Антонина Шнайдер-Стремякова

Винтики эпохи. Невыдуманные истории

Повести

Проба

Белую блузу Ирма натянула под чёрный, в обтяжку у бёдер вязаный пончо, ноги просунула в белые трубы штанин, ступни упаковала в белые туфли, за плечо закинула ремень белой сумки, у зеркала кокетливо крутанулась: «Совсем молодуха, ничуть не хуже местных!» и вышла из дому. С короткой стрижкой пышных и чёрных от природы волос она чувствовала себя моделью – всё в тон, всё по правилам.

В Берлин к дочери, что вышла замуж за коренного немца, приехала она из провинциального сибирского городка. Сегодня у Варвары, сибирской соседки, День рождения – подарок надо купить, а то трезвонить начнёт: Ирма, мол, жадная, ничего из заграницы не привезла. Из одежды искать – деньги в мусор бросать, а в парфюмерию заглянуть – то, что надо: мыло, крема, шампуни… Пусть молодится – может, кто и позарится. От ярма мужа освободит— смотреть тошно, как над ним измывается…

Парфюмерных отделов – что муравьиных колоний в огороде. В каждом отсеке, как в пучине морской: чтоб выхватить что-нибудь сто́ящее, световая вспышка нужна. Слева и справа – стеллажи с русалками, собачками, кошками, птичками, розочками, тюльпанчиками, феями и многим, чему Ирма названий не знала. Посредине – витрины с кремами, пудрой, тушью, масками, дезодорантами и другими премудростями.

Подошла к духам – «пробным». Что означало слово «пробные», Ирма узнала от дочери Лиды – потом несколько дней информацию переваривала. Стояли они как-то в магазине, цены с сибирскими сравнивали, тут ягненочком девица подскочила, ноги расшеперила и – «пш», «пш», «пш» на себя с головы до пят.

Ирма на неё в шесть копеек уставилась, а девица – ноль внимания! Пшиканий показалось ей мало, ещё и баночку с дорогими кремами открыла, кошачьи ноготочки туда запустила и, будто свежего деревенского масла зачерпнула, на подушку кулачка выложила и – давай растирать. Растирала, растирала, а потом похлопывать принялась. Так и этого показалось ей мало, подошла к теням и – ну, давай глазки разрисовывать.

– От даёт, в открытую ворует, – возмутилась Ирма, – давай отойдём, а то на нас подумают.

Стройная и миловидная, как мать, Лидия растолковала, что девица попробует сначала на себе, а уж купит или нет, зависит от того, как понравятся.

– Ничего себе! – вскинулась Ирма, будто товар был её собственностью. – Так все без конца только и будут пробовать!

Дочь усмехнулась:

– Не знаю, может, и будут.

– Да ежели б у нас так делали, все магазины перевелись бы вместе с продавцами! У вас в Европах не жизнь – малина! Потому, наверно, и рвутся сюда. Можно ничего не покупать, а без конца только пробовать.

Оказалось, «пробы» устраивали ещё и в продуктовых магазинах. Особенно часто дегустировали там бутербродики. Ирма то тут, то там полакомится и – сыта. За месяц, что прожила в Берлине, приноровилась к чудачествам европейской цивилизации – дочь и зятя баловала только ужинами, так что веса не набрала.

Женщины, жалуясь на лишний вес, завидовали её девической стройности, а она отшучивалась, что выпуклости-де все соразмерные, оттого что на работе «вытягивается, напрягается и даже застывает» – набирать килограммы некогда. Когда-то окончила она строительный техникум, но жизнь сложилась так, что вот уж много лет тянула лямку почтальона.

* * *

Отказаться от «пробы» было, мягко говоря, неразумно, и Ирма начала пшикаться. Запахи, однако, оказались невкусные: прелые, терпкие, дымные, едкие, винные, полынные… Вдруг, словно в зеркальце авто, боковым зрением заметила, что находится под чьим-то прицелом. Оглянулась – «бизнес-человек», высокий, стройно-солидный, с чёрной, коротко стриженой головой, при галстуке и улыбается.

«Ба-а, какие мужчины! А смотрят как!.. Да я ещё и в цене, оказывается…»– подумала она и улыбнулась, обнаружив красивые крепкие зубы. Кокетливо развернулась и отошла – багажом немецкого похвастать не могла. Не утерпела, однако, и оглянулась: в глазах провожавшего её красавца стоял нескрываемый интерес. Чтобы он чего не подумал, подняла глаза на полочку (может, раздумывает, покупать или нет?) и – о ужас!., прочла: „Herren”– что означало «Для мужчин». Выходило, мужские духи тестировала.

«Распавли-инилась!.. И кому ты, деревенщина, нужна? – одёрнула она себя. – А что, любимые мужья есть. Сыновья, в конце концов! Откуда ему, живому «манекену», знать, что я уже 15 лет, как без мужа?» – и жеманно направилась к женскому отделу.

Наташа, жена сына, в семье которого Ирма жила, просила привезти из Европы сладких духов. Невестка она ладная, добрая, учительница к тому же, ей положено одеваться-пахнуть. Ирма искала – хотела угодить. Принюхивалась, пшикала и всё ощущала «прицел», что, как под током высокого напряжения, заставлял держать спину. Сладких духов не нашла – купила тушь для ресниц и дорогой крем для соседки Варвары. Ей красиво всё упаковали, и она направилась к выходу, где вертелся «бизнес-мужчина».

Он улыбнулся, что-то сказал, и Ирма, глядя в зеленоватые глаза, забыла, что не у себя в Сибири, – рассмеялась и по-русски выдала: «Ну, ошиблась! С кем не бывает?» Вовремя, однако, округлила сливовидные глаза, взбугрила плечи и развела руками – не понимаю, мол. В длинном монологе приятного баритона разобрала слово «чуйс» («пока») и, удаляясь, преувеличенно серьёзно, словно честь отдала, ответно приподняла свободную ладошку: «Чуйс!»

Неделя проскочила незаметно, и в субботний день вдвоём с дочерью они отправилась по магазинам. Снова делали «пробы», и она снова чувствовала «прицел»… Нужных духов не напшикали и направились к выходу. И тут «бизнес-человек» задержал их. Говорил с дочерью, а смотрел на Ирму, даже поинтересовался, откуда она, и визитку сунул.

– А что, мам!? Выходи замуж. В одном городе жить будем, – подтрунивала Лидия на улице.

– Без языка и – замуж… Скажешь тоже.

– Выучишь. Я же выучила.

– В моём-то возрасте?

– Ты у меня понятливая. И смотришься, как девочка, – 50 никто не даст.

В воскресенье Ирма с дочерью и её мужем Генрихом отправилась в небольшое путешествие на Павлиний остров, где в летние месяцы отдыхала бывшая королевская семья. Птицы с калейдоскопичным оперением, бывшие королевские конюшни и яхты, белокрылые ангелы, отложились в памяти кусочком неземной жизни. В будние дни, когда дети уходили на работу, она расхаживала по улицам – вдыхала аромат цветущих акаций и кустарников, любовалась ровной зеленью и гордой статью каштанов. Чистая дорога, словно её только что вымыли, тянулась «сквозь строй» могучих и нарядных красавцев, бело-розовые соцветия которых в форме старинных фонарей напоминали новогодние ёлки.

Внимание Ирмы привлёк огромный дуб. Его ветки, спустившись вниз, укоренились в земле. Стволы жили самостоятельно, но горизонтально и, видимо, использовались, как скамейки: под ветками чёрным толем блестел вытоптанный круг. Дуб напоминал висевший над комодом хлорофитум, розетки которого свисали вниз, – горизонтальные ветви дуба устремлялись кверху. Кругом буйно цвели каштаны, а у корявого великана листва ещё только распускалась, молодо-свежо поблёскивая. «Всё, как у людей, – подумала она. – Жизнь складывается иногда горизонтально и слишком поздно!»

Её наблюдения прервал голос:

– Hallo, liebe Dame! (Здравствуйте, милая дама)

Оглянулась – бизнес-мужчина из магазина! Она не понимала. И когда магазинный денди взял её за руку и увлёк к кафе-мороженому на углу парка, она, к удивлению, подчинилась, как старому знакомому.

За двуместным столиком просидели немногим более часа. Ирма улыбалась, говорила по-русски, а он всё повторял: «Liebe Dame!» (милая дама). Под конец поймала себя на том, что начала понимать по жестам. Звали его Томас, и он хотел её проводить. У дома дочери Ирма, однако, не задержалась – нажала на звонок, пропела знакомое: «Чуйс» (пока) и скрылась, кокетливо помахав пальцами.

* * *

Через неделю она уезжала. В родном сибирском городке Ирма тут же окунулась в дела: до обеда носилась на велосипеде с письмами и газетами, а после занималась огородом, внуком и хозяйством. Разбирая однажды почту, обнаружила красивый конверт и для себя.

Адресат был незнаком, но тенью Томаса мысль скользнула. К учительнице, однако, не пошла: «Меньше будут знать – меньше будет пересудов», но с внуком-пятиклассником начала усиленно учить немецкий. Подогреваемый интересом бабушки («Петруша, я правильно написала?», «Петруша, а это как прочесть?», «А как слова связать?»), внук стремился быть на высоте.

Учили не только слова, но и азы грамматики. Если что не по силам было, внук спрашивал у учительницы и затем разъяснял бабушке. И ей открылась тайна непонятного письма: Томас изливался во всех мыслимых и немыслимых дифирамбах, признавался, что она «мечта» и «идеал его женщины», что ему 55 и что он давно уже холост.

С помощью словаря осмелилась на письмо и она. И вскоре пришло фото, где он хохотал то ли над её письмом, что протягивал ей в поднятой руке, то ли над нею самой. Что всё это означало, Ирма не знала – не предполагала, что её предложение: «Я состряпала сегодня вкусные и красивые, как на картинке, пироги» в переводе звучало «Я стряпать сегодня красивый картинка пирог» («Ich backen heute schön Bild Küche»).

Задетое самолюбие решило его отчитать – по словарю! И к ней, как ни странно, полетели ежедневные прямоугольники, так что работа почтальонши превратилась почти что в праздник и, когда писем не бывало, ходила, словно пришибленная.

Он уговаривал её приехать, но жизнь «перестраивавшейся» страны смахивала на муравейник: притащишь что – будешь сыт, не притащишь – останешься голодным. Из мозаики мило-нелепых слов Томас кое-как выудил, что экономические трудности отбили у Ирмы охоту к путешествиям.

Заканчивался август, пора заготовок впрок. Дни стояли тёплые и прозрачные, хлебные поля были скошены, оставалось выкопать картофель, морковь со свёклой и срезать капусту. Звонкие, без москитов леса манили запахом душицы, дразнили грибами и кровавой россыпью брусники.

