдающаяся певица!» Мне нравится, что ты такая миниатюрная и такая сильная. Маленькая, но громогласная. А когда ты смеешься, я забываю собственное имя.

– Тебе все это нравится? – еле слышно спросила Эстер, прикусив нижнюю губу.

И то, как она это делала, мне тоже нравилось.

– Да, мне все это нравится. И еще миллион других вещей. Ты мне нравишься вся, Бейби Рут.

Она не наклонилась, чтобы отблагодарить меня поцелуем, а просто уставилась на меня с такой нескрываемой преданностью в глазах, что мне пришлось заполнить тишину, иначе Эстер оказалась бы подо мной, а Мани, Элвин и Ли Отис пошли бы ко всем чертям.

– По-моему, я не сказал тебе еще одну вещь, – пробормотал я.

– Какую?

– Я так тобой гордился! В Питтсбурге, когда ты стояла на той сцене и завоевывала мир. Я испытал такую гордость за тебя!

– Почему? – прошептала Эстер.

– Ты – такая же, как он. Как Бо Джонсон. Ты – боец! Настоящий и чертовски классный боец!

– Ты тоже – боец, Бенни Ламент. Это у нас наследственное.

– Похоже, что так.

И только после этого Эстер наклонилась и поцеловала меня. Но ее губы не задержались. Она почти сразу же выпрямилась – ей осталось произнести последние и самые главные слова. Поджав колени под себя, она села рядом и посмотрела на меня сверху вниз. Я в ожидании скрестил руки под головой.

– Я пришла тебе сказать: мне не следовало бы выходить за тебя замуж, – торопливо проговорила Эстер и придавила пальцами мои губы, чтобы я не смог возразить. – Тсс. Молчи. Просто выслушай меня. Я внушала себе: это самое правильное решение.

– Для кого? – запротестовал я сквозь ее пальцы.

Но Эстер проигнорировала мой вопрос.

– Дело в том… что, когда ты рядом со мной, все внутри меня замирает. Сердце останавливается. Дыхание замедляется. Мой разум проясняется, а глаза раскрываются, как будто я распахиваю в доме окна и вдыхаю запах весны. А вокруг тишина… звенящая, оглушающая. Настолько, что все остальное куда-то исчезает. Вот что ты делаешь со мной, Бенни Ламент. И мне это нравится. Мне нравится этот тихий покой, – призналась Эстер.

И от этого признания эмоции захлестнули меня, подступили к горлу и защекотали глаза.

– Но мне не хочется думать о том, как тяжело тебе приходится и как напугана я сама. О том, что люди будут пытаться отнять у нас этот покой. У нас не будет покоя, Бенни. Со мной ты покоя не обретешь. И всю ту боль, которую ты носишь в себе, но о которой не говоришь, я едва ли смогу унять. Я не смогу тебе принести того умиротворения, которое вселяешь в меня ты. Но я выйду за тебя замуж, потому что хочу этого. Я впервые в жизни возьму от нее то, что хочу. И точка!

Точка!

– Так что не подведите меня, Бенни Ламент, – предостерегающе погрозила мне пальцем Эстер. А потом плюхнулась возле меня на постель, как будто не вручила мне только что свое сердце и душу и не взяла взамен мои.

– И это еще одна черта, которая мне в тебе нравится, – пробормотал я.

– Какая именно?

– Ты очень умна.

– Потому что согласилась выйти за тебя замуж? – поддразнила меня Эстер.

– Да. – Я снова чмокнул ее в макушку.

– Можно я посплю здесь? – спросила Эстер и зевнула так широко, что могла бы проглотить всю кровать.

– А ты храпишь? – полюбопытствовал я.

– Наверное.

– Я тоже.

Ее рука подползла к моей щеке. Эстер обхватила мое лицо, как будто я ей был очень дорог, а головой прильнула к груди – пушинка на фоне моего массивного тела. Я хотел сказать девушке, что ей придется проснуться раньше братьев и вернуться в свою постель. Но… заснул прежде, чем успел выговорить эти слова.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Вы вот так просто приехали в Детройт, пришли в «Мотаун Рекорде» и постучались в дверь Горди? – спрашивает Барри Грей Бенни Ламента.

– Ну да. Мы с Берри были знакомы. Всего за несколько месяцев до тех событий он пытался меня ангажировать. Думал, если заполучит парня-гангстера, – смеется Бенни над собственной характеристикой, – то его лейбл приобретет вес. Он стремился получить такое звучание и создать такую систему, которая бы вышла за рамки расовой музыки – как люди до сих пор называют песни, выпущенные негритянскими артистами. Берри Горди хотел сделать их мейнстримом. Забыть ночные клубы с афроамериканцами-исполнителями. Берри хотел звучать везде. Без оков и границ, на всех радиостанциях, на всех сценах, с любой публикой.

– Похоже, союз «Майнфилд» и «Мотаун» был предопределен на небесах…

– «Мотаун Рекорде» только раскручивалась. Ребята работали всего года два, не более. У Берри была мечта и маленькая студия на первом этаже его дома. У него не было ни большой студии, ни поддержки в индустрии звукозаписи. Но у него была система. И он был достаточно незаурядной личностью, чтобы верить в себя и в свою способность завоевать музыкальный мир.

– Через 10 лет, он прошел долгий путь, – поддерживает Барри Грей. – История лейбла «Мотаун» – это еще один триумф уходящего десятилетия.

– Вне всякого сомнения. Но в декабре 1960 года, когда я познакомил Берри Горди с Эстер и ее братьями, у «Мотаун» было всего несколько артистов – «Миракле», Мэри Уэллс, Поющий Сэмми Уорд. Возможно, еще «Сюпримс», хотя не думаю, что у них на тот момент уже имелись хиты. Мы встретились с Марвином Гэем в то Рождество. Он играл на ударных в студийном бенде.

– Марвин Гэй? Надо же!

– Таланты, которых привлекала и записывала «Мотаун», превосходили все ожидания.

– Итак, вы явились туда и убедили Берри Горди организовать вам запись в «Хитсвилл США»[19]. И через две недели у вас был альбом!

– Да. Благодаря Берри Горди.

– Однако на пластинке не было даже лейбла «Мотаун».

– Нет. Мы все же оказались слишком противоречивой, слишком проблемной группой для недавно основанной фирмы. Но, как Ахмет Эртегюн и Джерри Векслер в «Атлантик Рекордз», Берри сделал для нас все что мог. Думаю, это один из самых удивительных моментов в нашей истории. Так много людей нам действительно хотели помочь. Они хотели, чтобы мы преуспели, чтобы нас слушали. Несмотря ни на что.

Глава 18

«Мотаун»

Мы выехали из Кранберри в чистой одежде и с заметно поднявшимся настроением. Даже Мани зарядился умеренным оптимизмом, хотя и ненадолго. Первые несколько часов в дороге мы провели, обсуждая порядок песен и репетируя как могли в нашей своеобразной дорожной гримерке. Ребята хотели знать все о Берри Горди и «Мотаун Рекордз», а также заключит ли он с нами контракт или нет. Я не сказал им, что еще не переговорил с Берри и он не знал, что мы к нему приедем.

Примерно в получасе езды до Детройта Эстер понадобилось остановиться, и я, свернув на первом повороте, подъехал к станции техобслуживания с туалетами на улице. Их двери были нам видны, так что сопровождать Эстер не потребовалось. Я залил в бак бензин на несколько долларов и снова сел за руль, не спуская глаз с уборных. Меня все заставляло нервничать.

– Ав «Мотаун» все цветные? – поинтересовался Ли Отис, когда я откинулся на спинку сиденья. – Они нас возьмут, Бенни?

– «Мотаун» – не мафия, братишка, – сказал Мани, встретившись со мной взглядом в зеркале заднего вида.

– Что ты имеешь в виду? – озадачился Ли Отис.

– Это мафиози принимают в свою семью лишь итальянцев, не так ли, Ламент? – подчеркнул Мани. – Я слыхал, что ты не можешь стать членом мафиозной группировки, если ты не итальянец. Их девиз: никого, кроме итальянцев. Не доверять никому и ничему, кроме крови. Так что мы им не подходим.

– Не знал, что ты хотел пополнить мафию, – сказал я.

– Ты хотел стать гангстером, Мани? – спросил Ли Отис.

– Нет. Я лишь хотел сказать, что Бенни зря думает, будто с его женитьбой на Эстер все ее проблемы исчезнут.

Я вовсе не думал, что брак со мной избавит Эстер от проблем. Я только надеялся, что он решит их хотя бы частично. А то, что Мани просек мою стратегию, меня обозлило. Хорошо, что Эстер не было в машине.

– Ты много болтаешь, Мани, – сказал я, в сотый раз пожелав, чтобы он раз и навсегда заткнулся.

– Я много думаю, – поправил меня Мани, постучав пальцем по лбу, и скрестил на груди руки, как будто вопрос был решен. – И вы знаете, что я прав, – добавил он самоуверенно.

– Проблемы никогда не уходят, Мани, – сказал Элвин, оторвав глаза от газеты, которую я купил ему в маленьком киоске у заправки. – Они никуда не делись в Нашвилле, когда прошлой весной студенты начали устраивать сидячие демонстрации в закусочных. – Парень ткнул в заголовок передовицы. – А тут пишут, что шесть коммерсантов в деловом центре Нашвилла теперь обслуживают в своих закусочных негров. Сидячие демонстрации проходят по всему Югу. «Ненасильственный протест» – так они их называют.

– И какое отношение это имеет к женитьбе Бенни на Эстер? – пробурчал Мани.

– Я лишь хочу сказать, что от проблем нельзя спрятаться. Ты не можешь бороться с несправедливостью кулаками и оружием. Это только создаст еще больше проблем. Но и бежать от них нельзя. Ты должен стоять на своем. Оставаться верным своим убеждениям и принципам. И пусть все идет, как идет. – Элвин воодушевился под стать проповеднику и еще раз ткнул пальцем в статью. – А если тебя будут оскорблять или преследовать, подставь своим обидчикам щеку, но не отворачивайся. Ибо сказано в Евангелии от Луки: «Блаженны вы, когда возненавидят вас люди и когда отлучат вас…»

– Даже когда отлучат вас от мафии, – присоединился к брату Ли Отис.

– Особенно когда вас отлучат от мафии, – еле слышно пробормотал я.

– «Посему я благодушествую в немощах, в обидах, в нуждах, в гонениях, в притеснениях за Христа, ибо когда я немощен, тогда силен», – процитировал Элвин.

– Все это ерунда, – махнул рукой перед лицом брата Мани. – Мы слишком долго пребывали в немощах. И я от этого чертовски устал. К тому же это не Лука, а послание к Коринфянам.

– А я и не говорил, что это Лука, – ответил Элвин, пытаясь сохранить спокойствие. – Я говорил о двух разных стихах, Мани.

– Ля тебя отлучаю прямо сейчас, Элвин, – заявил тот, зажав уши и закрыв глаза.

Слава богу, этот разговор закончился. Мани выводил меня из себя, но дураком он не был. Он был слишком проницательным и чересчур упрямым, и ответов для него у меня не было. Ненасильственный протест мог сработать в закусочной, но он ничего бы не изменил, пожелай нашей смерти такой человек, как Рудольф Александер.

– Так какой у нас план? Мы постараемся не наживать себе проблем, но и бежать от них не будем? – спросил Ли Отис, подавшись вперед так, что его длинные руки повисли над передним сиденьем.

На словах план был хорош, но на практике я напросился на проблемы уже в тот момент, когда обратился к Сэлу за помощью.

– Они же не будут упекать вас за решетку после каждого нашего выступления? – спросил меня Ли Отис тихо, но с торжествующим блеском в глазах.

– Я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы этого больше не случилось, – заверил я паренька.

Я посмотрел на часы. Эстер находилась в уборной уже десять минут.

– Чего она так долго? – пробормотал я.

– Это же Эстер. Она особенная. Или вы этого не заметили? – вернулся из своей временной молчаливой отлучки Мани и открыл дверцу машины, собираясь выйти. – Пойду гляну.

И в этот миг Эстер выскочила из двери с табличкой «Ж» и почти бегом бросилась к нам, не обращая внимания на сумочку, ударявшуюся о ее ноги. У меня внутри все перевернулось. Я поспешил завести мотор, готовый сорваться с места, как только она сядет в машину.

– Я слышала «Ни одного парня»! – выдохнула Эстер, приземлившись на пассажирское сиденье и хлопнув дверцей.

– Черт с ним, Эстер, – прошипел Мани. – Ты меня напугала.

– У них там вмонтированы динамики. И вообще уборные классные. Все чисто. И мыло хороше. – Покончив с лирическим отступлением, Эстер вернулась к главной теме. – Я только открыла губную помаду, как диджей произнес: «Сороковую строчку в чарте на этой неделе заняла новая песня от новоиспеченного бенда. Это ’’Мне не нужен ни один парень” в исполнении “Майнфилда”».

– Сороковую строчку? – ахнул Элвин, с шумом закрыв газету. – Мы попали в «Топ-40»?

– Мы в «Топ-40»! – вскричала Эстер, смеясь и стуча об пол ногами.

Я уже вел машину.

– Теперь ребята в «Мотаун» точно возьмут Бенни, – ликующе хмыкнул Ли Отис. – Кого волнует мафия, когда вы в клубе «Топ-40»?

У «Топ-40» не было пулеметов и политиков в карманах, но я промолчал.

– Меня интересует только одно: когда нам станут платить? – заявил Мани, но и он улыбался тоже.

* * *

Студия звукозаписи «Мотаун» располагалась в гараже двухэтажного белого дома на Вест-Гранд-бульвар в Детройте. Кухня, примыкавшая к гаражу, была переделана в аппаратную, и именно над ней проживала семья Берри Горди – младшего. «Интересно, они когда-нибудь обретают тишину и покой?» – невольно подумал я. Студия гремела сутки напролет, извергая музыку, как конвейерная линия. Через пару лет после того, как Берри открыл ее в январе 1959 года, я побывал в ней несколько раз. Но никогда не заявлялся без предварительной договоренности. И никогда не чувствовал себя таким неподготовленным.

Мы подъехали к студии немногим позднее полудня. Во вторник, 15 декабря. Ее стены уже сотрясали взрывные вибрации, а нам в глаза сразу бросилась табличка над двумя дверями, разделенными большим застекленным окном. На ней витиевато изогнутыми буквами было выведено: «Хитсвилл США». Длинную дорожку к студии выстилал бугристыми сугробами снег, а снеговик у входа вызывал сочувствие своим жалким видом. Он явно сильно пострадал от оттепели, потеряв не только нос, но и руки. Глубокая морщина кривила на его лице гримасу отчаяния. Он выглядел в точности, как ощущал себя я. «Может, попросить Элвина прочитать одну из его молитв?» – пришло мне вдруг на ум. Но вместо этого я окликнул его брата:

– Мани!

– Что? – отозвался он.

– Прокатись на машине по кварталу пару раз.

Типичная реакция Мани – подозрительность – не заставила себя ждать.

– Зачем?

– Хочу убедиться, что Берри тут, до того как мы все туда потащимся, – объяснил я, проведя пальцами по волосам. Все пряди были на месте, прическа в порядке, а вот грудь не на шутку терзало волнение.

– Яс вами! – заявил Ли Отис, пытаясь перелезть через Элвина.

– И я! – воскликнул тот, спешно вылезая из машины. – Лучше подожду на свежем воздухе. Может, даже прогуляюсь…

Эстер подкрасила губы помадой, пригладила волосы, всунула свои маленькие ступни в волшебные туфли на каблуках и тоже открыла дверцу.

– Вы как дети малые. Я хороший водитель, – пробурчал Мани. – Но я тоже пойду с вами, Ламент.

Закрыв глаза, я прочитал строчку из молитвы Элвина, запавшую мне в душу, – она понравилась мне больше, чем молитвы по четкам: «Избави нас всякого страха и приумножь нашу веру в себя…» Мимо нас проехал автомобиль и остановился у бордюра; собравшись с духом, я вылез следом за ребятами из машины.

– Ба! Бенни Ламент! – прорезал воздух мужской голос. – Это ты, парень?

Смоки Робинсон был долговязым, худощавым, с острыми скулами и светлыми глазами, резко выделявшимися на фоне его желтовато-коричневой кожи и темных, безупречно уложенных волос. Он был молод. Мы подружились сразу, хотя я был старше его на целых 10 лет. Возможно, благодаря общей неустанной потребности создавать музыку, а может быть, в силу присущей нам обоим целеустремленности и четкого понимания того, что мы оба хотим делать, мы понимали друг друга прекрасно. Я представил Смоки Элвину, Мани, Ли Отису и Эстер. Когда Смоки взял ее руку, его глаза округлились, а на щеках появились ямочки.

– Я тебя понимаю, – пробормотал он, бросив на меня многозначительный взгляд. – У нас совещания по пятницам. Но кое-кому завтра предстоит давать концерт в Гранд-Рапидсе. Поэтому мы собираемся сегодня, – пояснил Смоки. – Прямо сейчас, кстати. Берри будет рад тебя видеть. Заходите. Заходите внутрь. Я чуток опаздываю, но теперь у меня появилось оправдание, – ухмыльнулся он.

Мы последовали за Смоки по дорожке к бетонному крыльцу, выпиравшему наростом под двойными дверями. По пути Смоки обернулся и посмотрел на меня.

– Мы видели вас в новостях. Что, черт подери, случилось с вами в Питтсбурге? Тут уже все о тебе судачат, Ламент.

Я лишь потряс головой и взял Эстер за руку. Мне и так предстояло все объяснять в скором времени, и хотелось отделаться одним разом.

Берри Горди был жизнерадостным, пышущим энергией мужчиной с искрометной улыбкой, заставившей даже Элвина улыбаться еще шире. «Улыбаясь, вы можете сказать любому человеку все что угодно», – любил шутить Горди, но сам он глупцом не был. Берри сидел во главе большого стола для переговоров, но, когда мы вошли в комнату следом за Смоки, он испустил возглас удивления и поднялся для приветствия.

– Глядите, кого я встретил на улице! – воскликнул Смоки. – Бенни Ламент собственной персоной! А на тот случай, если кто-то из вас не знает Бенни, я вам скажу: с кем он только не играл и для кого только не писал песен! Включая некоторых из нас.

Стол был рассчитан по меньшей мере на дюжину человек. Но заняты были всего семь стульев. Остальные – свободные – отставлены к стене. Я узнал отца Берри, Горди-старшего, которого Берри звал иногда, как и я своего, «па», и его старшую сестру, тезку Эстер, хотя тот и обращался к ней «миссис Эдвардс». Все прочие лица, кроме Смоки, были мне незнакомы. Я знал нескольких студийных музыкантов, но никогда не присутствовал на их производственном совещании. Хотя, судя по всему, большинство сидевших за столом доводились Берри родней. Их выдавало явное сходство – широкие улыбки, круглые носы, теплые глаза и белоснежные зубы. Все эти люди производили приятное впечатление – умные, амбициозные и, без сомнения, трудолюбивые. И понимание того, во что я могу их втянуть, на миг поколебало мою решимость. Я представил Эстер и ее братьев и извинился за вторжение, но Берри пригласил нас присесть и, пока мы устраивались на стульях вдоль стены, забросал меня вопросами. Увы, не так я представлял себе наш разговор. Я думал пообщаться с Берри наедине, но рассчитывать на это явно не приходилось.

– Я получил твой диск по почте неделю назад, Ламент, – сказал Берри, хлопнув меня по руке. – Я его послушал и признался Смоки: «Я хочу эту песню и эту группу». А он мне в ответ говорит: «Их уже крутят по радио». – Берри вознес руки к небу. – И какого рожна ты мне его послал, Бенни, если мой поезд уже ушел? – У стены слева от Горди стоял проигрыватель; Берри встал и схватил сорокапятку, которую я отправил ему по почте в тот день, когда мы с Эстер вживую спели на радио WMCA.

– Тут написано «Ламент Рекордз», – сказал Берри. – Ты сделался продюсером?

– У вас даже нет студии? – удивился мужчина, которого Берри представил как своего брата Джорджа. – Как вам удалось сделать такую запись? Я вчера слышал «Мне не нужен ни один парень» по радио.

– Я же вам сказал… Бенни знает многих людей, – сказал Смоки.

– И они его знают, – влез в разговор Мани.

Я не счел его слова комплиментом, но Смоки кивнул в знак согласия.

– По-моему, я видела вас двоих в «Новостях». Что-то о Питтсбурге и Рэе Чарльзе, – перевела взгляд с Эстер на меня и обратно миссис Эдвардс.

От женских глаз не ускользнуло, что я вошел в комнату, держа Эстер за руку.

– Мы выступали вечером во вторник в Питтсбурге, – сказал я. – На разогреве у Рэя Чарльза в Сирийской мечети.

– А среду они провели в тюрьме, – горделиво добавил Элвин.

– Что? В тюрьме? Почему? – едва не задохнулась то ли от удивления, то ли от возмущения миссис Эдвардс.

– Потому что они слишком сильно друг друга любят, – выпалил Мани. – Людям от этого не по себе. Кого-то это смущает, а кому-то просто не нравится.

– Меня это не смущает, – ввернул Элвин. – Ненасильственный протест. Вот что это было, – процитировал парень газетную статью, которой поделился с нами в машине.

– Бенни хочет жениться на Эстер, – подал голос Ли Отис, и все затихли на время, чтобы сформулировать шквал пришедших в голову вопросов.

«Черт подери, да это катастрофа!» – потер я подбородок в попытке придумать, как бы остаться с Берри с глазу на глаз.

– Сколько тебе лет, Ли Отис? – спросил Смоки, заинтересовавшись единственным человеком в комнате моложе него.

– Семнадцать, – ответил Ли Отис.

– Шестнадцать, – поправила брата Эстер.

– Нет, мне семнадцать, – уперся Ли Отис. – Сегодня мой день рождения.

Комната взорвалась поздравлениями, а Эстер встала и, обхватив руками красивое лицо Ли Отиса, прижалась щекой к его волосам.

– Ой, Ли Отис. Я забыла… Прости меня, малыш.

– За что? Это же лучший день рождения в моей жизни! Я в «Хитсвилл США»!

Улыбка Берри стала вдвое шире, а это кое-что значило. Ли Отис только что заработал дополнительные очки.

– Давайте ее послушаем, – предложил Горди-старший, указав кивком на проигрыватель.

Берри поставил пластинку и сел, скрестив руки. Но к концу песни «Ни один парень» он уже снова стоял на ногах с поднятой рукой.

– Давайте проголосуем, – сказал он.

– А за что мы будем голосовать? – уточнил кто-то в замешательстве.

– Это стоящая песня или как? – сказал Берри, так и держа руку на весу.

Все сидевшие за столом тоже подняли руки, хотя на лицах некоторых особого восторга я не заметил. Мы ворвались на совещание и отвлекли на себя все внимание, а ведь на повестке стояли совершенно Другие вопросы.

– Раз ее уже крутят по радио, для чего вам мы? – нахмурив брови, поинтересовалась миссис Эдвардс.

– Нам нужно записать альбом, – решился я на отчаянную попытку. – У меня есть десять песен, десять дней и десять тысяч долларов, с которыми я готов расстаться, если мы сделаем это здесь. Вот для чего вы нам нужны.

Брови миссис Эдвардс взлетели вверх, а лицо просветлело. Она была деловой женщиной, а деловых интересует только прибыль.

– Продолжайте, – сказала она.

– А что у вас еще есть? Ты сказал, что песен десять, – вмешался Смоки; ему, естественно, захотелось их послушать.

– Давайте им дадим послушать «Крошку», – выложил на стол лаковый диск Мани.

Я так и сделал. Затем я поставил «Берегись» и незаконченную версию «Бомбы Джонсона».

– Бомба Джонсон… – потер подбородок Берри. – Мне это имя знакомо. В «Брюстере», где я иногда боксирую, висит его фотография. Он был лучшим в тяжелом весе. А что с ним сталось?

Мы с Эстер обменялись взглядами, а Элвин закашлялся.

– Это только фрагмент, а у нас есть и целая история, – сказал я. – На прошлой неделе мы спели ее вживую на радиостанции WMCA в Нью-Йорке. И она пошла в эфир.

– Есть и песня, и история, – добавила Эстер.

– Повествовательные песни сейчас очень популярны. Как «Битва за Новый Орлеан» и «Потопить ’’Бисмарк”» Джонни Хортона. Это не мой стиль, но людям нравятся хорошие истории. Я бы хотел послушать всю песню, – сказал Берри и взглянул на часы. – Студия должна быть свободна. Пойдемте.

Мы взяли из машины инструменты и спустя десять минут Элвин, Ли Отис, Мани, Эстер и я оказались, словно рыбы в аквариуме, под прицелом нескольких пар глаз, собравшихся за стеклом нас послушать. Помимо Берри, Смоки и звукорежиссеров, пришли и несколько членов семейства Горди.

– Мы еще вас не записываем, Бенни, – сказал Берри. – Мы просто хотим получить представление о ваших песнях. А о записи альбома поговорим, когда услышим чуть больше. Начните с «Бо Джонсона».

– Ты готова, Бейби Рут? – спросил я со своей банкетки у фортепиано.

– Готова, – ответила Эстер, и голоса по другую сторону стекла стихли.

Эстер не стала вдаваться в подробности истории и распеваться. Она начала так же, как сделала в Мечети, обратившись к публике.

– Это история о моем отце, лучшем боксере мира в тяжелом весе. И о женщине, которую он любил, – сказала Эстер в микрофон. – И все его звали Бомбой.

Тут она четырежды щелкнула пальцами и запела – а капелла, в нужной тональности:

– Он родился в Гарлеме и стал его королем. Он был самым крутым, о нем песню поем…

Мы с ребятами вступили, и понеслось… Мы спели все, что они еще не слышали: «Цыпленка», «Ящик Пандоры», «Босиком», «Холодно», «Давай скажем друг другу ’’Привет”». Но когда мы запели «Темное сердце», а Элвин, Мани и Ли Отис замолчали, голос Эстер прервался, и я подумал, что она остановится. Мне следовало догадаться раньше! Эмоции в голосе Эстер нисколько не умалили его звучание, а только сделали ее песню еще лучше. Хотя вся вещь была настолько личной, что я не мог поднять глаза от клавиш. Я позволил своим рукам делать то, что им следовало делать, спел свою партию и открыто выразил свою любовь, притворившись, будто только Эстер могла меня слышать. Нас слышать. Конечно же, это было не так. Фигуры по другую сторону стекла дождались, когда смолкнет последняя нота, а потом Берри спросил в микрофон хриплым голосом:

– У вас еще что-нибудь есть?

– У нас все, – закашлялся я, почувствовав его участие.

– Что ж, мы услышали достаточно, – сказал Берри. – Мы услышали более чем достаточно. Нам просто не хотелось, чтобы это прослушивание заканчивалось.

* * *

Мы взяли перерыв, и я дал секретарше – молодой женщине по имени Мэри – немного денег, чтобы она заказала для всех сэндвичи и торт по случаю дня рождения Ли Отиса. Берри с сестрой провели нас с Эстер в кабинет Берри и закрыли за собой дверь. Я не стал оглядываться – не хотел видеть, что при этом испытали братья. Берри откинулся на спинку своего кресла, широко расставив ноги и уцепившись руками за колени. Взгляд у него был отрешенный. Миссис Эдвардс тоже села, а Эстер опустилась в кресло рядом с ней. Я сидеть не мог и, сунув руки в карманы, прислонился к стене.

– Знаете, мы ведь все стремимся к лучшему, да, Ламент? – тихо произнес Берри. – Все меня критикуют… говорят, я стараюсь представить своих артистов-афроамериканцев счастливыми, довольными и жизнерадостными, без всяких проблем.

Я воздержался от комментариев, и Берри продолжил:

– Но люди не желают слушать тяжелую, грустную музыку. У всех хватает собственных проблем и неприятностей. Люди хотят слышать в музыке надежду. Они жаждут зарядиться положительными эмоциями. Они хотят танцевать. Я не смогу никому помочь – ни своим артистам, ни своей семье, ни этой компании, – если не буду требовать определенного стандарта. Мы должны быть лучше всех остальных, – повторил Берри. – Я задаю здесь направление. А люди… да, пусть они смеются, издеваются и называют меня увеселителем толпы. Да, черт возьми, я такой! Но именно это делает хорошая музыка. Она веселит сердца. Ублажает уши. Доставляет наслаждение глазам. Радует душу. И люди возвращаются за тем, что приносит им удовольствие.

– Уж и не знаю, радуем мы людей или нет, – тихо сказала Эстер, и я, оторвавшись от стены, встал за ее креслом, положив руки ей на плечи.

Брат с сестрой молча проследили за нами, и Берри подавил вздох:

– Что ж… вы волнующие. Вне всякого сомнения. Да из-за вас двоих, вместе… вся эта студия готова была запылать ярким пламенем. Теперь я понимаю, почему вас засадили в тюрьму. Вопрос общественной безопасности, – сказал Берри, внезапно рассмеявшись.

– Я не могу поверить в это! Вас посадили в тюрьму! – прошептала миссис Эдвардс, качая головой. В отличие от брата, она не засмеялась; ее подбородок окаменел, а взгляд сделался тяжелым.

– Сэмми Дэвис – младший женился на белой женщине, – сказал Берри. – А Перл Бейли вышла замуж за Луи Беллсона – лучшего белого барабанщика из всех, кого я встречал. Так что вы не будете первой межрасовой парой в мире шоу-бизнеса.

– Но вы не сможете пожениться здесь, – вставила миссис Эдвардс. – Если это именно то, что вы намеревались сделать.

– Здесь это противозаконно? – спросил я.

В некоторых штатах такие браки не разрешались законом. Да что уж там в некоторых. Во многих! Мани был прав.

– Законов, запрещающих межрасовые браки, нет. Но хотя бы один из вас должен быть жителем этого штата. А вы таковыми не являетесь. В Чикаго вам потребуется лишь какой-нибудь документ, удостоверяющий, что вам уже есть 18. И придется лично обратиться в канцелярию суда. Подать прошение. Они выдадут вам разрешение, но оформить брак вы сможете только на следующий день.

– Миссис Эстер Горди-Эдвардс знает свое дело, – хмыкнул Берри. – Она окончила Гарвард. И вышла замуж за политика, вам же это известно, да? В этом году она участвовала в работе Национального съезда Демократической партии – первая негритянская женщина, ставшая избранным делегатом. – Берри отчеканил резюме сестры так, словно он и гордился, и одновременно поддразнивал ее.

В ответ миссис Эдвардс закатила глаза, как это делала Эстер, реагируя на реплики братьев. И, глядя на обоих Горди, слушая их, отдаваясь на их волю, я вдруг расслабился.

– Берри пытается вам сказать, что мы придерживаемся высоких стандартов, – сказала миссис Эдвардс. – Мы должны делать то, что считаем лучшим для нашей компании и наиболее целесообразным в долгосрочной перспективе. Если мы хотим, чтобы она развивалась. Но нам нужны деньги. И нам необходимо привлечь к себе внимание. Вы можете дать нам и то и другое прямо сейчас.

– Грядут рождественские праздники. Традиционно поначалу бывает затишье, а потом – на Рождество – все приходит в движение. У нас запланировано множество концертов, но студийное время не так сильно забито, – начал Берри. – Так что девять-десять дней для записи мы сможем выделить.

– Это все, что нам нужно, – сказал я, пытаясь не показывать своего облегчения.

– Но это не все, что мне нужно, – откровенно признался Берри. – Я хочу, чтоб на этом альбоме значился «Мотаун». Я готов продвигать все что угодно, лишь бы лейбл развивался. Моя студия звукозаписи будет доступна вам две следующие недели. Вы можете работать даже по ночам, если нужно. Но я хочу, чтобы лейбл «Мотаун» стоял на конверте.

– Нет, Горди, нет. Я заплачу тебе за время записи большие деньги. Только не это, – сказал я.

Плечи Эстер под моими руками напряглись, и я легонько сжал их, словно извиняясь.

– Я всегда знал, что ты – находка. Это мне следовало бы заплатить тебе за продвижение пластинок «Мотаун». Черт! Я же пытался в свое время нанять тебя на работу! Я знаю твою подноготную и твое окружение.

– Дело не только в цвете кожи. Тут и криминал, и политика, и секс. Да все, что не так с этим миром, – возразил я.

– Думаешь, я не знаю, что не так с этим миром, Ламент? – фыркнул Берри. – Я хочу, чтобы на твоем альбоме было написано: «Мотаун».

– Я уже обращался к одному независимому производителю винила. Парень согласился записать для меня несколько синглов. Так вот, его мастерская сгорела дотла.

– Мы не штампуем копии здесь, – отмахнулся от моего предостережения Горди. – Я только что подписал контракт с «Саузерн Пластике» в Теннесси. Они готовы выпускать все пластинки «Мотаун». И кого-кого, а «Саузерн Пластике» никто не спалит. Иначе об этом узнает весь мир и тем, кто это сделает, будет, мягко выражаясь, неловко. Это маленькие фирмы можно сжигать, и на это никто не обратит внимания.

– Они могут превратить в пепел вашу студию, – сказал я.

– Никто нас не испепелит, – вмешалась миссис Эдвардс. – Но, по-моему, вам лучше рассказать нам всю историю. С самого начала.

И я рассказал, а Эстер периодически добавляла комментарии. В подробности я не вдавался и о дяде или своей семье говорить не стал. Упомянул лишь о дружбе отца с Бо Джонсоном. Глаза обоих Горди расширились, когда мы с Эстер произнесли имя Рудольфа Александера. Но когда все было сказано, они выглядели скорее заинтригованными, нежели напуганными.

– Тогда на кой черт ты все это делаешь, Ламент? – удивленно спросил меня Берри, и Эстер снова напряглась.

Она держалась пугающе спокойно и тихо, позволяя мне вести беседу, но разговор принял до боли личный характер.

– Ты когда-нибудь кого-нибудь любил, Берри? – отбросив всякое лукавство, спросил я.

– Да. Любил. И люблю. Многих людей.

– А я нет, – помотал я головой.

Берри пристально посмотрел на меня, ожидая продолжения.

– Я любил своего отца. Но его больше нет. И я люблю Эстер Майн. И все. А на всех остальных мне глубоко плевать.

– Вот ты, значит, каков! Сукин сын с ледяным сердцем? – сказал Берри, хотя при этом он улыбался.

Но улыбка исчезла с лица Горди, когда он произнес:

– Я очень сожалею о кончине твоего отца, Ламент.