Бархатно ласкало солнце. В белом ситцевом платочке, завязанном на затылке, в спортивном костюме и кроссовках Ирма собирала с Петрушей грибы, ягоды и травы. Выбрали в лесу поляну и сели отдохнуть. Поели пирожков с зелёным луком и яйцом, запили травяным чаем из термоса и отправились домой.

Наслаждаясь тишиной, покоем и полными корзинами, они устало шли по обочине гравийной шоссейки. Вдруг сзади, как по капустным листкам, прошлись: прижимаясь к обочине, мимо скользнула «Тойота». Бабушка и внук из любопытства остановились. Смотревший в открытое окошко с громким криком «Mein Gott!» («Бог мой!») открыл дверцу и ринулся к Ирме.

– А-а! – вдохнула она, опустила груз, и высокий, броский на захолустной улице Томас, появившийся из ниоткуда, закружил её: «Meine liebe, liebe Irma!» Всматриваясь в загорелое и румяное лицо, он прижал её, поцеловал, и неизвестно, что было бы дальше, если б Ирма не пришла в себя – ойкнула, оглянулась, выскользнула из рук и, отойдя от наэлектризованности, виновато улыбнулась:

– Петруша, это Томас. Из Берлина.

– А как мы будем разговаривать?

– А словари для чего?

– Kommt zum Auto. Wo ist dein Haus? (Пойдёмте к авто. Где твой дом?)

Ирма с Петрушей сели на заднее сиденье, Томас в полоборота интересовался:

– Wer ist das? (Кто это?)

– Внук. Tochter – дочь. Kind – ребёнок, – щегольнула Ирма.

– Ja-ja (да-да), – кивнул он и заразительно заквохтал: её объяснения становились уже привычными и понятными.

У небольшого деревянного домика Томас рассчитался, и машина, рванув к дороге, оставила их во дворе.

Слух, что к Ирме приехал настоящий немец, реактивно летела от дома к дому. К Петруше начали забегать мальчишки, что раньше обходили дом стороной; заглядывали любопытные и нетерпеливые соседи, дальние и близкие, – городок ходил на ушах.

В семье изъяснялись жестами и со словарём. Свою комнату Ирма делила с внуком, но жизнерадостного немца это не огорчило: он быстро понял, что ему, как и Ирме, нужен велосипед. Вынув из кармана валюту, он сунул её в руки соседу, что развозил рабочих на маленьком «пазике». Впервые видевший «импортные» деньги, сосед вначале оробел, но, сообразив, что сможет немного заработать, быстро пришёл в себя. К вечеру он привёз велосипед, и Ирма раскатывала теперь на пару с Томасом. Народ выбегал из домов, чтобы поглазеть на «жениха», что здоровался и прощался по-немецки. Ему отвечали тем же и на том же: «Добрый день» и «До свидания» – «Guten Tag» и «Auf Wiedersehen» на немецком помнили ещё со времён войны. Кто-то вспоминал, что «и Ирма немка», кто-то возражал: «Какая немка – по-немецки не знает!»

Как бы там ни было, к германцу прилепились, однако разглядывали, словно инопланетянина, не стесняясь. Выбор Ирмы тем не менее одобряли: «Мужик красивый, весёлый; и имя человеческое, лёгкое», а Ирма краснела, становясь ещё привлекательней.

* * *

К концу недели укатили они вдвоём на велосипедах в лес, и там, на природе, Бог сделал их мужем и женой. Ирма потянулась за соломкой, Томас приложился к другому концу, и по хрупкому стебельку пробежал ток. Она захмелела и ничего, кроме тёплой зелени его глаз, уже не замечала. Чувствуя горячие губы на руках, шее, лице и пребывая совершенно в другом измерении, душа её на какое-то время растворилась. Ирма не знала оргазма с мужем, и от выброса эмоций у неё выступили слёзы. Томас целовал солёную влагу глаз, а она, не предполагая о такой гамме чувств в годы, далеко уже не молодые, не понимала, что сработало, – удивление, восторг или радость.

С той минуты ему захотелось остаться в России и жить в доме-Hause, который они с Ирмой построят. Нарисовал проект небольшого замка, но Ирма замахала: «Нет! Здесь такие не строят», и Томас согласился на маленький домик.

Сравнивая его и сына Костю, она с грустью отмечала, что у немца больше юношеского задора: невестку называл не иначе, как Madame; Петрушу опекал, как сына; собаку и двух кошек подкармливал, как членов семьи. Его зелёные, нафаршированные, казалось, сплошным восхищением и восторгом глаза воспринимали провинциальную жизнь некой экзотикой.

Вскоре вся округа была вовлечена в строительство домика для Ирмы и её жениха, который оплачивал труд валютой и покорял тем, что не торговался. Исполнявший роль прораба, Костя доставал брёвна, шифер, доски. Через три дня были готовы стены, два ушло на крышу, и вот уже в их дворе вырос домик, гораздо эффектнее старого. Из соседней деревни привезли печника. Ирме хотелось, чтобы Томас знал, что она мастерица по пирогам и кухе, а русская печь, о которой он и представления не имел, стряпала лучше всего. Печь с лежанкой была готова, и Томас захлопал в ладоши: «Русский камин!» («Ein russischer Kamin!»). У Ирмы с печником головы маятниками заходили: не камин – печь!

12-летнему Петруше доверили её опробовать, и Томас с любопытством наблюдал, как ловко он укладывал полена, лучины и бумажки, как на шестке зажёг пучок щепок и на ухвате поднёс их к дровам. Вспыхнув, бумажки прогорели в доли секунды, но осмелевший язычок без особого труда взял в плен натыканные меж поленьев лучины. Пламя лизнуло равнодушные, холодные поленья, прорвалось к свободному пространству, и вот уже в печи забушевал костёр. По мере того, как огонь разрастался, мрачнел Томас. Он подумал о силе огня или, скажем, торнадо – об этой заразительной энергии, что сравнима со страстью в живой и неживой природе. Не потому ли нежелательные в купе соседи рождают неприязнь, война – смерть, любовь – жизнь? Действует сила и мощь всепоглощающего огня. Избежать силу этой энергии можно, если вовремя откатиться, покинуть опасное соседство.

* * *

Отойдя от этих мыслей, Томас оглянулся на Ирму. Радуясь, что печь не дымила, она занялась привычным крестьянским делом: в один чугунок настрогала тыкву для просяной каши; в другой налила для варенца молока, чтоб оно утомилось; третий и четвёртый заполнила картофелем: тушенным – для семьи и в мундирах – для поросёнка. Разгребла кочергой жар, отодвинула его к стенкам, задвинула тару в печь, прикрыла её заслонкой и закрыла вьюшку.

Томас, словно ребёнок, которому не терпелось опробовать новую игрушку, залез на лежанку.

– Super, wenn es kalt ist (В холод это супер!)!

Глядя на него, Ирма искристо смеялась, чувствуя себя молодой и счастливой. Муж Карл, угрюмость которого сформировало тяжёлое и безрадостное детство, вспоминался обычно с грустью. Его родители погибли в трудармии, и 14-летняя сестра, с которой он, 6-летний, оставался, стала ему вместо матери. Жили сироты бедно, потому он окончил только местный «университет» – семь классов. Ирма окончила техникум. Её уцелевший, но тоже не раз умиравший в трудармии отец настоял, чтобы она вышла за «своего в доску парня». И она вышла. Из жалости. А нравился русский, с которым училась в городе.

Жила, как все, в трудах и заботах. После пятнадцати прожитых вместе лет Карл тихо слёг и незаметно умер от цирроза печени. И осталась она одна. Сказать, правильно ли сделала дочь, выполнив волю отца, было некому: мать давно покоилась рядом.

Картошку копали во вторую половину сентября. Томаса, помощника неожиданного и активного, переодели в клетчатую тёмную рубашку, протёртые на коленях брюки и обули в сапоги. Он стал похож на клоуна и всех смешил. Гость без устали носился по участку с мешками и вёдрами, будто вырос в деревне. Запачканные женщины вызывали у него смех, но, чтобы быть правильно понятым, подходил к Ирме и целовал её в кончик носа, по нескольку раз повторяя одни и те же немецкие слова. Петруша и взрослые легко запоминали их, так что чужому языку обучались играючи. В совершенный восторг пришёл он от традиционной после напряжённого дня русской бани. Ужин с вином и пельменями проходил, словно весёлый праздник, и хозяева для смеха перемежали русскую речь словами из лексикона гостя: schnell, trinken, schmutzig, sammeln (быстро, пить, грязный, собирать).

Томас выставил вдруг указательный палец, изобразил испуг, воскликнул «Стоп!», подошёл к костюму, что висел на спинке стула, и выудил из внутреннего кармана бумагу. Оказалось, две путёвки в Париж на конец сентября. Светлые и чистые лица сына с невесткой почему-то сразу сделались матовыми.

– Ты насовсем? – повис Петруша на ошеломлённой бабушке.

Неожиданное счастье дразнило, словно манна небесная, однако потускневшие дети навевали на Ирму грусть.

– Да вы что! Я, может, и не поеду вовсе.

Наташа принесла из бани горячей воды для посуды. Перемыли её и вышли во двор. Наслаждаясь тишиной, постояли на крыльце. Перекидываясь незначащими фразами, подошли к новому, с большими окнами дому. Электричества не было, так что табуретки за кухонным столом обновили при лунном свете.

В мягкой темноте незримо висела любовь, она размагничивала, располагала к чему-то очень доброму. Ровный и приятный голос с неправильными и смешными звуками гармонировал с аурой этого нехитрого, но тёплого убранства. Томас трогательно подыскивал слова, убеждая, что недалеко от «Kontor и вокзал надо дьелать ешчё одьин красивый Haus – магазин».

Томас прогостил три недели, уговорив Ирму на заграничный тур. За время их путешествия Косте надлежало выстроить из красного кирпича торговый комплекс с подвальными помещениями. Доставку всевозможной парфюмерии и кассовых аппаратов Томас обещал прямо из Франции. С торца планировал продажу горячего хлеба и всевозможных «кухе» – открытых пирогов.

На прощание присели перед дорогой, и Томас передал Косте пакет с деньгами:

– В Германия всё дьелать быстро, только теньги давай.

– Буду стараться, а там… как получится, но за месяц, думаю, не управиться.

– Ты постараться, хёрёш? Bemühe dich.

Костя засмеялся:

– Разумеется. Не для соседа же.

* * *

О сказочном Париже Ирма лишь читала и слышала, так что по городу расхаживала с глазами ребёнка – знакомилась, однако, не столько с городом, сколько с Томасом. Он поражал интеллектом, любовью к поэзии и тем, что свободно играл на скрипке и рояле, но шок испытала, узнав, что её знакомый – парфюмер и владелец крупнейших в Германии парфюмерных магазинов. Большой заказ Томас сделал в бюро парфюмерной фабрики, пропитанной сладким ароматом стойких духов.

Картинные лица ухоженных продавцов с вкрадчивыми голосами… Позолоченные дверные ручки… Стерильная чистота… Это было непривычно не только для её провинциального городка, но, пожалуй, и для всей Сибири – смахивало на жизнь придуманную, не настоящую.

Ирма робела, но Томас, чувствовавший себя, как рыба в воде, придавал ей уверенности, и она становилась обычной – непосредственной и жизнелюбивой. Он договаривался с поставщиками, сопровождал её по музеям и магазинам, покупал дорогие наряды. От излишней щедрости она чувствовала неловкость: «Куда я в этом?», но вежливый и внимательный жених убеждал, что она «корольева» и что «так быть надо».

Их путешествие заканчивалось через неделю. Погружённый в какие-то дела, Томас уходил рано, Ирма оставалась в гостинице. Прохаживаясь в небольшом радиусе возле, размышляла… Её никогда не баловали. Ни ласк, ни поцелуев родителей не помнила: то поливала и полола огород, то в доме прибиралась. И только в городе убегала иногда в кино либо на танцы. Однажды вечером, когда лежала она уже в постели, Томас решил её побаловать – начал рассказывать Märchen.

– Märchen? Это что?

– Это сказка длья дьети. Ты мой дьети.

И память сработала фотовспышкой: да она же это слово от матери слышала!.. На русском в семье говорили коряво. Старались овладеть… Однако в одночасье вытравить родной язык невозможно – немецкие слова выскакивали. Нетерпимость к немцам во времена войны убила то, чем гордятся, – национальные чувства. И дети, как правило, стыдились, что им выпало несчастье родиться немцами, – говорить по-немецки стеснялись. Смысл жизни видели в хлебе и в том, чтобы уйти от оскорбительных слов «фриц» и «фашист». Боясь быть поднятыми на смех, о путешествиях по миру не мечтали.

Эти мысли теснили грудь, рождали бурю эмоций, и она уткнулась в подушку: «Почему об этом никогда не думалось? Неужто только потому, что не была в заграницах?..» Она не знала языка и не могла объяснить, что благодарна Томасу за начинающееся прозрение: о другой жизни не догадывалась, а о таких странах, как Франция, думалось, как о далёких планетах на уроке астрономии. Любить и учить язык «фашистов» мог только ненормальный! И не учили. И было то хорошим тоном. И не мудрено, что она утратила язык, – обида росла, зрела и вылилась в приступ слёзного удушья.

Чтобы подобные сцены не повторялись, Томас велел сопровождать его в деловых встречах.

Турне по Франции сменили немецкие земли, где разъезжали уже в «Мерседесе». Пять дней отдыхали у матери Томаса, что жила в огромном двухэтажном доме, фасадная часть которого была обращена к белокрылым парусникам на море; тыльную охранял зелёный колдун – лес. Всё располагало к любви, и «молодые» наслаждались друг другом – катались на яхте, купались в бассейне, много общались с матерью. Ирму смешил её забавный русский – оказалось, русский дед матери Томаса владел в России тремя заводами, но после Октябрьской революции им пришлось бежать.

Из шестерых внуков мать Томаса, самая маленькая, была шалуньей и непоседой. Пока жива была бабушка, говорили на русском, и мать, смеясь, вспоминала её ругань: «Я те жопу надеру». Родители приложили максимум усилий, чтобы последняя дочь получила университетское образование, а она, в свою очередь, дала образование двум своим сыновьям.

– Ты встретил женщину из страны, что является твоей второй родиной, – одобрила мать выбор сына. – Это судьба…

Побывав во многих, как казалось Ирме, райских уголках, они заехали в Берлин, к дочери Лидии. Об изменениях в жизни матери она ничего не знала; Ирма с Томасом гадали, как произойдёт встреча. В безветренных сумерках нажали на кнопку знакомой двери.

– Ма-а-ма? Ты-ы? – светлая пижама оттеняла модную темноволосую стрижку Лидии.

– Как видишь.

– Откуда?

– Из турне по Европе.

– По Европе? Зачем? – сморозила дочь.

– Ты меня впустишь? – засмеялась Ирма с чемоданом у порога.

С нижних ступенек поднимался Томас, и Лидия рассмеялась. На голоса вышел её муж Генрих, и начались рукопожатия. Лидия собрала на стол, Томас позвонил дочери и предупредил, что приедет ночевать.

– А говорила… «как с лунатиком», – упрекнула Лидия.

– Я уше немношко говорьить на русский, – улыбнулся Томас.

– А я немножко немецкий, – засмеялась Ирма.

– А я не сомневалась, что «проба» окажется удачной, потому и адрес дала, – и все рассмеялись. В конце непринуждённого застолья Генрих заявил, что тоже хочет овладеть русским.

– Без проблем, – усмехнулась Лидия, собирая со стола посуду, – запишись на курсы в Русском Доме, только не ленись учить слова.

Дочери Томаса было сложно управлять магазинами одной. Генрих, знавший английский и французский, согласился быть менеджером четырёх магазинов в Берлине, и между мужчинами завязался деловой разговор на немецком. Он требовал внимания, и, чтобы не напрягаться, уставшая от дороги Ирма отключила слух.

* * *

Монотонные, как в улье, голоса перенесли её в сосновый бор, где она впервые сблизилась с Томасом. Истина избитой фразы «любви все возрасты покорны» открылась ей поздно – судьба, однако, сжалилась и дала возможность познать эту мудрость. И задумалась: «Отчего сжалилась?» Оттого что Ирма была неприхотливой и о богатстве не думала? Или в её лице Богу захотелось задобрить обиженный народ? Боясь замутнить настоящее, она запрещала вспоминать, но перед глазами, помимо воли, всплывал полуголодный крестьянский быт: в одном углу от входной двери русская печь с широкими полатями; под печкой куры; в другом углу телёнок. Когда он начинал мочиться, спешили подставить котелок. Под старым столом, в клетушке, – маленький, вечно визжавший поросёнок. В центре комнаты ещё один стол, круглый, облупленный, с массивными ножками, что были красиво выточены, как и бабушкино веретено, – в форме вытянутых шаров. За этим столом делала она уроки. Единственным украшением большой комнаты была двуспальная, с тугой сеткой железная кровать. Днём на соломенный её матрац складывали лохмотья, на которых спали. Всё это закрывалось ярко-бордовым покрывалом, ребром ставили на него две большие подушки, на каждую набрасывали накидку в оборках из того же материала, что и покрывало, – получалось богато и красиво.

Труд в колхозе оплачивали палочками. Их отоваривали булкой хлеба либо литром подсолнечного масла, мешком зерна либо отрубями. На картофель с огорода накладывали большой налог, но, несмотря на это, люди все равно сажали помногу – верили, что спасение от голода в огородах. В летние каникулы Ирма носила к поездам чугунок с варёной картошкой. Одну-две съедала, бывало, по дороге. Из «картофельных» денег покупали тёплую одежду, обувь для зимы и сахар-рафинад для больших праздников.

Воспоминания о той жизни и два месяца бархатной осенней заграницы с её одинаковой везде красотой вызвали ностальгию по девственно-милому провинциальному городку, где она выросла и где Томас собирался открыть парфюмерный магазин. Чтобы не разочаровываться, она особенных иллюзий не строила, однако надеялась, что «проба» окажется удачной.

* * *

Томас посматривал на часы и спешил закончить разговор. Назавтра они уезжали в глухой сибирский городок.

Никакие старания Кости не смогли, разумеется, завершить строительство, но подвальное помещение (Keller) с канализацией и центральным отоплением были готовы. В надземной части предстояло доделать коммуникации и отделочные работы – слесарями-малярами Костя занимался теперь вместе с Томасом.

Оштукатуренные стены подсыхали долго. Становилось очевидным, что к Новому Году не открыться – спешили успеть хотя бы к Восьмому марта. Как ждёт своего часа в поле зерно, так ждали в подвале оборудование и заграничный товар, к которому была приставлена охрана.

Готовя сюрприз, Томас запрещал Ирме бывать на стройке. Уверенный, что они когда-то где-то встречались (возможно, в другой жизни), он был счастлив: беспокойная его душа улеглась, как укладывается кувшинная крышка, попадая в свой желобок. Он настаивал на домработнице, но глянцевать свой теремок Ирма никому не доверяла. Её хватало на всё: читала художественную литературу, просматривала газеты и удивляла собственной кухней – сибирскими пельменями, продолговатыми клёцками с картошкой, пирогами разного вида, что напоминали кухню его детства; рулетами из пресного и пирожкового теста с квашеной капустой. Петруша, завсегдатай их дружного застолья, хорошо учился по немецкому, и дедушка Томас шутил, что его язычок извлекает, как скрипичный смычок, удивительно правильные звуки.

Томас плохо понимал язык и не знал российского законодательства, однако, зная международное право, понимал, что на собственность нужны документы. Какие, было делом Кости и его жены Наташи, которая ушла из школы по причине полугодовой задержки зарплаты.

В мужские дела Ирма не вмешивалась.

Томас отправлялся с Костей и Наташей на работу и возвращался поздно, жалуясь, что «все хочьет теньги, а в Германия не так». Ирма понимала, что речь идёт о взятках, но понятия не имела, когда, как и в каких размерах их дают и потому молчала, приглашая к ужину. Утром протягивала сумку с котлетами, жареной курицей или пирожками – кофе и чай готовили в магазине.

За неделю до открытия, к 8 Марта, они взяли с собой Ирму. Томас распахнул двери, и перед нею предстал мир роскоши, где всё блестело, как в дорогих парижских магазинах: дверные ручки, причудливые бра, боковая отделка на искусных стеллажах. В её взгляде читались восхищение и одновременно тревога, и он спросил, что её не устраивает. Она улыбнулась:

– Всё сделано, как нельзя лучше, даже страшно…

– Мьилая, здесь любовь будьет. Здесь не стрельять.

– «Не стрельять»? – его же акцентом переспросила она. – Хорошо бы. А ты сторожей нанял?

– Два есть, ещё одьин надо.

– Нет, ещё четверых надо, чтобы каждый день дежурило по двое – через два дня. Понимаешь?

– Да, да, поньимаешь. Это потом.

– Нет, не потом – сейчас.

– Окей. Как тебье? Нравьится?

– Да, очень. Просто супер!

Три кассы размещались треугольником: две недалеко от выхода и одна, центральная, – в глубине зала. На стеллажах расставили парфюмерию и косметику— для женщин, мужчин, детей и подростков. Маленький зал предоставили импортным моющим и чистящим средствам. Для «проб» распаковали флаконы с духами-одеколонами, кремами-помадами и тушами-тенями.

Томас сожалел, что в провинциальном городке нет крупной железнодорожной станции, нервничал и волновался, станет ли магазин такого уровня удачной «пробой» в России.