Я смог только кивнуть, а сестра Берри спасла меня от необходимости бормотать что-то в ответ.

– Вам не обязательно петь, чтобы быть вместе. Вы могли бы жить вместе вне сцены. Спокойно и счастливо. Зачем лезть на рожон?

– Я думал об этом. Но я так не смогу. Я не мыслю себя без музыки, а Эстер – без пения. Нельзя обратить свое знание в незнание. Да, бывает, люди свой талант хоронят, но счастливее от этого они точно не становятся.

– А Александер… ты думаешь, это он так сильно запугал ребят из «Атлантик Рекордз», что они отказались с вами работать? – спросил Берри.

– Возможно, не он лично. Но кто-то из его людей.

– Значит, пока имя Эстер звучало на радио, но никто не знал, кто она такая, все было ничего. А теперь она поет песню об истории любви своего отца и Мод Александер, сделав ее хитом, о котором говорят по всей стране. Добавим тот факт, что ты – белый, и…

– И получается полное дерьмо, – закончил я за Берри.

– Или успешное шоу, – усмехнулась миссис Эдвардс.

– А вы эти песни сочинили вместе с ним? – спросил Берри Эстер.

– Некоторые из них, – ответила она.

– Большинство из них, – поправил я. – Она написала сама, без меня, песню «Бомба Джонсон» – всю, кроме припева и бриджа. Мы отлично сработались.

– Я называю это успешным взаимодействием, – сказал Берри. – Просто вы можете творить вместе.

– Этого недостаточно, – твердым голосом заметила Эстер.

– Надо донести до слушателей, что в песне правда, – кивнула миссис Эдвардс. – Не просто исполнять ее, как обычную песню. А рассказывать со сцены историю. Рассказывать ее всякий раз, когда выступаете. Везде. До тех пор, пока тайное не станет явным… для всех.

– Так мы и делали, – сказала Эстер.

– И планируем делать в дальнейшем, – добавил я.

– Ваша пара уже имеет огромную популярность, – снова вступил в разговор Берри. – Я даже вообразить не мог, что представится шанс привлечь к себе такое внимание… Сразу после Рождества в театре «Фокс» у нас запланировано шоу-презентация – «Мотортаун Ревю». Увы, мы даже не продали достаточное количество билетов, чтобы окупить аренду сцены, но если пройдет слух, что вы тоже участвуете… мы соберем полный зал. Потом мы едем в Чикаго. 30 декабря выступаем в клубе «Ригал», а 1 января отправляемся в турне по Восточному побережью. Театр «Аптаун» в Филадельфии, оттуда в Колумбию, далее Балтимор, потом Ричмонд. А затем нас ждет «Аполло» в Гарлеме. И вы окажетесь дома. На гастроли поедут все наши артисты плюс несколько новых лиц, которых я сейчас подбираю. Если вы поедете с нами, то поможете мне сделать «Хитсвилл США» известным.

– Если вы укажете наши имена на афишах, могут возникнуть проблемы, – предупредил я.

– Типа той, что у вас возникла в Питтсбурге? – спросил Берри.

Я кивнул.

– Я это учел! – воскликнул Берри. – Об этом трезвонили даже в наших новостях. Такого никогда не случалось. Проблемами кормится свободная пресса. Мы наймем охрану и будем проводить вас на концерты и с концертов тайно. А в «Фоксе» есть кинозал. Так что при необходимости мы проведем вас через него. За экраном. – Горди мысленно уже колесил по городам и весям.

– Мы представим вас как наших специальных гостей. А в рамках шоу «Мотортаун Ревю» в театре «Фокс» устроим презентацию группы «Майнфилд». Вы обеспечите нам аншлаг, и наших артистов узнает широкая аудитория, – подытожила миссис Эдвардс.

– А полиция? – спросил я. «А Рудольф Александер?» – пронеслось в моей голове.

На мгновение Берри затих, размышляя, и паузой воспользовалась его сестра.

– Позвольте нам об этом позаботиться. У нас тут с полицией давняя история. В 1943-м в городе вспыхнули беспорядки из-за ситуации с жильем. Во время войны Детройт перешел на выпуск военной продукции. Проблему нехватки рабочих рук на заводах решили за счет мигрантов с Юга. В город хлынули и белые, и негры, со своими застарелыми взглядами. А жилья для такого наплыва людей оказалось недостаточно. Тем более что новоиспеченные детройтцы не желали ни жить, ни работать бок о бок. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Юг никогда не жаловал цветных, – ввернул Берри.

– И до сих пор не жалует, – откликнулась Эстер.

– Наши родители приехали из Джорджии, когда мне было два года. Детройт вырос в одночасье, но цветным дозволялось селиться только в одном жилом районе. И обходилось нам худшее жилье гораздо дороже, чем белым лучшее, – объяснила миссис Эдвардс.

– И до сих пор так, – добавил Берри.

– В сорок третьем мне было двадцать два. И я все это видела своими глазами, – продолжила миссис Эдвардс. – Началось все со взаимных оскорблений, они переросли в стычки, затем пришлось вмешаться полиции, а потом президент Рузвельт послал сюда войска. Вообразите: шесть тысяч солдат! В военное-то время! Для установления мира и порядка. Только мир у нас так и не установился… за все семнадцать лет. Это место – бочка с порохом. А теперь у нас еще и автомобильные заводы закрываются, и люди могут в любой момент лишиться работы. Старые проблемы пока тлеют, но подбрось еще пару спичек – и все полыхнет с новой силой. Так что ваша история не покажет нам ничего такого, чего бы мы не видели.

– И вы все равно хотите вывести нас на сцену? – спросил я.

– Давайте полиция будет нашей заботой, – твердым тоном повторила миссис Эдвардс.

– Кстати! – сказал я, потирая руками свои щетинистые щеки, как будто после утреннего бритья в доме в Кранберри прошло лет десять. – Нам нужен отель. Какое-то место, чтобы я не оказался в одном здании, а все остальные в другом. Я не хочу, чтобы мы жили на разных этажах или в разных крыльях. И мне бы не хотелось, чтобы на нас пялились как на какую-то диковинку.

– Этого не будет, – заверила миссис Эдвардс, правда, ее губы при этом тронула легкая улыбка.

– Никто не знает, что вы здесь? – спросил Берри, прикусив нижнюю губу.

– Сэлу известно все, – пробормотал я.

Берри и его старшая сестра уставились на меня в недоумении.

– Я никому не говорил, – пожал я плечами. – Но это не значит, что никто ничего не знает.

– Ли Отис сказал маме сегодня утром. Он позвонил ей, – сказала Эстер. – Так что мама с Арки в курсе, что мы в Детройте. Но больше об этом не знает никто.

– Оптимально было бы найти вам какое-то жилье поблизости от «Хитсвилл США», – задумчиво проговорил Берри.

– Есть один дом. Полностью меблированный. В трех домах отсюда. Я знакома с его владельцем. – Миссис Эдвардс встала и направилась к телефону. – Он идет под выселение, но договор найма действует до конца января, а все арендаторы съехали на прошлой неделе. Там чисто, никто больше не проживает, но все коммунальные услуги пока оказываются. Я скажу владельцу, что ищу временное жилье для родни, и предложу две сотни долларов за две недели. Такой вариант вас устроит?

Я энергично закивал, и миссис Эдвардс, найдя номер в адресной картотеке Rolodex, начала его набирать.

– Моя сестра окружит вас такой заботой, что вам вообще не захочется уезжать. Или вы сбежите от нас завтра же утром. Эстер бывает невыносима, – заговорщицки прошептал Берри.

– Я все слышу, Младший, – пробормотала миссис Эдвардс, продолжая набирать номер.

Берри рассмеялся, а затем пожал руку Эстер и мою, хотя я так до конца и не понимал, на чем мы порешили.

– Давайте запишем альбом. Сделаем шоу. Я поговорю со своими, обсужу остальное, но в ближайшие десять дней студия ваша. А дальше посмотрим, – сказал Берри Горди. – Ну что ж, добро пожаловать в «Мотаун», Эстер Майн и Бенни Ламент!

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Я узнал из достоверного источника, что вы умеете играть на любых инструментах. Не только на фортепиано, – обращается Барри Грей к Бенни Ламенту.

– Не на всех. Я могу сыграть на барабанах. На губной гармошке. На большинстве духовых. На гитаре. Скрипке. Но это трудно назвать игрой. Скорее, дурачество. Если ты хочешь владеть чем-то мастерски, ты должен полностью отдаться этому делу. А я даже в этом смысле однолюб.

– Но почему фортепиано? Раз привлекают столь разные музыкальные инструменты… Почему вы храните верность именно пианино?

– Мне нравятся аккорды. – Бенни Ламент наигрывает последовательность, связывая один аккорд с другим. – Аккорды – они как семьи. Ноты группируются в определенном порядке. И таких комбинаций миллион.

– Вы и «Мотаун» уподобили семье.

– Они и вправду были одной большой семьей. И нам позволили побыть ее частью некоторое время. Они готовы были нас принять в свои ряды, но нам пришлось заниматься своими семейными делами.

Бенни исполняет другую последовательность, явно побуждая сменить тему, и Барри уступает.

– Вы хотите нам сыграть еще одну песню, Бенни?

– Как вам эта? – Бенни наигрывает вступительные такты «Ламента». – Вся эта песня построена вокруг моего любимого аккорда.

– Вам нравится диссонанс, – замечает Барри Грей.

– Да, он позволяет оценить верность принятого решения, – говорит Бенни.

Глава 19

Стоит спасения

Дом, который подыскала для нас миссис Эдвардс, действительно находился всего в нескольких шагах от Вест-Гранд-бульвар. Я даже смог поставить машину в гараж. На первом этаже проживала пожилая дама с дочерью, но они на праздники куда-то уехали. Так что в доме царила благословенная тишина. Да и, будучи небольшим по площади, внутри он оказался очень уютным. Взяв у владельца связку ключей, миссис Эдвардс проводила нас по лестнице до квартиры, которой предстояло стать нам временным пристанищем.

– Многие дома в этом районе были переделаны в многоквартирные, а некоторые даже поделены между разными собственниками. Я вам уже говорила: с жильем в Детройте проблемы давние. Женщина, живущая на первом этаже, уже в достаточно преклонном возрасте, а ее дочь недавно вышла замуж. Я планирую выкупить нижнюю половину дома, а со временем и эту часть тоже. А Берри хочет скупить всю улицу и создать особый квартал для своих артистов. У каждого дома будет своя функция: уход за собой, обучение манерам, стилю и все прочее. Но на данный момент этот дом ваш. Телефона здесь нет. Да и ничего на самом деле нет, кроме кроватей, кухонного стола, холодильника и плиты. Тарелки тоже, надеюсь, найдутся.

– Здесь есть диван и кресло, – вставил Ли Отис. – И радио.

– Вы можете пользоваться камином, но следите за тем, чтобы дымоход был открыт.

В одной комнате стояла двуспальная кровать, во второй – пара двухъярусных. Матрасы выглядели вполне приличными, но кровати не были застелены. Миссис Эдвардс нашла в платяном шкафу постельное белье и несколько комковатых подушек.

«Буду спать на диване», – решил я и растянулся на нем, чтобы посмотреть, хватит ли мне места.

– Подойдет? – спросила миссис Эдвардс, наблюдая за мной.

– Мне многого не требуется.

Она кивнула.

– Хорошо. Потому как тут многого и нет, но мы постараемся обеспечить вас всем необходимым. Пожалуй, еще несколько подушек и полотенца лишними не будут. Составьте мне список. Я пошлю Мэри в магазин. – Миссис Эдвардс взглянула на часы. – Берри сказал, что будет готов через час. У него появились какие-то идеи насчет некоторых песен. Что-то по поводу духовых и некоторых аккордовых созвучий, – улыбнулась она. – Вы же знаете Берри. Он всегда полон идей. Готовьтесь петь всю ночь.

Против такого графика никто из нас не возражал. Да, естественно, Мани постоянно выражал недовольство, но не по поводу работы. Он наезжал на меня, задирал Эстер и ворчал насчет гангстеров и белых людей в целом, но, когда мы оказывались в студии, он затыкался и играл, надрывая задницу, за что я был ему благодарен. Записать альбом, особенно с Эстер… Да я был на седьмом небе от такой перспективы! И я не соврал, сказав, что мне много не требуется. Мне нужно было пианино, нужны были песни, и я отчаянно нуждался в Эстер. Все это у меня было, и дни проплывали в атмосфере стихов, записи треков, споров с Берри, когда он хотел внести чересчур много изменений, и соглашательства с Эстер, когда она говорила, что именно так и надо. В этом хаосе мы написали еще две песни – просто чтобы занять время, пока звукорежиссеры Берри занимались своим делом. И Берри убедился, что Эстер действительно мастерски сочиняет песни.

– Мало того, что девушка поет, так ты еще заполучил и пишущего соавтора, Ламент! За вами наблюдать – одно удовольствие!

– Они хороши вместе, правда? – горделиво поддакнул Элвин, а Мани опять что-то буркнул себе под нос.

У нас ушло восемь суток на то, чтобы все записать. Как правило, мы работали с восьми вечера до восьми утра, а днем высыпались. Все закончили мы утром в канун Рождества, в семь с минутами.

– Ну, вот и готово! Можно сворачиваться, ребята, – захлопал в ладоши Берри, и вся его команда зааплодировала вместе с ним. – Мы сегодня же сделаем первый оригинал, и я успею послать его в «Саузерн Пластике» до того, как почтовые отделения закроются в понедельник. Завтра воскресенье и Рождество. Но вы подумайте о том, что хотели бы видеть на конверте пластинки. Если вы собираетесь назвать альбом «Бомба Джонсон», то и оформить его следует подобающе. В стиле, соответствующем названию. У вас есть его фотография? Можно поместить ее на одну сторону конверта, а фотографию вас пятерых, с Эстер и Бенни по центру, – на другую.

– А что, если взять за образец фотографию твоих родителей, Эс?.. Ну, тот снимок, что дал тебе Бенни? – тихо спросил Ли Отис. – Мы могли бы также сфотографировать тебя и Бенни…

– У вас она с собой? – поинтересовался Берри.

– Да. В квартире, среди моих вещей, – ответила Эстер.

И по-моему, ей понравилась идея брата; мне показалось даже, что у нее сердце застучало в горле.

– Приходите вечером на вечеринку и захватите эту фотографию. Никаких подарков. Будет только музыка и закуски, немного танцев и напитков. Оденемся понаряднее и повеселимся. Ведь сегодня сочельник. Вот и попразднуем, не все же работать. Хотя Джордж будет много фотографировать. Может, и нам придется пожертвовать минуткой-другой для работы, – засмеялся Берри. – А теперь идите и отдохните.

Но у Эстер родились другие планы.

– Мы могли бы съездить в универмаг, Бенни? – спросила она. – Мне надо сделать кое-какие покупки.

Мы освежились и отправились сначала в закусочную на 12-й улице, в которой питались постоянно с первого дня в городе. Клиентуру этого заведения составляли в основном негры, разбавленные «синими воротничками» из числа белых работяг. Эстер приковала к себе множество взглядов. Но когда ты выглядишь, как Эстер, этого следует ожидать. На меня и ребят никто внимания не обратил.

Перекусив, мы поехали в центр города, в универмаг «Хадсон» на Вудворд-авеню, неподалеку от театра «Фокс», в котором нам предстояло выступить в понедельник. Когда мы проезжали мимо театра, Элвин указал на афишу. На ней большими красными буквами было выведено: «Мотортаун Ревю». Ниже тянулся список артистов – участников шоу. А в самом низу были добавлены наши имена с пометой: «Специальный гость – ’’МАЙНФИЛД”». При белом свете дня большой театр выглядел слегка обветшавшим на фоне ярких рождественских декораций, облеплявших окрестные магазины и фирмы. Никакой угрозы не ощущалось, и беспокойство, ставшее в последнее время моим постоянным спутником, на время исчезло.

Я бывал раньше в универмаге «Хадсон», но никогда на Рождество. Магазин кишел покупателями и сверкавшей мишурой на каждом этаже. А сколько в нем было отделов! Товары для детей, женский отдел и мужской. Секции игрушек и товаров для дома. И целый этаж для отдыха с различными развлекательными заведениями и закусочными. Табличек «Только для белых» я нигде не заметил, и смешанные толпы из белых и темнокожих людей окончательно уверили меня в том, что в этом универмаге покупателей не делили. В главном фойе Санта с эльфами принимали от детей письма с пожеланиями. Эстер, едва мы зашли в магазин, обернулась ко мне и братьям и заявила:

– Пошатайтесь по универмагу без меня. Мне нужно кое-что купить, и я не хочу, чтобы вы это видели.

– Тебе не стоит ходить по магазину одной, – запротестовал я.

– Я и не буду ходить одна. Оглянись по сторонам, Бенни Ламент!

Я огляделся и сразу же захотел выйти на улицу.

– Встречаемся через три часа, – сказала Эстер. – Ровно в час.

– Через три часа? – ужаснулся я.

– У меня тут дела, – отрезала Эстер. – Сходите начистите себе ботинки. А ты мог бы также постричься, – сказала она, разглядывая мои волосы под шляпой. Я укладывал их назад, не жалея помады Мюррея, но Эстер была права. – Гангстеры не любят, когда люди прикасаются к их волосам, – объяснила она своим братьям, и ее губы тронула улыбка.

– Откуда ты знаешь? – нахмурился я. Я никогда не жаловался на это.

– В «Шимми» я иногда флиртовала с мафиози из публики. Прикасалась к их плечам. К груди, к щекам. Но до волос не дотрагивалась никогда. Они хуже дам. Ты можешь потянуть их за галстук и сорвать с них шляпу, но к волосам не прикасайся.

– Больше такого не будет, – сказал я.

– А то что? – вызывающе спросила Эстер, приподняв бровь.

– Ничего. Ты будешь стоять на сцене, у микрофона. Я буду сидеть за фортепиано, и флиртовать мы не будем. Только и всего. Никаких прикосновений и заигрываний. Это глупо и опасно.

Мани удовлетворенно осклабился, а Элвин попытался скрыть радость.

– Вы ревнуете, Бенни? – спросил он.

– Нет. Просто мне не нравится, когда ведущая певица своим поведением рискует навлечь на себя неуважение публики или, хуже того, нарваться на оскорбления, – ответил я.

– Да она шутит над вами, Бенни! – воскликнул Элвин, хлопнув себя по ноге. – Неужели вы и вправду подумали, будто Эстер могла прикасаться к чьим-то волосам, заигрывать с незнакомыми парнями или позволять им флиртовать с собой? Когда Ральф попытался за ней приударить, она заткнула ему рот прежде, чем он успел выдавить из себя хоть слово. Эстер и улыбается-то редко. Поет она хорошо, а вот играть и притворяться у нее получается плохо.

– Эй! – запротестовала Эстер. – Я могу и играть, и притворяться, когда захочу. Ступай-ка лучше постригись, Бенни Ламент, и хватит мной помыкать. Увидимся в час.

Подмигнув мне, она вручила Ли Отису десятидолларовую купюру. Я дал ему еще одну (у Мани и Элвина, похоже, было немного своих денег). И все рассеялись по магазину, порадовавшись возможности расслабиться наедине с собой после пары недель беспрерывного общения.

Я купил Эстер пальто, потратив больше, чем следовало, учитывая обстоятельства, но оно того стоило: пальто было к лицу Эстер, и она в нем нуждалась. Но главное – его никто до нее не носил. Пальто было с меховым воротником и меховыми манжетами, в дополнение к нему я выбрал меховую шапочку, чтобы получился комплект. Потом, поддавшись порыву, купил Эстер пару черных туфель на высоком каблуке и черное платье из ткани с легким блеском. Я запомнил ее размер с тех самых пор, как она переодевалась у меня в машине, и я имел возможность вблизи оценить красоту ее ножек. Мани, Элвину и Ли Отису я купил новые белые рубашки и галстуки с таким же черным отливом, как у нового платья Эстер. А потом, немного поколебавшись, купил ребятам и по новому костюму. Те, что были на нас, не годились для выступлений с «Мотаун». Себе я тоже купил новый костюм и шляпу в тон. Потом начистил ботинки, постригся и побрился в парикмахерской в отделе товаров и услуг для мужчин. Когда я закончил, у меня оставался еще целый час.

Универмаг поражал воображение ассортиментом, бродить по нему можно было долго, но мне хотелось тишины и свежего воздуха. И не успел я оставить свои покупки служащим магазина, чтобы те завернули их в праздничную упаковку, как ноги сами вывели меня опять на Вудворд-авеню и понесли к театру «Фокс».

Берри сказал, что они добавили еще одно шоу и на оба все билеты раскуплены: «По пять тысяч человек на каждом шоу! И участие “Майнфилда” не представляет собой проблему – ни для владельца театра, ни для координатора мероприятий, ни для полиции. Сестрица пообещала все уладить и сделала это».

Воздух был зябким, а снежные сугробы серыми от уличной грязи, но небо сияло лазурью, и я шел широким шагом, в расстегнутом пальто, разглядывая окружавший меня город. На то, чтобы дойти до «Фокса» и вернуться к универмагу «Хадсон», у меня ушло четверть часа. Так что, когда я услышал звон колоколов (всех двенадцати разом) – динь-дон-дон, – я пошел на их звук мимо магазина в другой квартал без опаски, что опоздаю к урочному часу. Звон колоколов доносился с часовой башни, венчавшей здание, обрамленное арками и колоннами, выкрашенными в желтый цвет. У его основания, на ступенях, легкой рябью расходились выбоины и трещины. Куранты и французская архитектура здания дисгармонировали с высившимися по обе стороны небоскребами, уподобляясь стареющей на золотом троне Марии-Антуанетте в окружении бетонных солдат, – судя по всему, несчастную Марию снова собирались гильотинировать. На одной табличке здание именовалось Старой городской ратушей, другая предупреждала о планах по ее сносу. Несколько певцов, исполнявших на ступенях рождественские гимны, на время замолчали, позволяя курантам сделать свое дело. На колоннах висели венки, а справа от меня звонил в свой колокольчик Санта из Армии спасения. Бросив доллар в его ведерко, я указал на табличку:

– Это здание хотят снести?

Санта кивнул, но за мной уже столпились люди, готовые бросить свои монеты, и я посторонился, подняв глаза на часовую башню, устремленную к зимнему голубому небу. Куранты перестали звонить, но я проверил по ним свои часы. Внезапный порыв ветра заставил меня схватиться за шляпу; я поспешил застегнуть пальто. Солнце светило ярко, но холод вынуждал людей вокруг меня, безучастных к судьбе старой дамы, поторапливаться. Словно услышав мой немой вопрос, рядом остановился какой-то мужчина. Его рука в перчатке придерживала на голове шляпу, заслоняя от меня лицо. Незнакомец подал мне листовку с рисунком ратуши, под которым был обозначен год ее строительства. По верху листовки тянулся призыв «Спасем старую ратушу!», а дальше следовала просьба о пожертвовании средств для противодействия сносу и адрес, где они принимались.

– Они еще решают, снести ли ее в первых числах января. – Голос незнакомца прозвучал громоподобным раскатом на фоне рождественских песнопений и неугомонного трезвона Санты-спасителя. – Вам следует прийти сюда в канун Нового года. Сюда отовсюду стекаются влюбленные пары, чтобы поцеловаться под бой курантов в полночь. Этот обычай существует с 1871 года. Нынешний год станет последним, если кто-то не спасет ратушу.

– Плохо, – сказал я, посмотрев на здание новыми глазами.

– А у вас есть девушка? – добродушно поинтересовался незнакомец.

– Да, есть, – кивнул я. Чертовски классная девушка.

– Это хорошо, – произнес мой неожиданный собеседник так, словно он это знал. – Тогда вам непременно надо сюда вернуться. Вместе с ней. В память о старых добрых временах. Другого случая вам может не представиться.

– Плохо, – снова повторил я.

– Да. Есть вещи, которые стоит спасать. Другие спасения не стоят.

Я не заметил, как он ушел. Солнце слепило, а умом завладели мысли обо всем том, что стоило спасти в моей жизни. И когда я опустил глаза и поправил шляпу, незнакомец уже находился от меня на приличном расстоянии. В сером пальто, с красным шарфом и шляпой-котелком из другой эпохи, он, ни разу не оглянувшись, пересек Вудворд и зашагал в том же направлении, откуда недавно пришел к ратуше я. Светофор переключился на зеленый, и по разделившей нас улице помчались автомобили. А я снова взглянул на листовку в руке.

– Есть вещи, которые стоит спасать. Другие спасения не стоят, – пробормотал я. Эти слова звучали как строчки из песни.

Я сложил листовку, чтобы убрать в карман, и заметил на обороте приписку от руки. Слова были нацарапаны наспех черными чернилами, но я без труда их разобрал: «Ламент. В понедельник в “Фоксе”. Бо Джонсон». Я нахмурился в недоумении, а затем бросился вдогонку за человеком, которого не узнал, хотя один только голос – раскатистый, неподражаемый – должен был его выдать. Увы, к тому моменту, как мне удалось пересечь улицу, Бо Джонсон исчез, и я не смог глазами отыскать его в толпе прохожих. В универмаг «Хадсон» я вернулся подавленный и раскрасневшийся от изнурительного бега, забрал покупки – теперь в красивой обертке и перевязанные яркими ленточками – и в назначенный час встретился в холле с остальными ребятами, груженными пакетами под стать мне. У Эстер сверкали глаза, с губ не сходила улыбка. Я растерялся: как ей сказать? Она прокомментировала мою стрижку и морозный румянец на щеках, и я… умолчал о неожиданной встрече. Мне не хотелось вселять в Эстер ложную надежду, да и сам я был чересчур потрясен, чтобы с кем-то поделиться.

Работник стоянки подогнал мой автомобиль, и наши пакеты едва уместились в багажнике. Но мы все равно заехали в бакалейный магазин на 12-й улице и купили еды к рождественскому столу и несколько бутылок вина, чтобы не заявляться на вечеринку Берри с пустыми руками. Бакалейщик нам даже продал миниатюрное деревце с витрины, уже украшенное крошечными игрушками и гирляндами.

– Я все равно скоро закрываюсь, – сказал он. – Откроюсь только в понедельник, после Рождества. А вам оно доставит радость.

Выбор чулок у него оказался скудным. Так что я купил три пары дешевых рождественских носков и конфет – столько, чтобы набить их до отказа. А у старика, продававшего из багажного отделения своего студебекера дрова, я купил вязанку поленьев, чтобы мы могли затопить камин, остававшийся холодным с тех пор, как мы заселились в квартиру. В итоге заднее сиденье оказалось настолько загруженным, что мы все втиснулись на переднее (Эстер и Ли Отис сидели на коленях) и поехали домой с еле волочившимся по земле бампером. Ребятам было весело – Эстер с братьями выглядели счастливыми. А я с трудом мог дышать.

* * *

По моему настоянию Эстер сразу же открыла свой подарок. «Вдруг она захочет надеть это платье и туфли на вечеринку Берри?» – подумал я. А потом и ребятам отдал их новые костюмы, приведя в оправдание железобетонный довод: если нам придется фотографироваться, мы должны выглядеть как стильный бенд. Я угадал. Костюмы смотрелись на всех троих отлично, хотя Эстер настаивала на том, чтобы укоротить брюки Элвина. Его ноги не были такими длинными, как у Мани, но сам парень заявил, что «этот недостаток компенсирует его задница». Указывать, что «этот недостаток» компенсируют многие части его тела, я не стал. Платье село на Эстер так, словно ей пошили его в ателье по снятым меркам. Она удивилась, откуда я узнал размер. Но я решил не напоминать о том, что она переодевалась на заднем сиденье моей машины и что я шнуровал ее ботинки, а потом провел немало времени, вспоминая ее чудную фигуру.

– Ты всегда внимателен, Бенни Ламент, – похвалила меня Эстер так, как будто привыкла к невниманию.

И я пообещал себе: при первой же возможности я покажу ей, каким хорошим учеником был на самом деле. Ли Отис тоже сделал Эстер подарок.

– Надеюсь, тебе их тоже захочется надеть, – сказал он. – Они подходят к этому платью.

В коробочке лежала пара серег – черные жемчужины на маленьких серебряных петельках.

– Они показались мне похожими на серьги, в которых твоя мать на фотографии, – признался паренек. – Конечно, это не настоящий жемчуг… Ее-то серьги наверняка были настоящими… Но все равно они красивые.

Эстер вставила их в уши и покачала головой – сережки заплясали на фоне ее шелковистой кожи. Блеск жемчужин был такой же, как и блеск ее тщательно уложенных кудрей.

– Мне нравятся! – Эстер поцеловала брата в лоб, оставив на нем след губной помады. – И они напомнили мне, что надо взять с собой фотографию. – Сунув ноги в новые туфли и подхватив свое старое пальто, Эстер прошла в комнату, которую делила с Ли Отисом.

Мы все замерли в ожидании. Мани – с вином в руках, Элвин – придерживая дверь. Но Эстер не появилась.

– Сестричка, – окликнул ее Мани. – Давай быстрее, женщина!

– Бенни? – позвала меня Эстер. – Ты можешь зайти сюда на минутку?

Ее голос прозвучал странно, и братья дружно вздохнули.

– Выдвигайтесь, – велел я. – Мы вас догоним.

Наморщив лоб, Эстер вглядывалась в фотографию своих родителей.

– Что такое? – спросил я.

– Посмотри на ее серьги, – передала мне снимок Эстер.

В ушах Мод Александер были маленькие черные шарики, диаметром меньше десятицентовика, но бледность ее кожи служила превосходным фоном для их блеска. Они были великолепны. Пожав плечами, я вернул фото Эстер.

– Они действительно немного похожи на эти, – склонившись над сережками, которые подарил ей Ли Отис, констатировал я.

– Она была в них. – Лицо Эстер не выражало ничего, но в голосе сквозило напряжение.

– Кто?

– Та женщина. Жена твоего дяди. Она была в них, когда мы приезжали к ним домой. В ее ушах были серьги моей матери! – уперлась Эстер.

– Эти серьги у Терезы давно, – сказал я. – Она носит их не снимая.

– Это он дал их ей, – пробормотала Эстер.

– Кто?

– Сальваторе Витале! Он убил мою мать… и отдал ее серьги этой женщине.

– Нет, – без колебаний отверг я эту версию. – Сэл не мог этого сделать.

– Он не мог ее убить? – переспросила недоверчиво Эстер. – Сэл не мог убить Мод? – повторила она и рассмеялась, словно я оказался большим дураком, чем она думала. – Он хотел ее, а она ему отказала. Ты сам это говорил.

– Ну… да… Сэл мог убить Мод, – признал я тихо. – Но он никогда бы не отдал ее серьги Терезе.

– Почему?

– Он бы сохранил их на память или выбросил в залив. Но Терезе он бы их не отдал. Он почти ее не замечает.

Эстер покачала головой – я ее не убедил. Но она не знала Сэла. И Терезу не знала. Так, как знал их я.

– Уверяю тебя… это не то, что ты думаешь, Бейби Рут. Не то…

Тяжело вздохнув, она отпустила свои подозрения, взяла фотографию, и мы вышли из квартиры. Но Эстер весь вечер теребила свои серьги, а с ее лица не сходило печально-задумчивое выражение. Радость от подарка брата оказалась омрачена.

* * *

Берри посчитал, что фотография Бо Джонсона и Мод Александер идеально подходит для альбома, и первые полчаса вечеринки мы позировали для фотографа все впятером.

– Не улыбайтесь, – настаивал за фотокамерой Джордж. – А то не получится. И у каждого из вас должен быть какой-то свой атрибут. У Ламента – сигарета… или даже сигара. У него у одного такой вид.

– Какой вид? – уточнил я, вставляя в рот сигару, которую кто-то тут же мне поднес.

– Вид гангстера, – пояснил Мани, и Джордж согласно кивнул.

В итоге я оказался сидящим в центре, Эстер – справа от меня, Мани – слева, а Ли Отис и Элвин – за моей спиной. Вид у всех был сердитым или недовольным, но Джордж посчитал: это то что надо.

– Мы сделаем черно-белый снимок, да еще состарим его. Будет как тот, с Джонсоном и Мод, – сказал Берри с бокалом в руке, улыбаясь. – Классика!

Я спросил у Берри, можно ли мне позвонить. И он махнул рукой в сторону своего кабинета. Положив доллар на его календарь, чтобы покрыть счет за разговор, я набрал домашний номер Сэла. Трубку никто не снял. Выждав, как на иголках, секунд десять, я позвонил в «Ла Виту». На звонок ответил Жердяй, за его голосом я различил приглушенные звуки веселья.

– Это Бенни, – расслышал я слова Жердяя, адресованные кому-то еще, и минутой позже трубку взял Тони-толстяк, а гул веселья на том конце провода стих.

– Бенни! С Рождеством тебя, парень! Ты как, в порядке?

– Да, Тони. Мне нужно поговорить с дядей.

– Ты уже соскучился по нему? Сэл с Терезой ужинают с девочками.

– Без тебя и Жердяя?

– У нас появился Никки взамен твоего отца. Он хороший, Никки. Не такой, как твой отец. Но хороший. Нам всем недостает Джека, Бенни. Особенно Сэлу. Как ты сам?

– Нормально, – солгал я.

Я даже не был уверен, что бы сказал Сэлу. Да и вообще зачем ему позвонил. Я хотел выяснить, слышал ли он что-нибудь об Александере, узнал ли он о Питтсбурге и что меня могло ожидать в Чикаго. Сэл велел мне затаиться, а я все сделал наоборот. Вряд ли бы дядя обрадовался моему звонку.

– Тут такое дело, Бенни, – сказал Тони, понизив голос, как будто опустил подбородок. – Короче… копы нашли тело Карлы. Его вынесло на берег неподалеку от Сэндс-Пойнта. Печальная история, – прокашлялся Толстяк. – Они думают, что она перепила, вышла прогуляться на пирс. Ну и… упала или что-то в этом духе…

Должно быть, я молчал слишком долго.

– Бенни, ты здесь? – вывел меня из оцепенения вопрос Тони.

– Когда?

– Они нашли ее несколько дней назад. Но говорят, что она пробыла в воде какое-то время.

– Почему ты мне об этом рассказываешь, Тони?

– Да копы… задают вопросы… ну, ты понимаешь. Волноваться не стоит. Но кто-то упомянул твое имя. Кто-то им сказал, что видел тебя с Карлой в «Ла Вите».