* * *

А времена надвигались смутные: преступные авторитеты параллелили и меридианили сферы влияния. Криминал набирал обороты. По радио и телевизору ежедневно сообщали об убийствах и разборках. На базарах и вокзалах вымогатели рыскали голодным зверьём. Новое слово «рэкетёры» усваивалось без преподавательского искусства. «Там сёдни рэкетёры лютовали – пришлось уйти», – делились старики впечатлениями «с базара».

«Лютовали» и на улицах. Сидит, бывало, бабуля в каком-нибудь переулке, торгует ягодами и овощами с собственного огорода, вдруг подходит «бугай» и требует:

– Плати, бабка, 5 рублей, – большие по тем временам деньги.

– За что, сынок?

– За место. Иль не слыхала: «Сначала заплати налоги»?

– Тебе что – улицу жалко?

– Плати, я сказал!

– Ишшо не наторговала, нету мене таких денег…

Он пинал картонный, из ящиков, «прилавок», размазывал по асфальту содержимое и уходил, не оглядываясь. Следя за поступью властителей «нового времени», люди впадали в депрессию. Волна завистников и тех, кто любил чужой каравай, шла по нарастающей – в народе, однако, иронизировали, что «пользы от милиции и судов не больше, чем от козла молока».

Томас водил притихшую Ирму по залу, приглашая комментировать и оценивать. Планируя с торца продавать горячий хлеб, он указал на электропечь и озабоченно заметил, что надо искать пекарей.

– В электропечи я стряпать не буду, – строптиво отказалась она, – в русской печи выпекается лучше!

– Здесь не ты стрьяпать – другой людьи.

– Как это – другой?.. А я?

– Ты стрьяпать кухе в первый дьень, а потом будьет пьекарь.

Ирма потеряла дар речи. Чем дольше она молчала, тем гуще проступали слёзы – не думал Томас, что свою роль она видела не в контроле, а в том, чтобы самой стряпать и самой продавать.

* * *

Открытие было превращено в торжественный праздник. Разрезание красной ленточки, дорогие костюмы местной власти, журналисты, телевизионщики – не протолкнуться. «Пробовали», не стесняясь, по три-четыре кусочка кухе, а когда объявили, что «пробовать» можно ещё и косметику («только с рук продавца!» – предупредила Ирма), начали округлять глаза, шумно вдыхать «О-о!», восторженно косить и хлопать в ладоши. Шутили, что долго «догоняли» Америку, но стоило-де женщине найти богатого мужика, как «игра в догонялки закончилась». Смотрелись в зеркала, любовались витринами, одеждой продавцов и приобретали дорогие духи-одеколоны, кремы-помады, туши-шампуни. Ирма недоумевала, откуда, из каких «сусеков»?..

Основными покупателями была бывшая партийная номенклатура. В отличие от простого народа, что копил рублики на «чёрный день» и нёс их в Сбербанк – нёс, как покажет время, чтобы навсегда потерять, – эта категория покупателей знала, что деньги полагалось тратить, а не класть на сберкнижку. Сегодня по «сусекам» не скребли… Неторопливо, с индюшачьей спесью, доставали деньги из нательных «кубышек» – сумок и «широких штанин».

Другой категорией клиентов были те, кто сориентировался в «перестроечном» времени и догадался заняться хоть каким-то «бизнесом»: шитьём-перешиванием, варевом-стряпнёй либо вязанием. В свободное от работы время эти горе-бизнесмены носили на базар свою «продукцию», потому как местом, где можно было хоть что-то заработать, оставался базар. В советские времена на частной торговле лежало клеймо «спекуляция» – оно учило предусмотрительности. Клиентов искали негромко, не на виду – возле киоска либо полупустого магазина, у шофёра-таксиста либо бабульки, торговавшей семечками. Таинственно-тихо со спины вдруг раздавалось:

– У меня хорошие детские платьица, женские блузы. Не надо?..

– А пирогов с картошкой не хотите?..

Подозрительные мысли начинали своё свербительное действо, человек недоверчиво вскидывал на вопрошавшего «спекулянта» глаза – тот смиренно улыбался, и насторожённость переходила в любопытство:

– Ну, покажите…

– Горячие пироги – за рубль? Попробуем, однако…

– Пробуйте, пробуйте.

Так вопрошавший превращался в постоянного «клиента». Идёт, бывало, с внуком по базару «спекулянтша пирогов», а её останавливают: «Женщина, вы где это пропадаете, ждём ваши вкусные пироги!»

– Извините, Вы ошиблись, – и бабушка уводила внука, чтобы он не догадался о её «бизнесе»: клейма «спекулянта» боялись.

«Клиентами» Томаса были, как правило, «челноки»[1]. Они покупали и дорогую европейскую косметику, и хлебные изделия, в то время, как бюджетники, чей труд оплачивался от силу два раза в году, заглядывали, чтоб полюбоваться и погреться… Ирма одаривала, бывало, знакомых учителей и врачей. Не зная, как себя вести, они начинали заискивать, неловко благодарить, отчего неловко становилось и ей.

* * *

Томас вернул часть вложенных денег, нужно было закупать новую партию товара. Он позвонил в Париж, договорился, что по электронной почте отошлёт заказ, и его отправят в Россию. Костя и Наташа собирались закрывать магазин. Со стороны каптёрки[2] раздался вдруг шум и послышался выстрел.

Выглянув в торговый зал, Костя увидел двух незнакомцев. Один скользнул в карман куртки, и охранник выстрелил в цель, ранив преступника в ногу. Видя, как падает его подельник, второй размахнулся, чтобы выбить пистолет, но подоспел напарник охранника, и завязалась борьба.

– Что?.. – выдохнул Костя, подбегая.

– Звони в милицию! Они с «пулемётом»!

– А что им надо?

– Вот и спроси!

– Я Томаса позову.

Рэкетёров «сковали» наручниками, но, требуя «дань», они держались победителями: «Если с нами что случится, вам несдобровать». Костя не выдержал – вскочил «дать в морду».

– Не кипятись, кореш, а то от тебя мокрого места не останется, – хмыкнул коренастый с накаченными мышцами.

– Да я тебя…

– Отойди, – велел ему охранник.

– Костья, пусть он сказать, что такой «дань», – с откровенным бандитизмом Томас сталкивался впервые.

– «Дань», папаша, значит, что ты должен делиться денежками… – потёр рэкетёр пучком из трёх пальцев.

– Почьему? Я платьить налог. По закон.

– Ништя-як. Объясни этому придурку, – обратился коренастый к Косте, – что он не в Германии. Мы дали ему возможность построиться, прибавили время на раскачку, пора платить долги, иначе лишится головы. Будет платить – никто его не тронет. Пусть живёт – вас кормит и нас не забывает.

– Нет, у меня руки чешутся, – приблизился Костя. – Ты в наших руках, падла, да ещё условия диктуешь?

– Если через неделю не выплатите дань в сумме… – назвал он цифру, – придут другие. В масках. Наручники – это ерунда. Временные вещицы.

– А если сдадим милиции? – спросил Костя, понимая, что милиция могла быть в сговоре с криминалом.

– Слушай, ты хочьешь дорогой парижски духИ? Для любимый женшин? Я угостить, приньесу, – поднялся Томас.

– Сиди, папаша. Пойми, чтобы делать бизнес, ты должен делиться.

– Сейчас принесу, поделимся, – Костя стремительно поднялся к Наташе, позвонил, и вскоре приехала милиция.

* * *

Узнав о случившемся, Ирма потеряла сон; непосредственность и смешливость, что так восхищали Томаса, покинули её. И хотя магазин охраняли сторожа и милиция, капканное чувство прорывалось в её тревожном взгляде и повышенных тонах.

Наташа заявила, что вернётся в школу, где не грозит перестрелка: «Да, жить будем впроголодь, да, задерживают зарплаты, но учителей хотя бы не убивают». Чтобы её удержать, Томас и Костя прибегали к дипломатическим уловкам. Томас убеждал смешно, Костя вспомнил анекдот.

– В начале второй мировой командир получил сообщение: «Началась война. Возьмите под стражу всех врагов». Через какое-то время командир доложил: «Приказ выполнен. Арестованы два бельгийца, три немца, один француз, четыре американца. Срочно сообщите, с кем воюем».

Наташа рассмеялась – впервые за эти тревожные дни:

– И правда, с кем воюем? Ладно, остаюсь. Вместе будем погибать и вместе выживать.

Магазин становился популярным. Перенимать опыт и закупаться приезжали из соседних областей. И вдруг – стук в окно:

– Магазин горит!

Костя выскочил, в чём был, завёл машину, и все сусликами нырнули в салон – через несколько минут были на месте. Крыша пылала точечно, выгорали облитые бензином места. Наташа допрашивала растерянных охранников, Томас спешил к дверям – вынести легко воспламеняемый товар, Костя бежал следом. Горожане, оказавшиеся поблизости, помогали – передавали товар по цепочке, чтобы не мешать друг другу.

Огонь спотыкался о бетонные перекрытия, к приезду пожарников выгорели лишь деревянные стропила. Из-под шифера выбивалось пламя, внутрь кирпичного здания огонь не проник. Целыми оставались и окна с решётками. Красные кирпичи у крыши потемнели, но роскошный интерьер не пострадал. Это радовало не только семью, но и горожан, воспринимавших магазин, как достопримечательность.

Тяжёлое и неспокойное время рождало безысходность и отчаяние. Процветали заказные убийства. Правду и справедливость загнали в подполье. Бедствовали школы, больницы, детские сады и вся социальная сфера. Чтобы выжить, объединялись в кооперативы.

На этом мрачном фоне магазин превращался в символ борьбы за честное предпринимательство. Томас исправно платил налоги, помогал детскому дому, городской бюджет пополнялся практически только благодаря ему, и люди начинали понимать, что их жизнь во многом зависит от налогоплательщиков.

Беспокойная ночь отразилась, однако, и на Томасе: его глаза, как и глаза Ирмы, потускнели. Восторг и восхищение исчезли: «проба» в России становилась непредсказуемой и опасной. В памяти всплывали полена в печи – не сгорали те, что откатывались в сторону. Лёжа в ночной тиши рядом с женой, он склонял её к выезду.

– Я есть частьица русская кровь, но на менья смотрьеть, как на враг. Я хотьел честно работать на Россия. Она и моя родьина, но я для неё немьец. Россия – это злой энергия, криминаль, поньимаешь? Я хотьел, чтобы людьи жить здесь красиво, как в Европа, но они не понять, что налоги платьить не бедный, а богатый. Они не понять, что чьем больше богатый, тем лутше жить простой народ. Хёрёшо, я тьебя встретиль, но здесь дьелать «проба» не надо; мы уже немолодой.

– Томас, милый, я без Кости и Петруши пропаду.

– А есльи нам смерть будьет?

– Ой, не знаю, – выслезила она, – не знаю. Давай отремонтируем крышу, а там видно будет.

– А есльи оньи бомба чьерез решётка бросить?

– Им это невыгодно – они тогда ничего не получат.