– Видел меня вместе с ней? – чуть не задохнулся я.

– Ну да. Здесь, в «Ла Вите». Эй! Не переживай! Когда вернешься в город, копы, может, захотят задать тебе пару вопросов. И только. Просто я подумал, что тебе следует об этом знать. Выше голову, Бенни!

Комната передо мной закружилась, и я закрыл глаза.

– Я передам Сэлу, чтобы тебе перезвонил. Он знает, где тебя найти? Или ты сможешь с ним пообщаться при личной встрече в Чикаго.

– А вы с Жердяем будете в Чикаго?

– Будем, парень. И к твоему сведению, я считаю, что ты принял верное решение.

Тони, как всегда, не говорил напрямую. Отец тоже так разговаривал: старался использовать кодовые словечки и двусмысленные фразы, словно был уверен, что телефон прослушивается. Я не знал ни того, что было известно Тони, ни того, что, по его разумению, могло быть известно мне. И я не был уверен, что именно он подразумевал под верным решением. Я повесил трубку в еще более скверном настроении, чем до звонка. Карла не должна была оказаться на пирсе. Как, впрочем, и в доме Сэла. Да и вообще в Нью-Йорке. А теперь она была мертва, и я усомнился, что ее родные на Кубе (если у Карлы имелась семья) когда-нибудь узнают, что с ней случилось.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– А вам известно, кем был Альберт Анастазия, мистер Грей? – спрашивает Бенни, практически узурпировав роль интервьюера.

– Альберт Анастазия был главарем мафии; в 57-м в него всадили несколько пуль, пока он сидел в кресле парикмахерской в отеле «Парк Шератон». Новостями о покушении и кровавыми картинками пестрели первые страницы всех газет. Но обвинения в этом убийстве так никому и не предъявили, – отвечает Грей.

– Совершенно верно. Даже забавно, что никто и ничего не знает, – говорит Бенни. – Но задолго до этого Анастазия возглавлял банду наемных убийц, именовавших себя «Корпорацией убийств».

– И они выполняли для мафии всю грязную работу все криминальные делишки, – подхватывает Грей. – Насколько я знаю, слава за ними в тридцатые годы закрепилась дурная.

– Да. Но в 1940 году у одного из этих парней, киллера по кличке Кид Твист Релес, возникли проблемы с полицией, и, чтобы спасти свою шкуру, он начал сдавать своих. Он согласился дать показания на суде против Альберта Анастазии – главаря клана. И находился под постоянной охраной полиции в отеле «Хаф Мун» на Кони-Айленде. Пока не выпал из окна своего номера.

– Говорили, он пытался сбежать, – вклинивается Барри Грей.

– От кого? – недоумевает Бенни.

– От полицейской охраны.

– Он сам попросил полицию взять его под защиту.

– По факту он не просто выпал из окна. Он разбился насмерть, – подмечает Барри с ехидством.

– Да, Релес погиб. Он был отъявленным негодяем. Так что его гибель никого не расстроила, и обвинения по этому делу никому не предъявили. Но в день своей гибели Релес должен был свидетельствовать против Анастазии. Анастазия продолжил разгуливать на свободе, а пятерых полицейских, охранявших Релеса, разжаловали. Хотя ходили слухи, будто бы мой дядя, Сальваторе Витале, отвалил каждому по двадцать тысяч. А все причастные к «Корпорации убийств» получили предупреждения: «Настучишь, и ты – труп».

– Это было очень давно, – говорит Барри.

– Очень, – поддакивает Бенни. – Я тогда был ребенком, не старше 10 лет. И все это – часть открытых материалов. Я не рассказываю вашим слушателям ничего такого, чего нельзя найти в открытом доступе. Но эта история произвела на меня глубокое впечатление. И я помню, как сильно был расстроен всем этим отец.

– В прессе Релеса называли канарейкой, умеющей болтать, но не способной летать, – говорит Барри Грей.

– Репортеры также возлагали на «Корпорацию убийств» ответственность за тысячу с лишком заказных расправ. Точных цифр я не знаю, но продажи газет тогда выросли многократно.

– А почему вы сейчас завели разговор об этих молодчиках? – спрашивает Барри.

– Потому что это мир, в котором я вырос.

Глава 20

Мелочи

В рождественское утро я проснулся с мыслями об отце, в чем, собственно, ничего необычного не было. Каждое утро со дня смерти папы я пробуждался с думами о нем в голове, с мыслями об Эстер в сердце и о Сэле в кишках. Мои мышцы и кости удерживали всех их внутри меня, но они управляли моей жизнью.

На протяжении почти тридцати лет, но особенно в последние лет десять, я шагал по жизни, думая исключительно о себе и своих песнях. Я мог днями не вспоминать об отце, пока он с присущей ему настойчивостью не пробивался сквозь заслон моих размышлений; тогда я отделывался от него кивком и снова забывал до поры до времени. Возможно, так и должно было быть. Ребенок покидает материнскую утробу, а потом «отбивается от рук». Он учится самостоятельно ходить (чтобы его не носили), самостоятельно есть (чтобы его не кормили) и самостоятельно действовать (чтобы не поступать по чужой указке). И это правильно. Это необходимо. А у меня и вовсе была масса причин, чтобы держаться от отцовского мира подальше.

Но в последние дни отец не выходил у меня из головы. Он глядел на меня в зеркало. Его руки касались моих клавиш, его слова срывались с моего языка. Отец присутствовал во мне, словно покинул свое тело и растворился в моем, но ему все равно не хватало пространства… а я не мог найти места, где бы его не было. И не понимал, являлось ли мое состояние лишь новым этапом развития, новой фазой в отношениях родитель – ребенок (младенец, малыш-ползунок, подросток, взрослый и, наконец, осиротевший сын). Но нараставшая боль была невыносимо мучительной.

Иногда в своих снах я прогуливался с отцом, и тогда он на время выходил из моей оболочки, и я мог снова дышать, освободившись от бремени воспоминаний. Мы гуляли по пляжу в Сэндс-Пойнте, недалеко о дома Сэла на Лонг-Айленде. Не знаю, почему сны уносили меня именно туда. Мне никогда не нравилось гостить у Сэла, хотя северный берег Лонг-Айленда очень красив. А с чего бы мне это нравилось? Дом Сэла выглядел снаружи раем, но за своими стенами скрывал все пороки и зло… тела, завернутые в ковры, мертвых подружек на пляже.

– С Рождеством, па, – прошептал я, пытаясь выбросить из головы мысли о Карле. Ей там места не было.

Эстер уже встала, хотя, взглянув на часы, я понял, что и мне это следовало сделать. Долгие часы, тяжелые дни и бессонные ночи дали о себе знать. Я услышал, как Эстер гремит на кухне кастрюлями и сковородками. Похоже, ей так и не удалось избавиться от подозрений, что серьги Мод присвоил Сэл. И я не винил ее за это. Я и сам не мог долгое время избавиться от многих подозрений и сомнений. А хуже всего было то, что ответов на свои вопросы я так и не нашел.

Мы вернулись с вечеринки Горди после полуночи и сразу разбрелись по своим углам – каждый со своей тоской по дому в сердце и со своими страхами. И все настолько уставшие, что задерживаться на разговор было бессмысленно. Рождество превратило нас на время в детей – грустных, плаксивых детей с несбывшимися надеждами и тоской по рождественским праздникам прошлых лет и людям, которых в свое время мы, увы, не ценили.

Отец всегда дарил мне на Рождество подарки, хотя я был равнодушен к игрушкам, машинкам и даже книгам. Он покупал мне пластинки и музыкальные инструменты. А однажды даже подарил устройство для нарезания записей, чтобы я мог записывать собственные композиции. Устройство было недешевым, и я сразу же полюбил его. Возился с ним часами. Но чаще всего я не ценил усилия отца, и осознание этого теперь жгло мне душу.

Натянув свитер на нижнюю рубашку и носки на ноги, я начал разводить в камине огонь, хотя толком не знал, как это делается. У нас не было камина в квартире на Артур-авеню. К тому времени как я разжег его, мои руки были запачканы сажей, а разносившиеся из кухни запахи бекона, жареной картошки и оладий немилосердно разъедали желудок. Я умылся на кухне (Ли Отис успел нырнуть в ванную раньше меня). Эстер суетилась у плиты: Нэт Кинг Коул пел «Рождественскую песню», и она, босая, в девичьем платьишке, переворачивала оладьи, напевая вместе с ним. Почистив зубы, я стал с наслаждением за ней наблюдать.

– Где же твои туфли, Бейби Рут?

– Туфли на каблуках не подходят к домашнему платью. И мне так удобнее.

– Но пол слишком холодный. Обуй хотя бы те ботинки домработницы.

– Я не смогла их обуть. Они слишком страшные.

Я обвил Эстер руками, прижав ее спину к груди, и подставил под ее ноги свои огромные ступни.

– Вот. Так лучше, – рассмеялась Эстер, и я, как папа-пингвин, двинулся по кухне переваливающейся походкой, защищая ее ноги от холода.

– С Рождеством тебя, Бейби Рут, – прошептал я, целуя ее в щеку.

– С Рождеством тебя, Бенни!

Я вдохнул ее аромат, уткнувшись носом в ее шею и мочку уха, и услышал… фырканье.

– С Рождеством, Мани! – поздравила брата Эстер, не обратив внимания на его недовольство.

Но я не позволил ей снова прикоснуться к полу босыми ступнями, а приподнял над полом и опустил в кресло.

– Сиди тут, – велел я Эстер. – Мы с отцом всегда все делали по очереди. Ты нам приготовила еду. Значит, по тарелкам ее разложу я.

Мани стал мне помогать, а через пару минут к нам с энтузиазмом присоединились Элвин и Ли Отис. Я достал из-под подаренной нам елки носки с конфетами. От трех пар, что я купил, один носок остался неиспользованным. Взяв его и вытряхнув конфеты из своего, я встал перед Эстер на колени и натянул их ей на ноги. Они не подходили друг другу, но девушка выглядела чертовски мило.

– Они стократ лучше, чем те уродливые башмаки, – объявила она, приподняв ноги и рассматривая носки.

Но когда я начал подниматься с колен, она стремительно наклонилась и поцеловала меня в губы – на глазах у всех троих братьев! – отчего я ошарашенно плюхнулся назад. Глаза Эстер сияли, как будто я сделал нечто выдающееся, а не просто надел на ее заледеневшие ступни дешевые носки из разных пар. Эстер трогали самые странные вещи. И я пожалел, что мы были не одни, иначе я спросил бы ее почему. В атмосфере постоянного ощущения присутствия умершего отца я влюбился в незаурядную, сложную женщину. И в очень трудных, напряженных обстоятельствах мы обнажали друг перед другом свои шрамы.

Элвин прочитал одну из своих молитв, длинную и душевную, за что Мани ущипнул его за руку, потому что на столе остывала еда. Мы съели завтрак за приятной беседой – нам никуда не надо было идти и не от чего бежать. Потом прибрали со стола и неспешно обменялись подарками перед еле теплившимся в камине огнем (мне так и не удалось разжечь его как следует). Ли Отис уже подарил Эстер серьги, но мне и братьям он презентовал по колоде игральных карт и зажигалке с нашими инициалами на корпусе. Я тоже уже отдал всем свои подарки, кроме пальто и шапочки Эстер, которые она продемонстрировала нам, расхаживая как модель по маленькой гостиной – щегольски сместив шляпку набок, высоко задрав подбородок и держа руки на бедрах. Эстер положила мне на колени коробку с необыкновенно мягким голубым свитером, но, пока я ее открывал, она даже не взглянула на меня. Мне было понятно ее страдание: трудно делать подарки на глазах у других. Но я так же, как Эстер пальто, примерил этот свитер и, сунув руки в карманы брюк, покрутился несколько раз, словно был на подиуме. И моя дурашливость пусть и частично, но стерла неловкость с ее улыбки. Мани Эстер подарила мешочек с причудливыми игральными костями и пару запонок в форме знака доллара.

– Ты гляди! Да они символизируют мое имя! – сострил Мани, но с виду остался очень доволен.

Элвину Эстер купила солнечные очки – в точности такие, как носил в Питтсбурге Рэй Чарльз (Элвин постоянно ими восхищался). А Ли Отис получил в подарок от сестры пазл с огромным количеством кусочков, которые он сразу же рассыпал на полу перед камином, даже не дождавшись вручения последних подарков.

– Я хочу его собрать до того, как нам придется отсюда уехать, – пояснил паренек.

– А куда мы поедем? – спросил Элвин в своих новых очках, откинувшись на спинку стула и, как всегда, улыбаясь.

– Завтра шоу, и мы проведем в театре весь день. А после этого Чикаго, так, Бенни? – спросил Ли Отис.

– Так.

Мы решили поучаствовать в «Мотортаун Ревю» и проделать с ними весь путь с запланированными остановками до Гарлема. Лучшего я и ожидать не мог. У нас появились веские основания приехать в Чикаго в то самое время, когда там должна была состояться встреча мафиозных кланов.

– А в какой день вы поженитесь? Мы ведь сделаем это в Чикаго, верно? – не унимался Ли Отис.

В отличие от братьев, он несколько раз заикался о свадьбе и, похоже, считал, что чем быстрее это произойдет, тем лучше.

– Не напоминай ему, Ли Отис, – сказал Мани. – А то он сбежит, и поминай как звали.

– От Эстер он не сбежит, Мани, – осадил брата Элвин. – А вот от тебя может.

– Разрешение получим в среду, поженимся в четверг? – спросил я Эстер.

К числу вещей, вызывавших у меня в последнее время тошноту, свадьба с Эстер не относилась. Этот вопрос был решенным, хотя я никогда не планировал на ком-либо жениться. Я был яростным противником

брачных оков… И вот, пожалуйста, я без малейших сомнений включал женитьбу в планы грядущей недели. Эстер слабо кивнула, лишь поведя головой, и шлепнула Мани рукой, прося его вручить свои подарки. Мани и Элвин успели заглянуть в отдел грампластинок в универмаге «Хадсон» и совершили покупку века – коллекцию записей постановок Метрополитен-оперы 1930-х годов. В числе певиц значилась и Мод Александер – в двух треках она солировала.

– И не так уж это дорого стоило, – заявил, просияв, Элвин. – А еще мы обнаружили там кучу записей с именем Бенни. Мы купили для вас сингл Иззи Маккуина, Бенни, – «Не могу вырвать тебя из сердца». Честно говоря, я его не слышал. В том отделе были еще книги. И мы купили тебе, Ли Отис, новую – взамен той, у которой оторвалась обложка. У этой более толстый переплет с золотым обрезом, – не в силах удержаться от комментариев, пробубнил Элвин, пока мы разворачивали подарки.

Взгляд ошеломленной Эстер застыл на имени матери. А мне и в голову не пришло поискать пластинки с записями Мод. Эстер прижала руку к губам, не давая им задрожать, и все затихли. Даже Элвин, чей энтузиазм превратился в шмыганье носом.

– А мы можем ее послушать прямо сейчас? – спросил он.

– Где? – прошептала Эстер. – У нас же нет проигрывателя. А все магазины закрыты.

– Мы могли бы прогуляться до студии, – предложил Ли Отис. – Я еще думаю позвонить маме с папой и поздравить их с Рождеством.

Мне не хотелось беспокоить Горди и его семейство. Они заслужили один день тишины и спокойствия, но других вариантов у нас не было.

– Готов биться об заклад, что бар напротив закусочной на 12-й улице работает, – вмешался Мани. – Там точно есть таксофон. И проигрыватель, скорее всего, тоже. А я бы не отказался выпить пивка.

Мы погрузились в машину и покатили к забегаловке на 12-й улице. Мани оказался прав. Бар работал, но в три часа пополудни в Рождественский праздник в нем не было никого, кроме усатого бармена (и, по-видимому, хозяина заведения) в очках с бифокальными стеклами, который поприветствовал нас поздравлением «С Рождеством» и явно обрадовался компании. Ли Отис, Элвин и Мани бросились к таксофону, стоявшему в конце коридора между уборными, а мы с Эстер сели в баре и заказали каждому по напитку. Когда бармен поставил на стойку перед Эстер вишневую колу, она поинтересовалась, нет ли в баре проигрывателя. Музыкальный автомат стоял у задней стены, но давно не издавал ни звука.

– Гм… есть. У меня в кабинете, наряду с радио. Мне нравятся старые вещи. Автомат мне порядком поднадоел. Одни и те же песни. Иногда я включаю музыку через динамик, когда в баре малолюдно или перед закрытием. А что вы хотите послушать?

С нервной улыбкой Эстер передала бармену-хозяину пластинку и назвала трек. Приподняв подбородок, тот взглянул на нее сквозь нижнюю часть своих очков:

– Не то, что я обычно слушаю, но неплохой выбор на Рождество.

Закончив разливать другие напитки, он поставил их перед нами на стойке, а через несколько минут из динамика над баром послышался хлопок, а за ним потрескивание иглы, побежавшей по дорожке. Акустическая система походила на установку громкой связи в спортзале, но слышно было довольно хорошо.

Музыка имела привкус тридцатых годов; качество записи тоже соответствовало этому периоду. Темп был ускоренным, а все певцы демонстрировали одинаковую манеру пения – их голоса звучали глубоко и пронзительно. Я никогда не был поклонником оперной музыки, но любимые вещи в этом жанре у меня были. На пластинке Мод Александер пела вальс Мюзетты из «Богемы» Пуччини и «Ave Maria» – именно ее я и предложил послушать. Обхватив пальцами холодные бокалы, мы молча слушали, как Мод Александер на латыни и английском призывает нас «услышать мольбу девы, печальный глас просящего дитя».

– У моего голоса такое же звучание, как у нее, – прошептала Эстер. – Твой дядя был неправ. Наши голоса разные. И в то же время одинаковые.

Я всегда думал, что Эстер унаследовала трубное звучание голоса от отца. Но, как выразился мой отец, Эстер была королевских кровей. Она унаследовала голос от обоих родителей. Мод имела музыкальное образование, это было очевидно. Но ее голос звучал чисто и звонко, изливаясь из груди без всяких усилий. И у Эстер был такой же громкий, звучный и яркий тембр.

Бармен прослушал запись вместе с нами; его длинные, подкрученные вверх усы слегка подрагивали. Когда трек закончился, он вышел из бара, и через несколько секунд «Ave Maria» зазвучала снова. Элвин, Ли Отис и Мани присоединились к нам, угнездившись на табуретах и потягивая пену, прилипшую к стенкам их кружек. Ли Отис выпил свою колу и попросил еще одну до того, как Мод Александер закончила петь. Весь бар словно превратился в храм во время мессы, слова песни рикошетом отражались от столов и скамеек, резонировали в бутылках, но бармен не выключал проигрыватель, и я на миг даже усомнился, что в его заведение вернется прежняя атмосфера.

– Хотите послушать еще раз? – спросил хозяин, подавая Ли Отису еще одну колу.

Эстер кивнула.

– Пожалуйста, – взмолилась она, и он поспешил исполнить ее просьбу.

Пока мы слушали трек, бармен потерял нескольких клиентов: небольшая компания зашла и тут же вышла из заведения. Но он с явной неохотой вернул Эстер пластинку после четвертого прослушивания. Мы допили напитки в тихой задумчивости, пожелали хозяину спокойной ночи и поехали назад, в съемную квартиру, в сопровождении голоса Мод Александер, эхом звучавшего в наших ушах.

* * *

Мани и до бара пребывал в угрюмо-вспыльчивом настроении, и двух кружек пива оказалось мало, чтобы умиротворить парня, а звонок домой взвинтил его окончательно. И когда мы вернулись в квартиру, Мани, не сдерживаясь, дал выход своему раздражению. Он рявкнул на Ли Отиса, понадеявшегося на его помощь с пазлом, и ощетинился на Эстер, попросившую брата убрать вещи с дивана, на котором я спал. Элвин поспешил увести Мани, и они минут тридцать о чем-то тихо спорили за дверью своей спальни.

Было уже темно. Зима в Детройте оказалась такой же, как в Нью-Йорке, – холодной, темной и долгой. Я подбросил поленьев в огонь, а Ли Отис продолжил собирать головоломку, хотя и был уверен, что не справится. Когда Мани с Элвином вернулись, лица у обоих были мрачнее тучи. Мани снова засобирался в бар.

– Я взрослый мужчина, а времени всего пять. Я не собираюсь забавляться у камина с дурацким пазлом, как восьмидесятилетний старик. Посижу в баре и вернусь.

Я понимал нетерпение Мани. Мы слишком долго находились вместе, дышали воздухом, выдыхаемым друг другом, и действовали друг другу на нервы. И несмотря на все мои усилия – а может быть, и со стороны Мани тоже, – мы с трудом выносили друг друга. Я занял его место и завоевал расположение и любовь его братьев и сестры, но так и не смог завоевать его доверие. Мани по-прежнему был убежден, что рано или поздно я их всех кину, и его уверенность сказывалась на нас обоих.

– Мы завтра выступаем, – напомнил я. – Берри хочет, чтобы мы уже в десять утра были в театре. Для проверки звука. – Я не озвучил то, что меня действительно беспокоило: мне не нравилось, что Мани намылился в город один.

– Знаю, Ламент. Да только вы мне – не отец, не босс и не телохранитель. Я в состоянии себя контролировать.

– Я пойду с ним, Бенни, – схватив пальто и шляпу, успокоил меня Элвин. – Ему просто нужно выпустить пар.

Мани уже топал по ступенькам крыльца, и Элвин поспешил вдогонку за старшим братом. Их не было несколько часов. Мы с Эстер попытались помочь с пазлом Ли Отису, но не прошло и часа, как я сдался.

– Большому мужчине тяжело сидеть на полу, – простонал я. – Если я сейчас не встану, вы меня уже не поднимете.

К девяти вечера Ли Отис заснул, подоткнув себе под голову диванную подушку. Кусочки неподатливой головоломки так и остались разбросанными вокруг него на полу. Эстер свернулась клубочком на моих коленях на диване. Мы включили радио и поймали канал, по которому крутили рождественские песни. А потом Эстер удивила меня еще одним подарком. Он не был завернут в красочную упаковку, и Эстер преподнесла мне его без лишних слов. Она просто надела его на мой безымянный палец – посмотреть, угадала ли с размером. Кольцо подошло идеально. И я пошевелил пальцами: мне требовалось время, чтобы привыкнуть к нему, но снимать его с руки я не стал.

– На второе кольцо была скидка. Так что я купила их задешево. А нам ведь понадобятся кольца, если мы…

– Когда, – поправил я ее. – Они понадобятся нам, когда…

– Когда мы поженимся, – согласилась Эстер.

Я поцеловал ее, скрепляя наш союз, но заставил себя остановиться. Без помады губы Эстер пахли медом и розовели, как цветочные лепестки. И их цвет становился глубже и насыщенней, исчезая в щелочке ее рта. Я застонал. Мы вроде бы и остались одни, но в любой момент наше уединение могло быть нарушено.

– Интересно, они проторчат в баре всю ночь? – спросил я.

– Возможно.

– Мне нужно волноваться?

Эстер вздохнула:

– Они взрослые мужчины, Бенни. Но меня это от беспокойства за них не удерживает. Тут уж ничего не поделаешь.

– Ничего, – пробормотал я, оставив на губах Эстер еще один быстрый поцелуй.

Я был уверен: в тот самый момент, как я начну целовать ее всерьез, на пороге появятся Мани и Элвин. Но попробовать стоило, и Эстер была готова. Проблему представлял Ли Отис, лежавший в моих ногах. Я встал, держа Эстер на руках, и отнес ее в единственную запиравшуюся на замок комнату в квартире. Ванная была тесной, и я не мог изучать тело Эстер так, как мне того хотелось, а бортик ванны был предательски низким. Я присел на него, и Эстер встала между моими коленями. Это было единственное положение, позволявшее целоваться по-настоящему. Хотя я и не думал, что оно подойдет для чего-то еще.

– Большим мужчинам тяжело сидеть на полу и трудно заниматься любовью в ванной, – проворчал я на уровне ее губ, и Эстер рассмеялась, позволив мне проскользнуть языком в жар ее рта.

Я быстро позабыл обо всем, чего не мог и не должен был делать, и погрузился в волну удовольствия. Эстер уже успела переодеться в желтое платье, в котором пела на прослушивании в «Атлантике», и выглядела очень теплой и вкусной. Мне захотелось впиться зубами в эту солнечную мякоть, сорвать с нее желтую кожуру и насладиться тем, что скрывалось внутри. Вскоре легкий поцелуй в этом тихом закутке превратился в нечто большее. Терпение сменилось торопливостью, выдержка – безумием. Губы и руки, прикосновения и объятия… Я попытался придержать коней – быть ласковым, романтичным. Но жажда момента – неутоленное желание всех этих дней – заставила меня потянуть за молнию и расстегнуть ее платье.

– Я хотел бы, чтобы это произошло иначе, – прошептал я, но остановиться уже не мог.

– Другого случая нам может не представиться, – почти беззвучно проговорила Эстер.

– Не говори так, – возразил я, но наши сердца уже бешено стучали, а руки сделались настойчивее.

В следующую минуту моя рубашка валялась на полу, а ее одежда волнами спадала к ее ногам. Еще через миг Эстер погрузила нас во тьму, скользнув грудью по моим губам и дотянувшись к шнуру, свисавшему с единственной лампочки над нашими головами. Отчаянно желая видеть ее всю, я снова включил свет. Эстер была худощавой и маленькой, но мягкой и округлой. И моя жажда очистить и вкусить этот дивный плод сменилась желанием его разглядывать и наслаждаться. Одежды на Эстер не осталось, но ее ступни все еще прятались в туфли.

– Сними их, – прошептал я.

– Нет, – заартачилась она, прикусив мою губу.

Еще секунда – и я оторвал Эстер от пола; она мгновенно оседлала меня, упершись коленями в бортик ванны, а руками – в зеркало за моей головой. Каблуки ее туфель впились мне в ноги, и я стянул их и бросил на пол.

– Ты уже обрела всю власть и могущество, Бейби Рут. Они тебе не нужны.

Она привстала, а затем опустилась обратно – маленькая, гладкая и такая сладкая, что мои глаза закрылись, едва ее тело обволокло меня. Ее ритм стал ожесточенно-бурным, и я опустил руки с ее бедер к ступням, пытаясь его замедлить.

– Легче, – взмолился я.

– Какой ты неженка! – посетовала Эстер.

– Я всегда стараюсь быть нежным, – сказал я, обвивая ее руками и продолжая удерживать, но битву со своим телом я проиграл. И бой с ней я тоже проигрывал.

– Я не хотел так делать, – проговорил я, наполовину извиняясь, наполовину сердясь на Эстер.

– Если быть слишком нежным, это не будет казаться реальным, – возразила она, обхватив руками мое лицо.

Глаза Эстер потемнели, губы покрылись кровоподтеками, и я совсем не понимал ее.

– Ты чертовски красивая, Бейби Рут. Я просто не хочу, чтобы это кончалось.

– Не говори мне о моей красоте. Я совсем не этого хочу. Не сейчас, – непреклонно потрясла она головой.

– Почему? – спросил я недоверчиво.

Слова Эстер поразили меня: она так старалась быть красивой все это время.

– Потому что… потому что в реальности не так. А я хочу, как в реальности. Без болезней не оценишь здоровье. Не узнав зла, не оценишь добро. В реальной жизни и хорошее, и плохое рядом. Мне хочется, как в реальности… По-настоящему…

– Нет без уродства красоты, и красота живет в уродстве, – медленно проговорил я.

– Да! – едва ли не с облегчением выдохнула Эстер. – Бо Джонсон и Мод Александер этого так и не поняли. Я все думаю – как они оделись, как они позировали для той фотографии. Как будто это была игра… или представление. Я не утверждаю, что они играли… но, по-моему, люди их воспринимали именно так. И возможно, они именно так воспринимали друг друга. А мне хочется, чтобы мы – Бенни и Эстер – были настоящими. И чтобы у нас все было по-настоящему. Чтобы мы не играли на публику. И чтобы нас воспринимали как настоящих, реальных людей, а не просто дуэт, красующийся на сцене.

– Рождественские носки и холодные ступни – это по-настоящему? – Похоже, я наконец понял, почему Эстер так трогали и волновали всякие мелочи.

– И дарить мне рождественские носки, и держать меня за руку, чтобы никто не обратил внимания на мои страшные ботинки, и завязывать мне шнурки, и позволять мне прикасаться к твоим гангстерским волосам… это все настоящее! – сморгнула слезы Эстер.

Она сидела обнаженная у меня на коленях, наши тела слились в одно, и мы разговаривали о… носках! Но я прекрасно понял ее.

– Моя левая грудь чуть больше правой, – призналась она, побуждая меня убедиться в этом самому. – А на внутренней стороне бедра – родинка в виде золотой рыбки.

– Я рассмотрю ее через минуту, – поддразнил я Эстер.

– Мои нижние зубы слегка кривоваты, а это ухо оттопыривается сильнее другого. – Эстер прижала кудри к голове, чтобы я это увидел.

Но я все еще не сводил глаз с ее груди.

– А еще у тебя странное пристрастие к высоким каблукам.

Эстер усмехнулась, высунув язычок между своими идеальными губками, прижалась лбом к моему и чуть ли не с мольбой в голосе, погладив большими пальцами мой щетинистый подбородок, проговорила:

– Чтобы мы и в горе, и в радости, в богатстве и бедности… а не как они… Вот чего я хочу. Ты можешь мне дать это, Бенни?

– Я сделаю все, что в моих силах, – пообещал я, содрогнувшись от весомости этих слов.

И когда Эстер снова начала двигаться – неистовая, дикая, – я позабыл о нежности. А когда она потянулась к шнурку, чтобы выключить свет, я не стал ее останавливать, внезапно ощутив – под стать Эстер – потребность в полной темноте.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Я слышал, как в одном из интервью вы сказали: «Временами мир ополчается против вас. Если бы мы понимали, насколько плох, порочен и несправедлив на самом деле мир и насколько он темен, мы бы не нашли в себе мужества жить дальше», – цитирует Барри Грей.

– Это сказал мне однажды отец. Я рано осознал, что лучше не знать всего.

– Пережитки того мира, в котором вы выросли?

– И того мира, в котором вырос он. Там все были замараны. Никто себе не принадлежал, каждый от кого-то зависел. И все были гнилые. Безнравственные. Отец говорил: лучше умереть молодым, когда в тебе еще мало гнили и сохраняется шанс на спасение.

– Вы тоже так считаете? Чтобы выжить в этом мире, нужно быть безнравственным?

– Безнравственным или везучим.

– А вы были везучим?

– Это просто еще один способ спросить, был ли я безнравственным, – смеется Бенни. – Я всю жизнь пытался быть другим – только для того, чтобы в конце концов осознать: я вовсе не другой. Я такой же, как мой отец. Я был слишком строг к отцу. Я ненавидел свою семью. Я ненавидел себя за то, что внешне походил на отца. Я ненавидел даже свое имя.

– А теперь? Вы оставили свои попытки быть другим?

– «Другим» – не совсем подходящее слово. Теперь я стараюсь просто быть лучше. Я не хороший человек, но я делаю все возможное.

– Быть может, это и есть определение «хорошего человека». Делать все возможное, чтобы быть лучше?

– Быть может.

– А вы простили мир, ополчившийся против вас, мистер Ламент? – тихо спрашивает Барри Грей. – Мне кажется, вы многое должны простить.

– Никто из нас не может изменить данного нам от рождения. Мы рождаемся в том мире, в той семье и в том обличье, в котором нам предопределено родиться свыше. С этим ничего не поделаешь. И нельзя осуждать человека за то, кто он по рождению. Можно только за его поступки… и выбор, который он делает на своем жизненном пути.

– А какой выбор сделали вы?

Глава 21

Вы всё не так понимаете

Мани с Элвином вернулись только после двух ночи. Эстер уже спала. Ли Отис тоже. А я расхаживал по комнате взад и вперед, как беспокойная мать, не зная, на что решиться. То ли доехать до бара и выволочь их оттуда, то ли пустить все на самотек. «Они вполне могут позаботиться о себе сами. Обходились же они без меня раньше», – увещевал себя я. «Но до моего появления в жизни ребят их музыку никто не играл и в них никто не стрелял», – возражал я самому себе. «Они и до моего появления в их жизни были молодыми парнями-афроамериканцами, так что им не хуже моего известно, как опасен этот мир», – продолжал я спорить сам с собой. Лишь услышав скрип ключа в замочной скважине, я почувствовал облегчение, выключил лампу и лег на диван, притворившись спящим. Горевший над кухонной мойкой светильник достаточно хорошо освещал помещение, чтобы я сквозь щелки глаз увидел, как ребята двинулись к своей комнате. Они шли обнявшись – как будто слишком много выпили и нуждались в поддержке. А Элвин вроде даже плакал. Тревога тут же прострелила меня, и, не удержавшись, я рявкнул с дивана:

– Что случилось?

Мани подпрыгнул, Элвин замер.

– О черт, Ламент! – ругнулся Мани.

– Ничего не случилось, Бенни. Просто я очень счастлив, – всхлипнул Элвин.

– Он напился. И его переполняет радость, – сказал Мани. Судя по голосу, сам он пьян не был.

Я больше не сказал ни слова, и ребята продолжили свой путь по гостиной до туалета, в котором Элвин опорожнялся без малого пять минут. Объем отлитой им жидкости меня впечатлил. Потом я услышал шум воды, сливавшейся из бачка унитаза и текшей в раковину. Потом она стихла, Элвин вышел, и Мани повел его в спальню, тихо убеждая в необходимости лечь и уснуть. Через несколько секунд свет в коридоре погас, и дверь в их комнату затворилась. «Ну вот! Наконец-то мне удастся заснуть», – подумал я.

– Нам нужно поговорить, Ламент, – заявил Мани, выйдя в гостиную. Он включил лампу и опустился на стул, стоявший под прямым углом к моей кровати.

Мани был уже без шляпы и пальто – рукава рубашки закатаны, лицо и руки мокрые, на волосах маленькие капельки. Похоже, он стал ополаскиваться, чтобы взбодриться, и окатил себя водой сильнее, чем намеревался.

– Эстер не спит? – спросил меня Мани.

– Она провалялась в постели несколько часов. Но не думаю, что ее сон был крепким. Трудно заснуть, когда ты за кого-то волнуешься.

– Вы поэтому все еще не спите? Вы беспокоились за нас, Ламент? – В голосе Мани прозвучала издевка.