– Давай капьиталь записать на менья, тебья, Костья и Наташа. Тогда он менчше будьет попадать на глаз.

– Твой капитал и – разделить?

– Капьиталь, милая, наш – мы живьём вместье!

– А кто будет платить охранникам, продавцам, бухгалтеру и другим рабочим?

– Это очшень просто – из долья твой, мой, каждый.

– Если так безопаснее, давай попробуем.

– Да, да, Ирма, такой «проба» будет лутше, «безопаснее», – повторил он непривычное слово.

На бетонное основание крыши толстым слоем насыпали котельный шлак, на стропила и обрешётку натянули оцинкованную жесть. Внутри всё перемыли и расставили по местам. Через неделю от пожара не осталось и следа. Ночью с двумя охранниками дежурили ещё и два милиционера, однако, дамоклов меч рэкета не исчезал.

О магазине много говорили. В областной газете сообщалось, что предприниматель Томас приучает «русский народ к дорогим запахам модного Парижа», и Костя пошутил, что «пресса, как мини-юбка, показывает всё, но скрывает самое главное» – пожары, перестрелки и убийства.

* * *

Соседка Варвара, которой Ирма в период её знакомства с Томасом привозила из Германии дорогие крема, частенько прибегала с деревенским молоком, творогом, сметаной, последними сплетнями и не забывала позавидовать, что Ирма «удачливо вышла замуж».

– Он, Варвара, труженик. Половину из своего кармана отстёгивает в бюджет, чтоб таким, как ты, лучше жилось, – протягивала ей Ирма деньги.

– Лучше подбери что-нибудь из косметики, – крутила Варвара тяжёлым светловолосым хвостом. – У тебя вкус. Он, вроде, и у меня есть, но богатого мужа Бог не дал, хоть и смотрюсь, как девушка. Мне все возраст сбрасывают… – косилась она смазливо на Томаса.

– Сбросить по внешнему виду тебе, конечно, можно лет так десять, а по умственному – и все пятнадцать, – оборвал её как-то Костя.

– И в кого ты такой злой, Костя?

– Какой же я злой, это анекдот такой.

Она обиделась и долго не приходила, но вдруг заявилась в гипсе и с порога застрочила:

– Сегодня возле магазина шастали подозрительные бугаи в кожанках. Я, было, хотела уже к милиционерам бежать.

– Сколько? – выдохнула Ирма.

– Четверо.

– И как они выглядели?

– Рослые – больш ничо не запомнила.

– Ты почему в гипсе?

– Да в киоске талоны вчера папиросами отоваривали. В минуту очередь в полкилометра выстроилась – не меньше. Я курточку натянула и туда. Недалёко была – радовалась, что хватит. Киоск открыли, и тут, откуда ни возьмись, «бугаи» объявились. Всех отталкивают, орут, матерятся, что первые. Одному успела я в затылок вцепиться. Он выпрямился и отмахнулся, как от назойливой мухи, – хорошо, руку отдёрнуть успела. Стою за ним, а досадить хочется, только чем? До затылка высоко…

– Ты сказки-то не рассказывай, говори, где руку сломала.

– Так я и говорю. Стою за ним, а из очереди турнуть его хочется, но он же высокий да ещё к стене приклеился. Оттащить силы нужны, а где их взять? Я и нырнула ему под куртку… Нащупала голую спину и в мясо так вцепилась, что оно под ногтями осталось. Он спокойнёхонько разворачивается; мою руку, как занозу, вытаскивает и сверху по ней – бац! – кость и расколол.

– A b суд ты подала?

– Я тебя умоляю – какой суд?..

– Были ж свидетели – видели!

– Видать-то видели, а как доказать, что кость полетела?

– Ты что, не почувствовала?

– Как – не почувствовала? Почувствовала! Здоровой рукой подхватила её, так на весу и нянькала, а в глазах слёзы.

– А почему фамилию не спросила?

– Так он мне и сказал!.. Даже если б и сказал, я ж его тоже щипала. Ему ж, наверно, тоже больно было… – засмеялась она.

– Папиросы-то купила?

– В том-то и дело, что нет.

– Почему?

– Потому! Не достались!

– Да-а… А как узнала, что кость сломана?

– Домой пришла— болеть не перестаёт. Пухнуть рука начала. Пошла к врачу. Сделали рентген – он перелом показал. Вот так из-за папирос, которых не досталось, и покалечилась.

– Может, чем помочь?

– Гриша всё сам делает, только корову доить некому – тебя хотела просить. И пусть за магазином милиционеры глядят лучше.

Весь месяц Ирма после работы помогала Варваре – не только доила корову, но и готовила еду. Томас с Григорием сдружились и по вечерам часто играли в шахматы. В одну из суббот Ирма затопила баню. Вымылись и по просьбе хозяев остались у них на ночь в отведённой им комнате. Переночевали и в воскресенье утром ушли домой. Вошли во двор и остолбенели: у двери лежала их собака – мёртвая. В дверях торчала записка: «Убирайтесь, фашисты, в свою Германию». Хоронили собаку, как члена семьи. На Петрушу, выросшего с нею, жалко было смотреть. Когда отошли от потрясения, немногословная, но рассудительная Наташа сказала:

– Надоело это чувство вечного страха. Я устала. Больше всего боюсь за Петрушу.

Завершался век, надвигалось новое тысячелетие. Томас на диване рядом с Ирмой опёрся локтями о колени и прикрыл лоб. Невозможно остановить время, что диктует свои законы, условия и всем отсчитывает свой срок. Невольный участник безжалостного маховика, человек всегда выбирает, где лучше и что можно сделать, чтобы совершенствовать несовершенную жизнь. Искренне намереваясь работать на Россию, выбирал и Томас, подумывавший о филиалах в Омске, Томске, Новосибирске. И вот— новое потрясение! Надо уезжать.

– Не согласен! – нарушил Костя зыбкую тишину. – Всё бросить и уехать? На смену «перестройке и перестрелке» приходит «перекличка». В России, как нигде, бесконечное поле деятельности – есть, где развернуться. Давайте регистрироваться, как фирма, и участвовать в «перекличке». Работать надо на Россию, помогать ей выбираться из дикости. Перестроим магазин в трёх-четырёхэтажное здание – будет одновременно и фирмой, и жилищем, так даже безопаснее. Последний этаж займём под квартиры.

– А куда дома денем? – с ноткой грусти полюбопытствовал Петруша.

– Дачами будут, обнесём их высокой оградой.

– Я и не предполагала, что сын у меня такой прагматик, – обрадовалась Ирма.

– Хитрить и быть прагматиком учит жизнь. Как в анекдоте. Женщины решили убить мужчину. Опечалился несчастный – попросил, чтобы его убила самая некрасивая. И остался живой…

Все засмеялись – разрядить обстановку Костя умел.

* * *

Двор с двумя домиками огородили зубчатой, из красного кирпича оградой, наподобие кремлёвской. В калитку вмонтировали домофон – чужие теперь звонили, свои открывали ключом.

Прибыль от фирмы была небольшой – жили скромно. Немногочисленные постоянные клиенты покупали товар, открывали в районных центрах филиалы, но благородные запахи, как и вымершие динозавры, интересовали преимущественно молодых и любознательных – люди в возрасте оставались к ним равнодушными.

Зима прошла относительно спокойно, и в марте, начале цветения диковинных в Европе растений, Томас решил повторить с Ирмой путешествие во Францию. В Париже, где у него было много знакомых, наметили совместить полезное с приятным, затем проведать мать Томаса и заехать к дочерям в Берлин.

– А если ещё и в Прагу? Чешского «соловья» послушать – любимца моего, Карела Гота? – мечтательно выдохнула Ирма.

– Прагу? – удивился Томас. – Это с Берлин рядом! Для тебья, милая, не жалко, я у Бога одно просьить, штоб он дал нам долгая жизнь.

– Да, дорогой, «проба» наша вышла счастливой. А знаешь, как я негодовала, что за мною какой-то «денди» следит?! То ли, думаю, за воровку принял?

– Воровка? – засмеялся он, поднял, закружил, поцеловал, и по телу его прошёл ток.

Бережно, точно боясь расплескать дорогую жидкость, опустил на диван, чувствуя, что ток передался и ей. Уже год, как были они вместе, но пресыщения не наступало. Едва насытившись друг другом, ловили себя на мысли, что хотят повторения, и, когда близость случалась днём, Ирма боялась, как бы в дверь не постучали дети.

Томас позвонил в Чехию, узнал расписание выступлений Карела Готта, и первоначальный маршрут заменили на Берлин: поживут там с неделю, проконтролируют, как Лидия, Генрих и дочь Томаса ведут дела, и на один день съездят в Прагу. Ирма выбрала железнодорожный путь: будет возможность ознакомиться со страной хотя бы из окна вагона.

И вот уже сидят они в поезде «Берлин-Прага». Дорога тянется вдоль реки. Змейкой, кольцами, мячиком стелется туман. Густо-синий внизу, он редеет вверху, сливаясь с серым дождливым небом. У плешин с мелкой наледью мехами гармони серебрится вода. Плешины сменяются лыжной рябью – сменяются, казалось, для того только, чтобы привлечь внимание пассажиров проходящих поездов. Реку с двух сторон обступают горы, чьи вершины в дымных шапках и потому не просматриваются; на мрачных чёрных скалах красуется низкорослая жёлтая россыпь.

Поезд скользит неслышно, напоминая отдалённый гул высоковольтной станции. За окном – колонны «вертушек» с вращающимися «пропеллерами», ярко-лимонные поля, раскидистые дубы и каштаны с бело-розовыми гирляндами. Забытыми, никому не нужными стариками лежат серые прошлогодние поля – на их фоне свежевспаханные поля с аккуратными рёбрами салатных всходов горделиво бугрятся.

Садовые домики напоминают однояйцевых близнецов, а в Сибири рядом с неказистыми железными контейнерами, домиками малоимущих, красуются добротные двухэтажные коттеджи.

Ей хорошо. Разве могла она когда-то подумать, что вот так запросто поедет в Чехию с любимым человеком на концерт любимого певца?

Она отрывает взгляд от окна и молча, будто пытаясь запомнить, вглядывается в зелень любимых глаз, склоняется к его плечу, и он мягко целует ей голову. Тело наполняется теплом и покоем – хорошо б жить без конца…

– Я, как в раю, – подняла она голову и ответно его поцеловала.

В фойе театра платье Ирмы отличало её от неприметной публики – на неё оглядывались, но это замечал лишь Томас. Живой кумир пел, казалось, только для них – покидать партер и уходить в гостиницу не хотелось.

Наутро после лёгкого завтрака прошлись по древнейшему и красивейшему пешеходному Карлову мосту, на котором внимание и воображение поражали тридцать скульптур. К одной из них все прикладывались рукой – по поверью, осуществлялось желание. Место, к которому прикладывались, было отполировано до блеска – они тоже приложились.