– Я пообещал Эстер, что дождусь вас. А вы заставили ждать себя долго.

– И это вас разозлило? Вы ведь не привыкли беспокоиться о ком-то другом, так? У вас нет никого, о ком надо было бы заботиться. Никого, кроме себя любимого – Бенни Ламента! Верно?

– Ты заявил, что нам надо поговорить. Так скажи, что хотел сказать. И отправляйся спасть, прежде чем я тебе врежу разок-другой.

Мани покачал головой, как будто я отчебучил нелепую шутку, но к делу перешел.

– Мать кое-что мне сообщила, когда мы с братом позвонили сегодня домой, – произнес он тихо, но с видимой яростью в глазах.

– Та-а-ак.

– Она сказала, что ей позвонил Бо Джонсон.

Я ждал от Мани любых слов и заявлений, но только не этих.

– Когда? – напрягся я.

Мани пожал плечами, как будто для него это не имело значения. Так оно и оказалось.

– Думаю, после нашего отъезда из Питтсбурга. Не знаю. Мать не уточняла. Она сказала только, что звонил Бо Джонсон. Хотел узнать о тебе. Об Эстер. Он услышал песню по радио. На ток-шоу Барри Грея.

– Черт! Он ее слышал?

– Так мать сказала.

– А что еще она сказала?

– Она сказала ему, что мы здесь. Поем. Наверное, Эстер сообщила Арки, куда мы собираемся направиться, когда дозвонилась ему из тюрьмы.

– Бо Джонсону известно, что мы здесь… – Это был не вопрос, это было утверждение. Единственное, что я уже знал.

– Ему известно! Ну да… Я думал, этот фат умер. И нате вам – он вдруг нарисовался! Стоило его дочери немного прославиться! И назвать его имя на радио! – Мани был взбешен.

Не такой реакции я от него ждал. Я думал, ребятам нравится Бо Джонсон.

– Если я скажу Эстер, что он звонил, она начнет ежесекундно оглядываться, искать его в толпе, терзаться вопросом, когда он появится. Ей этого не нужно. И никому из нас тоже. Нам и так хватает проблем и забот.

– Ты ничего не сказал Элвину?

– Нет. Мы разговаривали по телефону по очереди. Мать сообщила о его звонке мне. Эстер в тот момент слушала Мод Александер. Она даже не удосужилась поговорить с мамой, – проворчал Мани. – Ей должно быть стыдно за себя! Я никому не говорил, кроме вас.

Я встал и сходил за пальто. Вынул из кармана сложенную листовку, расправил ее и передал Мани. А потом рассказал ему о субботней встрече у старой ратуши.

– Я даже не взглянул на него. Я смотрел на здание и все, что происходило вокруг, – объяснил я.

– Не нравится мне это, – еще больше нахмурился Мани.

– Мне тоже.

– Почему он не поговорил с вами сразу, тогда же? Почему себя не назвал?

– Не знаю.

– Может, это был не он?

– Он.

– Почему вы так уверены?

– Я помню его голос.

Я рассказал Мани о восьмилетием мальчике, которым я когда-то был, и о ночном визите Бо Джонсона к моему отцу – только то из всей истории, чем мог поделиться. Братья Эстер знали лишь самые общие вещи и отдельных участников: Мод Александер, Бо Джонсона, Джека Ломенто и даже в какой-то степени Сэла Витале. Но я никогда и никому (кроме Эстер) не рассказывал о своей неожиданной беседе с Бо Джонсоном в детстве. Я даже не был уверен, знал ли о ней отец. Я не болтал и до недавнего времени не придавал ей особого значения.

– Вот сукин сын, – тихо присвистнул Мани. – И что вы собираетесь делать?

– Посмотрим, что произойдет завтра.

– Вы не расскажете Эстер? – спросил Мани.

– А ты?

Он вздохнул, потирая руками волосы, а потом решительно помотал головой.

– Нет. Я не хочу ее будоражить, пока не буду знать наверняка, что Бо Джонсон жив. И даже тогда… Что, черт возьми, он себе возомнил? Заявляется, как будто претендует на что-то. Он сам ушел, сам бросил Эстер.

– Не уверен, что все так просто, – сказал я. Легко судить, когда ты всего не знаешь и не понимаешь.

– Он не наша семья! – Голос Мани стал громче и резче.

– Тсс. Потише, парень.

Он понизил голос, но наклонился ко мне, чтобы я все расслышал:

– И вы – не наша семья, Ламент. Вы не станете нам семьей просто потому, что вам так удобнее. Я, Элвин, Ли Отис и Эстер – мы семья. Мама и Арки – семья. Но не Мод Александер со своей «Ave Maria». Не Бо Джонсон. И не вы.

Мани снова источал враждебность. А я устал. От него. От дивана под собой. От нерешительности и сомнений, которые сопровождали каждый мой шаг, каждое действие.

– Вы меня в семью принимать не желаете. Хорошо. Прекрасно, – сказал я. – Да только мне плевать на это! И что вообще для вас значит семья? Вы готовы убить ради нее? Пролить кровь друг за друга? Солгать, ограбить, изувечить кого-нибудь во благо своей семьи? Что значит семья? Что все в ней одинаковые? Одинаково думают, одинаково поступают? У всех одинаковые проблемы и всех одинаково преследуют? Это для тебя значит семья, Мани? Мне, как никому, известен подобный тип семьи, и мне такая семья не нужна. А может, семья – это просто те люди, которых ты выбираешь?

– И вы выбираете нас? – ухмыльнулся Мани. – Может, мы еще должны благодарить вас за это, а, Бенни Ламент? – Сарказм сочился из каждого его слова. – Эстер – чертовски привлекательная женщина. И хорошо поет. Вау! До чего обворожительная крошка, да еще поет! Отличный выбор… Но вы ведь женитесь не на красивой мордашке и прекрасном голосе? Понимаете? Женившись на Эстер, вы должны будете принять весь ее мир – ее историю, ее братьев, Глорию и Арки, ее проблемы, ее характер. И почему-то мне кажется, что вы с этим не справитесь.

– Что ты хочешь от меня, Мани? Что такого я, черт возьми, тебе сделал?

– Вопрос не в том, что вы сделали. Вопрос в том, что вы собираетесь сделать.

– Ах вот как… И что же я собираюсь сделать?

– Едва возникнут трудности, вы сразу слиняете.

– У нас уже возникли трудности, Мани. И ты только добавляешь проблем.

– Я вам не доверяю. Говорите, что любите Эстер? Чудесно! Замечательно! Просто здорово! Но семья – это не только любовь. Это еще и обязательства.

– Ты говоришь, как мой отец, Мани, – усмехнулся я.

Мои слова заставили его замолчать.

– Думаю, вы все не так понимаете, Ламент. «Люди, которых ты выбираешь»? Чушь! Семья – это люди, с которыми ты вынужден оставаться.

Я чуть не рассмеялся, услышав эти слова. Они были чертовски верными. Мани заметил мои подрагивавшие губы в ответ на его обвинения и окончательно лишился боевого запала. Он встал со стула и вскинул руки: «С меня довольно!» Подошел к кухонной мойке и залпом опустошил большой стакан воды, как будто умирал от жажды. Как будто я вытянул из него все соки. А потом ушел в свою спальню и закрыл за собой дверь. Думаю, что он не слышал мой ответ: «Так и есть, Мани. Я все не так понимаю. Я всегда все не так понимал».

* * *

На следующее утро Элвин еле волочил ноги, но он надел свои новые очки, проглотил галлон воды, непрестанно пил кофе и к началу репетиции вернул себе оптимистичный настрой. Мани держался настороженно, Ли Отис вел себя послушно, а у Эстер был вид влюбленной женщины. Я был вынужден отворачиваться от нее, чтобы сохранить ясной голову. Мы избегали прикосновений и почти не разговаривали, но практически не отходили друг от друга.

На сцене мы пробыли недолго – в графике репетиций значились еще пять артистов. Но то время, которое нам выделили, мы провели хорошо и весьма продуктивно. Берри долго не мог определиться, когда нам выступать. Несколько раз менял мнение. Наконец решил, что «Майнфилд» откроет первое шоу и закроет второе. Думаю, в глубине души Горди опасался повторения питтсбургской истории. Боялся, как бы нас в какой-нибудь момент не уволокли копы. Поставив нас первым номером в первом шоу, Берри повышал шансы на то, что мы выступим прежде, чем за нами явится отряд полицейских. А наш выход в конце второго шоу снижал риск большого хаоса в том случае, если бы за нами явились, – шоу закончилось бы до того, как публика осознала, что мы не выступаем.

За неделю с того дня, как мы записали «Бомбу Джонсона», усилиями Берри было отпечатано с тысячу виниловых синглов. Мы записали эту песню первой – как раз для того, чтобы выпустить ее до шоу, и местные контакты Горди сработали. Пластинка вышла: на стороне А была записана «Бомба Джонсон», на стороне В – «Мне не нужен ни один парень» (мы знали: именно такую пластинку хотели бы заполучить люди). Из нью-йоркской партии синглов «Ни одного парня» у нас ничего не осталось. А обработка других записей для альбома требовала времени. И паузу перед первым шоу мы провели, надписывая конверты с синглами, адресованные всем диджеям, которых мы с Берри знали. В главном фойе театра «Фокс» Горди поставил столик для продажи пластинок, снабдив его молодой и бойкой командой продавцов.

– Я возьму себе долю выручки, но ровно столько, чтобы окупить расходы на помощь в записи. Так что вы сегодня заработаете немного зеленых, – сказал он. – Разберемся с этим завтра. Если синглы будут распроданы, как я рассчитываю, придется выпустить еще партию для Чикаго и тура по Восточному побережью. Я за этим прослежу.

Горди занимались всем и за всем успевали следить. Здание было напичкано охраной, звук настроен идеально, артисты готовы к выходу на сцену. Все было организовано на высшем уровне. И, не думай я о том, что меня ожидало в Чикаго, я бы – с прицелом на будущее – с пристрастием наблюдал за работой Берри и его артистов, следуя за ними по пятам. Но при мыслях о Чикаго у меня в голове загоралась и начинала зловеще мигать красная лампочка. И у меня не было никаких предчувствий насчет того, что меня там ожидало. Да и как я мог что-то предвидеть, если с каждым шагом вперед рисковал напороться на мину?

Образы Сэла, Карлы и Бо Джонсона вихрились у меня перед глазами, требуя внимания, а я старательно выбрасывал их из мыслей. В моей голове просто не осталось места для всех моих забот. Мани тоже заметно нервничал; мы больше не говорили с ним об отце Эстер. До окончания концерта обсуждать и предпринимать было нечего; к тому же я понятия не имел, как Бо Джонсон выйдет на контакт.

Мы начали выступление, как в Питтсбурге, – с песни «Ни один парень». А публика уже ее знала! И от первого номера до последнего поддерживала нас, заходясь истошными воплями, словно я был Элвисом, когда брал низкие ноты, ловя каждое мое слово, когда я спорил с Эстер, и смеясь в голос, когда она возражала мне. В зале была в основном молодежь, она хотела танцевать и большую часть шоу провела на ногах. Когда мы запели припев «Цыпленка», Элвин показал зрителям несколько танцевальных движений, и они подхватили их и к последнему припеву копировали почти идеально.

Наступил черед последней песни, и почти все нацеленные на сцену прожекторы погасли, оставив Эстер в центре единственного белого круга. Пока она рассказывала историю Бо Джонсона, публика молчала. А когда она запела – сначала тихо, а потом все громче и громче, – зал взорвался. Когда песня закончилась и последняя нота была пропета, Эстер отошла от микрофона и поклонилась; огни прожекторов снова зажглись, и зрители взревели. И именно в этот момент, оторвав глаза от фортепиано и бросив быстрый взгляд в зал, я увидел его. Точнее, шляпу-котелок, торчавшую среди моря машущих рук. Но это был он!

Занавес опустился, и мы вышли в правые кулисы, в которых «Миракле» готовились сменить нас на сцене. Я не знал, куда мне идти, и не мог пройти в зал, но небольшая лестница вела к заднему выходу из театра и стоянке для сотрудников, на которой мы утром припарковали машину. Сославшись на необходимость заглянуть в уборную, я пронесся по длинному коридору, шарахаясь от встречных людей, и в несколько прыжков взлетел по лестничному пролету к выходу. Я очень испугался, что Бо Джонсон ускользнет или – хуже того – удивит нас своим появлением, когда я к этому не буду готов.

На улице было тихо. Народ толпился в театре, наслаждаясь продолжавшимся концертом. И пока я обходил здание, никто меня не остановил и не окликнул. Хотя мужчина с сигаретой у главного входа, похоже, меня узнал. Он еще раз посмотрел на меня с удивлением и опять отвернулся. А потом бросил сигарету и, отлипнув от стены, двинулся в противоположном направлении. Вудворд-авеню в ночи показалась мне красивее – подсвеченные здания выглядели эффектнее, рождественские гирлянды задорно переливались красными и зелеными огоньками. Театр «Фокс» тоже преобразился: светящаяся афиша отвлекала внимание от унылого фасада. Машин по улице сновало много, но пешеходов на тротуарах почти не было. Я дважды – уже не таясь и не скрываясь – обошел театр по периметру, надеясь, что Бо Джонсон ко мне подойдет. И все-таки почувствовал себя застигнутым врасплох, когда он вынырнул из ювелирной лавки, справа от театра: руки в карманах пальто, лицо в тени шляпы. Свою шляпу я оставил в театре. И пальто тоже. И внезапно ощутил холод. Я стоял на улице с непокрытой головой и руками, свисавшими по бокам, а сердце колотилось как бешеное.

– Ты просто вылитая копия отца, – произнес Бо Джонсон. Звук его голоса – мощный, глубокий, словно из пустой бочки, – совсем не изменился. И теперь, когда я в него вслушался, мне это стало очевидно. – Увидев тебя в субботу, я подумал, что это он. Мой старый приятель Ламент. А потом я понял, что вижу не Джека. Он ведь должен был выглядеть старым. Как я. И Джек умер, ведь это так?

– Да. Он ушел. – И эта правда зазвенела в моей груди под стать колоколу в обреченной часовой башне. А Бо Джонсон наклонил голову, как будто ощущал ее вибрации.

Он вовсе не выглядел старым. Возможно, мне так просто показалось в щадящем мерцании уличных фонарей. Волосы, не прикрытые котелком, пестрели проседью, но его лицо все еще оставалось без морщин. Он стал худее, чем мне помнилось, и даже ниже. Или это я стал намного выше, чем был при той нашей встрече.

– Ты – маленький Бенни Ломенто. Мальчик, любящий песни… А меня ты помнишь? – спросил Бо Джонсон.

– Помню, – ответил я.

– Я хочу увидеть свою дочь.

– Как вы узнали, что мы здесь?

– «Майнфилд», – указал на афишу Бо Джонсон.

– А вы случайно прогуливались мимо? И чисто случайно узнали название группы?

– Ха! Ты даже говоришь, как твой отец. Умник…

– Откуда вы знаете, что отец умер?

– Глория сказала. Я ей позвонил. Она сказала мне, что вы все здесь. В Детройте. Выступаете.

– Вы ей позвонили, – повторил я. – Вот так просто. Взяли и позвонили. Вдруг… Спустя двадцать с лишним лет.

– Я работаю по ночам. Перевожу разные грузы. Я услышал по радио, как вы пели. В шоу Барри Грея. Вы оба… пели «Бомбу Джонсона».

– Я уже сказал ей, что мы совершили ошибку.

– Да. Пожалуй, вам не стоило этого делать. Это было неразумно, – прошептал Бо Джонсон. – Но так здорово, черт возьми!

– Почему неразумно? – Свои основания так думать я знал. Мне хотелось узнать его.

– Потому что теперь… старая беда может отозваться новой.

– Где вы были? – спросил я, тщетно пытаясь смягчить свой обвинительный тон.

– В Канаде. Перешел по мосту. – Бо Джонсон махнул рукой в направлении моста Амбассадор, соединяющего Детройт с Виндзором в провинции Онтарио. – Я наблюдал за театром. Думал: может, вы появитесь раньше, приедете на репетицию или еще за чем. Я снял комнату прямо напротив театра. – Он кивнул на другую сторону Вудворд-авеню. – Я курил, когда увидел Джека, то есть тебя, – проходившего мимо.

– Вы могли тогда же и поговорить со мной. У старой ратуши. Почему вы этого не сделали?

– Хотел дать тебе возможность… подготовиться… и, может, даже подготовить ее.

Я промолчал, обдумывая его ответ.

– Ты ей не сказал? – спросил Бо Джонсон, подразумевая Эстер. И я понял, что он говорил о своей записке на листовке.

– Нет, не сказал.

– Почему?

– Не хотел ее обнадеживать прежде времени. Мне нужно было вас увидеть самому. Увидеть воочию. Живого.

– Ты пытаешься уберечь ее от меня?

– Да.

– Что ж… Это хорошо. Твой отец поступал так же. – Бо Джонсон вздохнул, его плечи сникли, и несколько секунд мы просто стояли, не зная, что сказать еще.

Бо Джонсон предложил мне сигарету. Мы стояли и курили в полном молчании.

– По крайней мере, я увидел ее поющей. У меня аж дух захватило, – прервал его первым Бо Джонсон.

– У меня тоже от нее дух захватывает, – признался я, к удивлению нас обоих.

– Ее мать была такой же. Господи, какая женщина! – потряс головой Бо Джонсон. – Я не смог устоять. И у тебя тот же взгляд, Ламент. Но люди станут вам чинить препятствия. Как чинили нам. Мы не справились.

– Какое дело до нас людям? – спросил я. – Это единственное, чего я не могу понять. Какое людям до всего дело? Какое им было дело до вас и Мод Александер? Почему их так волновали ваши отношения? И почему их волнуют наши отношения с Эстер?

– Все люди боятся. Одиночества. И потому сбиваются в группы. Так было всегда. Люди жили племенами от сотворения мира. Ничего не изменилось.

Мы все объединяемся в команды. В коллективы. В группировки. В банды. Даже твой отец принял сторону. Признал, что не смог бы в одиночку. И стал мафиози. Это выживание, – пожал плечами Бо Джонсон.

– Это семья.

– Ты тоже состоишь в мафии, парень?

– Пока еще нет, – прошептал я. Чикаго должен был все изменить.

– Пока нет? – В тоне Бо Джонсона послышалось недоверие; я его не убедил.

И повторил:

– Пока нет.

– Мне всегда нравилось биться в одиночку… Проклятие! Я уже давно перестал сражаться…

– Что вы хотите, Бо Джонсон? – спросил я. Больше всего остального мне нужно было знать именно это.

– Я ничего не хочу. Кроме одного. Я хочу с ней увидеться. И потом опять пойду своей дорогой.

– Но почему именно сейчас? Вы могли вернуться в любое время.

Бо Джонсон покачал головой:

– Нет. Не мог. Ты рассуждаешь о том, чего не понимаешь. Так было лучше.

– Отец говорил, что не знает, где вы.

– И для него тоже лучше было… ничего не знать. Ни к чему было ставить его перед выбором, какую сторону принять. Он помог мне. Я помог ему тем, что исчез. Но мне бы хотелось с ней повидаться. Пусть даже всего один раз.

– А если ей недостаточно одного раза?

– Тогда посмотрим.

Я кивнул. Я тоже так всегда отвечал, когда не желал связывать себя обещанием.

– Кстати, меня больше никто не именует Бо Джонсоном, – сказал он.

– А как вас теперь именуют?

Бо Джонсон достал из кармана пальто синий канадский паспорт.

– Там даже не надо доказывать, что ты гражданин. Просто говоришь, что ты там родился, и получаешь вот такую бумажку. – Он открыл паспорт на первой странице; справа была наклеена его фотография, слева вписано имя. Я прочитал его и обомлел:

– Джек Ламент?

– Совершенно верно. Но все зовут меня просто Ламентом. – Бо Джонсон застенчиво ухмыльнулся, а потом рассмеялся.

И этот раскатистый смех напомнил мне о его дочери, которая даже не догадывалась, что ее отец находится в Детройте и что я в этот момент беседую с ним.

– Черт, – выдохнул я, потирая лицо. Мне нужно было возвращаться. – Ждите нас у часовой башни. После шоу. Мы будем там где-то около полуночи… но отсюда недалеко, вы дойдете пешком.

– Я буду там, – сказал Бо Джонсон. И, прежде чем уйти, глубоко затянулся. – Не подведи меня, Бенни Ламент, – тихо произнес он, и я поперхнулся дымом, только что втянутым в легкие: за последние два месяца эти слова стали рефреном моей жизни.

Я задержал взгляд на удалявшемся «Джеке Ламенте» и вконец утратил бдительность: не заметил ни автомобиль, который медленно проехал перед театром, ни двух мужчин, которые вылезли из него, всего в двадцати футах от того места, где я стоял. Рассеянный и взволнованный, я курил одолженную мне сигарету, вперив взгляд в спину Бо Джонсона и подставив собственную спину опасности, подкравшейся ко мне сзади. К тому моменту, как я осознал, что в беде, боль уже пыталась расколоть мой череп, а тротуар вздыбился, чтобы удариться об меня.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Он стал этакой народной легендой, правда? – спрашивает Барри Грей Бенни Ламента.

– Кто? Бо Джонсон?

– Ну да. Никто так никогда и не узнал, что с ним случилось.

– Да, никто этого не узнал, – соглашается Бенни.

– А вы знаете, мистер Ламент?

Долгая пауза.

– Мы виделись с ним, – пытается заполнить ее Бенни Ламент.

– Ходили слухи, будто бы Бо Джонсон был в Детройте той ночью, когда на вас напали.

– Он – Бо «Бомба» Джонсон, и лучше не вставать у него на пути, – напевает Бенни, но на вопрос радиоведущего не отвечает.

Глава 22

Хотел бы я это знать

Боль пульсировала в моей голове, словно по ней ударяли барабанные палочки. И я попытался попросить Ли Отиса немного умерить темп. Но мой рот не слушался, а губы не шевелились – вместо просьбы с них слетело искаженное, неразборчивое бормотание. Мой голос звучал даже хуже, чем обычно. Я промямлил что-то еще, но слова застряли глубоко в горле. «Я что, заболел?» – промелькнуло в голове под барабанную дробь. Нет! Я не мог заболеть. У нас было шоу в Чикаго. Целая цепочка шоу. А кроме того, я ведь должен был жениться. И Бо Джонсон мог заявиться.

Мои губы распухли, язык был огромен, а нос, казалось, даже еще больше. Я его ощущал – мясистый, бахромчатый клюв, торчавший между глазами и залезавший на щеки. И все это болело – вся голова. Я не мог различить, когда заканчивалась одна волна боли и начиналась другая. Я попытался поднять голову, но мышцы не реагировали на мои потуги. Может, голова – это все, что у меня осталось? А может, именно это ощущает человек, когда умирает? Боль, отсутствие телесной оболочки, полубессознательное состояние?

Едва эта мысль проникла в мой отекший мозг, как левую руку пронзила боль. Ха! У меня была голова и… рука! Я пошевелил пальцами. Похоже, они двигались. И движение не причиняло боли. Хотя нет, не так. Боль скорее походила на жжение, чем на внезапный колющий удар. И истязала она кожу, а не кости. Я сконцентрировался на правой руке. Ну вот! В ней боли не было! И я продолжил с затуманенным сознанием оценивать свое тело и все его способные двигаться части.

Больше всего меня пугала боль в руке. Я еще раз пошевелил всеми пальцами. Эта попытка далась легче. Голова и конечности работали в связке. Мне удалось поднять правую руку и поднести к лицу, но разглядеть я ничего не смог, кроме узкой щелки прямо над головой. Похоже, моя правая рука была в порядке. Один, два, три, четыре, пять… все пальцы на месте – рука опустилась обратно. Я был в постели… Затем аккуратно поднял левую руку. Она была забинтована и закреплена лентой, как если бы я собирался на ринг. Кто-то сделал мне перчатку из марли. Зачем? С моей рукой было что-то не так? Но что? Понять я этого не мог. Запястье не болело. Предплечье тоже было невредимо. Боль исходила от пальцев. Точнее, от одного пальца. Правой рукой я начал разматывать бинт – мне нужно было увидеть, что он скрывал. Я освободил от бинта все пальцы, кроме безымянного. И жутко устал. Мне пришлось держать руки над лицом, чтобы видеть, что я делал. И все равно я как будто смотрел в узкую щель. Я продолжил избавляться от марли и ленты, а сняв их, попытался рассмотреть кисть, двигая головой туда-сюда, чтобы она оказалась в поле моего зрения… Мой безымянный палец превратился в окровавленный обрубок – чуть ниже среднего сустава. Он был иссиня-черным, вдвое толще своего нормального размера и вполовину меньше привычной длины. Верх обрубка был покрыт аккуратными черными стежками, стягивавшими края зиявшей раны. Я снова пошевелил пальцами. И – странное дело! – мой ужас исчез. Зашитый обрубок напоминал мне толстое чудище с пурпурной кожей и свалявшейся черной шерстью. Но девять пальцев у меня были. И значит, играть я мог! Конечно, мне придется приспосабливаться к извлечению аккордов и, возможно, пропускать какие-то ноты, пока чувствительность не вернется. Но играть я мог!

– Бенни?

– Эстер?

Я попытался повернуть голову, чтобы ее увидеть, но Эстер была совсем рядом – нависала надо мной.

– О Бенни… – повторила она, и мне показалось, что она плачет.

А может, это плакал я? Соль сделала мои веки липкими, и я оставил попытки разглядеть Эстер.

– Ты в порядке? – спросил я.

Слова опять прозвучали неразборчивым бормотанием, но она поняла.

– Да, в порядке. Мы все в порядке.

– Кто-то забрал мое кольцо, Бейби Рут.

– Знаю. – Она поцеловала мою целую руку, и я провел большим пальцем по ее губам-лепесткам.

– Мы все равно поженимся. И я могу еще играть…

* * *

– Мистер Ламент? – У моей больничной койки остановились два детектива в штатском, вытащили жетоны и поднесли к моему лицу, чтобы я смог их рассмотреть.

Я постарался сфокусироваться. Боль в голове не утихла, а пересохшее горло требовало влаги.

– Воды… – прохрипел я.

Внезапно возле меня появилась сиделка. Поправив подушки и установив кровать в более вертикальное положение, она поднесла к моим губам соломинку, и я начал жадно пить, хотя она внушала мне не спешить.

«Ты чертовски красивая, Бейби Рут. Я просто не хочу, чтобы это кончалось…»

– Где Эстер? – спросил я.

– Вы об Эстер Майн, мистер Ламент? – уточнил один из следователей.

– Да. О ней.

– Темнокожие пациенты проходят лечение в другом крыле больницы, мистер Ламент, – сказала сиделка с извиняющейся улыбкой.

– А она – пациентка? – чуть не задохнулся я.

– Нет… нет. Просто она… мы просто… – начала запинаться сиделка. – Мы просто пускаем к больным по одному посетителю. И разрешаем всей семье навестить пациента, когда он… идет на поправку. Эстер Майн в приемном покое, вместе с остальными.

– А их вы пустили двоих, – указал я на копов.

Сиделка, вспыхнув, покосилась на детективов.

– Да… пришлось… но у меня не было выбора.

– Я хочу ее видеть, – потребовал я.

– Пойду передам ей, что вы очнулись, – пообещала сиделка и оставила меня наедине с полицейскими.

За маленькими окнами больничной палаты было темно.

– Какой сегодня день? – спросил я.

– Вторник. Двадцать седьмое декабря, – ответил более худой детектив.

Я не запомнил их имен. Детектив посмотрел на часы:

– Начало седьмого.

– Мы понимаем, вы еще не полностью пришли в себя, мистер Ламент, – произнес более грузный

следователь. – Но у нас в морге четыре трупа, и нам необходимо составить отчет.

«Четыре трупа…»

– Четыре трупа? – ошеломленно переспросил я. – Чьи?

– Может быть, вы нам поможете с этим.

«Помочь с чем?»

– Чьи трупы? – повторил я вопрос, уже более настойчиво.

– Вы можете нам рассказать, что произошло прошлой ночью? – продолжил гнуть свое детектив.

– Я не знаю, что произошло. Кто умер?

– Вы помните, как на вас напали, мистер Ламент?

– Нет.

– Вы должны нам рассказать все, что помните.

– Мы выступали в театре «Фокс».

– Это нам известно. А что-нибудь из того, что случилось потом, вы помните?

Я помнил Бо Джонсона, но не собирался им об этом говорить.

– Я вышел на улицу покурить. У нас в девять должен был быть следующий концерт. Похоже, я его пропустил.

И встречу с Бо Джонсоном в полночь у старой часовой башни мы тоже пропустили. Я не успел сказать о ней Эстер. Но кто-то погиб. Четыре трупа…

– С Эстер все в порядке?

«Может, она мне только снилась?»

– Я должен быть уверен, что и с ней, и с ее братьями все в порядке. Только тогда я буду с вами разговаривать, – заявил я.

– А мы должны поговорить с вами прямо сейчас, мистер Ламент. Вы можете нам рассказать, что случилось, когда вы вышли на улицу покурить?

Мне нужна была моя одежда. И мне необходимо было выбраться из этой чертовой палаты. Должно быть, они вкололи мне морфин. Он престал действовать, и я чувствовал себя отвратительно. Но я бы справился с болью, если бы убедился, что с Эстер и ее братьями все нормально. Мне нужно было выбраться!

– Мистер Ламент?

– Я решил немного пройтись. Просто проветриться. Кто-то ударил меня по голове. У меня теперь нет пальца, а моя девушка – в больничном крыле для темнокожих пациентов. Что, черт возьми, значит «крыло для темнокожих пациентов»?

«Я веду себя с ним чересчур воинственно», – осознал я. Но мной овладел страх. Я помнил, как беседовал с Бо Джонсоном. Помнил, как провожал его взглядом, вдыхая в легкие дым. И вот теперь я находился в больнице и мог из нее выбраться, лишь ответив на вопросы копов.

– Где я? – попытался я унять сердцебиение.

– В стационаре Детройтской больницы, – ответил мне худой детектив.

Эти копы напоминали мне Тони-толстяка и Тони-жердяя – две противоположности, волею случая оказавшиеся вместе и вынужденные взаимодействовать, каждый со своей ролью.

– Эстер Майн – ваша девушка? – спросил двойник Тони-толстяка.

– Да. Моя невеста.

– А это ваше? – Детектив показал мне маленькую пластмассовую коробочку с кольцом внутри – тем самым, которое я носил с тех пор, как Эстер надела его на мой палец.

– Возможно. Я не могу его примерить. Разве я не говорил, что лишился пальца?

– У вас на пальце было похожее кольцо, когда на вас напали? – спросил Тони-толстяк-2.

Детектив-жердяй молча стоял рядом, играя свою роль.

– Да, было.

– Большинство мужчин не носят обручальное кольцо до женитьбы.

– А я носил.

– Вам знаком Мани Майн, мистер Ламент?

– Да. Он – член бенда, с которым я играю. Брат Эстер.

– Он был с вами, когда вы вышли покурить?

– Нет. – Мое сердце бешено заколотилось, очистив от тумана болевшую голову. – Он остался внутри. С остальными музыкантами группы. – Я перевел взгляд с одного офицера на другого. – С Мани все в порядке?

– Это он вас нашел… после того как на вас напали. С ним все в порядке.

Я потянулся за стаканом воды, но он был пуст.

– Вы знаете, кто на вас напал, мистер Ламент?

– Нет.

– А кого-нибудь подозреваете?

– Нет.

– Вы можете рассказать нам все, что помните?

– Мне захотелось покурить. Я вышел на улицу. Получил удар по голове. Очнулся здесь. Без пальца, – снова повторил я. – Но я заберу свое кольцо.

– Вы знали, что вас разыскивает для допроса полиция Нью-Йорка?

Я уставился на детективов.

– Меня сейчас вырвет, – предупредил их я.

Обезболивающие препараты всегда провоцировали у меня тошноту. И воду я выпил слишком быстро. Плевать! Не до сантиментов. Я свесился с кровати, и вся выпитая мной жидкость фонтаном выплеснулась наружу и растеклась по полу мокрой лужей. Оба детектива отступили на несколько шагов. Один выругался. Но они не ушли.

– Мистер Ламент? Полиция Нью-Йорка, вы знали?

– С чего им меня допрашивать?

Тони-толстяк намекал, что ко мне могут нагрянуть копы. Но я не думал, что дойдет до официального допроса. Я с облегчением прилег и закрыл глаза, давая желудку успокоиться.

– Вы знаете мисс Карлу Перес?

– Да.

– А вы в курсе, что она мертва?

– Да.

Оба детектива замолчали, как будто я их удивил. Но я не осмелился открыть глаза, чтобы взглянуть на них. Меня опять тошнило.

– Расскажите нам, что вам о ней известно, – продолжил бомбардировать меня вопросами коп Тони-толстяк.

– Карла – кубинская танцовщица. Работала в клубе моего дяди в Гаване. У меня с ней была интрижка. Роман на одну ночь года два назад на Кубе.

– А как вы узнали, что она мертва?

– Позвонил на Рождество другу семьи – Тони Дьянджело. Он работает в «Ла Вите», клубе моего дяди. Он и сказал мне, что ее тело нашли на берегу близ Сэндс-Пойнта. Он сказал, что полиция всех опрашивает. Но мне показалось, он думал, что это был несчастный случай.

– А когда вы в последний раз видели мисс Перес?

– Я видел ее в «Ла Вите» в конце ноября.

– Вы возобновили свои отношения?

– Нет. У меня с Карлой Перес не было никаких отношений несколько лет. И в прошлом месяце я лишь перекинулся с ней парой слов, сойдя со сцены в «Ла Вите». Больше я с ней не виделся и не разговаривал.

– Зачем она приехала в США?

– На Кубе творится сейчас черт-те что.

Детективы ждали.

– Я больше ничего не знаю о Карле Перес, – сказал я.

И сделал экспериментальный вдох-выдох. Глубокий и медленный. Лучше! Но глаз я так и не открыл.

– Месяц назад был убит ваш отец.

– Да.

– Две недели назад вас арестовали в Питтсбурге.

– Да.

– На вас напали здесь, в Детройте.

Я кивнул. Уис. Кивать не надо было – мой желудок опорожнился вторично.

– У вас был плохой месяц, мистер Ламент.

– Да, – прошептал я и посмотрел на них опухшими глазами. – Это что-то…

– А теперь еще и женщина, с которой вы состояли в связи, умерла. – Коп Толстяк покачал головой, как будто в это трудно было поверить.

– Вы не представляете, что может связывать все эти события? – оторвал от своего блокнота взгляд коп Жердяй.

Я мрачно уставился на офицеров.

– Хотел бы я это знать.

* * *

Детективы задавали мне вопросы еще час. Но после их ухода ко мне в палату вместе с сиделкой вошел Мани. Как ни странно, при виде него я почувствовал облегчение. Мани сел рядом с моей кроватью, сложив руки на коленях. Несчастная сиделка убрала извергнувшееся содержимое моего желудка и еще раз наполнила стакан водой. На этот раз я послушно стал пить ее не торопясь, маленькими глоточками. Сиделка улыбнулась и вышла из палаты.

– Им известно, кто вы такой, – проворчал Мани.

– Что?

– Все сиделки и медсестры. Они вас знают. Вас и Эстер. У вас появились поклонницы.

– А здесь действительно есть крыло афроамериканцев?

– Да, черт возьми, есть, как и везде. Только это крыло больше походит на коридор. Вы что, ничего не знаете, Ламент?

– Я начинаю думать, что вообще ничего не знаю, – вздохнул я. – Но надеюсь, ты мне расскажешь.

Сглотнув, Мани подтянул свой стул поближе к кровати и положил на нее локти.

– Копы сказали, что это ты меня нашел.

– Я вас нашел… Да, я вас нашел… и я видел всю эту чертову заваруху.

Голос Мани стал таким тихим, что мне пришлось напрячь слух. Но я не попросил его говорить громче. Ведь речь шла о вещах, которые никто больше не должен был услышать.

– Я был уверен, что вы станете его искать. Ну, Бо Джонсона. И меня это бесило.

– Я увидел его в самом конце нашего выступления.

– Я обошел театр слева и увидел вас. Я находился в тот момент ярдах в пятидесяти. Со стороны казалось, что вы просто курите. Сами по себе. Я уже готов был развернуться и уйти. Но тут я заметил черный автомобиль. Он сильно смахивал на ту тачку в Гарлеме, с гангстерами, что стреляли в Ли Отиса и Арки. Из машины вышли двое парней и направились к вам. Вы стояли к ним спиной. А потом один из них хрястнул вас по голове трубой, и вы упали. Лицом вниз. Должно быть, тогда и сломали свой нос. А эти ребята подхватили вас под руки. Похоже, собирались запихать вас на заднее сиденье той тачки. Хорошо, что вы такой здоровый, Ламент! Потому что им это оказалось не по силам. Тогда они вас бросили, а один из них схватил вашу руку. Я не разобрал, что он делал. Но именно в тот миг я закричал. А до этого я просто стоял там… онемев…

Мани взглянул на меня; на его лице читалась мольба о прощении.

– Мне слишком много времени потребовалось, чтобы среагировать. Все, о чем я мог думать тогда: «Не вмешивайся, иначе во всем обвинят тебя».

– Все нормально, Мани, – сказал я, и я действительно так думал. – А что произошло потом?

– Я закричал, и кто-то начал стрелять.

– В меня?

– В них, – сказал Мани. – В этих ублюдков в черной тачке. Как только выстрелил пистолет, я бросился наземь. Те парни не знали, откуда стреляют. А я знал.

– Б о Джонсон?

Мани кивнул. Хотя это был даже не кивок, а резкое, судорожное подергивание головой. Его взгляд вдруг стал отсутствующим, как будто он мысленно перенесся на место инцидента, и перед его глазами снова встала страшная картина.

– Когда он начал стрелять, двое парней бросили вас и рванули к машине. Я, грешным делом, подумал, что они улизнут. – Мани сделал паузу, но вскоре продолжил, только еще более тихим голосом. – Джонсон прострелил им задние шины. Машину занесло, она вылетела на тротуар и врезалась в ювелирный магазин. Сработала сигнализация. Парень на пассажирском сиденье открыл дверцу и попытался выскочить. Бо Джонсон сначала пристрелил его, примерно с пятнадцати футов. Парень вывалился и забился в конвульсиях, как рыба на песке. Остальные даже не рыпнулись, так и остались сидеть в машине. Когда Бо Джонсон к ней приблизился, он выстрелил шесть раз. – Мани поднял указательный палец, изображая пушку. – Бах-бах. – Мани сменил позицию, как будто целился уже в другую мишень. – Бах-бах. – Мани еще раз повернулся. – Бах-бах.

– По две пули в каждого.

– Да. А потом он просто пошел дальше. Я не стал смотреть ему вслед. Поднялся и подбежал к вам…

Мы с минуту помолчали, прислушиваясь к скрипучим башмакам, прошедшим мимо палаты, и ритмичному постукиванию колесиков каталки.

– Копы приехали быстро. Может, они ожидали какую-нибудь заваруху в театре. А может, просто патрулировали район. Но не прошло и минуты, как прогремели последние выстрелы, а они уже кишели вокруг нас.

– А что с твоим лицом? – поинтересовался я.

По лбу и правой щеке Мани тянулась глубокая ссадина.

– «Не вмешивайся, иначе во всем обвинят тебя», – процитировал себя, почти напевая, Мани и помахал передо мной пальцем. – Я поднял руки вверх и сказал им, что я с вами. Но повсюду валялись продырявленные тела, а я цветной… Следовательно, склонный к жестокости и насилию. – К тону Мани опять примешалась горечь. – Копы уложили меня на асфальт и надели наручники. Вы, Ламент, истекали кровью, как недорезанный хряк. Я замарал ею все полы своего рождественского костюма.

– Ты не сказал копам, что они задержали не того человека?

– Не того негра? – иронично хмыкнул Мани и помотал головой. – Я сказал им, что не разглядел стрелка. Ни его рост, ни цвет кожи. Я закрыл руками голову и молился за свою жизнь. По большому счету, так оно и было.

– Мне кажется, я помню, как тогда очнулся, – задумался я. – Я тебя видел. Ты лежал недалеко от меня.

– Да. Вы попытались встать, – кивнул Мани. – Вы еще сказали: «Он со мной» – и бросили мне свои проклятые ключи.

– Этого я не помню.

– Вы снова отключились и опять упали лицом вниз. Так что вашему носу было уже не помочь. Но копы вам поверили. Потом приехала скорая. И я рассказал полиции, что видел. Все. Об одном лишь умолчал. О Бо Джонсоне. Он спас вам жизнь, а эти ублюдки заслужили смерть. И я не собираюсь ничего говорить о нем копам.

– И я. – Я вообще не собирался им о многом говорить.

– Эстер хочет вас видеть. Так что я ухожу, – неловко отодвинул стул Мани. – Я позабочусь обо всем, пока вы не пойдете на поправку.

– Я готов уже сейчас отсюда убраться, Мани.

– Уж и не знаю, хорошая ли это идея. Ваше лицо – месиво. Пальца вы лишились. Я вообще не понимаю, как вы выжили. Возможно, это все бриолин, которым вы мажете свои волосы. Та труба свалила вас с ног, но не размозжила черепушку.

– Мы должны выступить в Чикаго, – уперся я. – И я хочу жениться.

– Вы спятили, – покачал головой Мани.

– Ты машину вести сможешь? – вместо возражения спросил я.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Я должен сказать своим слушателям: у Бенни Ламента нет безымянного пальца, – говорит Барри Грей. – Но, глядя, как он играет, вы бы никогда об этом не догадались. Потеря пальца сказалась на вашей игре, Бенни? Вы стали играть медленнее?

– Поначалу да. Я мог сыграть только три из каждых четырех нот, но ни разу не сфальшивил, – отвечает Бенни.

– Утрата пальца замедлила ваш темп игры, но не остановила вас.

– Нет, человек приспосабливается ко всему, когда действительно этого хочет.

– А мы можем поговорить о том, что случилось?

– Конечно.

– На вас напали перед театром «Фокс» в Детройте.

– Верно. Один парень схватил мой палец кусачками. И отрезал по костяшку, – рассказывает Бенни.

– Кто это был?

– Не знаю. Но, предупреждая ваш следующий вопрос, скажу: это был не Бо Джонсон.

– А зачем кому-то понадобилось лишать вас пальца? – в ужасе спрашивает Барри Грей.

– Кому-то, по-видимому, захотелось, чтобы я не смог больше играть.

– Кому-то не понравилось, что белый мужчина пел с негритянским бендом?

– Подчас трудно понять, почему люди делают те или иные вещи. Но кто-то явно хотел, чтобы я замолчал… чтобы мы все… замолчали.

Глава 23

И это всё

Мани оказался ужасным водителем, а я – еще худшим пассажиром. Мне пришлось сесть вперед, иначе меня мутило, и мы с Мани грызлись хуже, чем с Эстер в худшие дни. В итоге Эстер втиснулась между нами, как учительница, разделяющая драчунов на игровой площадке. А дело просто было в том, что мы все боялись, и никто из нас не мог держать себя в руках.

Берри Горди сказал «не переживать из-за Чикаго».

– Лечись, поправляйся. Встретимся в Филадельфии, – заверил он меня, когда мы вынесли свои вещи из дома возле его студии и вернули ключи миссис Эдвардс.

Но я очень переживал. Переживал и страшился. Чикаго занимал все мои мысли с тех пор, как мы покинули Нью-Йорк. И я сказал Берри, что мы приедем туда, если нам по-прежнему будут рады. Он лишь взглянул на мое расцвеченное синяками лицо и забинтованную руку и сказал, что будет ждать нас в пятницу утром в клубе «Ригал».

Причиной страха, окутавшего салон машины, было не только отвратительное вождение Мани. За пять часов пути из Детройта в Чикаго никто из нас ни разу не задремал и не спел. Я чувствовал себя еще недостаточно хорошо, чтобы сесть за руль, хотя даже в таком состоянии я бы справился с управлением лучше, чем Мани. А когда мы заехали заправиться на колонку, взгляды людей приковала не наша пестрая компания, а мое лицо.

– Как же вы выйдете на сцену, Бенни? – спросил Ли Отис, когда я во второй раз заставил Мани съехать на обочину из-за очередного приступа рвоты. – И как вы собираетесь играть с больной рукой?

– Без проблем. Это все обезболивающие, которыми меня напичкали в больнице. Они вызывают у меня тошноту, – объяснил я. – Все в порядке.

– Не лукавьте, Бенни, это не так, – возразил Ли Отис.

– Это уже больше не смешно, – заявил Элвин. – Я считаю, что нам следует вернуться домой.

– В нас и дома стреляли, братишка, – заметил Мани.

– Я боюсь, – сказал Ли Отис, в двух простых словах озвучив то, что чувствовал каждый из нас и в чем никто из нас не решался признаться.

– И зачем нам, в самом деле, ехать в Чикаго, Бенни? – спросил Элвин. – Вы можете пожениться в Нью-Йорке.

– У нас нет концерта в Нью-Йорке, – ответил я.

– Может, нам вообще пока не петь? И прекратить выступать, хотя бы на время? – предложил Элвин.

Это был не тот Элвин, которого я знал.

– Нет. Нельзя, – сказал я. – Мы прекратим… и на нас можно будет поставить крест. Это будет конец…

Мы снова замолчали, уставившись в окна, но не видя ничего, кроме собственных тревог и опасений.

– Когда же все это закончится? – тихо спросила Эстер.

Думаю, это был риторический вопрос, но Мани не оставил его без ответа:

– Это никогда не закончится. Я вам пытался это втолковать, но вы не желали меня слушать, – как всегда, не преминул обвинить он всех скопом.

– Не понимаю почему? Если мы не будем петь… все закончится. Разве мы не этого хотим? – не угомонился Ли Отис.

– Почему ты так давишь, Бенни? Чего ты добиваешься? – присоединилась к хору братьев Эстер. – Подожди хотя бы, пока ты… окончательно не поправишься.

– Потому что чем известнее мы станем… чем известнее я сделаю вас… тем лучше. Известность – гарантия нашей безопасности, – сказал я.

Я повторял эти слова так много раз, что они стали мантрой. Но в них не верили больше ни я, ни ребята.

– Не думаю, что это про нас, Ламент, – сказал Мани. – Это про вас.

Я не мог больше этого выносить. Не мог дышать. Я перестал что-либо видеть. И внезапно перестал контролировать свои эмоции.

– А ну, остановись, Мани, – грубо потребовал я.

– Вам опять плохо? – ошарашенно спросил парень.

– Бенни? – прикоснулась к моей ноге Эстер.

Я отпрянул, и она отдернула руку так, словно я ее ударил. Мне сделалось совсем невмоготу; вода ручьями заструилась из оплывших глаз и просочилась сквозь повязку на носу. Мне не хотелось, чтобы это видела Эстер.

– Пожалуйста, Мани, останови. Дай мне выйти.

Резко повернув руль, Мани съехал на обочину. Я вылез из машины и побрел, пошатываясь, к деревьям, вытянувшимся вдоль дороги. Ребята поначалу ждали, убежденные в том, что мне – как и до этого – необходимо просто исторгнуть желчь из желудка. Но я все шел и шел, петляя между деревьями, дрожавшими на холодном ветру, и напоминая себе, что укрытия не найти. Его нет. И конца тоже нет. И сделать правильный выбор невозможно, потому что выбора нет. Никакого…

– Бенни?

Эстер побежала за мной. Элвин, Ли Отис и Мани метнулись за ней. Их размытые фигуры плясали между деревьями цветными пятнами на черно-белом фоне. Машина позади них превратилась в темный уродливый силуэт. Я рухнул на поваленное дерево, склонив тяжелую голову, и полез в карман в поисках отцовского носового платка. Я вытер мокрое лицо, превозмогая боль, хотя платок от износа и времени стал очень мягким. Это был мой любимый платок, потому что отец пользовался им дольше всего. Сохранял ли он все еще его запах, я понять не мог. Мой нос был слишком распухшим, а чувства притупились.

– Бенни! – позвала Эстер.

Я не смог ответить. На секунду она замерла в нерешительности, братья застыли у нее за спиной. А потом все четверо уселись рядом со мной на бревне – в один ряд, лицом к бескрайнему темному лесу. И я заплакал…

Я плакал долго. У меня не было под рукой клавиш, способных меня успокоить, и музыки, способной унять мою боль. Возможно, поэтому я не мог остановиться. Я оплакивал отца и себя. Оплакивал несчастную Карлу и Мод Александер. И я плакал о моей Бейби Рут, сидевшей со мной рядом, державшей руки на коленях и страшившейся прикоснуться ко мне… Я был для нее единственной надеждой, и я не справился…

– Может быть, помолимся? – тихо предложил Элвин.

Ему никто не ответил.

– А я помолюсь, – укрепился в своем желании Элвин.

Он молился долго. Почти столько же, сколько я плакал. Но молился он громко, и молился он за меня. А еще он помянул в своей молитве Бо Джонсона и поблагодарил за него Господа. И именно в тот момент Эстер взяла меня за руку, и я понял: Мани поделился с ней историей о появлении Бо и его участии в моем спасении, освободив меня от этого груза.

– Жестокость и насилие – не выход. Мы понимаем это, Господи! Но мы благодарим тебя за наши жизни и за жизнь брата нашего Бенни, – договорил Элвин.

И когда он закончил, мои слезы высохли, и я присоединил свой голос к общему «Аминь!».

– А в чем выход, Элвин? – прохрипел я голосом, еще не окрепшим после рыданий.

– О чем вы, Бенни?

– Ты сказал, что жестокость и насилие – не выход. Я не знаю, где выход. Мне просто стало интересно, знаешь ли ты.

Элвин не ответил сразу. И никто из ребят не ответил.

– А ты видел смерть другого человека, Элвин? – спросил я.

– Нет.

– А я видел. Дважды. У меня на глазах простились с жизнью двое. И оба были… плохими людьми.

– О ком вы, Бенни?

– Одним из них был мой отец…

Тоска мгновенно нахлынула на меня, и я едва не задохнулся от ее силы. И опять Эстер с братьями замерли в ожидании. Они не стали спорить, что отец был плохим человеком. И не понуждали меня продолжать. Но через несколько минут я и сам был готов это сделать. Слова полились из моих губ так же быстро, как чуть раньше лились из глаз слезы. Только я не молился. Я очищался.

– Другим был человек по имени Патрик Суини. Я не знал, кем он был, когда умер. Узнал позднее. Он был продажным прокурором, работал на моего дядю. Делал так, чтобы улики исчезали, иски отзывались, свидетели меняли свои показания и дела закрывались. И этот Патрик Суини захотел кое-кого убить. Он захотел убить своего брата. И пришел к дяде Сэлу. А дядя Сэл обратился к Альберту Анастазии, мафиози, возглавлявшему «Корпорацию убийств».

– Альберт Анастазия? Это тот парень, которого несколько лет назад застрелили в парикмахерской? – перебил меня Мани.

– Да. Он самый. Но та история с прокурором произошла гораздо раньше. Почти двадцать лет назад. В 1941-м. Я был еще мальчишкой и слышал об этой корпорации от отца и двух Тони. Вы их видели.

– О «Корпорации убийств»? – переспросила Эстер.

– Да, это была группировка наемных убийц, выполнявших заказы еврейской мафии, итальянцев, сицилийцев. Заметьте, всех преступных организаций. Никакой дискриминации.

– Итак, прокурор, Суини, захотел избавиться от своего брата и нанял эту корпорацию, – подытожил Мани.

Я кивнул:

– Они выполнили заказ. Суини пожелал, чтобы брата убили, и оплатил заказ. Но когда брата не стало, он использовал его смерть и убийство, чтобы создать себе имя. Заработать репутацию.

– Это как? – спросила Эстер.

– Суини воспользовался своим служебным положением, чтобы выследить членов «Корпорации убийств». В числе гангстеров, выполнивших заказ Суини, был парень по имени Релес. Суини арестовал Релеса и начал на него давить.

– А почему этот Релес не заявил, что убийство заказал сам Суини? – спросил Мани.

– Члены группировки не знали имен заказчиков. Так делается всегда.

– Но вы видели смерть Суини? – встрял Элвин, пораженный моим признанием.

– Релес испугался, что ему придется отвечать за всех одному. И начал сдавать всех, кого знал. Имена были громкие. Баггси Гольдтшейн, Луис «Лепке» Бу-халтер. Еврейская мафия. Итальянская мафия. Все мафиозные лидеры. Релес дал показания против всех, чтобы спасти свою шкуру. Ребята, которых он назвал, подверглись судебному преследованию, и некоторые из них были казнены.

– Но ведь это были плохие ребята… разве не так? – озадачился Ли Отис.

В том-то и была вся соль. Плохой парень преследовал плохих ребят.

– А каково ваше участие? – спросил Элвин.

– Мой дядя Сэл ужасно разозлился, потому что тот прокурор, Суини, был его помощником, своим человеком в органах. Дядя Сэл выступил посредником в его сделке. Суини получил то, что хотел, его заказ выполнили, а в итоге он обрек организацию, услугами которой воспользовался, на большие неприятности.

– Я бы тоже разозлился, – пробурчал Мани.

– Так вот, Сэл убил Суини, – закончил я.

Шоковое молчание продлилось долгих пять секунд.

– И ты… ты видел, как он это сделал? – прервала его Эстер.

– Мне было одиннадцать лет. Я прятался за шторой в кабинете дяди. Я не знал, кем был тот парень. Но я видел, как в глазах Патрика Суини померк свет и из его тела ушла жизнь.

Снова последовало молчание, а меня захлестнуло сожаление. Я не хотел, чтобы Ли Отис Майн узнавал обо всех страшных и мерзких вещах в этом мире. Отец говорил, что все рано или поздно становятся свидетелями того, что им видеть не следовало бы. Но мне претило быть тем человеком, который открывал этому пареньку все эти гнусности.

– А почему вы нам это рассказали, Бенни? – тихо спросил Элвин; я его тоже шокировал.

– Потому что вы спросили, почему мы не можем вернуться домой, почему я так давлю на вас и почему мы не можем пропустить концерт в Чикаго, – ответил я. – Это мир, в котором мы живем. Это мир, который мне отлично известен, – постучал я по груди невредимой рукой. – В моем мире все замараны. Хорошие парни не такие уж хорошие. А плохие не всегда плохие. Справедливость вершится иным путем, и семья означает… защиту.

– И этот мир хорошо знает и Бо Джонсон, – сказал Мани. – И Рудольф Александер, и Джон Кеннеди, и Сальваторе Витале.

– То есть дело не в цвете кожи? – спросил Ли Отис.

Я беспомощно пожал плечами.

– Отчасти и в нем. Быть может. Но не только. Я не знаю, с кем и с чем мы имеем дело. Я знаю только одно: один я не в силах совладать с этим миром. В одиночку я вас защитить не смогу.

– Я все равно не понимаю.

– Он едет в Чикаго, чтобы вступить в мафию. Стать членом семьи, – заключил Мани. – Чтобы дядя Сэл смог убить нашего преследователя… кем бы он ни оказался.

Я еще раз убедился в уме и сообразительности Мани. И испытал облегчение оттого, что он так просто изложил самую суть. Рука Эстер ослабла.

– Там собирается комитет. Это целая процедура. Это не просто поплевать на ладонь и сказать: «Я теперь с вами», – пояснил я. – Сэл велел мне встретить его в Чикаго. И именно это я собираюсь сделать.

– Значит, ты хочешь, чтобы и я стала членом семьи, – ровным голосом произнесла Эстер.

Я должен был посмотреть на нее и наклонил голову, чтобы увидеть ее лицо.

– Ты поэтому женишься на мне? – спросила Эстер.

– Ты сама просила меня не миндальничать, – сказал я. – Такова реальность, Бейби Рут.

Она медленно, с мрачной торжественностью кивнула.

– Ты любишь меня, Бенни Ламент?

– Я люблю тебя, Эстер Майн. Я люблю тебя достаточно для того, чтобы сделать все необходимое. Теперь ты понимаешь?

– Что ж, теперь понимаю я, – сказал Мани.

Но Эстер не проронила ни слова.

– Вы думаете, это Александер их подослал? Тех парней, что в нас стреляли? И тех, кого убил Бо Джонсон? – спросил Элвин.

– Я не знаю.

– Они выглядели как гангстеры, – сказал Мани.

– Если это нападение как-то связано с мафией, то это не Сэл. Он бы убил меня до того, как отрезал палец. Сэл любил мою мать. И моего отца. Он бы ликвидировал меня, если бы понял, что этого не избежать, но пытать не стал бы. Он бы действовал быстро, и я был бы уже мертвецом.

– Они пытались вас убить, – возразил Мани. – Я видел это.

– А зачем отрезать мне палец?

– Чтобы ты не смог играть, – прошептала Эстер.

– Я не смог бы играть, только будучи мертвым, Бейби Рут. Так что цель они преследовали совсем другую. Они хотели совершить демонстративный акт. Или сделать так, чтобы весь инцидент выглядел как знак предупреждения. Они отрезали мне безымянный палец. Мое обручальное кольцо. Это похоже на что-то личное. Проявление расизма. Исступленного. Граничащего с безумием. И несет определенный посыл: «Белый пианист и негритянская певица атакованы. Мужчине отрезали палец с обручальным кольцом».

– Они хотели завуалировать истинные причины нападения под проявление расизма? – спросил Элвин.

– Может, эти парни из какой-нибудь организации типа «Корпорации убийств»? – предположил Ли Отис. – Может, их кто-то нанял…

– Что ж… теперь они мертвы, – удовлетворенно буркнул Мани.

* * *

В Чикаго мы остановились в отеле «Блэкстоун». Я получил прекрасный двухкомнатный номер и не делал секрета из того, кто делил его со мной. Расположенный на углу Мичиган-авеню и Бальбо-драйв, «Блэкстоун» представлял собой большой красный высотный отель, в котором любили останавливаться политики, гангстеры и шоумены. В его наполненных табачным дымом номерах вершились большие дела и заключались крупные сделки. Не случайно гостиницу прозвали «Отелем президентов». Частым гостем «Блэкстоуна» был Джон Кеннеди. И Рудольф Александер… Дядя Сэл и Тереза проживали в нем, когда приезжали в Чикаго навестить семью тети. А отец Терезы – Карлос Рейна – раз в месяц стригся в местной парикмахерской и, по слухам, даже проводил там встречи со своими младшими боссами, пока его парикмахер орудовал ножницами. Отец и дядя Сэл избегали парикмахерских после убийства Анастазии – предпочитали по мере надобности вызывать мастера в «Ла Виту».

Поначалу я хотел спрятаться в каком-нибудь захолустье на краю города, а потом передумал. Мне претило жить в замшелой дыре. И к тому же я был уверен: прятаться бессмысленно. Да и негде. Наши имена красовались на афише театра «Ригал» в районе Бронзвилл, и любой, кто захотел бы причинить нам вред, точно знал, где и когда мы будем.

К тому же я женился на Эстер, пусть и находясь под прицелом и с изрядно помятым лицом. Без вечеринки, без фанфар и без прекрасного белого платья, хотя Эстер все это заслужила. И самое малое, что я мог сделать для нее, – снять нам хороший номер. В отеле, где велел остановиться Сэл. И это придавало мне мужества. Отель кишел гангстерами. Как ни странно, это тоже прибавляло смелости.

Сэл позвонил мне в четверг вечером, со стойки регистрации. Эстер в этот момент красила ногти. Это был длительный процесс – покраска и сушка, покраска и сушка, – и на какое-то время он целиком поглотил Эстер. По ее разумению, даже на бракосочетании в суде она должна была выглядеть хорошо. Вытянув перед собой ногу, Эстер покрывала ногти очередным слоем красного лака. Когда зазвонил телефон, она вскинула на меня глаза. Я лежал на кровати с полузакрытыми глазами и наблюдал за тем, как она выполняет свой ритуал, с таким удовольствием и умиротворением, каких, пожалуй, никогда еще не испытывал.

– Ты же знаешь, Бенни, что звонят не мне, – тихо сказала Эстер.

Сняв трубку целой рукой, я приложил ее к уху.

– Слушаю.

– Бенито! – приветствовал меня Сэл.

– Дядя!

Завинтив колпачок на крошечном пузырьке, Эстер принялась сушить свои ногти, но ее плечи напряглись.

– Я слышал о Детройте. И подумал, может, ты не приедешь, – сказал Сэл. – Планы не изменились?

Дядя был осторожен, старался говорить общими фразами – как и всегда, когда разговаривал по телефону.

– Нет… Планы не изменились, – ответил я, и тяжелый взгляд Эстер замер на моей расцвеченной синяками коже.

– Ты как, нормально? – спросил Сэл.

– Поправлюсь.

– Ты еще способен… играть?

– Может быть, не так хорошо, как раньше. Но все равно лучше, чем кто-либо другой.

Сэл издал звук, с натяжкой походящий на смешок:

– Джеку бы понравился такой ответ.

– Это правда.

– Эстер с тобой? – поинтересовался дядя.

Я замешкался. Мне не понравился этот вопрос. «Сэл знает все!»

– Да.

Отняв трубку ото рта, Сэл заговорил с кем-то другим. С Тони? Звук был слишком приглушенным, чтобы я разобрал слова. Но мне показалось, что дядя находился в баре. Звон бокалов, смех и веселая музыка то и дело прерывали связь.

– Я хочу, чтобы ты спустился вниз. Вместе с Эстер. Мы тут отдыхаем. Все в сборе. Я вас представлю. Споете для нас пару песен. Пусть все увидят тебя. Пусть все увидят ее. Вас двоих, вместе. Я вас благословлю на глазах у всех, чтобы ни у кого не возникло сомнений. Возможно, мы сумеем положить конец всему этому.

– Вы нас благословите? – выдохнул я, потрясенный.

– Они перешли черту, Бенито. Кто бы это ни сделал, но они оскорбили не только тебя, они оскорбили меня.

– В каком смысле?

Сэл молчал так долго, что я подумал, будто нас разъединили. Но когда он наконец ответил, его ярость зазвенела у меня в ушах. Сэл говорил с такой откровенностью, какой я никогда раньше не слышал в его речи.

– Они не просто пытались тебя убить. Они намеренно тебя покалечили. Они знали, кто ты, и попытались лишить тебя возможности зарабатывать на жизнь, создавать себе имя. С мужчиной так не поступают. Убей его, но не лишай способности быть мужчиной.

Сэл говорил, как отец. «Если мужчина не способен защитить и обеспечить, он становится злым… или сходит с ума».

– Вы говорите, как мой отец, – повторил я вслух.

Меня снова охватила печаль, и я чуть не захлебнулся в волнах дядиной ярости и собственного опустошения. Но мне нужно было устоять, и я призвал на помощь иронию.

– Но они не лишили меня мужского достоинства, дядя. Мой член при мне.

– Да. Мой тоже. Сегодня ночью все это закончится, Бенито. Но мне нужно, чтобы вы спустились вниз.

– Вы хотите, чтобы все ваши друзья и соратники увидели меня с разбитым лицом?

– Да. Хочу. Покажи им, что вас невозможно запугать. Покажи, что ты один из нас.

«Покажи, что ты один из нас». Я молчал, и Сэл вздохнул. Понизив голос, будто не желая, чтобы его кто-то услышал, он добавил:

– Все, что я делаю, это демонстративный акт. Думаешь, я не знаю свое дело? У меня три клуба, Бенито. Я знаю, как устроить шоу.

– И каков сегодняшний посыл?

– Тебя не так-то легко убить или запугать. Ты делаешь то, что хочешь, с той женщиной, которую выбираешь сам. И ты делаешь это у всех на виду.

По сути, это был мой собственный план. Только озвученный другим. Сэлом. Он теперь был в деле. А войдя в него, дядя назначал себя капитаном и правил бал… Я чертовски устал… Мне захотелось повесить трубку и накрыть чем-нибудь гудевшую голову, но это бы ничего не решило.

– Бенито? – В голосе Сэла зазвучало нетерпение.

– Хорошо, дядя. Мы спустимся через… – Я покосился на Эстер, пытаясь понять, сколько ей нужно времени на сборы.

Она уже снимала бигуди и махала ногами в воздухе, чтобы лак высох быстрее.

– Я буду готова через пять минут, – сказала Эстер, – а мои ногти через десять.

– Дайте нам четверть часа, – попросил я Сэла. – Мы не задержимся. Не знаю, насколько слаженными будут мои руки, но Эстер споет.

– Эстер споет, ты сыграешь, и почва, считай, подготовлена, – сказал Сэл. – Завтра на концерте мы тоже будем, Бенито. Никто даже близко к тебе не подойдет.

– Мы?

– Я и Тереза. Семейство Рейна. Оба Тони.

– Хорошо.

– Четверть часа.

Я повесил трубку и встал с кровати, чертыхнувшись, когда моя голова снова поплыла, а живот скрутило.

– Мы выступаем? – спросила Эстер.

– Да… поем ради ужина, – проворчал я.

«Поем ради наших жизней».

– А ты сможешь, малыш? – прошептала Эстер.

Она впервые за все время назвала меня «малышом». Впервые употребила ласковое слово. До этого я был Бенни Ламентом, даже когда она меня целовала. А ведь с тех пор, как мы целовались последний раз, прошло время. И в самом деле, с момента нашего отъезда из Детройта Эстер ни разу не прикоснулась ко мне. Боялась причинить боль. Я это понимал, потому что тоже боялся, что ее прикосновение вызовет болевые ощущения. Стараясь не наступить на пальчики с только что накрашенными ногтями, я обвил Эстер руками.

– Смогу, если ты будешь рядом.

– Я с тобой, Бенни. Я с тобой.

– Ив горе, и в радости?

– Ив горе, и в радости. В богатстве и бедности. В болезни и здравии.

– Пока смерть не разлучит нас.

В то утро мы подали заявление на разрешение на брак, но воспользоваться им мы могли лишь через двадцать четыре часа. В том хаосе и страхе, в той боли и неопределенности, что я тогда переживал, решение жениться было единственным, в чем я не сомневался. Это был единственный выбор, в котором я был уверен.

– Не говори так. Не говори так! – укорила меня Эстер.

– Как?

– Я ненавижу эту строчку. Мы не должны говорить о смерти. И даже думать о ней. Не нужно накликать ее на наши головы. И звать на нашу свадьбу. Я хочу жить с тобой, Бенни! Жить! Не разлучаясь. И я не собираюсь произносить эту замыленную клятву завтра, когда буду выходить за тебя замуж.

– Не собираешься? А что же ты тогда скажешь?

– Скажу: «Согласна».

– Хорошо.

– Согласна. Буду. Обещаю. И это всё.

– Согласен. Буду. Обещаю. И это всё, – повторил я.

Слова прозвучали как мантра или… лирическая песня.

– Ты уже готов запеть, малыш? – прошептала, улыбаясь, Эстер, словно прочитала мои мысли.

Черт! До чего же мне нравилось, как это обращение звучит из ее уст!

– Похоже на строчку из песни.

– Верно. – Эстер подняла свое лицо к моему, и я коснулся припухшим, воспаленным ртом ее губ.

– Согласна. Буду. Обещаю… никогда тебя не отпускать. Согласна. Буду. Обещаю. И это всё, – почти пропела Эстер.

– Всё? – пропел я в ответ хриплым, надтреснутым голосом.

– Всё, – ответила она.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Вы слушаете программу Барри Грея, последнее шоу уходящего года, последнее шоу шестидесятых. И я беседую с Бенни Ламентом, известным исполнителем и автором песен. А кто-то даже назовет вас активистом, – обращается к гостю ведущий.

– Для меня большая честь находиться в этой студии, – отвечает Бенни Ламент, не подтверждая ни одной из характеристик, которыми наградил его мистер Грей.

– Давайте сменим тему, хорошо? Мы не можем говорить об Эстер Майн и Бенни Ламенте, не затронув проблему гражданских прав в Америке.

– Это действительно серьезная проблема, – соглашается Бенни Ламент.

– Проведенный в 1958 году опрос Гэллапа[20] показал, что 94 % американцев не поддерживают межрасовые браки. – Едва Барри Грей начинает приводить статистические данные, его голос снова становится серьезным. – Теперь, спустя всего десятилетие, эти цифры начали меняться. Во всех штатах отменены законы, запрещающие смешанные браки и сожительство представителей белой и черной рас. В 1967 году в деле «Лавинг против штата Виргиния» Верховный суд постановил, что выбор человека, на ком ему жениться – независимо от расы или вероисповедания, – является его неотъемлемым конституционным правом. Но вы женились на Эстер в 1960 году, за несколько лет до этого исторического решения. Во многих северных штатах не было законов, запрещавших смешанные браки, – подводит итог Барри Грей.