До отхода поезда оставалось время, и они решили побродить по городу. Рядом с чешскими магазинами, как и в Германии, – немецкие, турецкие, русские. «А в России дружба народов только декларируется, – с горечью подумала она. – Корнями, душой и плотью прикипев к России, я обрела материальную независимость, но живу по-прежнему неспокойно. У нас не хватает законов, автономно существует всесильная страна взяток, в любое время могут отнять-убить».

Ирма не знала подводных камней предпринимательства, но, по словам Томаса, порядок в Европе сводился к уплате налогов. В России же, кроме налогов, надо платить депутатам, рэкетёрам, ревизорам, которых столько, что порою кажется: именно они основное сословие страны и среди них, выражаясь словами Гоголя, «мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет».

Хорошо, если Томас обучит Костю бизнесу, и он научится обходить подводные камни бесчувственного предпринимательства, вырулит на верный путь и выберет страну проживания для себя и своих потомков. Её «проба» жизни подходила к концу – такой «пробы» Ирма желала внукам и правнукам.

Эти хмуро-безрадостные думы были смыты освежающим душем в Берлине. После Франции, Люксембурга и Испании, где успели искупаться даже в водах Средиземного моря, она затосковала по своей глубинке, куда, полная впечатлений и свежих сил, вернулась с Томасом лишь к началу декабря.

* * *

После заграничного мира, радужного и безоблачного, Томас и Ирма вновь окунулись в привычный мир тревог и волнений. В их отсутствие Костя надстраивал магазин и заканчивал своеобразное бомбоубежище – подземный гараж. Он рассказал, что однажды, когда у банка выходил из машины, рэкетёры в масках едва не отняли у него всю дневную выручку. Одной «маске» дал он пинка в нежное место, но тут подлетела другая. Завязалась борьба. Хорошо, у банка стояли милиционеры, они подбежали, и грабитель не смог выхватить сумку с деньгами. Одного из убегавших ранили – идёт следствие. За деньгами теперь приезжает инкассатор, и всё пока тихо.

Зима отвоевала свои права, и в традицию вошли лыжные вылазки в лес. По выходным пробегали они до десяти километров – домой возвращались приятно уставшие. После ужина Ирма учила с детьми немецкие песни – Томас учил полюбившуюся ему «Сердце, тебе не хочется покоя».

В преддверии Нового года городок бурлил в хлопотах. Чтобы мышцы получали достаточную нагрузку, активная по натуре Ирма превратила в привычку прогулки после рабочего дня:

– Сорок минут – немного, но пользу здоровью сослужат. Неделю прогуливались вчетвером. В тот вечер Костя с Наташей заглянули в гастроном, и Ирма с Томасом пошли по обочине, тесно прижавшись друг к другу. Дорогу освещали редкие автомобили. Томас выражал недовольство, что в России не заботятся о новогоднем настрое, – окна и балконы не украшают праздничными огнями. Неожиданно что-то их толкнуло и – наступило небытие…

Томас очнулся от холода. Поднял голову, увидел неподвижную Ирму, инстинктивно рванулся, но не в состоянии был помочь.

– Господи! Спаси её! Lieber Gott! Erbarme dich![3]– крикнул он по-немецки и потерял сознание.

В палате на вопрос, что с Ирмой, услыхал односложное: «Жива». Время тянулось, как в бреду. Сколько прошло после аварии, Томас сказать не мог. Открыл глаза, увидел розовое, полное жизни лицо Наташи и спросил о том, что стало смыслом жизни:

– Что с Ирмой?

– Жива – пока.

– Плёхо?

– Да.

– Очьень?

– Мы надеемся…

– Наташа, что случилься? Почьему?

– Вас сбила «Волга». Идёт следствие.

– Нарошно – да?

– За вами, наверное, следили.

– А где Костья?

– Он с Петрушей всё больше у мамы. У вас рёбра сломаны, нога и множество ушибов.

– А Ирма?

– Ей две операции сделали. На голове.

– И?..

– Врачи обнадёживают… Если откроет глаза и узнает нас, всё будет хорошо. Так говорят врачи.

– Мы в Прага просиль, чтоб умьирать в одьин дьень.

– Надо надеяться. Вам что-нибудь принести?

– Нет.

– Может, фрукты, сок?

– Лутше кефьир.

– Что у Вас болит?

– Ничьего не больит.

– Тогда пойду. Завтра опять зайду. Если что, мобильник под подушкой.

В палате лежал он с говорливым молодым человеком. Ему подтягивали, как обвисшую бельевую верёвку, ежедневно ногу. Он страдал. Томас недопонимал его и переспрашивал. Больной ворчал: «От— нерусь проклятая!» Это незлобивое ругательство окончательно определило решение Томаса.

* * *

Ирма, будто на неё натянули вязаную шапочку, лежала с туго перебинтованной головой. В себя пришла она только на третьи сутки. Узнала сына и, вспомнив, едва слышно прошептала «То?..»

– С Томасом всё хорошо, – опередил её Костя. – Он будет ходить. Тебе трудно говорить?

Веки утвердительно склеились.

– Тогда молчи, всё будет хорошо.

Она всё понимала, но говорить не могла. Вошла Наташа, что-то шепнула, Костя кивнул, и она удалилась так же неслышно, как пришла. Ирма слабо пошевелила пальцами. Сын слегка сжал их, с трудом узнавая выразительные, со сливовым разрезом глаза, коротко сообщил: «Это налёт». Томасу, начинавшему передвигаться на костылях, в свидании отказывали под предлогом, что «волнения могут оказаться ядом для больной».

Они свиделись через месяц. Томас узнал забинтованную голову— сердце ёкнуло, тело покрылось холодным потом… Заметив его в дверях, она сбросила с колен одеяло и шагнула навстречу. Он протянул руки, и по этажу гулко рассыпались костыли. Она поддержала его, чувствуя теплоту рук, дыхания, глаз.

– Давайте помогу, – подошла к ним сестра.

Словно боясь потеряться, они молча вглядывались друг в друга. Наконец, Ирма отстранилась, взяла его с сестрой под руки, и они добрались до постели. Её голосовые связки обретали силу, но говорила она тихо. Томас, несмотря на множество ушибов и переломов, смотрелся и бодрей, и веселей.

* * *

Стриженая голова, отраставшая завитками младенца, красила Ирму ничуть не меньше, чем раньше, но беспокойство вызывал тихий и робкий смех, однако приход лета они встречали заметно окрепшие. Варвара помогала по дому, Григорий расчищал дорожки, по которым ежедневно прогуливались больные. Ломаные-переломанные кости Томаса благополучно срастались.

– Как на собаке, – смеялся Костя.

– Как на кошке, – поправлял Петруша.

– Не важно. Важно, что врагов, по словам Достоевского, у честных людей больше, чем у бесчестных.

– Спасибо, сынок, обнадёживаешь, – Ирма чувствовала слабость и шум в голове.

В начале осени Томас и Ирма переписали на Костю с Наташей фирму и с грустью покинули Россию. В Германию летом съезжались к ним дочь и внуки Томаса, а также семья Кости. В большом родительском доме гости занимали пустующую половину. Несмотря на головные боли, Ирма помогала внучкам Томаса осваивать русский язык. Упражнялась в языке и старушка-свекровь – говорить на русском с Томасом становилось нормой.

В углу большого зала оформили макет – уголок провинциальной России. Томас часто играл «Времена года» Чайковского и «Сердце, тебе не хочется покоя…» Ностальгирующие звуки разносили тепло и добрую память, что свидетельствовала о неотвратимом конце этого нелёгкого, но состоявшегося счастья…

Вместо эпилога

Осень двух тысяча Н-го… года я проводила на курорте Баден-Баден.

И вдруг увидела девочку из детства!.. Скакалкой она владела так же виртуозно, как та 10-летняя, чей недосягаемо красивый образ навсегда отложился в памяти. Совпадало всё: манеры, сливовые глаза, волнисто-пушистый от природы волос и ровная смуглость, от которой я, 5-летняя, с трудом отрывала взгляд.

«Странные видения…» – подумала я и крепко зажмурилась. Открыла глаза – девочка та же и прыгает так же. «Значит, всё со мною в порядке», – успокоилась я и начала выискивать тех двоих, что могли быть её родителями…

За столиком кафе-мороженого сидят Он и Она, что молча поглядывают на попрыгунью. Так ведут себя, чтобы не отличаться от коренных немцев и не привлекать внимание, иностранцы. Минут десять наблюдаю и, наконец, осмеливаюсь подойти.

– Здравствуйте!

Молчание.

– Извините, мне нужно спросить.

Молчание.

– Вы из России?

– А что? – не выдерживает мужчина.

– Вы знаете Ирму?.. – называю фамилию и сибирской городок.

Удивлённые лица живописуют…

– Не хотите ли прогуляться? – учтиво спрашивает молодой человек на чистейшем русском.

И мы отправляемся к набережной. Его звали, как вы уже, видимо, догадались, Петруша – точнее, Пётр Константинович. Он женился на внучке Томаса, что хорошо и с приятным акцентом говорила на русском.

Мы обменялись визитками, и вскоре в трубке раздался незнакомый голос девочки из детства, которую я воспринимала когда-то очень взрослой и потому следила за ней робко, исподтишка.

Потомок далёких римлян из немецких земель, что нынче принадлежат Франции, Ирма доживала в Германии, а её немецкие предки провели более двухсот лет в холодной России – стране, что не признала русскую кровь Томаса, но его правнучка признаёт Родиной только Россию.

Куда вырулит её судьба? Бог весть!.. Жизнь непредсказуема и часто всего лишь – «проба». Знать, через сколько «проб» предстоит пройти, никому не дано. Главное – выстоять, не сломаться, продолжить и обновить жизнь…

1.08.2009

Рулетка жизни

(повесть-хроника немецкой семьи из Украины)

Довоенное детство

Найдётся ли русское ухо, что не слыхало о шахтёрском Донбассе? Да какое там русское, нерусское – тоже! Здесь, в провинциальной Горловке, жило когда-то много немцев – потомков тех, что ещё при Екатерине II выехали в Россию.

В мае 1932-го в одной из таких семей, что жила на втором этаже престижного дома МВД[4], родилась сероглазая девочка. Папаша, молодой милиционер не менее молодой страны, что называлась СССР, против имени Амалия возражать не стал, потому как в то время рулетка жизни крутила безмятежное счастье.

Себя, трёхлетнюю, Маля помнила хорошо: у мамы с папой всё братика или сестрёнку просила – одной скучновато было. Те переглядывались, посмеивались: «Будут тебе и братики, и сестрёнки – только, чур, нянчиться будешь!..»

Денег, чтобы купить ей родственную душу, у них, однако, всё не хватало. В 1938-м ей исполнилось шесть. Утром в день её именин необыкновенно счастливый папа поднял Малю на руки, подарил красивую куклу, поцеловал и сказал фразу, что на всю жизнь запомнилась: «Немного позже будет тебе ещё один подарок – братик, а, может, и сестрёнка».