– Да, законов не было, но это не значило, что такие браки заключались часто. В межрасовые браки вступали тогда лишь немногие. Проблема была в обществе. Представьте: белая женщина выходит замуж за афроамериканца или, наоборот, белый мужчина женится на афроамериканке. Где им жить? Даже в таких городах, как Чикаго или Детройт, где не было запретов на подобные браки, все же существовали границы. Куда поехать, как построить дом, если по негласным правилам белые живут здесь, а цветные там? – говорит Бенни Ламент. – Что делать?

Глава 24

Ave Maria

В лифте у меня сдали нервы. Я увидел в зеркале свое отражение: разбитое лицо, возвышавшееся над свежим накрахмаленным воротничком и завязанным узлом галстуком, и голубые, налитые кровью глаза, проглядывавшие из-под отекшей почерневшей кожи. Увидел Эстер, стоявшую рядом со мной в своем красном платье, со сцепленными руками и накрашенными губами. И вдруг осознал – со всей ясностью, – что совершаю ошибку. Мы спускались в недра ада. И когда лифт остановился и дежурный сказал: «Ваш этаж», я на секунду замер.

– Отвезите нас наверх, – потребовал я.

Лифтер нахмурился, но нажал на кнопку, чтобы дверь не открылась.

– Сэр?

– Бенни? – одним словом призвала меня к объяснению Эстер.

У меня не было оружия. Не было плана Б. Не было никакой поддержки. Мы решили не говорить Мани, Элвину и Ли Отису, куда пошли. Посчитали, что лучше их ни во что не впутывать. Все, что у меня было, – это дядя Сэл, ожидавший меня со своей свитой из воров и бандитов, и маленькая красная певчая птичка, которую могли посадить в клетку или вообще уничтожить, если бы что-то пошло не так. Я продавал душу дьяволу.

– Отвезите нас наверх, – повторил я.

– Вы что-то забыли, мистер Ламент? – Лифтер-негр избегал смотреть мне в глаза; он явно волновался, и от этого я только еще больше разнервничался.

– Вы знаете, кто я?

– Да, сэр. Вы Бенни Ламент. – Лифтер глянул на мою спутницу и, пригнувшись в забавном поклоне, добавил: – А вы Эстер Майн. А меня зовут Элрой Грейди. Мне очень нравится ваша песня. Мы все ее поем.

– Какая именно песня вам нравится? – полюбопытствовала Эстер.

– «Ни один парень», – усмехнулся лифтер и начал тихонько ее напевать:

Мне не нужен отец и еще один брат,

Мне не нужно кольцо и не нужен сват,

Не спешу я на брачное ложе,

Так что парень не нужен мне тоже…

Он в восхищении помотал головой:

– Она так легко запоминается!

– Мы сейчас будем петь в гостиной внизу, Элрой. Может быть, споем и эту песню… только для вас, – сказала Эстер.

– Нет. Мы ничего не будем петь в гостиной. Отвезите нас назад, – уперся я.

Элрой перевел взгляд с меня на Эстер, но дверь лифта не открыл и кнопку, чтобы вернуть нас на наш этаж, тоже не нажал.

– Мой кузен обслуживает там сейчас столики.

– Как его зовут? – игнорируя меня, спросила Эстер.

– Перси Браун. Он сойдет с ума, увидев вас воочию.

– Мы поприветствуем его, Элрой, – пообещала Эстер.

– Он цветной… как мы, – сказал лифтер, все еще не открывая дверь и не сводя глаз с Эстер. – Перси – единственный цветной парень из всех, кто сегодня в ночную смену. Вы сразу его опознаете. – Элрой повернулся ко мне. – Он тоже играет на пианино… как вы, мистер Ламент. Даже подумать боюсь, что с ним будет, когда он вас увидит и услышит.

– Мы постараемся его не разочаровать, – с теплом в голосе сказала Эстер.

– Вы разочаруете его, только если не станете петь. Вы всех нас тогда разочаруете.

«Вы всех нас тогда разочаруете». Я закрыл глаза и воззвал с мольбой к Господу: «Боже, наставь меня на верный путь!» И, молясь, я думал не только о себе, но и о Сальваторе Витале и Рудольфе Александере.

– А вы действительно пара? – прошептал Элрой, как будто опасался, что его кто-то подслушает. Хотя кроме нас в кабине лифта никого не было.

– Действительно, – подтвердила Эстер.

– Я так и думал! Это хорошо. Это замечательно! А Перси сомневался. Он говорил, что это трюк… ну, чтобы привлечь внимание. Но это ведь не так?

– Не так, – сказал я.

– Кому-то не нравится, что вы поете вместе… Поэтому вас избили? – спросил совсем тихо Элрой.

Ответить на этот вопрос было не так-то легко. И я просто потряс головой.

– Вы вдвоем творите историю. Каково это? – Лицо Элроя окрасило благоговейное изумление.

Я опять ничего не ответил, и лифтер сочувственно нахмурил брови.

– Похоже, не так-то это и приятно, – сказал он, а затем ухмыльнулся и подмигнул.

Я тоже подмигнул, и моя разбитая губа закровила. Я приложил к ней носовой платок и… рассмеялся. Смешок больше походил на хрюканье, но я вдруг развеселился и почувствовал облегчение – такое же, как от слез на пути из Детройта в Чикаго. Элрой и Эстер засмеялись вместе со мной, хотя и не так громко. По смущенной улыбке Эстер я понял, что она даже на миг усомнилась, не выжил ли я из ума.

– Всегда кто-то бывает первым, верно? – все еще улыбаясь, сказал Элрой. – Всегда должен найтись кто-то, кто покажет людям, что представляет собою их новый мир.

– Если ты желаешь изменить мир, покажи людям, каким он должен стать. Покажи им это на собственном примере, – согласилась Эстер, взяв меня под руку.

– Мне это нравится, – кивнув, прошептал лифтер.

– Но мы не первые, Элрой, – сказала Эстер.

– Первые, кого я встретил. И надеюсь, вы не будете последними, – ответил он и запнулся, блуждая между нами взглядом. – Вы все еще хотите подняться на свой этаж, мистер Ламент?

Да, я хотел. Я хотел убраться подальше из этого Чикаго. Но я помотал головой.

– Нет. Выпустите нас, Элрой.

– Тогда желаю вам удачи. – Лифт открылся, и мы вышли из него – готовые как никогда.

* * *

Сэл сказал, что собрались все. И это не было преувеличением. Там были действительно все – человек шестьдесят, способных как возвеличить тебя, так и погубить. Я узнал двух актеров, одного политика и трех главарей мафии с их консильери. Все пришли с женами или… подружками. Спортивный обозреватель сидел с владельцем «Уайт Соке» и его новым питчером. А за угловым столиком, спиной к стене и с глазами, устремленными в зал, сидел еще один человек, которого я узнал. Высокий, худощавый, безукоризненно подстриженный, он сверкал залысиной на макушке. Маленькие круглые очки и эта залысина должны были бы его старить. Но нет. Они лишь придавали ему устрашающий вид. Я знал этого человека из газет и новостных репортажей: в последнее время он часто мелькал в новостях. А еще я видел его на фотографии в кабинете Сэла. За одним столиком с ним сидели еще два человека. Все трое пили вино со спокойствием избранных, сознающих свою неприкосновенность. Мое сердце упало, в груди снова забурлило неистовое желание сбежать из этого чертова сборища. В зале был Рудольф Александер…

Сэл двинулся нам навстречу, и толпа расступилась; десятки глаз забегали между нами и дядей, распахнувшим руки так широко, словно я был блудным сыном, наконец-то вернувшимся домой. Сэл еще не произнес ни слова, а уже воцарилась мертвая тишина. А потом кто-то постучал ложкой о бокал, сигнализируя: боссу есть что сказать. Скорее всего, сигнал подал Тони-толстяк, хотя я не различил его в толпе. Рука Эстер напряглась, но осталась в моей.

– Племянник! – громко приветствовал меня Сэл.

Зажав мое лицо руками, он восторженно облобызал меня в обе щеки. Сначала в одну, потом в другую, а я попытался не кривиться от боли. На лице дяди мелькнул гнев.

– Ты выглядишь дерьмово, – прошипел он.

Я не ответил. Я знал, что Сэл не ожидал от меня ответа. И я ничего не сказал ему об Александере. Сэл был прекрасно осведомлен о его присутствии, а для Эстер тогда это не имело значения. Сэл повернулся к ней, также громко назвал ее по имени и также расцеловал. Его губы лишь скользнули по коже Эстер, но руки погладили ее плечи. Это был сигнал собравшимся: Сэл одобрил мой выбор. По залу поползли шепотки, бормотанье и вздохи. Но причиной их был мой внешний вид, а не приветствие Сэла.

– Эстер и Бенни намедни поженились, – объявил дядя, взмахом рук потребовав всеобщего внимания.

Мы не стали его поправлять.

– Ия надеюсь, – продолжил Сэл, – что вы все поможете мне подобающе принять ее в семью.

– Тост! – крикнул кто-то. Наверняка Тони-толстяк.

– Тост, – весело повторил другой голос.

Официант бросился вперед с подносом с шампанским. Сэл подал нам бокалы, и Эстер неохотно отпустила меня, чтобы я смог взять бокал невредимой рукой.

– За Бенито и Эстер! Создавайте вместе прекрасную музыку и стройте вместе прекрасную жизнь. Я уверен, Джек бы вами гордился. И моя дорогая сестра Джулиана тоже. Да упокоятся они с миром.

– За Бенни и Эстер! – провозгласил Тони-толстяк.

Бокалы взметнулись вверх, со всех сторон посыпались пожелания счастья. Я залпом опустошил свой бокал, а Эстер, отпив несколько глотков из своего, отставила его в сторону, как будто сомневалась в его содержимом.

– Вам всем уже известно, что мой племянник – пианист. Но вы, возможно, не знаете, что дама его сердца – певица. И сегодня вечером… Бенито и его невеста согласились выступить для нас, – произнес Сэл, подтолкнув нас к фортепиано.

Инструмент стоял в углу зала: крышка поднята, банкетка выдвинута, клавиши в ожидании. Микрофонов не было (это не был официальный концерт), да они нам и не требовались. Публика затихла, любопытство стало осязаемым, и я скользнул на скамейку, а Эстер пристроилась около пианино, лицом к собравшимся. Я положил поврежденную руку на колено: работать предстояло лишь одной руке, а голосу Эстер звучать за двоих. Я вскинул на нее глаза и подмигнул. На губах Эстер промелькнула призрачная улыбка, и она расправила плечи.

– Как вы видите… у Бенни Ламента перебито крыло, – разнесся по залу голос Эстер, – но ты ведь все еще способен летать, правда, Бенни?

– Едва ли. Давай лучше прогуляемся, а, Эстер? Медленно и осторожно. – Мне не составило труда проговорить это страдальческим голосом.

Публика откликнулась смешками.

– Медленно и осторожно? Но это скучно, – состроила недовольную гримасу Эстер.

– Мы еще успеем повеселиться, Эстер, а сегодня будь ко мне снисходительна.

Смех стал громче, но я не шутил.

– Что-то медленное и… нетрудное, – вздернула голову Эстер. – Как вам это?

Я замер в ожидании, понимая, что моя певчая птичка играет на публику, но не сразу сообразив, к чему она подводит.

– Послушайте! – призвала всех Эстер и начала отбивать губами сердечный ритм: та-там, та-там, та-там.

– Вы его слышите? – спросила она гостей.

– Я его слышу, – сказал я, застучав рукой по бедру в унисон с ней.

– Выручайте нас, – потребовала Эстер от собравшихся, и те повиновались.

Сердцебиение превратилось в монолитную партию ударных, и тогда Эстер добавила голос.

– Я слышу твое сердце, мое стучит в ответ, – вступила она на идеальной высоте чистым, призывным голосом.

Эстер не стала ждать, когда я отвечу ей так, как обычно это делал. Она продолжила петь соло и исполнила весь первый куплет без всякого аккомпанемента, не считая бита вовлеченной публики.

– Не говори: «Прощай!». Лучше скажем друг другу «Привет!», – тихо пропела Эстер, и пальцы моей правой руки, удобно разместившейся на клавишах, начали извлекать аккорды в такт ритму.

– Ты со мной, Бенни? – спросила Эстер.

– Яс тобой, – ответил я, постаравшись, чтобы мой ответ расслышали все.

– Тогда давай споем это еще раз.

Мы спели песню от начала до конца. Так, как пели ее всегда в паре, взаимодействуя и поддразнивая друг друга. Так, словно нам было на все в этом мире наплевать. Песенка была простая и милая, не тяжелая для восприятия и не пробивающая на сильные эмоции. Публика нам похлопала. Но мы ее не взволновали и не возбудили. Я не видел Александера со своего сиденья и понятия не имел, заметила ли его Эстер, как, впрочем, и то, знала ли она, как он вообще выглядит. Когда аплодисменты стихли, Сэл бочком подступил к Эстер и, держа в одной руке бокал с золотистым ликером, второй приобнял ее за плечо.

– А я ведь когда-то знал мать Эстер. Мод Александер. Она тоже была потрясающей певицей, – признался он во всеуслышание.

Воздух в зале наэлектризовался.

– Какой это был голос! Какая женщина! – поднял бокал дядя Сэл. – За Мод Александер, да упокоится ее душа с миром…

К тосту присоединились всего несколько человек; их голоса прозвучали напряженно и неловко. Но Сэл невозмутимо продолжил:

– Сегодня с нами в этом зале присутствует особый гость. Отец Мод Александер и дед Эстер – мистер Рудольф Александер. Человек, который беззаветно любит свою страну и будет ревностно служить нашему новому президенту. Мы счастливы отметить это знаменательное событие вместе с ним. Мистер Александер, своим присутствием вы оказали нам большую честь. – Сэл снова поднял бокал, и весь зал поспешил его поддержать.

Не удержавшись, я повернулся, но так и не смог разглядеть Александера сквозь густой лес поднятых рук. Эстер окаменела. Мне оставалось лишь смотреть на нее – мое сердце бешено колотилось, рука затряслась. Мне захотелось убить – нет, даже не убить, а растерзать – дядю. Эстер на меня не взглянула.

– Спой нам что-нибудь еще, девочка, – проурчал Сэл. – Ты ведь недавно пообещала мне спеть по моей просьбе.

– Хорошо, – односложно откликнулась Эстер.

– Что-нибудь в честь твоей матери… и твоего… дедушки. Что-нибудь, что напомнит о Мод.

– Сэл, – тихо попытался возразить я, но мое недовольство, похоже, только подстегнуло Эстер.

– Я знаю только одну такую песню, – звонко и уверенно выговорила Эстер. – Она очень мелодичная. Это песня к Рождеству. Благословение на Новый год. Песня… мольба… дитя.

При словах «мольба… дитя» брови Сэла вздернулись, но он – как милостивый диктатор – наклонил подбородок, разрешив Эстер продолжить, а сам опустился в пустое кресло справа от нас и закинул ногу на ногу.

Черт возьми, Бейби Рут! Я понял, какую песню она имеет в виду. Я мог сыграть ее даже одной рукой. Аккомпанемент был простым, циклическим, строился на повторении музыкальных фраз, а я мог сделать его даже еще проще. Но я засомневался, сможет ли справиться Эстер. Она лишь покосилась на меня отстраненным взглядом, а ее ноздри раздулись, словно учуяли мои сомнения.

– Ave Maria, – запела Эстер, растягивая слова, чтобы я мог подстроиться и последовать за ней.

Ее низкий голос сочился медленно и уверенно. Эстер пела не на латыни и не в той тональности, в которой пела ее мать. Она пела не как вышколенное сопрано. Она пела как Эстер. Как женщина, бросающаяся с утеса, твердо знающая, что может летать. Я тихо начал аккомпанировать, хотя Эстер абсолютно не нуждалась во мне.

Ave Maria! Не страшна

Нигде с Тобою злая сила…

Не Ты ли, благости полна,

Гонимых, нас в горах укрыла!

И в этот поздний час мольбою К Тебе взываю я: внемли!

Будь нам охраною святою

И тихий сон нам ниспошли!

Ave Maria![21]

Эстер исполняла эту песню медленно. Намеренно медленно. Она вкладывала в слова всю боль отверженной, оклеветанной души. И весь ее триумф тоже. Эстер не была просителем, кроткой девой… Эстер пела как женщина, не нуждавшаяся в снисхождении, оправдании и помощи. Она не молила, она требовала. И не жаловалась, не сетовала, не роптала, а предостерегала. Я никогда не слышал песню Шуберта в такой трактовке. Эстер плакала без единой слезинки, и я аккомпанировал ей, охваченный благоговением. Когда она закончила, зал походил на могильный склеп.

– Я пою не так, как пела мать. У меня вообще с ней мало общего. Я думаю, что пошла в отца, – призналась Эстер зачарованной аудитории. Ее голос прозвучал кротко, но в глазах сверкнули молнии. – У вас будут еще просьбы, мистер Витале?

* * *

Мы исполнили еще несколько песен. А когда я встал из-за пианино, Рудольфа Александера за столиком уже не было. Я не видел, когда он ушел. Возможно, он покинул зал после того, как прозвучала «Ave Maria». А может, когда по гостиной все еще разносился насмешливый голос Эстер, певшей «Ящик Пандоры»: «Тайна раскрыта, все ее знают, люди за нами теперь наблюдают». Мою здоровую руку сводило, моя покалеченная рука ныла от боли. Но больше всего я отчаянно желал освободить себя и Эстер от невыносимого эмоционального напряжения. Но между нами стоял Сэл, и его руки лежали на наших плечах.

– Это было великолепно, Эстер. Потрясающе, – пробормотал он, подталкивая нас к своим друзьям.

Сэл провел нас по всему залу, представляя гостям. Одно лицо перетекало в другое. Я чувствовал себя плохо, но понять, из-за чего – из-за боли или стресса, – уже не мог и послушно, как теленок за быком, следовал за дядей, пока зал не начал пустеть и люди не перестали на нас глазеть. Сэл указал на свободный столик.

– Присядь, Бенито. Выпей чего-нибудь. У тебя такой вид, словно тебя сейчас стошнит.

– Думаю, мы уже можем уйти, – сказал я, испугавшись, что застрянем здесь еще на несколько часов.

Эстер явно придерживалась того же мнения и тоже осталась стоять. На ее лице застыла маска. Красивая. Суровая. Сердитая. Пугающая. «Расплата последует, когда она ее снимет», – не усомнился я. Что ж, чем раньше, тем лучше.

– Нет, – возразил Сэл. – Присядь. Выпей.

Я взял Эстер за руку.

– Спокойной ночи, Сэл. Спасибо вам за… вечер.

– Эстер, Бенито, садитесь, – продолжал настаивать Сэл.

Но мы остались стоять. Лицо дяди вытянулось, глаза забегали по залу. А потом он поднял руку и подал сигнал Тони-жердяю.

– Ладно. Идите. Я свою задачу выполнил. И не хочу, чтобы ты тут начудил и разрушил всю мою тяжелую работу.

В тоне Сэла сквозила обида.

– Вы знали, что он был здесь? – спросил я.

– Кто? – кротким голосом переспросил Сэл.

– Александер.

Сэл улыбнулся, на мгновение оскалив зубы.

– Конечно. Это я его пригласил. Дела, знаешь ли. Но мы все решили еще до вашего появления. – Небрежным жестом Сэл отмахнулся от этих слов, как будто речь шла о сущем пустяке. – Теперь будет лучше, – сказал он. – Увидите. Мы с Александером пришли к полному взаимопониманию. – Дядя расстегнул свой безупречный смокинг и тут же снова застегнул на все пуговицы, словно ему нравилось быть скованным. – Все закончилось. Идите. А то вас качает, – опять отмахнулся дядя, но уже от нас.

– Что закончилось? – спросила Эстер тихим, ровным голосом без эмоций.

– Все как в вашей песне, – ответил Сэл. – В песне о Пандоре. Мне она очень понравилась. Как вы там пели? Тайна раскрыта. Теперь всем все известно. Александер знает, что я в курсе. Все знают. Вы под моей защитой. Вы оба. Так что все закончилось.

Я покачал головой. Не закончилось! Все только начиналось. Недостающий палец запульсировал, а ладонь Эстер, зажатая в моей руке, напряглась.

– Ступайте уже, – прогнал нас Сэл. – Увидимся завтра. На концерте.

Наверх нас сопроводили два Тони. Элроя в лифте уже не было. На дежурство заступил его сменщик, и он упорно отводил глаза от всех нас. На манжете правого рукава Жердяя краснели капельки крови. Когда я указал ему на это, Жердяй пожал плечами и скрестил руки, чтобы скрыть кровь, а глаза поднял к потолку. До нашего этажа мы поднялись молча.

– Ты теперь с нами, Бенни. Все будет хорошо. Вот увидишь, – сказал Тони-толстяк, когда за нами четырьмя закрылась дверь и лифт уехал вниз.

Длинный коридор был безлюден. Но я не ощущал ни спокойствия, ни уверенности в этой тишине.

– Теперь все знают, что ты под защитой Сэла, – снова заверил меня Тони, но, судя по его постоянным напоминаниям, сам он тоже не был в этом убежден.

– Все прекрасно знали, кто я, и прежде. А пальца у меня больше нет, – возразил я, отбив у Толстяка охоту повторять свою сомнительную мантру.

– Хотите, мы подождем здесь немного? – спросил он, когда мы подошли к двери нашего номера.

– А это нужно, Тони? – тихо спросил я.

– Не-а. Не нужно, – успокоил меня Толстяк, но не ушел, а вместе с Жердяем прислонился к стене, дожидаясь, когда Эстер достанет из сумочки ключ.

Она отперла номер и широко распахнула дверь.

– Спокойной ночи, Эстер, – мягко произнес Жердяй.

– Спокойной ночи, – ответила она, залетев внутрь.

– Ты ее пугаешь, – прошипел я.

– Давай, парень, заходи, – извиняющимся тоном поторопил меня Толстяк. – Как только ты закроешь за собой дверь, мы уйдем. Уважь нас. Эта пара недель выдалась странной.

Я зашел в номер и захлопнул дверь. Эстер сидела на краю кровати – спина прямая, как стержень, но туфли сброшены. А вот стеклянная маска с ее лица не исчезла, и, ощутив потребность в паузе, я прошел в ванную. Меня поприветствовало мое отражение, и я тут же отвернулся. Опершись на бортик ванной, я взял стакан, который оставил у раковины, и подставил его под струю воды. На поверхность вынырнул палец – с аккуратным ногтем и бледной кожей, отрубленный чуть ниже верхнего сустава. Стакан выскользнул из моих рук.

– Сукин сын! – взревел я и уставился на отвратительный обрубок.

Он изогнулся посреди осколков, словно подзывая меня к себе. На долю секунды я даже подумал, что кто-то вернул мне мой палец.

– Бенни? – резко ворвался голос Эстер.

«Закрыться!» – Я с облегчением обнаружил, что запер дверь.

– Бенни? Ты в порядке?

– В полном, Бейби Рут. Я просто уронил стакан. Не заходи. Я не хочу, чтобы ты порезала свои ножки.

Это был палец белого мужчины – большой и усеянный старческими крапинками. Отрезанный безымянный палец. Почти как мой. Но, черт возьми, это точно не мой. Схватив тряпку, я выудил его из стеклянных осколков, кинул в унитаз, закрыл крышку и спустил, затем бросил тряпку и остатки стекла в мусорную корзину. Крови на полу не было, кровавых подтеков в ванной тоже. И никаких больше сюрпризов я не заметил. Я рывком распахнул дверь, напугав Эстер.

– Не заходи сюда. Я не закончил. Может, где-то еще остались осколки, – предостерегающе рявкнул я.

Подбежав к двери номера, я открыл ее и выглянул наружу. Но оба Тони уже ушли, и коридор был таким же пустым, как в момент нашего возвращения.

– Бенни? – послышался за спиной оклик Эстер.

Я заколотил в дверь на противоположной стороне коридора.

– Я просто хочу пожелать им спокойной ночи, – сказал я Эстер.

– Но уже два часа, – возразила она.

Теперь ее пугал я. Пугал… и был напуган сам. Напуган – не то слово. Я пребывал в ужасе: дыхание перехватывало, сердце колотилось о ребра так, словно готово было выпрыгнуть из груди.

На стук ответил Мани. Кожа на его лице сморщилась ото сна. Глаза насторожились.

– Что стряслось? – пробормотал он.

Мои легкие сдались; воздух со свистом прорвался в щелку между губ.

– Вы в номере все? – спросил я на удивление спокойным тоном. Я умел притворяться.

– Да. Мы все тут. И между прочим, мирно спали. А где вы двое были? – Осмотрев красное платье Эстер и мой смокинг, Мани вперил в меня обвиняющий взгляд.

– Семейные дела, – ответил я. – Но мы все уладили. Я не сообразил, что уже так поздно. Извини, что разбудил.

– Что за семейные дела? Мы же все здесь.

– Вот и хорошо, – кивнул я. – Ладно. Спокойной ночи, – развернулся я, собравшись уходить.

– Что случилось, Ламент? – повысил голос Мани.

– Ничего. Мне просто надо было тебя повидать.

– Ну… вот он я… здесь…

– Спокойной ночи, Мани, – повторил я в надежде, что он отстанет. Я не собирался сообщать ни ему, ни кому бы то ни было еще о своей находке.

– Кто-то нуждается в молитве? – выкрикнул из глубины комнаты Элвин.

– Никто в ней не нуждается, – буркнул Мани. – Спи давай.

Настороженность в его глазах сменилась подозрительностью.

– Вы что, пьяны, Ламент?

– Нет. Просто… просто… – У меня совсем пропал голос.

– Вы напуганы.

– Эта пара недель выдалась странной, – процитировал я Тони-толстяка.

Рот Мани искривился в поисках верного отклика, но затем он кивнул, признав справедливость моего утверждения.

– У нас все нормально, – заверил он меня уже без всякой злобы. – Спокойной ночи, Бенни.

– Спокойной ночи, – попятился назад я.

Я подождал, пока Мани закроет дверь. Эстер уже зашла обратно в наш номер. Еще миг, и она… чертыхнулась. И я снова запаниковал. Эстер стояла в ванной. Дверь нараспашку. Балансируя на одной ноге, она вытаскивала из подушечки ступни осколок стекла. Сочившаяся из ранки кровь стекала в складочку под пальцами.

– Что ты делаешь? – вскричал я. – Я же сказал тебе сюда не заходить! Я же сказал, что тут стекло!

Я поднял Эстер на руки. Сердитый. Разъяренный. Слезы застили мне глаза. Я бросил Эстер на кровать и обхватил руками ее стопу.

– Это всего лишь крошечный кусочек, – воскликнула Эстер. – Я его вытащила! – оттолкнула она меня, раздраженная моей грубостью.

Я сжал ее ногу и осмотрел каждый квадратный дюйм маленькой стопы, промакивая уже переставшую течь кровь носовым платком. На ней не было даже крошки стекла. Эстер лежала подо мной, тяжело дыша: маска сошла с ее лица – на нем остались лишь огромные карие глаза.

– Осколка нет, – прошептал я.

– Тебе нужно отдохнуть, Бенни. – Эстер решила, что я сорвался, как на пути из Детройта в Чикаго.

Я кивнул, но мои глаза забегали по комнате. Мне захотелось перебраться в другой номер. В этом мы оставаться не могли. Я представил себе, как кто-то в него заходит, озирается по сторонам и… Вскочив на ноги, я произвел беглый осмотр всех поверхностей. Проверил стол. Шкаф. Заглянул под кровать.

– Что ты делаешь? – едва слышно спросила Эстер.

– Мне надо… надо… мне просто надо убедиться. – Я так и не смог подобрать нужных слов.

Эстер молча наблюдала за мной. Я снова зашел в ванную, встал на колени и провел здоровой рукой по плитке в поисках стекла.

– Бенни? – положила мне на спину руку Эстер.

Но я не смог к ней прикоснуться. Мне нужно было умыться. По коже бежали мурашки, меня трясло. Включив воду, я попытался ополоснуть лицо одной рукой, но мыло проскользнуло сквозь пальцы и упало в раковину, забрызгав мои рукава водой. Эстер была рядом. Она уже снимала с моих плеч смокинг и развязывала галстук. Она быстро расстегнула пуговицы и вытащила из пряжки ремень. Все так же молча она промокнула мне лицо и грудь теплым полотенцем и намылила руки до самых локтей, а затем смыла пену и вытерла их.

– Я перебинтую тебе руку, – наконец вымолвила Эстер. – А потом ты отдохнешь.

– Что бы я без тебя делал? – прошептал я.

– Тебе не следовало быть здесь, – пробормотала в ответ Эстер. – И ничего бы этого не случилось. Ничего… Я ведь говорила тебе: «Уходи!»

Она вскинула на меня глаза – такие влажные и темные, что я потянулся к светильнику и выключил его, только чтобы не видеть ее тревогу, но в открытую дверь ванной просачивался свет из прихожей, и мне не удалось от нее сбежать.

– Я говорила тебе: «Уходи»… Ты помнишь, Бенни Ламент? Я сказала тебе это в Питтсбурге, когда нас выпустили из тюрьмы. Ты не послушался меня. А я тебя просила уйти. Почему ты никогда не делаешь того, что я говорю? – Эстер говорила так, словно бранила непослушного ребенка, как будто я был безнадежным. Бесполезным.

– Ты не обязана ничего этого делать, Эстер.

Она скрестила на груди руки и покачала головой, дрожа всем телом от неодобрения. Но ее строгую позу разрушили слезы, заструившиеся по щекам. Я прижался распухшим ртом к ее подбородку и почувствовал их солоноватый привкус. В ответ Эстер обняла меня за шею.

– Я все время твержу себе это, – простонала она.

– Ты?

– Я повторяю себе: ты могла бы вместе с братьями вернуться домой и положить всему этому конец. Стала бы снова убираться вместе с мамой в чужих домах и, возможно, нашла бы еще одну низкопробную забегаловку, чтобы время от времени удивлять ее завсегдатаев своим голосом…

– Ты можешь петь «Аве Марию» в Ватикане. В соборе Святого Петра. Ты заставила бы устыдиться даже ангелов.

О господи, она пела эту песню сегодня ночью, растрачивая свой талант на гангстеров и всяких выскочек… на меня… Маленькие руки Эстер поглаживали мою шею; она словно смывала всю грязь этого дня с моей кожи своими безмолвными слезами.

– Я отвезу тебя домой, – пообещал я. – Я отвезу тебя туда, куда ты захочешь уехать. Или оставлю тебя. Я и это сделаю, если захочешь. Я сделаю все, что ты от меня потребуешь.

Эстер поцеловала меня в грудь, припав губами к выступающим мышцам и костям, не дающим моему сердцу выскочить наружу. Она поцеловала меня и опять заплакала.

– А как же Перси… и Элрой? – пробормотала она, обдав меня теплом своего дыхания.

– Кто?

– Дежурный лифтер и его кузен. Помнишь? Как же мои братья? Как же все маленькие Эстер? Как же Бо Джонсон и Мод Александер?

– Не понимаю, – промычал я.

– Я не могу замолчать. Я не могу остановиться. Я не могу сбежать. Я не могу этого сделать даже ради твоей безопасности. На нас все смотрят. За нами все наблюдают. Не только плохие парни. Все! Они рассчитывают на меня, Бенни. Они надеются на нас.

– Да, все так. Но мне ни до кого нет дела, кроме тебя, – сознался я.

Эстер, протестуя, помахала рукой.

– Это неправда. Ты не такой, как они. Ты не такой, как Сэл.

– Ты просто не хочешь себе в этом признаться, Бейби Рут. Но мы знаем, что это не так. Я такой же, как они. И мы все гнилые. Вот почему ты плачешь.

– Я плачу совсем не поэтому!

– Как по-твоему? Что было сегодня ночью? Там, внизу? Я вступил в мафию. И ты знаешь это.

Испустив протяжный, тяжелый выдох, Эстер посмотрела мне прямо в глаза:

– Ты не вступал в мафию. Ты пригвождал себя к кресту. Вот что это было. И ты делаешь это с нашей первой встречи. У меня для тебя новости, Бенни. Ты не Иисус Христос, и ты не можешь меня спасти.

– Эстер! – простонал я.

– Все меня недооценивают. Даже ты. – Сердито смахнув слезы, Эстер погрозила мне мокрым пальчиком. – Всегда так было. Но я никогда не была дурой.

– Я не недооцениваю тебя, Бейби Рут. Я переоцениваю свою способность тебе соответствовать.

Робкая улыбка скрасила ее сердитый вид, и я сжал ее осуждающий пальчик в кулаке и поднес к груди.

– Когда ты разучила «Аве Марию»? – спросил я.

– В Детройте, в баре.

Я обескураженно уставился на Эстер. Она ответила мне вызывающим взглядом, словно говоря: только посмей мне перечить!

– Не стоит меня недооценивать, Бенни Ламент. Я умна. И я отлично знаю, кто ты.

– И кто же я?

– Ты мой партнер. Мой менеджер. Мой любовник. Мой друг. Мы друзья, да, Бенни Ламент?

С того дня в отцовской квартире, казалось, миновала целая вечность.

– Да, – прошептал я. – Мы друзья, Бейби Рут. Я твой друг. Я твой менеджер. И я твой самый истовый поклонник.

Я наклонился поцеловать ее, но губы Эстер увильнули от моих и, танцуя вокруг рассеченных краев и припухлостей, уберегли от возможной боли. Но я нуждался в ней и, схватив за волосы, удержал, чтобы попробовать на вкус ее рот и унять новую боль внизу живота. Эстер разомкнула губы, позволяя нашим языкам соприкоснуться, и долгое время мы просто целовались, пытаясь обрести то, что не могли найти. Нам нужен был покой. Нужна была безопасность. Но ни того, ни другого у нас не было. И вместо них мы нашли удовольствие. Забытье. Единение. Все, что причиняло боль, превратилось в далекий мираж, рассеиваемый близостью кожи Эстер, ее запахом, ее еле ощутимой дрожью. Я был неуклюжим, скользя по ее телу так, как играл на фортепиано в гостиной, – одной рукой и принимая желаемое за действительное, жаждая сделать больше, чем мог, и делая больше, чем мог вообразить. Мы любили друг друга. И не разговаривали ни о Рудольфе Александере, ни о неизвестном, ожидавшем нас утром.

Эстер заснула перед рассветом, растратив все эмоции и пресытившись страстью. А я даже не задремал.

Мне нужно было оставаться начеку. На страже. Да и не мог я спать в этом номере. Вновь ощутив боль, я громко застонал, и Эстер зашевелилась. Я заставил себя замолчать. Мне нужно было подумать. Все взвесить. Я не был до конца уверен, что именно он значил – тот палец в стакане. Была ли это угроза? Или напоминание? А может… погашенный долг? Око за око, зуб за зуб. Палец за палец. Это Сэл все срежиссировал, я не сомневался. Рудольф Александер потерял палец, а мою шею сковала еще одна цепь. «Мы пришли к полному взаимопониманию», – сказал Сэл. Но я ничего из его слов не понял. Они все были настолько повязаны, что довольно было малейшего толчка, чтобы весь их карточный домик обрушился.

Я знал лишь одно… и я всегда это знал. Ты либо с семьей, либо не с ней. Нельзя причислять себя к семье и существовать от нее отдельно. Не получается. И даже если ты пытаешься, то все равно вязнешь глубже и глубже, пока все, связанные одним именем, не разделят общие грехи.

Сэл сказал, что все закончилось. Но это было не так. Ничего не закончилось. Пара пальцев и выкрученных рук привели лишь к тому, что новые союзники и старые враги затаились в ожидании, готовые броситься друг на друга. А еще оставался Бо Джонсон. Бо Джонсон и тысяча грехов, за которые никто не расплатился.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Ваше выступление в чикагском клубе «Ригал» омрачила угроза взрыва, – говорит Барри Грей.

– Да. Угроза была… но, к счастью, она оказалась ложной. Бомбы заложено не было, – отвечает Бенни.

– Но несколько человек пострадали, пытаясь выбраться из театра.

– Да. Люди бежали, толкали друг друга. Все перепугались до смерти. Возник хаос.

– А что произошло на самом деле? – спрашивает Барри.

– Это случилось ближе к концу вечера. «Миракле» готовились выйти на сцену. Остальные исполнители уже выступили. Мы спели «Бомбу Джонсона», завершая свою часть программы, как вдруг всю сцену заполонила охрана. Газеты на следующий день окрестили этот инцидент «Угрозой Бомбы Джонсона».

– Угроза взрыва была просто шуткой?

– Полиция не шутила, да и нам было не до смеха. В Питтсбурге «Майнфилд» обвинили в подстрекательстве к уличным беспорядкам. В Чикаго наша песня якобы спровоцировала угрозу подрыва театра.

– Но никакой бомбы не нашли, и в итоге оказалось, что виновником ложной тревоги был один оголтелый расист, – говорит Барри.

– Да… Вот так… один человек может нанести большой вред. Я размышляю об этом постоянно. О том, какими последствиями для других людей оборачиваются подчас вещи, которые мы делаем. Тот день я точно никогда не забуду.

– Расскажите нам о нем.

– Утром мы с Эстер поженились, а вечером выступали в «Ригал». На обоих мероприятиях Эстер была в одном платье. Черном. Теперь мне это кажется предзнаменованием, – выдавливает из себя смешок Бенни Ламент, а Барри Грей хранит молчание, ожидая, пока его гость продолжит.

– У нас не было ни цветов, ни вечеринки. Мы не отмечали наше бракосочетание шампанским или музыкой. Музыки вообще не звучало. Мы произнесли клятвы и поставили свои подписи на лежавшем перед нами документе. Нашими свидетелями и единственными гостями были Мани, Элвин и Ли Отис. Мы поженились по закону штата Иллинойс и вышли из здания суда тем же путем, что и вошли. Серьезные и мрачные. Бенд в черном. Там был фотограф. Он предложил нам сделать снимок на память. И мы с Эстер сфотографировались – держась за руки, глядя в камеру, как пара беглых преступников, фотографируемых для полицейского досье.

– В тот день вы сделали еще одну фотографию. С Элвином, Ли Отисом и Мани. Этот снимок стал культовым, – говорит Барри.

– Да, этот снимок попал на обложку нашего первого полноформатного альбома. Мы хотели поначалу использовать другой… фотографию, сделанную на рождественской вечеринке «Мотаун». Но мне она не нравилась. Я выглядел как гангстер, а мне этого не хотелось. Мне не хотелось выглядеть бандитом.

– Альбом вышел в 1961 году под названием «Бомба». На одной стороне конверта была фотография Бо Джонсона и Мод Александер, на другой – фотография «Майнфилд». Этот групповой снимок очень эффектный. И производит сильное впечатление.

– Потому что он настоящий. Это видно по нашим лицам. Даже Элвин не улыбается.

– У вас вид, будто вы после драки, – говорит Барри так, словно рассматривает фотографию.

– Не думаю, что я наносил удары. Скажу больше: тот бой вообще нельзя назвать честным.

– Вы говорите о нападении у театра «Фокс»?

– Да. Мне пришлось даже надеть темные очки, иначе я выглядел бы на снимке гораздо хуже. С парой черных глаз и сломанным носом.

– Вы стоите позади Эстер. И ваша разница в росте подчеркнута. Не похоже на свадебное фото.

– Это семейная фотография.

– Вы даже не касаетесь друг друга. Не обнимаете за плечи, не прижимаетесь. И выглядите такими угрюмыми… Или, может, полными решимости? А Эстер стоит посередине с поникшей белой маргариткой в руке.

– Цветок искусственный. Просто женщина, которая нас снимала, настояла, чтобы Эстер его взяла. Она хотела, чтобы фото походило на свадебное. А в результате Эстер выглядит на нем так, будто собирается бросить эту маргаритку в чью-то могилу.

Глава 25

Перемены

Мы поженились в пятницу утром, 30 декабря 1960 года. Перед тем как поехать в «Ригал» на проверку звука и репетицию. Это было отчаянно унылое мероприятие, больше походившее на похороны, нежели на свадьбу. Мое лицо болело хуже пальца. Да и выглядело ужасно. Я смахивал на самого безобразного урода, каких еще поискать надо, но Эстер и с этим справилась. Она оживила осторожным поцелуем мои распухшие губы и пообещала любить меня всегда и любого. Она была подавлена, как и все мы. Но когда Эстер сказала: «Я буду», она произнесла эти слова с таким ожесточением, словно со всем смирилась. И со мной, каким бы я ни был. Мы вышли из муниципального суда с искусственным цветком и квитанцией на пару свадебных фотографий на ступеньках здания. Затем перехватили по сэндвичу и в начале первого прибыли в «Ригал».

Репетиция прошла ужасно. Я не спал, мой рот слишком сильно болел, чтобы я мог как следует поесть, и я не был способен отыграть весь концерт одной рукой. Мои кисти всегда были величиной с хорошую свиную рульку, но за много лет я к ним привык. А толстая повязка на моей левой пятерне – точнее, уже четверне – увеличила ее еще вдвое. До шоу оставались считаные часы. Я заставил Эстер срезать все бинты, которые она так аккуратно наложила мне на руку, и залепил швы одним пластырем.

– Тебе будет больно, – запротестовала Эстер.

– Без одного пальца я играть смогу, а без пяти – нет, – пояснил я.

Боль была жгучей, пронзающей, но приспособиться оказалось гораздо тяжелее, чем ее выносить. Я невольно пытался задействовать палец, которого уже не было, и сбивался с ритма. Мои руки отказывались делать то, что приказывала голова. Я начал играть тремя пальцами левой руки, приподняв обрубок и указательный палец над остальными, и играл лишь аккорды. Я упростил каждую песню, и Мани поддержал мою уловку, заполнив импровизацией возникшие пустоты и подыгрывая мне в моих соло. Выступление на сцене «Ригал» грозило стать худшим в моей жизни, но я был преисполнен решимости пройти и это испытание.

Я надел темные очки, чтобы скрыть глаза, шляпу, чтобы затенить лицо, и покрыл свои синяки толстым слоем сценического макияжа. Из-за грима я взмок, и пот начал разъедать мне глаза, не давая видеть клавиши. Но это оказалось к лучшему. Чтобы перестать паниковать, нужно было просто-напросто не смотреть на руки и не обращать внимания на публику.

Не добавляло спокойствия и то, что в первом ряду сидел Сэл, а рядом с ним Тереза. По обе стороны от них – как соль и перечница из разных наборов – сидели два Тони. Терезин брат, Майк, тоже присутствовал в зале. С целой ордой гангстеров и грудастых подружек он занимал весь второй ряд, позади Сэла. Половина из этих ребят накануне уже видели выступление Эстер и были сражены и зачарованы ею. Когда мы запели «Берегись», Эстер предостерегающе помахала им пальцем, и они засмеялись, как будто резко полюбили маленьких грациозных певиц с идеальными кудряшками и на очень высоких каблуках. Слава богу, Эстер со сцены не могла дотронуться до их волос!

– Как ты себя чувствуешь сегодня вечером, Бенни Ламент? – спросила Эстер, и ее бедро лукаво выглянуло из-под блестящего черного платья, в котором она вышла за меня замуж всего несколько часов назад.

– Что-то жарковато, Эстер, – ответил я.

– Ты прав, Бенни, – обмахнула себя ладонью Эстер, словно это она была тому причиной.

– Ты думаешь о том же, о чем и я? – поинтересовался я, используя один из наших стандартных переходов.

– Гм… Не знаю. А о чем ты думаешь?

– Я думаю о чем-то холодном.

– О своем сердце? – невозмутимо уточнила Эстер.

– Нет.

– О своих поцелуях?

Публика ухнула от ее дерзости.

– Откуда тебе знать, каковы мои поцелуи? – сказал я, а Ли Отис отбил палочками на своих барабанах «та-там-там», превратив наши реплики в шутку.

И мы запели «Холодно» так, как делали это сотни раз:

Тебе так холодно, но ты чего-то ждешь.

Я здесь одна, а ты все не идешь.

И снег метет, и лед в моей груди.

Ну где же ты? Приди ко мне, приди!

Мне не было холодно. Я изнывал от жары. Мы пели одну песню за другой, и я изо всех сил старался быть на уровне. Но именно Эстер вывозила нас. В который раз! К концу выступления голова у меня кружилась, как одурманенная, сердце бешено стучало, руки обливались потом, глаза щипало. Но как бы сильно ни желал я быстрее закончить, еще сильнее я боялся финальной песни. Я не хотел, чтобы Эстер ее пела. То ли из-за того, что в первом ряду сидел Сэл, то ли из-за того, что Бо Джонсон был жив и здоров, а я нет, но, когда свет прожектора упал на Эстер перед «Бомбой», я едва не вскочил и не потянул ее назад. Как в ночь нашего знакомства, под уличным фонарем на окраине Центрального парка.

– Прежде чем уйти со сцены, я хотела бы поведать вам, – начала Эстер, – о своем отце, о своей матери и о себе.

Эстер рассказала историю и запела первый куплет, вытянув руки и дирижируя вздохами и охами публики. На последних строчках финального припева я затаил дыхание: «Ну, все! Мы это сделали!», как вдруг луч прожектора задрожал и рассеялся, как привидение. По залу прокатился гул, мои вспотевшие руки соскользнули с клавиш. А Эстер продолжила петь. Свет погас, но микрофон не отключился.

– Он – Бо «Бомба» Джонсон, и лучше не вставать у него на пути, – пропела она.

Но в театре происходило что-то непонятное. Я встал, покачнувшись, с банкетки, однако Мани оказался проворнее. Шагнув вперед, он оттащил сестру. Его гитара взвыла в знак протеста, но песня оборвалась с ее последним стоном. Внезапно во всем зале зажглись огни, залив светом ошарашенную публику, и на сцену вышли несколько охранников и полицейских.

– Господа, – произнес офицер, подойдя слишком близко к микрофону, и поднял руки ладонями к залу. – Пожалуйста, пройдите к выходу. Не бегите. Не толкайтесь. Сохраняйте спокойствие. Нам поступило сообщение: кто-то угрожает взорвать в театре бомбу. Мы должны проверить. Пожалуйста… проходите к ближайшему выходу.

Если офицер хотел, чтобы люди сохранили спокойствие, ему не следовало произносить слово «бомба».

– Сукин сын, – услышал я судорожный вдох-выдох Мани.

Он оказался не единственным. Кто-то из зрителей выкрикнул, что чует дым, и беспокойство мгновенно переросло в панику.

– Эй, ребята, никакого дыма нет, – усугубил ситуацию офицер.

– Пожар? – зазвучали наперебой перепуганные голоса.

– Я чувствую запах гари! – завизжал кто-то, и его визг влился в хор истошных воплей.

Офицер жестом приказал нам: уходите со сцены. Я только рад был повиноваться.

– Остальных артистов уже попросили покинуть театр, – объяснил нам полицейский. – Пожалуйста, пройдите за кулисы.

Я стянул с глаз очки и промокнул лицо отцовским носовым платком. Должно быть, я пошатнулся, потому что Элвин и Эстер тут же подхватили меня под руки, помогая удержать равновесие.

– Вы как, Бенни? – спросил Элвин.

– Нормально. Просто несказанно рад, что все закончилось.

– Это никогда не закончится, – проворчал Мани. – Эта хрень никогда не закончится. Бомба? Что на очереди?

– Только держитесь все вместе, – взмолился я. – Никуда не отходите поодиночке.

Если бы они меня отпустили, я бы упал. На главных лестницах трехэтажного театра наверняка творилось столпотворение, и мы свернули в длинный коридор, тянувшийся к лестнице, которая вела к заднему выходу – как в театре «Фокс» в Детройте. Машину мы припарковали на другой стороне улицы. Чтобы до нее добраться, нам надо было обойти здание и прорваться сквозь толпу. Но по крайней мере мы были бы на улице, вне здания, способного в любой момент обрушиться.

– Не нравится мне все это, – прошипел Мани.

Мне тоже это не нравилось, но я был в состоянии только передвигать ноги. Коридор был пустынным, и на цокающие каблуки Эстер эхо откликалось очередью выстрелов. Наконец мы вывалились в проем запасного выхода. Дул зябкий ветер, и я, остановившись, с облегчением подставил ему лицо.

– Мое пальто осталось в гардеробе. И шляпа. Интересно, нам потом разрешат вернуться в театр? – Вид у Мани был несчастный; у него за спиной болталась гитара, Элвин тоже вынес свою, но все наши личные вещи остались в здании.

– А где это мы? – озадачился Ли Отис. – Мы входили через другой вход.

Маленький запасной выход вывел нас в переулок. Остальные артисты, должно быть, вышли другим путем. Или просто опередили нас на несколько минут. Переулок был застроен небольшими домишками, и над проемами задних дверей, ведущих в частные лавочки по обе стороны проезжей части, уныло свисали кронштейны с тусклыми фонарями. Внезапно какой-то автомобиль пронесся по перпендикулярной улице, сдал задним ходом и заехал в переулок, пригвоздив нас к месту двумя лучами передних фар.

– Кто это? – прошептал Мани.

Я повернулся и дернул за ручку двери, через которую мы только что вышли. Но она оказалась запертой изнутри. Из машины, синхронно захлопнув дверцы, вылезли два Тони. Через полсекунды из нее вышел Сэл. Но мотор они не заглушили.

– Бенни? Вы в порядке? Мы так и подумали, что вас следует искать у заднего выхода, – медленно приближаясь ко мне, проговорил Толстяк.

И я почувствовал облегчение – такое же приятное, как бодрящий холодный воздух.

– Мы в порядке, Тони, – ответил я и двинулся к нему; Эстер с братьями настороженно последовали за мной.

В следующий миг из автомобиля вылезла, слегка покачиваясь, Тереза. Словно не хотела оставаться в салоне одна. Ее светлые волосы были собраны на затылке в странный пучок-купол, а черная шуба застегнута у шеи так туго, что я невольно подтянул свой галстук. В ушах Терезы сверкали ее любимые серьги с черными бриллиантами – так похожие на серьги Мод.

– Бо Джонсон здесь, Бенито, – сказал Сэл, когда они приблизились; его лицо было мрачным, челюсти стиснуты. – Я видел его в театре.

Я резко выпрямился. Эстер окаменела, а Мани, Элвин и Ли Отис встали стеной за моей спиной. Гитара Мани нервно тренькнула, когда он поправил ее на плече. Тереза вздрогнула и вцепилась в руку Сэла. А в следующий миг запасная дверь позади нас со свистом распахнулась, и – как по заказу – в темный переулок вышел Бо Джонсон в своей низкой надвинутой на глаза фирменной шляпе и с пистолетом в руке. Полы его пальто развевались на ветру, а в начищенных до блеска черных ботинках отражался лунный свет. Я с ребятами оказался на линии огня, прямо посередине – между Сэлом, Терезой и двумя Тони с одной стороны и рослым Бо Джонсоном в котелке с другой. Оба Тони схватились за пистолеты.

– Нет! – закричал я, выступив вперед в попытке предотвратить перестрелку. – Не надо этого делать! Он с нами. Он со мной!

Глаза Сэла метнулись на Эстер и вернулись к фигуре, медленными широкими шагами двигавшейся вперед.

– Бо Джонсон спас мне жизнь в Детройте, – произнес я, не сводя глаз с наведенного пистолета Сэла. – Мы не враги.

Бо остановился, но ствол не опустил. Никто не опустил. Мани начал отступать назад, отводя братьев и Эстер с линии огня. Но я остался стоять где стоял, разделяя собой враждебные стороны. Уйди я с дороги, и пальба могла начаться в любую секунду, а я бы не вынес утраты ни одного из окружавших меня людей. Они были частью моей жизни. Членами моей… семьи.

Поза Джонсона была расслабленной. Но рассказ Мани о его методичном расстреле четырех парней, напавших на меня, не оставил в моем сердце сомнений: Бо Джонсон нажмет на курок не колеблясь.

– Давай, Бенни, уходи, – пробормотал Бо Джонсон. – Прогуляйся, пока мы тут…

– Что вы тут? Перестреляете друг друга? – спросил я.

– Уходи, Бенито. Уведи отсюда свою тетю. Свою женщину и ее семью. Дай нам с этим покончить, – потребовал Сэл.

– Он тоже – моя семья, – воскликнула Эстер, пытаясь вырваться из цепкой хватки Мани. – Бо Джонсон – моя семья!

– Он убил твою мать. – Глаза Сэла задержались на Эстер, а потом опять устремились к Бо Джонсону. – Он убил Мод… и бросил тебя. Тебе же это наверняка известно.

– Я не убивал Мод, – отчеканил каждое слово Бо Джонсон.

– Это вы ее убили, – указала Эстер на Сэла, – вы убили мою мать, потому что не смогли ее добиться!

– Я? – усмехнулся Сэл. – Нет-нет, – помотал он тут же головой. – Я не убивал Мод. Я любил ее.

Совсем не эти слова произнес дядя Сэл, когда мы обсуждали с ним убийство отца. Как будто бы любовь и жестокость не могли уживаться в одном человеке. Тереза недоверчиво засмеялась, и все глаза обратились к ней. Я прежде никогда не слышал тетин смех. Он звучал так странно, словно кто-то щекотал ее острым ножом, а она боялась наткнуться на него. Тереза продолжала смеяться; слезы заструились по ее щекам, будто на нее вдруг нахлынуло безудержное веселье. Лицо Сэла исказила гримаса.

– Вернись в машину, Тереза.

Но тетя, открыв сумочку, стала копаться в ней, пытаясь найти платок или что-нибудь еще, чтобы промокнуть глаза.

– Иди в машину! – рявкнул Сэл. – Тони! Отведи Терезу! Жердяй, остаешься со мной!

– Но, босс, – запротестовал Толстяк, переводя взгляд с Терезы на Джонсона; его рука с пистолетом дернулась.

– Бенни! – вскрикнула Эстер.

Кто-то выстрелил, и все упали на землю. Я метнулся в сторону, к Эстер, но братья уже притянули ее к земле, и каждый старался заслонить сестру своим телом. Их туловища и конечности смешались в кучу, головы прикрыли руки.

– Тереза! – взревел Сэл.

Его жена размахивала маленьким белым револьвером, как ребенок флажком в День независимости. Не платок и не салфетку искала она в сумочке. Это она произвела выстрел. Пуля просвистела у головы Сэла и вонзилась в мусорный бак на противоположной стороне переулка. Дядя вздрогнул и зарычал, и Тереза выстрелила еще раз. Ее рука раскачивалась из стороны в сторону, словно она не решила, кого ей больше хочется убить. Жердяй кинулся к ней, опрокинул наземь, и из револьвера снова вылетела пуля. Бо Джонсон побежал к Сэлу, и, осознав, что либо он убьет, либо убьют его, я рывком вскочил на ноги с четверенек. Я не мог допустить ни того, ни другого.

– Остановитесь! – закричал я. – Не стреляйте! Не стреляйте!

Жердяй лежал, Тони-толстяк тоже. Хотя я не знал почему. Сальваторе Витале и Бо Джонсон остановились в пяти футах друг от друга – дуло каждого смотрело в голову другому. Жердяй встал, отстранившись от Терезы, и широко раскинул руки в стороны – как ковбой на родео, смотрящий, куда побежит его теленок. Револьвер Терезы валялся около недвижного тела Толстяка.

– Тони? – окликнул его я.

– Я в порядке, Бенни. Я в порядке, – простонал Толстяк; Жердяй присел рядом, кидая взгляд то на схватку, разворачивавшуюся перед ним, то на побледневшее лицо старого друга.

– Положите пистолет, дядя, – попросил я. – Пожалуйста!

– Чтобы Бо Джонсон пристрелил меня, племянничек? Ты выбираешь его, а не меня? Ты выберешь Бо Джонсона, а не семью? Джек выбрал его… и Джек мертв. И Мод мертва. И ты все равно выбираешь его…

– Ее не вернешь, дядя Сэл. Мод Александер умерла. И отец тоже. И что бы мы тут ни учинили, их не вернуть. Убийством Бо Джонсона вы не вернете их назад.

– Ему не удастся убить меня, Бенни. Это я его убью, – прогремел звучным и спокойным голосом Бо Джонсон.

– Она хотела меня. Мод выбрала меня, он ничего не мог с этим поделать. И потому он ее убил. Он убил Мод, – пробормотал дядя; его губы дрожали.

– Она т-тебя не х-хотела, Сальваторе, – простонала Тереза, пытаясь подняться. Перекатившись на колени, она с тоской посмотрела на свой револьвер. Гигантская шуба свесилась с ее пышных плеч, макияж размазался по лицу, а одна туфля пропала. – И Бо Джонсон не убивал Мод.

– Вы знаете, что с ней произошло, тетя Тереза? – спросил я. – Вы знаете, кто это сделал?

Бо Джонсон вздрогнул, словно получил удар в живот, и его ствол дернулся. Глаза Сэла расширились, и он уставился на меня с сердитым недоумением.

– Мод Александер покончила с собой, – заявила Тереза. – Она сама наложила на себя руки. Она была гадиной! Ужасной женщиной. Она спала со всеми подряд. Разрушала чужие семьи. Она разрушила даже собственную семью. И мне надоело о ней говорить. Ее больше нет!

– Босс, – вмешался Жердяй. – Тони нужен доктор.

– Я в порядке, Жердяй. Лучше помоги мне встать, – заартачился Толстяк. – Я всего лишь ударился башкой.

Жердяй не решился опустить свою пушку. Он пытался прикрыть Терезу, одновременно ухаживая за другом, а она теребила в ушах серьги, как будто они придавали ей храбрости.

– Это серьги Мод Александер? – тихо спросил я, внезапно убедившись в правоте Эстер.

– Это мои серьги, – сказала Тереза, натягивая на плечи уродливую шубу и елозя рукой по асфальту в поисках туфли.

– Дай-ка я на них посмотрю, – резко вытянул руку Сэл.

Тереза на мгновение застыла, потом встала на ноги, слегка покачнулась, выдернула сережки из ушей и вложила их в ладонь мужа. Растопырив пальцы, Сэл внимательно изучил серьги и поднял глаза на жену.

– Где ты их взяла, Тереза? – спросил он.

– Это мои серьги, – подчеркнула Тереза.

– Где ты их взяла? – повторил вопрос дядя Сэл.

– Я ношу их уже двадцать лет. И ты никогда не обращал на них внимания, – сказала Тереза. – Или ты просто никогда не задерживал на мне взгляд? – вздрогнула она так, словно смелость могла обойтись ей слишком дорого, и я невольно испытал прилив сочувствия к своей пугливой тете.

– Где ты их взяла? – переспросил Сэл, акцентируя каждое слово.

– Они мои! – закричала Тереза и тут же снова съежилась, как будто испугалась собственного громкого голоса. – Они мои, – произнесла она еще раз, уже тихо. – Я их заслужила.

– Я подарил такие серьги Мод, – встрял Бо Джонсон; его внимание переключилось на Терезу, но ствол направления не изменил.

– Мод забрала кое-что у меня. А я забрала кое-что у нее, – проговорила Тереза тоном обиженного ребенка.

– Что она у тебя забрала, Тереза? – спросил Сэл голосом чуть громче шепота.

– Она забрала тебя.

– Нет! Я до сих пор с тобой, – возразил Сэл.

Эту же фразу я повторял несколько раз Эстер и ее братьям. «Я до сих пор с вами». Хотя физическое присутствие рядом с одним человеком не значит ничего, если твое сердце, твоя душа, твоя преданность принадлежат кому-то или чему-то другому. Возражение Сэла – «Я до сих пор с тобой» – заметно рассердило Терезу.

– Ты НИКОГДА со мной не был, – топнула она ногой. – И ты совсем меня не знаешь! Ты не желаешь меня узнать. Но я о тебе знаю все. Ты хотел меня бросить. Ты готов был все ей отдать… а мне бы не осталось ничего!

– Что вы сделали с Мод? – в нетерпении вмешался Джонсон. Ему надоело созерцать драму, разыгрывавшуюся перед нами.

– Ничего она с ней не сделала, – устало вздохнул Сэл и опустил пистолет, подав сигнал о сдаче. – Это просто сережки. Тереза восхищалась Мод. Большинство женщин ею восхищались. И Джулиана тоже. И многие копировали ее стиль.

– Я ею не восхищалась! – воскликнула Тереза. – Я ее ненавидела!

Сэл положил руку на плечо жены, но она отпрянула от него так, словно ей невыносимы были его прикосновения. Сэл снова попытался отвести жену от бездны, в которую она неминуемо погружалась. Он даже наклонился и отыскал ее пропавшую туфлю, а потом чуть ли не силой надел ее тете на ногу. Тереза едва не упала, но Сэл поддержал ее и помог выпрямиться.

– Пойдем домой, дорогая. Твои дочери тебя заждались. И внучка тоже. – Он совершенно забыл о Бо Джонсоне и о заряженных пистолетах. Похоже, теперь они казались ему гораздо менее опасными, чем бурлящая ярость его жены.

– Это ты виноват, Сальваторе, – уперлась она.

– Да. Я знаю, Тереза, – согласился Сэл, успокаивая ее.

Но его согласия Терезе оказалось недостаточно. Ей захотелось рассказать всем нам, в чем именно провинился Сальваторе. Тереза сломалась, и с ее губ – под влиянием алкогольных паров – начали слетать признания. Горькие и жестокие.

– Я думала… она забрала моего ребенка, – всхлипнула Тереза; слезы потекли по ее лицу черными ручейками.

– Твоего ребенка? – не веря собственным ушам, переспросил Сэл.

– Я думала, она – мое дитя, – указала на уже вставшую с земли Эстер Тереза, а затем ткнула пальцем в мужа. – Я думала, ты подарил ей ребенка. А мне не подарил. А я так долго ждала!

– Пойдем домой, Тереза, – снова попытался уговорить ее Сэл, но взять за руку поостерегся.

– Я думала, она забрала моего ребенка! – взвизгнула Тереза.

– Что за чушь? – прошипел Сэл. – Ты пьяна! Прекрати нести околесицу!

Жердяй помог подняться на ноги Толстяку, на вид действительно невредимому, но сильно потрясенному.

Мы все застыли, как фигуры на игровой доске. Нам ничего не оставалось, как ждать своей очереди. Тереза говорила не умолкая. Ее слова сочились вместе со слезами, следуя за черными полосами, сбегавшими по щекам и исчезавшими в воротнике шубы.

– Я пришла в ее дом. В дом Мод. Она ждала Бо Джонсона, одна. Прислугу она или уволила, или отослала на вечер из дома. Я понаблюдала за тем, как они уходили. А потом постучалась в дверь. Мод сама мне открыла. Готовая к свиданию с Джонсоном. Пурпурное платье. Красная помада. В ушах серьги с черными бриллиантами. Я знала, что это ты их ей подарил. Мод носила их в насмешку надо мной.

– Я не дарил ей эти серьги, – перебил жену Сэл, но она уже никого и ничего не слушала.

– «Ребенок спит», – сказала она мне, но я ответила, что нам необходимо поговорить и что я знаю, что она спит с моим мужем.

Сэл покосился на Бо Джонсона, на пистолет в его руках и лицо, скрытое тенью, но глаза Бо были прикованы к Терезе. Впервые в жизни тетя была в центре внимания, и ее голос повысился, желая охватить всю публику.

– Она все отрицала. Но я-то знала, что она лжет, – продолжала Тереза. – Она держала бокал с вином. Я попросила вина себе. Она поставила бокал и повернулась, чтобы налить мне.

– Тереза… замолчи, – оборвал жену Сэл. – Здесь нам больше нечего делать. Жердяй… поехали!

Сэл схватил руку Терезы, но она оттолкнула его и затараторила изо всей мочи, отчаянно не желая терять слушателей.

– Я приготовилась. В моем кармане лежали таблетки. Я думала, что и себя убью тоже. Я была готова умереть. Я желала смерти. Но еще больше я желала ее смерти. Я растолкла таблетки в порошок и всыпала его в ее бокал, – призналась Тереза и через миг, пытаясь отбиться от Сэла, зашлась жутким истеричным смехом. – Она выпила его сразу. До дна. И упала… быстро… заснула.

Тереза больше не реагировала на Сэла. И не обращалась ни к кому из нас. Она вспоминала, и Сэл вдруг отказался от своих попыток защитить жену. Или себя. Он просто слушал вместе с остальными. И нас всех парализовал ужас.

– Когда Мод заснула, я прижала к ее лицу подушку. Она размазала ее помаду, и вид у Мод стал нелепым. Меня это развеселило. Я сорвала с нее серьги и растрепала ее прическу. От этого мне стало еще лучше. Я положила горсть таблеток на стол. И несколько на пол. Как будто это она их выронила. И пошла за ребенком. Все, чего я хотела, – это эту малышку. Это был ребенок Сэла. А Сэл мой. – При этих словах Тереза приложила руку к груди, словно защищаясь от самой себя.

– Но малышка не была дочкой Сэла, – пророкотал Бо Джонсон, и его громоподобный голос вернул Терезу в настоящее.

– Нет, – вздохнула она и нахмурилась. – Это был цветной ребенок.

Эстер начало трясти. Ее маленькая фигурка задрожала так сильно, что я поторопился ее обнять, успокаивая нас обоих.

– Я слышала, как он вошел, – сказала Тереза.

– Кто? – спросил Сэл. – Кого ты слышала?

– Тебя, – махнула Тереза на Бо, который недвижно стоял в темном переулке, почти сливаясь с ночной мглой.

– Ты нашел Мод, – объявила ему Тереза таким торжествующим тоном, словно наслаждалась знанием его тайны. – Ты заплакал. Я никогда до этого не слышала, как плачут мужчины. Ты плакал долго, очень долго… А я, спрятавшись, за тобой наблюдала. А потом ты взял младенца и выбежал на улицу. А я… я тоже поехала домой, – пожала плечами Тереза. – И никто на меня не подумал, – помотала она головой.

– Ты убила Мод, – сказал Сэл, словно не мог в это поверить.

– Да, это я ее убила, – выдохнула с облегчением Тереза. – А вы все винили себя за то, что не сумели ее уберечь. Бедняжка Мод! К ее ногам всегда бросалось столько мужчин…

Бо Джонсон плакал. Беззвучно. Но его слезы, стекавшие по сжатой челюсти и черными пятнами падавшие на серое пальто, отражали свет.

– Я долго боялась, – пробормотала Тереза. – Я ведь повела себя у Мод неосторожно. Таблетки принадлежали мне, и вино из бокала я отпила. Но меня никто о ней не спрашивал. – Тереза разжала кулак мужа, взяла серьги и приложила их к груди. – Я забрала ее серьги. Хотела, чтобы что-нибудь напоминало мне о содеянном. Я каждый день ими любовалась. Я так и оставалась невидимой для тебя, Сэл. Как было всегда… Но с той поры я стала другой. Я стала… сильной. Что-то в ту ночь во мне переменилось. И я забеременела. Ты подарил мне двух дочек. И для них я невидимой не была.

В переулке воцарилась тишина. Минута осознания. Принятия. Не того, что сделала Тереза. А того, что внезапно открылось.

– И Карлу тоже ты убила, Тереза? – тихо спросил Сэл.

Она моргнула. Раз. Другой. А потом призналась и в этом.

– Тебе не следовало селить ее в нашем доме, – сказала Тереза, и плечи Сэла поникли, а подбородок упал на грудь.

– А Джека… Джека ты убила? – прошептал дядя. – Ты наняла Мики Лидо?

Нахмурившись, Тереза энергично покачала головой, и обесцвеченные пряди, выбившиеся из ее пучка, затряслись в дикой пляске. Но Сэл не поверил жене.

– Мики был человеком Рейны. Одним из солдат твоего отца, Тереза. Я никак не мог взять в толк, зачем солдату Рейны убивать Джека. Думал, может, это Александер к нему обратился. А это ты… Ты его наняла, ведь так?

– Нет, – возразила Тереза.

– Да! – взревел Сэл. – Признавайся!

У меня перехватило дыхание, ноги подкосились. О господи! Отец!

– Джек постоянно о ней говорил, – указала на Эстер Тереза. – Он разворошил прошлое. Вовлек Бенни. И в ту ночь… они участвовали в радиошоу… пели о Бо Джонсоне. Джек хотел, чтобы историю о Бо Джонсоне и Мод Александер узнали все. Он сказал, что собирается восстановить справедливость. И он бы не замолчал. Но он был смертельно болен. И, мне кажется, знал об этом. Я просто… подумала… если Джек умрет, Бенни бросит с ними возиться. Перестанет с ними играть и вернется к своей прежней жизни. Бенни никогда не любил шумихи. Это Джек заварил кашу. Это Джек подтолкнул его к этой девчонке.