Высокая на руках папы, она притянула родителей за шею. Мама с того времени стала быстро поправляться, и к лету в их семье появился некрасивый красный комочек, который оказался ещё одной сестрёнкой. Особенной любви к ней Маля не чувствовала (её и человеком-то назвать было трудно), но раз обещала нянчиться, нянчилась – люльку качала, погремушкой тарахтела, рядом сидела, чтобы (не дай Бог!) с кровати не упала. Время шло – комочек хорошел. Краснота сошла, глазки очистились. А когда беззубый ротик растянулся в улыбке, восторгу Мали не было конца, и в ней возникло то трепетное чувство, что при первом же писке заставляло бросать любое занятие.

Так прошло лето.

Отапливались они углём, что высокой чёрной горой лежал во дворе. Сидеть на его недосягаемой верхотуре было верхом блаженства: бросать оттуда в задиристых мальчишек чёрные камушки было значительно легче, там в считанные минуты она превращалась в индейца. Окриком из окна второго этажа сгоняла её с той верхотуры мама Рита, отмывала и, выливая чёрную воду, слёзно просила «к углю больше не подходить». Маля обещала, но, как только оказывалась во дворе, обо всём забывала и к любимой, не досягаемой для мальчишек верхотуре ноги неслись сами собой.

К осени рулетка счастья взяла вдруг да и – сломалась: вечером пришли какие-то дяди в шинелях и увели папу. Маля и мама плакали, папа печально молчал, маленькая Лиля таращила на руках мамы глазёнки – того и гляди, тоже захнычет.

Из хорошего дома их выгнали.

Эту первую в жизни несправедливость Маля почувствовала кожей и с того времени враз стала серьёзной.

Жили теперь они втроём на руднике, где добывали ртуть, – в землянке с маленькими окошечками вровень с землёй. Мама Рита уходила на работу – девочки оставались одни. Люди с улицы корчили, бывало, страшные рожи и кричали: «Враги народа! Вон!» Бывало, стёкла выбивали. Те ды́ры Маля, как взрослая, подушками потом затыкала. Вообще-то была она помощницей. Однажды до прихода мамы пол земляной вымыла, после целую неделю возюкались, правда, с раскисшей грязью, но ничего – подсохло ж!.. Отец, которого она успела подзабыть, вернулся через год. Путь в милицию ему теперь был заказан, и он устроился на шахту мамы – «Комсомольскую».

Дочерей воспитывали не столько родители, сколько госучреждения: Лилю – детские ясли, Малю – детский сад, но его она возненавидела лютой ненавистью. Как-то за обедом подняла она руку и попросилась в уборную, но воспитательница, вся такая из себя строгая, прикрикнула, и Маля от испуга в штанишки наложила. С этим добром и домой отправилась – мама на неё ещё и накричала.

А вот папа!..

Он любил её и разные игрушки покупал. Только не держались они – всегда хотелось знать, что там, внутри. Принёс он как-то двухцветный мячик. Два дня она хвасталась, в третий пошла на речку – самой искупаться, заодно и мячик искупать, а он плавал-плавал да и уплыл. Она потом долго плакала. Любимых дочек папа закалял по-своему – в дождь раздевал до трусиков и выпускал во двор. Они бегали по лужам и кричали рифмованную несуразицу: «Дождик, дождик, лей, лей, ни-ко-го не жалей!», «Дождик, дождик, пуще, вырастет всё гуще!», «Дождик, дождик, перестань, мы поедем в Еревань!»

Жизнь всё тяжелела – всегда хотелось есть.

Послала её как-то мама в столовую каши купить. Пока домой донесла, всю и съела. Опомнилась с пустым котелком в квартире и, глядя в мамины глаза, заплакала…

Перезимовали трудно, и весной в поисках лучшей жизни папа перевёз их на бричке в барак на территории шахты – Маля сидела сзади, ногами всё болтала и песенки напевала.

Было это в пятнадцати километрах от милой и любимой маленькой землянки. От тоски по ней она однажды с маленькой Лилей отправилась её проведать. Пришли, сиротливо возле постояли, у колонки напились и по солнцепёку поплелись назад – Лиля всю дорогу хныкала.

Родители с работы пришли – солнце за горизонт спряталось, а дочек нет и нет. Папа с мамой по всей округе бегали, кричали, искали. Когда они, держась за руки, колобочками выкатились в вечерних сумерках из-за деревьев, мама с папой кинулись к ним, как к воскресшим, – плакали, тискали, ругали, смеялись.

Девочки подрастали – привыкали к коммунальному бараку… к разговорам-сплетням, тревожным и тихим… к ругани женщин… к общей кухне, где нередко перепадало и что-нибудь вкусненькое…

В сентябре пришла пора в школу.

Школы, как и детского садика, Маля боялась и потому всё из папиной руки рвалась. Оказалось, зря – училась легко и хорошо. В конце года отличникам вручали похвальные грамоты, но Мале похвальную грамоту не дали – оказалось, причиной тому был папа, которого когда уводили «шинели».

Это был второй урок несправедливости.

Третьим уроком, самым длинным и беспощадным, была война.

В августе 1941-го эвакуировали военкомат. Отца призвали не сразу, а по списку в обычной школьной тетради, которую заполнял военком. Мама с Лилей и только что родившейся девочкой лежали в постели – провожать папу, кроме Мали, было некому. Прощались, будто навсегда… В трамвае домой исходила Маля в слезах – от жалости. Ту солёную горечь в глазах и во рту ощущала всю жизнь: прошлась эта горечь по ней печальной рулеткой…

Начинался голод. Люди взламывали магазины и растаскивали то немногое, что в них оставалось. Всё закрывалось. Школы тоже. Хлебный паёк выдавался только семьям шахтёров. Когда мама с новорожденной уходила за хлебом, Маля с Лилей оставались одни. Однажды, когда мама ушла, явились милиционеры и приказали покинуть барак: с минуту на минуту должны были взорвать оцепленную шахту. Жильцы спешно покидали опасную зону— Маля с Лилей тоже. Навстречу им бежали орущие и в голос рыдающие женщины – без хлеба, и среди них мама.

– Ты что, Маля, без одеяльца? – кричала она, будто важнее всего было одеяльце, а не то, что нашла дочерей живыми и невредимыми. – Малышке ночью будет холодно, замёрзнет!

Ни слова не говоря, Маля бросилась назад, к бараку. Милиционер пытался её задержать. Она увернулась, и он вбежал в комнату уже вместе с нею, но помог унести одеяльце и тёплые вещи. Метров сто отбежали и – бабахнуло.

Темнота полыхала взрывами. Прижавшись друг к другу на траве под клёнами, слушали они, подрёмывая, устрашающую музыку ночи. Горловка вымирала. К уцелевшим стенам с пустотами вместо окон никто, кроме Маргариты с детьми, не вернулся. Плохо знавшая русский, она не читала газет и не слушала радио – ждала, когда всё уляжется.

Знакомые растворились. Крепчали холода. Вместе с ними крепчала и ненависть к немцам. Маргариту спасало, что её принимали за татарку. Однажды она встретила местного еврея, и он посоветовал:

– Сгинешь здесь с детями. Уходить тебе надо. Недалёко есть станция «Фенольная». Кохда-то рядом с нею была бохата немецка колония «Нью-Йорк». Може, от того богатства шо и осталось – сходи…

Судьбою двигала война

И Маргарита решилась… Собрала узелки и с тремя детьми отправилась в путь – не знала, что неприятель во всю разгуливал уже по русской земле. Линию фронта перешли, будто и не было войны. Сели в тени отдохнуть, и вдруг – два военных.

– Пух! Пух! Куда идёшь?

Только и сумела понять, что не немцы они, – не знала, что в «голове» немецкой армии шли итальянцы и румыны. В штабе Маргариту выслушали, дали ей мешок с продуктами и послали к коменданту бывшей колонии «Нью-Йорк». В бараке за колючей оградой ей с детьми выделили двухъярусную кровать. Внизу с грудничком размещалась Маргарита, наверху – Амалия с Лилей.

Кормили в столовой – два раза на дню. Всё б ничего, да Маргарита угодила в больницу. Без мамы 9-летняя Маля подхватила малярию. От холода тряслась она наверху, а 6-летняя Лиля, калачиком ножки, раскачивалась внизу. Сидит, бывало, турчанкой, и, как маятник, туда-сюда… Собачкой выла – сестру и себя жалела. Чужие тёти поили их, кормили и укрывали – любили, значит. И она их любила, в кишках от любви аж ныло… Маргариту выписали через месяц, и вскоре Маля с Ли-лей начали оживать.

Зиму 1941-го (такой лютой зимы старожилы давно не помнили) перебивались попрошайничеством. Новорожденная всё кричала – молочка, видать, не хватало. Однажды Маргарита проснулась – комочек молчит. Притронулась, а он холодный, и горько подумала, что рулетка сработала в пользу старшеньких…

На похоронах плакали больше для приличия.

Девчонки целыми днями могли теперь христарадничать… Поверх коротких пальто завязывали тёмные шали и в свисавший конец складывали подаяния. Забегали домой, выгружались, чуть-чуть отогревались и опять убегали. С наступлением тепла много съестного находили также в степи: щавель, цветочки клевера, «заячью капусту», «калачики»…

Люди закопошились в земле… Засадила огород и Маргарита. Время казалось мирным – без взрывов и ужасов бомбёжек. Маргариту взяли уборщицей в комендатуру – в топливе и питании, как раньше, они теперь уже не бедствовали. А когда её перевели на консервную фабрику, зажили почти что богато.

В первые дни войны призвали в армию мужчин, и, когда в январе 1943-го началось наступление Советской Армии, женщины и дети российских немцев оказались меж двух мясорубок. Беспощадный барабан войны требовал выбора, а решиться было, ой, как непросто: своими они считали и тех и других. Оккупация означала однозначное пособничество и шанса на выживание не оставляла. Ржа войны разъедала и разъединяла, однако душам глубоко было наплевать, чья это ржа – русская или немецкая. До хрипоты доказывая самим себе очевидную нелепость: «Мы, что ли, в войне виноваты?», женщины беспомощно разводили руками и прикусывали языки.

Вскоре пронёсся слух, что немецкое командование решило перебросить на запад всех жителей оккупированной территории. Дети не понимали – матери рассудили, что так будет лучше.

В морозное утро Маргарита отправилась, как обычно, на работу. Непривычно пустынные улицы настораживали. Оказалось, ночью по секретному предписанию срочно двинулся с места обоз с российскими немцами – про её избушку, стоявшую на отшибе, никто не вспомнил. С плачем бросилась она в полицию: что делать? У кого ей с детьми просить защиты?