– Это ты наняла Мики, чтобы убить Джека, – повторил в потрясении Сэл. – Джека… который… любил нас…

– Он все равно умирал, – взглянула на меня Тереза. – Ты знал об этом, Бенито? Он все равно бы умер. Это был… акт милосердия.

И в этот миг до меня дошло: мир «Корпорации убийств» и Альберта Анастазии был не только моим миром. Но и миром Терезы. На протяжении всей ее жизни. Она была дочерью гангстера. Женой гангстера. И она научилась жить в этом мире. В мире наемных убийц, запугивания, перестрелок, пальбы из проносящихся мимо машин и отрезанных пальцев. Тереза знала, к кому обратиться.

– Иди в машину, – сказал ей ровным голосом Сэл. Тихо. Твердо.

На лице Терезы отобразилось изумление. Как будто она только что исполнила возвышенную арию, а ей сказали, что она спела посредственно. От нее снова отмахнулись, ей опять показали ее место. Заставили ощущать себя невидимой.

– Но… – запинаясь, пробормотала она. – Я… я еще не закончила.

– Сядь в машину, – прорычал Сэл, показав на автомобиль дулом пистолета.

Он уже не мог сдержать ярости. Но Тереза не уступила. Она больше не желала ему повиноваться. Ни в этот раз. Ни в другой. Она кинулась к мужу и вцепилась в его пистолет; пальцы тети сжались как когти, а лицо исказила злоба. Отступив под ее напором, Сэл попытался вырвать пистолет из рук жены и оттолкнуть ее подальше от себя.

– Убей меня! – пронзительно закричала Тереза. – Убей меня, Сальваторе, или я убью тебя!

Но ее убил Тони-жердяй. С одного выстрела. Не дрогнув ни одним мускулом. Затем он опустил пистолет и снял шляпу, прижав ее к сердцу. Сэл упал на колени с недвижной женой на руках, в немом изумлении глядя на Тони. Тот ждал, с непокрытой головой равнодушно глядя перед собой.

– Она… мертва, – прохрипел Сэл.

– Я очень сожалею, босс, – сказал Жердяй. – Но я не нашел другого способа с этим покончить. Она сказала: вы или она.

В голосе Тони не чувствовалось ни малейшего раскаяния. Он любил моего отца и полагал, что поступил по справедливости. Сэл медленно кивнул, принимая его извинение. Затем опустил Терезу, перевернул ее на бок и, встав, разгладил смокинг и стер с рукавов капли крови, как будто только что начался дождь. Несколько секунд Сэл стоял, опустив глаза, а потом наклонился что-то подобрать. Толстяк подошел к Терезе и подхватил ее под руки. Жердяй взял ее за ноги. И оба Тони зашагали к машине с болтавшимся между ними телом. Фары так и оставались включенными, а мотор гудел. Сэл пару секунд за ними наблюдал, а потом повернулся, подошел к нам и остановился перед Эстер. Лицо дяди было забрызгано кровью, но его прическа, как всегда, осталась безупречной.

– Они по праву твои, – вложил он в руку Эстер серьги.

А затем взглянул на меня.

– Я очень сожалею, Бенито, – пробормотал он, эхом повторив слова Жердяя, но его голос прозвучал более искренне.

– У тебя будут неприятности, когда старик Рейна узнает о том, что его дочь убил твой человек, – сказал Бо Джонсон. – Ты опять все свалишь на меня, Витале?

– Нет. Я скажу ему всю правду. – Пожав плечами, Сэл перевел взгляд на Бо Джонсона. – Это его человек убил Джека. И у него тоже были вопросы. Он будет рад получить несколько ответов. Рейна любил Джека.

– Джека все любили, – сказал Бо.

– Джека все любили, – повторил Сэл.

Джека любили все, но лишь немногие любили Терезу. Правда висела в воздухе – трагичная и ужасная, и Сэлу нечего было сказать.

– Она была права, и ты это понимаешь, – добавил Бо.

Сэл приподнял бровь, ожидая продолжения.

– Это все… это все на тебе, – очертил рукой в воздухе круг Бо Джонсон. – Это ты виноват, Сальваторе Витале. Во всем. Но я тебя не убью. Сегодня ночью. И, быть может, никогда.

– И я тебя убивать не намерен, Бо Джонсон. Но видеть тебя снова не желаю. Никогда.

Это означало перемирие, если они его когда-либо вообще могли заключить. Сэл подвернул рукава и застегнул смокинг. Дядя собрался уходить.

– Ты идешь, племянник? – тихо спросил он, оглядываясь на меня.

Мани затаил дыхание, а мои руки почувствовали, как напряглась Эстер.

– Нет, дядя. Не иду.

Сэл кивнул, его рот скривился.

– Ты сознаешь, что это значит, Бенито?

– Я сознаю, что это значит, дядя.

– Не обращайся больше ко мне.

– Не буду.

– И не жди, что я буду исправлять мир, не получая от тебя ничего взамен.

– Это все на тебе, Сэл Витале. Все это. На тебе, – повторил тихо Бо. – И ты никогда не исправишь то дерьмо, которое учинил. Бенни Ламент тебе ничем не обязан. Это ты ему обязан по гроб жизни! Ты в долгу у Джека!

На какой-то миг я подумал, что Сэл взорвется, что до нарушения «перемирия» остались считаные секунды, снова разразится стрельба. Но глаза дяди скользнули по мне – мягко, примирительно. А потом он развернулся и… ушел.

Сэл не попросил прощения ни у Эстер, ни у Бо Джонсона, ни у застывших позади меня ребят. Ребят, за чьими спинами болтались музыкальные инструменты и чьи жизни изменились навсегда. Сэл выехал из переулка тем же путем, что и заехал. В длинном черном автомобиле, в котором раньше его возил повсюду отец. А с неба посыпался снег. Беззвучные хлопья кружились вокруг нас и ложились на залитый кровью асфальт. И мне вспомнилась ночь, когда умер отец. Ночь, в которую мы с Эстер вышли из студии WMCA и Эстер, празднуя нашу победу, захохотала в небо. «Вместе мы – сила! Мы в паре можем все!» – воскликнула она тогда. А потом спросила, не боялся ли я? И я признался, что боялся. И не переставал бояться с того самого дня. Никогда. Но… Я не сбежал. Не сломался. И не вступил в мафию. Я понял, где мое место…

Из запасной двери высунул голову охранник и с любопытством оглядел всех нас. Бо Джонсон все еще держал в руке пистолет, обратив его дулом в опустевший переулок, но к охраннику он стоял спиной.

– Мы запускаем всех снова в театр. Ложная тревога. Но лучше перестраховаться, чем потом жалеть, – прошепелявил охранник.

Судя по виду, он не занервничал и ничего не заподозрил.

– Спасибо за новость, приятель, – произнес Бо Джонсон теплым и тихим, даже дружелюбным голосом. – Мы сейчас придем.

Поняв, что мы не торопимся заходить, охранник подпер дверь и сказал нам обязательно закрыть ее за собой. Он присвистнул, и звук эхом разнесся по лестнице. Бо Джонсон спрятал пистолет под пальто и приблизился к Эстер. Его взгляд был полон сожаления, а кожа на лице все еще оставалась располосованной струйками недавних слез. Взяв Эстер за руку, он удержал ее в своей пятерне.

– Для меня честь познакомиться с вами, мисс Эстер Майн.

– Миссис Эстер Ламент, – поправила его шепотом Эстер. – С десяти утра сегодняшнего дня.

На ее руке сверкнуло обручальное кольцо. Мое осталось в Детройте.

– Эстер Ламент, – повторил Бо. – Что ж, мои поздравления! Вам обоим…

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Отец и дочь.

– Я не могу с тобой остаться, моя девочка, – еле слышно пробормотал Бо, и я представил, как однажды он уже произносил эти слова.

– Знаю, – ответила Эстер.

– За тобой теперь есть кому присматривать. Его отец знал свое дело. Бенни тоже справится.

– Это за ним надо присматривать, – усмехнулась Эстер. – А кто позаботится о вас, Бо Джонсон?

Бо пожал плечами и вздернул подбородок.

– Мне не привыкать выступать на ринге одному, – попытался улыбнуться он, но улыбка вышла печальной. Бо пристально оглядел всех нас – Эстер, Мани, Ли Отиса, Элвина и меня.

– Не болтайте об этом, – произнес он. – Когда-то давно я сказал то же самое Бенни. Вы можете петь все что пожелаете. Пение не доведет вас до беды. Но обо мне не трепитесь. И обо всем этом тоже. Так будет лучше. Со временем все улаживается. Даже если на это уходит целых двадцать лет.

– Но пением мы навлекли на себя массу неприятностей, – заметил Ли Отис.

И мне почему-то захотелось рассмеяться. Хотя это было не смешно. Совсем. Но смех так и подступал к моему горлу.

– Да, навлекло, – буркнул Мани, и Бо Джонсон хмыкнул.

Его смешок прозвучал раскатисто, красиво, и мой опухший нос кольнула боль, а в горле застрял ком.

– Я не могу молиться, если молчу, – возразил Элвин.

– Молитесь о чем хотите. Пойте и молитесь. Это лучший выбор, чем в свое время сделали старики Бо Джонсон и Сэл Витале.

– Элвин считает, что жестокость – это не выход, – сказал Ли Отис. – Но мы вам все равно благодарны. Мы молились за вас.

Бо Джонсон поправил котелок и вытер рукавом щеки.

– Жестокость – не выход. Изменение – вот решение. Но это трудно. Гораздо труднее, чем нанести удар.

Мы проводили его взглядом. Бо Джонсон уходил от нас широкими шагами, рассекая ногами полы пальто. В конце переулка он свернул налево и исчез.

– Изменение – вот решение, – удовлетворенно подытожил Элвин. – Я знал, что выход есть.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Вы поженились в Чикаго, но не остались там, – говорит Барри Грей.

– Нет. Мы вообще не задерживались где-либо надолго. Незримые границы существовали везде, а в некоторых они были очень даже видимы.

– Вас везде преследовали предрассудки? К вам везде относились с предубеждением? – спрашивает Барри.

– Да. Предрассудки присущи всем людям. И относиться к отличному от тебя человеку с предубеждением тоже в нашей природе. Но люди не всегда демонстрируют его явно. И не всегда предубеждение выливается во что-то безобразное, в жестокость или насилие. Мы все склонны выносить свои суждения. Некоторые из них справедливы, другие – нет. Нас учат думать и поступать определенным образом, нас учат обвинять или оправдывать, и во многих случаях мы даже не сознаем, что делаем это. Мы все. Не только белые, но и цветные. Я сказал Эстер, что она дерзкая, а она сказала мне, что я предвзятый.

– Так родилась ваша песня «Дерзость и предвзятость»? – с неподдельным интересом спрашивает Барри Грей.

– Вы угадали. У нас случилась крупная перепалка, но в итоге мы написали хит. Эстер оказалась права. Я действительно рассуждал о многом предвзято. Я не просто не знал, но даже не предполагал, насколько глубоко пролегали границы и насколько прочной, крепкой была система, призванная разделять и разъединять людей. Препятствия были реальными. Они и сейчас остаются.

– Даже здесь, в Нью-Йорке?

– Везде. Я вырос в Нью-Йорке. И даже в детстве я замечал, что люди группировались по этническому признаку. Только я не понимал, что это диктовалось не простым предпочтением. Мне казалось нормальным, что люди искали себе подобных. Хотели жить среди людей с такими же традициями и обычаями, с одной культурой и языком. Я думал, что люди разобщались, сторонились других, потому что им так хотелось. Чайна-таун, Маленькая Италия, Гарлем… Мне даже в голову не приходило, что у многих людей попросту не было выбора.

– Вы съездили в гастрольный тур с «Мотаун». Что было потом?

– Мы привязали инструменты к крыше автомобиля и поехали дальше. По трассе 66 из Чикаго в Лос-Анджелес. И выступали во всех населенных пунктах, которые проезжали по дороге.

– Как вас принимали?

– Большинство людей не знали, что и думать. Некоторые уже слышали наши песни. Кто-то слышал о нас. Большинство людей не выражали своего предубеждения открыто, в лицо. Они лишь затрудняли тебе жизнь, когда ты оказывался к ним спиной. Они тыкали в нас пальцами, сетовали, негодовали. Шептались, сплетничали о нас или сеяли всякие слухи, не имевшие под собой никаких оснований. Но вместе с тем люди проявляли любопытство. Они хотели на нас посмотреть. И мы им такую возможность давали.

– Вы привыкли к этому? К тому, что люди таращатся на вас?

– Если ты хочешь, чтобы люди изменились… – цитирует Бенни.

– Ты должен им на собственном примере показать, что тогда будет, – договаривает за него Барри.

– В некоторых населенных пунктах нам негде было даже заночевать. На трассе шестьдесят шесть имелись довольно протяженные участки, на которых афроамериканцев не обслуживали. Все гостиницы, рестораны, бензоколонки – все было только для белых. И тогда я высаживал Эстер и ребят, заправлялся, покупал сэндвичи и потом возвращался за ними.

– И всю дорогу за рулем сидели только вы?

– Мы вели машину по очереди, но права имелись только у меня. И мне не удавалось расслабиться, когда за руль садился кто-то другой. Так что под конец путешествия я уже ни с кем не менялся.

– А какова была его цель?

– Внимание, полагаю. Даже негативные отклики в прессе лучше, чем их отсутствие. Если вы хотите сделать себе имя, вы должны выступать. Вы должны стараться донести свою музыку, свои песни до как можно большего числа людей.

– И вы своего добились…

– Я потратил все свои сбережения и все отцовские деньги, прежде чем мы начали получать отдачу. Но в конечном итоге все получилось. Затраты стали окупаться. Но мы работаем как проклятые.

– Вас бросали в тюрьму, вам приходилось бежать из города, вас прогоняли со сцены…

– Нас не прогоняли, нас выносили, – перебивает ведущего Бенни.

– Кто-то бросил в Мани стеклянный кувшин. Он разбил ему голову. Эстер выволокли со сцены, – продолжает Барри.

– Тогда я во второй раз угодил за решетку. Но больше после этого к Эстер никто не прикасался. Ни разу.

– Вы отправили в больницу нескольких мальчишек.

– Они не были мальчишками, и они первыми начали.

– Ваш отец был бойцом…

– Тем, кем я никогда быть не хотел. Но я вам уже сказал: чем старше я становлюсь, тем больше похожу на него.

Глава 26

Вместе навсегда

В тот первый год мы с Эстер почти не расставались. И это было самое трудное. Я вел машину – она сидела рядом. Мы вместе выступали, вместе ели, проводили вместе каждую свободную минуту и засыпали почти каждую ночь рядом друг с другом. Хотя это зависело от того, где мы останавливались. Порой нас не селили вместе в один отель, и приходилось ночевать в разных. И это была пытка.

«Если мужчина не способен защитить и обеспечить, он становится злым… или сходит с ума».

Иногда я скучал по Эстер так сильно (даже если она сидела рядом со мной), что мои руки начинали дрожать, живот – болеть, а недостающий палец пульсировать так, словно все еще был у меня на руке, а не потерялся где-то в Детройте, став лакомым кусочком в брюхе собаки или крысиной норе. А в те минуты или часы, когда мы оставались с Эстер наедине, отделенные от остального мира стеной или дверью, я не мог решить, чего хочу больше – целовать ее и ласкать или просто поговорить по душам, пока нас никто не слышит. Никто, включая ее братьев. Самое замечательное то, что Эстер чувствовала то же самое!

Ей нравилось лежать, положив голову мне на грудь и обвив ногами, побуждая меня «играть на ее спине», как во время нашего первого танца, – блуждая пальцами по ее позвонкам, как по клавишам пианино. Именно так мы написали несколько песен, но обычно все заканчивалось иначе – прильнувшими друг к другу губами и сплетенными телами.

Те дни в дороге прошли в агонии боли, волнений и переживаний. И когда мы наконец вернулись в Нью-Йорк – в отцовскую квартиру и на те улицы, где мы с Эстер родились, – нам уже не хотелось его покидать. Артур-авеню и район Белмонт населяли почти одни итальянцы, пока там не поселилась Эстер Майн – Эстер Ламент. Не прошло и нескольких дней, как все окрест уже знали, что Эстер – моя жена.

– Она вышла замуж за сынка Ламента. Музыканта.

– Ее отцом был Бо Джонсон, боксер.

Потом кто-нибудь непременно спрашивал:

– Он вроде бы побил Ламента?

– Да, я тоже это слышал. Отправил его в нокаут, – соглашался собеседник. – Так вы говорите, она – его дочка? Как тесен мир!

– Да уж, мир тесен!

И вправду – мир оказался тесен. Это был самый маленький, самый странный, самый прекрасный мир! Уродливый и красивый. Жестокий и суровый. «Но времена-то меняются…» И перемены уже начали витать в воздухе. Они ощущались в соседних районах и на радио. Мы поехали в Огасту и спели перед сегрегированной толпой, потому что Рэй нас убедил: в своем желании изменить мир мы преуспеем больше, если будем это делать на сцене, чем вне ее. Но после того концерта, попавшего на страницы всех национальных газет, мы отказались делать это снова, хотя все последующее десятилетие периодически выступали на Юге. На Юге невозможно было бы изменить ситуацию – ни для черных, ни для белых, – если бы никто не вышел перед ними и не сказал: «Глядите, люди! Вот как выглядит любовь! И это здорово!»

Я узнал, что нравится Эстер и что вызывает у нее смех, – а я не мог насытиться им. В первый раз, когда мне удалось ее по-настоящему рассмешить в постели, я почти кончил, едва скользя в ее лоне. И мне пришлось зажать ей рот рукой и думать об аккордах, музыкальных последовательностях и минорных тональностях, лишь бы она успела получить удовольствие, прежде чем я все испортил нашим весельем. Я старался быть не слишком мягким и нежным.

Иногда Эстер рычала, огрызалась и в отчаянии щипала меня. Иногда она называла меня Бенни Ламентом с той дерзостью, с которой обращалась ко мне в первые дни нашего знакомства, когда не знала, можно ли мне доверять, и когда я хотел убежать как можно быстрее и дальше от той, которая оказалась моей судьбой. А порой моя жена вставала у открытого окна нашей квартиры в Бронксе, у которого пела соседям «Кармен» моя мать, и исполняла свои песни, по-своему. И вся округа тоже полюбила Эстер.

Я ни разу не пожалел о своем решении жениться на Эстер Майн. Ни в 62-м, когда она захотела петь на концерте в кампусе Университета Миссисипи в поддержку Джеймса Мередита, первого чернокожего студента, зачисленного в этот университет. Беспорядки прокатились тогда по всему студенческому городку, но мы собрали 10 тысяч долларов для Мередита и его кампании. Ни в 63-м, когда новый губернатор Алабамы, Джордж Уоллес, пообещал «сегрегацию сейчас, сегрегацию завтра, сегрегацию навсегда». В тот момент мы с Эстер просто посмотрели друг на друга и помотали дружно головами. «Вместе сейчас, вместе завтра, вместе навсегда», – сказала Эстер, выключив телевизор. А через несколько месяцев в Алабаме прошел Детский крестовый поход, и свыше тысячи школьников были арестованы за участие в трехдневном молодежном марше. Фотографии собак, натравливаемых на протестующих, и пожарных шлангов, из которых противники марша обливали детей водой, привели Эстер в ярость. И она поклялась не приводить «цветного ребенка в такой мир»… А через два дня она разбудила меня и со слезами счастья на глазах призналась, что беременна.

А в 64-м мы с Эстер побывали на похоронах Рудольфа Александера. Мы не знали наверняка, прилагал ли он руку к тому, чтобы сделать наш путь тернистым. Мы так и не узнали, где начиналось его влияние и кончалось влияние Терезы. Их грехи переплелись в тесный клубок, распутать который было невозможно. Сэл считал, что именно Рудольф Александер нанял парней, чтобы обстрелять угол улицы в Гарлеме и лишить меня пальца у театра «Фокс». А Сэл знал все. Почти все. Мы так и не узнали, воспользовался ли дед Эстер влиянием, чтобы добиться ордера на наш арест в Питтсбурге или запугать Ахмета Эртегюна из «Атлантик Рекордз». Но, по логике вещей, мог. Правда заключалась в том, что ему, скорее всего, не было до нас никакого дела, хотя статья в New York Times утверждала, что именно из-за «истории Бо Джонсона» он поссорился с Кеннеди и лишился места в его кабинете. Мы поехали на похороны не для того, чтобы почтить его память, а ради Мод Александер. Для человека столь богатого и влиятельного людей, пришедших с ним проститься, было мало. Жена Рудольфа умерла вскоре после кончины Мод. Его старший сын погиб в конце Второй мировой. Его младшего сына – посла – тоже не было. «Он работал каждый день своей жизни, – отметил пастор в надгробной речи. – Я не знал более трудолюбивого и более преданного своей стране человека». Может, это и правда. Не знаю. Но если Рудольф Александер и был таким, то свидетельств этому почти не осталось. Слишком мало народу пришло его проводить. И никто не пролил ни слезинки. Никто не положил на его гроб цветы. Эстер держала на руках нашего первенца – Бо Джонсона Ламента, которому уже не суждено было встретиться с прадедом. И ушли мы раньше, чем Рудольфа Александера предали земле. А я не стал подходить к его гробу так близко, чтобы проверить, все ли пальцы у него на руках.

Оставил ли Рудольф Александер состояние? Скорее всего, да. Но как он им распорядился, я не знаю. Думаю, все унаследовал его сын-дипломат. А Эстер так и не была официально признана его внучкой и наследницей. Через месяц после смерти Александера к нам пожаловал его адвокат по наследству. Он проинформировал нас о стипендии, учрежденной в память о Мод Александер, и сказал, что ее можно закрепить за любой музыкальной программой или колледжем в нашем штате. Стипендия предназначалась для студентов-афроамериканцев или учащихся смешанного происхождения. Адвокат сказал, что распорядителем стипендии назначена Эстер и при желании она может сама выбирать ее ежегодных получателей. Это была маленькая уступка со стороны деда: пусть косвенно, но он признал существование внучки. И после недолгих размышлений Эстер согласилась просматривать личные дела кандидатов и отбирать каждый год стипендиатов.

Сидя на панихиде по Рудольфу Александеру, я подумал, что он отвергал то же, что некогда презирал и я. Семью. Узы. Потомство. Ответственность. Обязательства. Он, как и я, был человеком, любившим свою работу. Но на исходе жизни остался без человеческой любви. Меня спасла Эстер. И могла бы спасти Рудольфа Александера, сделай он иной выбор…

Как я мог сожалеть о женитьбе на ней? В 64-м мы встретились с Бобби Кеннеди, когда был принят Закон о гражданских правах. А пятилетие нашей совместной жизни в 65-м мы отметили выступлением в Белом доме. В 67-м Верховный суд провозгласил все законы, запрещавшие межрасовые браки, антиконституционными, но наш триумф был недолгим. В июле того же года на 12-й улице в Детройте прошли демонстрации, вызванные проблемами с жильем, безработицей и повсеместной расовой дискриминацией в городе. Бочка с порохом, о которой предупреждала еще в 60-м миссис Эстер Горди-Эдвардс, взорвалась после рейда полиции; беспорядки продолжались пять долгих жарких дней. Новостные репортажи и газеты сообщали о последствиях с известной долей ненависти и кадрами разрушений на заднем плане, заставлявшими людей покачивать головами и принимать одну из сторон. Когда дым рассеялся, в числе погибших оказался чернокожий разносчик по имени Джек Ламент. И мы с Эстер сразу поняли – это он! За годы после встречи в Чикаго мы видели его несколько раз. Он появлялся без предупреждения и проводил с нами час или два. Он мало говорил – ему особо нечего было сказать. Он просто желал убедиться, что у нас все в порядке, и подержать на руках внуков. И, кроме нас с Эстер, никто так и не узнал, что Бо «Бомба» Джонсон проиграл свой последний бой.

Мы поехали в Детройт забрать его тело. Чтобы подтвердить родство, Эстер пришлось предъявить удостоверение личности. В ее паспорте значилось «Эстер Ламент», и общей фамилии оказалось достаточно для доказательства. По иронии судьбы, фамилии отца и дочери совпали впервые.

– Это ваш отец? – спросили Эстер.

– Это мой отец, – ответила она.

Мы привезли тело Джонсона в Нью-Йорк и похоронили рядом с Мод Александер на кладбище Вудлон – единственной общей обители, которую они смогли разделить, но уже после смерти.

А в 68-м в Мемфисе был убит Мартин Лютер Кинг. И мы задумались: а сбудется ли когда-нибудь его мечта? Слухи о причастности к мафии, вопросы о политиках, взятках и незаконных махинациях с использованием конфиденциальной информации заполонили эфир – как в 63-м, когда был застрелен Джон Кеннеди. Но я сомневался в том, что нам показывали и говорили правду. Я знал больше. Убийство Кинга тоже повлекло за собой беспорядки. И те города, в которых нас встречали доброжелательно, и те, из которых нам приходилось бежать, забурлили, как кипящие котлы. Это были для меня самые трудные дни, когда казалось, что уродство подавляет красоту, и когда я начинал думать, что отец был прав: выживают только гнилые.

– Его мечта сбудется, – напоминала мне тогда Эстер. – Самые большие мечты всегда сбываются. Я вот мечтала о тебе, не так ли?..

Она мечтала обо мне – сыне гангстера, игравшем на пианино и писавшем песни. И при всех своих ошибках и провалах отец сделал так, чтобы эта мечта сбылась. Ни одного дня, ни одной минуты, ни одного часа я не жалел о том дне, когда пошел с ним в «Шимми» послушать пение Эстер Майн. В горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, в черном цвете и в белом – мы смогли создать свою семью… Со всеми осколками и черепками, которые принесли с собой.

Я примирился с отцом и тем выбором, который он сделал. Я больше не держал на него обиды. И может быть, его выбор позволил мне сделать лучший выбор. А это все, что мы можем оставить нашим детям. Лучший выбор.

Ток-шоу Барри Грея

Радио WMCA

Гость: Бенни Ламент

30 декабря 1969 года

– Эй, ребята! Многие из вас наверняка задаются вопросом: а почему сегодня с нами нет Эстер Майн? Мы планировали увидеть ее в нашей студии, надеялись, что она к нам придет. Бенни и Эстер обычно не появляются на шоу друг без друга. Но рождественским утром они снова стали родителями. У вас родилась дочь?

– Да, – подтверждает Бенни. – У нас уже есть двое сыновей – Бо и Джек. И вот теперь появилась дочка. Мы назвали ее Джулианой-Мод – в честь наших матерей.

– Я уже вошел в историю – в историю радиобесед – благодаря интервью, проведенному по телефону, – говорит Барри Грей. – Я держал трубку у микрофона и разговаривал в эфире. С тех пор технологии усовершенствовались. И мне думается, что будет даже знаменательно закончить это десятилетие еще одним телефонным интервью. Эстер, вы нас слышите?

– Да, мистер Грей, я вас слышу, – отвечает Эстер Майн; ее голос на проводе приобретает металлическое звучание, но это точно она.

– Добро пожаловать на шоу Барри Грея, Эстер! Нам очень хотелось бы, чтобы вы были сейчас здесь и пели вместе с Бенни, но я гарантирую, что моя аудитория ловит затаив дыхание каждое ваше слово.

– Мне тоже хотелось бы находиться сейчас в вашей студии, Барри. В память о счастливых моментах в прошлом. Вы поддерживали нас с самого начала, – говорит Эстер Майн.

– К сожалению, Эстер, я могу дать вам лишь несколько минут, а Бенни уже многое нам рассказал…

– Уверена, что он не рассказал вам самого главного, – перебивает ведущего Эстер, и Барри смеется.

– Расскажите нам о своей семье. Где сейчас ваши братья? Чем занимаются? Мы с Бенни практически не поговорили о Ли Отисе, Элвине и Мани.

– У нас такая большая семья! За всеми сразу и не уследишь, – усмехается на другом конце провода Эстер.

– Ли Отис больше не играет на ударных? – спрашивает Барри Грей.

– Играет, но не в группе, а для себя. Он играл с нами только первые пару лет. Он никогда не мечтал о карьере музыканта. И не такой жизни себе желал. Но благодаря нашим концертам он смог оплатить учебу в колледже. И теперь он – профессор Майн.

– Но Мани до сих пор играет соло на гитаре, – вставляет Барри Грей.

– Он играет на гитаре соло и продолжает на меня ворчать. Они с Эстер так и норовят опустить меня с небес на землю, – признается Бенни Ламент.

– А Элвин? Что с Элвином? Я никогда не встречал более приятного и располагающего к себе парня, – признается Барри.

– Элвин стал священником, – отвечает Эстер. – Он уехал в Сельму и учредил там собственную церковь. Баптистскую церковь преображения.

– Никто не молится так, как Элвин, – замечает Бенни.

– И никто не играет так, как Бенни, – говорит Эстер.

– Да, – кивает Барри. – И никто не поет так, как поете вы, Эстер! Мы должны услышать песню в вашем исполнении. Я понимаю, вы не привыкли петь для своей аудитории по телефону, но вы с Бенни каждое шоу заканчиваете одной и той же песней.

– Верно. Мы в шутку называем это «бомбардировкой» сцены, – усмехается Эстер.

– Споете нам несколько строк, Эстер? – спрашивает мистер Грей.

– Только если Бенни будет петь со мной. Ты там, Бенни?

– Я здесь, Эстер.

– Не подведи меня, Бенни Ламент! – говорит Эстер и тихо запевает. – Его зовут Бомбой, не зная, когда он взорвется.

– Его зовут Бомбой, он в Гарлеме круче всех бьется, – подхватывает Бенни, как всегда, понижая октаву на последней ноте.

– Его зовут Бомбой, потому что большой он и громкий. Его зовут Бомбой – берегите свои перепонки! – поет Эстер.

– Можно мир обойти, но такого бойца не найти. – На последнем слове голос Бенни понижается так, что звучит под стать альпийскому рогу.

– Если жизнь дорога, не вставай у него на пути! – вместе заканчивают припев Бенни и Эстер.

Барри Грей хлопает в ладоши, и все смеются.

– Запомните, ребята! – обращается к своим слушателям Барри Грей. – Вы еще не раз услышите этот дуэт! Бенни Ламент и Эстер Майн, спасибо вам за то, что были с нами этой ночью. И спасибо за то, что показали нам, что значат перемены и как они случаются. Я лично вам за это очень благодарен.

– Спасибо вам, Барри, – говорит Эстер.

– Спасибо вам, Барри, – вторит Бенни. – За все.

– Эй, Бенни! – восклицает Эстер, словно собирается закончить свой выход в эфир веселой шуткой.

– Да? – звучит голос Бенни так, будто он сгруппировался для отражения залпового удара.

Но голос Эстер вдруг становится мягким и сладким.

– Я люблю тебя, Бенни Ламент!

– Я тоже люблю тебя, Бейби Рут!

– И на этой ноте мы заканчиваем нашу программу. С Новым годом всех и каждого! Давайте в новом десятилетии любить друг друга еще сильнее! С вами были Барри Грей и радиостанция WMCA в Нью-Йорке. Спокойной всем ночи!

Примечания

1

Ит. «La Vita» – «Жизнь». – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Здесь отсылка к песне Элвиса Пресли «АП Shook Up» («Я потрясен»).

3

Политическое общество Демократической партии США в Нью-Йорке, действовавшее с 1790-х по 1960-е годы.

4

Англ. Money – «деньги».

5

Джордж Херман Бейб Рут (1895–1948) – профессиональный американский бейсболист. Одно из прозвищ – Бейб (Малыш, Крошка). Бенни обыгрывает это прозвище применительно к Эстер Майн: Бейби Рут – Крошка Рут, Малышка Рут.

6

McGuire Sisters – известное в 1950-х вокальное трио сестер Кристин, Дороти и Филлис Макгуайр.

7

Ит. «Due Vite» – «Две жизни».

8

Расовая музыка – первоначальное название ритм-энд-блюза. Новое название музыкального стиля вошло в обиход благодаря музыкальному журналисту и продюсеру Джерри Векслеру.

9

«Атлантик Рекордз» (англ. – Atlantic Records) – крупнейший американский лейбл звукозаписи, основанный в 1947 году Ахметом Эртегюном и Хербом Абрамсоном.

10

Ит. «Тге Vite» – «Три жизни».

11

Имеется в виду Этта Джеймс (1938–2012) – американская блюзовая певица.

12

Фортепиано фирмы «Steinway & Sons» – ведущего производителя фортепиано в мире с 1853 года.

13

Боги – прозвище американского актера Хамфри Богарта (1899–1957). Богарт и Лорен Бэколл (1924–2014) снялись вместе в девяти фильмах. В 1945 году пара поженилась.

14

Персонажи ситкома «Я люблю Люси», выходившего на американском телевидении с 1951 по 1957 год.

15

Англ. Looney Tunes.

16

Англ, barbershop quartet – ансамбль из четырех голосов, поющих а капелла. Стиль возник в США в начале XX века.

17

R&B – сокращенное название ритм-энд-блюза.

18

Перефразирование идиомы «Если жизнь дает тебе лимоны, сделай лимонад» (англ. – When life gives you lemons make lemonade).

19

Название первой штаб-квартиры и студии звукозаписи «Мотаун Рекордз».

20

Институт Гэллапа (англ. – American Institute of Public Opinion) – американский институт общественного мнения, основанный социологом Джорджем Гэллапом в 1935 году.

21

Перевод А.Н. Плещеева.

Content

Эми Хармон
Книга песен Бенни Ламента

Глава 1 Не могу вырвать тебя из сердца

Глава 2 Я не хочу тебя любить

Глава 3 Берегись

Глава 4 Не та женщина

Глава 5 Мне не нужен ни один парень

Глава 6 На своем месте

Глава 7 Босиком

Глава 8 Бейби Рут

Глава 9 Крошка

Глава 10 Бомба

Глава 10 Бомба

Глава 12 Друзья, как мы

Глава 13 Дьявол на пороге

Глава 14 Ящик Пандоры

Глава 15 Границы

Глава 16 Бенни и Ламенты

Глава 17 Но я сделаю это

Глава 18 «Мотаун»

Глава 19 Стоит спасения

Глава 20 Мелочи

Глава 21 Вы всё не так понимаете

Глава 22 Хотел бы я это знать

Глава 23 И это всё

Глава 24 Ave Maria

Глава 25 Перемены

Глава 26 Вместе навсегда

Примечания