Такой бешеной скачки меж голых деревьев по горным кручам они ещё не знали. От страха вывалиться из саней дети сидели молча. Как разжались вцепившиеся в сани пальцы и ослепила снежная пыль, не поняли, только – кувырк! – и сани полетели под обрыв. Отделались, слава Богу, ушибами и ссадинами, больше всех пострадала сама Маргарита.

Длинный обоз из российских немцев, что опережал армию на целый месяц, догнали они в Бережанах, и с того времени жили на колёсах. Только освоятся – поступала команда двигаться дальше. Летом 43-го занесло их в Ивано-Франковскую область. Десять относительно спокойных месяцев провели они в богатой до войны колонии Ландестрой. Маргарита работала поварихой при комендантском пункте.

В полях вызревали хлеба, в садах поспевала черешня. Осенью купались в изобилии фруктов, комендант даже решил устроить праздник урожая. На высоком столбу в центре площади был закреплён венчик из живых колосьев, внутри которого заманчиво болтались червячки домашней колбаски, но до них никто так и не дотянулся. Время казалось счастливым, сытым и мирным. Маля скакала верхом на лошади и по-детски была счастлива.

На знание немецкого языка по решению Вермахта «фольксдойче» (Umsiedler) должны были сдать тест, после чего получали немецкое гражданство. Весной 1944-го по всем фронтам началось наступление русской армии, и всем «фольксдойче» было приказано двигаться на запад.

Маргарита с детьми боялась повторения голодных переходов и потому всю неделю стряпала и готовила сухари, в последнюю ночь зажарила даже гуся. Упакованные продукты стояли у порога. Боясь, что о них снова забудут, решила уточнить время отправления и зашла с детьми к старушке, что жила в другой половине дома. Едва вошли, как Карпаты озвучились пулемётными очередями. От криков и огненных всполохов они застыли у порога.

Дверь рванули, и двое рабочих кухни, что по обыкновению из кучи вещей убитых евреев требовали не столько одежду, сколько посуду, вошли с ручными пулемётами наперевес. Сама Маргарита боялась что-то брать – верила, что в вещах живёт скорбная душа прежнего хозяина и добра они не принесут, но работникам брать разрешала. «Гости», которые аттестовали себя «лесными братьями», признали Маргариту и убивать никого не стали. Женщины стояли и беспомощно наблюдали, как выносили узлы и чемоданы. Семилетний внук хозяйки, сидевший на полу, заполз под кровать, прилип к стене пластинкой и оттуда незаметно выдвинул приготовленный к отъезду чемодан.

Верхняя улица полыхала в огне – нижняя, где жила Маргарита, казалась вымершей. На рассвете, когда приутихла пальба, эхом по Карпатам разнёсся плач колоколов. Напуганные после бессонной ночи, люди робко выползали из садов и горных расщелин. И хотя в живых никого не оставляли, убитых оказалось не так уж много. Спасся в подожжённом доме даже шеф полиции с женой – обнявшись, супруги скатились по полыхающей стене, так как «лесные братья» убрали лестницу.

Лицом к лицу столкнувшись с кровью, смертью и звериной сущностью войны, беспомощная Маргарита решила, что верный способ выжить – плотно запечатать губы. Она участвовала в похоронах, но из головы не выходил ночной налёт «лесных братьев», что своей борьбой за «самостийну Украйну» вносили лишь сумятицу и панику.

После разбойного налёта и ночного пожара все «фольк-сдойче» получали статус беженцев – Flüchtlinge. К обеду прибыли подводы, и людей увезли в Калуш к железнодорожному вокзалу.

Начиналась Польша.

В пункте расселения рулетка сыграла на удачу: нашлась сестра Маргариты – Эмилия. Её судьбой и судьбой пятерых её сыновей тоже двигала война. Эмилия упросила коменданта подселить к ней Маргариту, и в красивом курортном здании, что называлось «Поляна», им выделили отдельную комнату.

Война снова казалась прошлым – далёким и тревожным. Июль 1944-го щедро одаривал черникой, голубикой, земляникой и грибами.

И вдруг забомбёжило. Первую, бесконечно гремевшую и сверкавшую ночь они отсидели в окопах. Но страх притерпелся, и в последующие ночи Маля выглядывала из окопа, гадая, где рванёт. Радуясь точности своего глазомера: «Я же говорила!» – она подпрыгивала и хлопала в ладоши. После подзатыльника: «Du bist hall-n Narr! (Непутёвая ты! Дурочка!)» Маргарита пригибала дочери голову.

Далее была Здунска-Воля. Здесь 12-летняя Маля сдружилась со взрослой польской девочкой. Они учили друг друга языкам, но из тех уроков запомнилось лишь «Цок кцэш, пани (Чего ты хочешь, пани?)».

Сыновья категоричной тёти Эмилии общались исключительно на немецком диалекте. Маля хотела, чтобы они говорили на русском с такой же лёгкостью, как она, потому корявое произношение братьев подвергалось её безжалостному осмеянию в игре «казаки-разбойники» – говорить на немецком во время игры запрещала.

Мирная энергетика Здунска-Воли благотворно влияла на сестёр-мамаш, и им захотелось окрестить детей, однако без крёстного отца проводить обряд крещения католический священник отказывался. Тётя Эмилия остановила первого встречного немецкого солдата и убедила его стать крёстным.

Райски мирные дни закончились неожиданно – началась ускоренная переброска на запад. Ночевали в брошенных домах. Однажды на рассвете лагерь разбудило тревожное известие по радио: «Советские танки прорвали линию фронта. Они будут с минуты на минуту». Слова Сталина: «В живых до Одерa никого не оставлять» были всем хорошо знакомы, и женщины, забыв о чемоданах и сумочках с документами, хватали детей и в панике бежали к вокзалу. Лица взрослых дышали тревогой, что передавалась детям.

Когда из репродуктора донеслось: «Из Бреста прибывает последний поезд с ранеными», на перроне началось что-то, близкое к безумию. Малю, Лилю и троих малышей тёти Эмилии втащили в окна, Маргарита впихнулась в дверь. Поезд тронулся, а тётя Эмилия и два её старших сына всё ещё оставались на перроне. Она бежала за вагоном и в истерике кричала: «Отдайте моих детей! Отдайте детей!»

Мольбы, стоны и крики несчастной были, казалось, услышаны: состав остановился. Но причиной тому была не тётя, а как улей переполненный и смертью дышавший поезд. Люди цеплялись за всё, что попадалось под руки: поручни тамбура, раму окна – то, что представляло угрозу для жизни; о том, что в пути легко сорваться, не думали. В спешке и под угрозой расстрела людей оттаскивали от поезда – на крыши вагонов никто не обращал уже внимания.

Поезд несколько раз останавливался. За три остановки внутрь удалось втиснуть не только сыновей, но и самоё тётю Эмилию. Так в вагонах-»сотах» доехали до Доберлюк-Кирхгайн. Там встречали поезд с цветами и едой, затем доставили пассажиров в здание театра, что запечатлелся в памяти детей залом невиданной красоты.

В поисках рабочих рук приезжали бюргеры. Спросом пользовались бездетные. Брать на содержание женщин с двумя детьми никто не хотел, и Маргариту с Эмилией определили на городское обеспечение; в администрации им выдали карточки и детское пособие.

Жизнь налаживалась. Старшие пошли в школу, младшие – в детский сад, женщины – на работу. Рулетка снова крутила сытую жизнь – целых десять месяцев. И вот, казалось, наступил самый счастливый день – 8-е Мая, День Победы. Дети бесновались, прыгали, кричали: «Ура-а! Домой поедем! Арбузов и халвы наедимся!» – взрослые шушукались…

Зиму 1945-го 13-летняя Маля прослужила в нянечках. Ей нравились добрые хозяева, спокойный ребёнок и новые непонятные предметы, из которых в особенный восторг привела её хлеборезка. «Придумали! – смеялась она. – Хлеб не только резать – его и ломать можно! Главное, чтоб он был!» Питалась она вместе с хозяевами. Когда ребёнок спал, подбирала нитки под цвет детских колготок и штопала их. За хорошую работу прилежной девочке вдели в ушки золотые серёжки – впервые в жизни.

Лагерная маята

Эпохально-радостное слово «Победа» начинало по земле своё шествие, и сестёр пригласили в комендатуру – в этот раз русскую. Плакат «Возвращение на Родину» объяснял всё с порога. Молча выслушав высокого чиновника, Маргарита выложила свои доводы:

– В СССР у меня нет ни дома, ни квартиры. Где муж, не знаю, – и с надеждой попросила. – Пожалуйста, разрешите остаться.

– В том, что вы попали в плен, вины вашей нет, а жильё вам предоставят. Как граждане СССР, вы обязаны вернуться.

– А если не вернёмся?

– По законам военного времени вас могут расстрелять.

В комендатуре она держалась, но дома с нею случился приступ. Пена изо рта и безумный взгляд напугали детей – Маля брызгала на неё, как из пульвизатора. Назавтра, когда Маргарита пришла в себя и к ней вернулись силы, она решила бежать к американцам через Эльбу – Эмилия отговорила.

В Котбус, сборный пункт, подвозили людей со всей Германии. Здесь выдавали документы, ставили концерты. На одном из них молодая и воздушная Клавдия Шульженко пела свой «Голубой платочек». Дети визжали, прыгали, беззаботно и неистово хлопали. Взрослые, верные традициям и ценностям культуры «фольксдойче», реагировали на концерт снисходительно и отстранённо.

Дождливой осенней ночью по зеркалу мокрого асфальта вывезли всех в Брест на «студебеккерах». Дети хотели есть, и утром Маргарита отправилась с ними на базар продать единственное богатство, которое было, – золотые серёжки из ушей Амалии. Покупателя не нашлось, и она положила драгоценность в карман пальто. Ночью им укрылись – утром серёжек не нашли.

Так с Бреста рулетка жизни закрутила на постоянные и долгосрочные неудачи. Сначала отобрали документы. Когда народу набралось на эшелон, всех погрузили в товарные вагоны, и поезд застучал на север страны, что называлась Советский Союз.

В морозном декабре 1945-го привезли в город Слободско́й Кировской области, далее на санях— в Шестаково. Не одетые для студёных зим, люди мёрзли. Третья точка, с комендатурой для спецпоселенцев, называлась рабочим посёлком Сухаборкой. Четвёртая, пять бараков с ягодным названием Малиновка, что в пятнадцати километрах от Сухаборки, венчала путешествие.

Каждой семье выделили «дом» – нары, что долгих три года служили спальней, игровой, гостевой и столовой. На огромной плите в центре барака готовилась еда – кипяток либо имитация супа, баланда.

В Сухаборке, 15-и километрах от Малиновки, удавалось иногда кое-что выменять, и плохо одетые немцы начали носить в эту даль то немногое, что у них оставалось: шали, платки, кофты, блузки и прочую мелочь. Радовались ведру картошки и обыкновенным подсолнечным семечкам.

Местные крестьяне, не избалованные вниманием и заботой властей, жили в той глухомани просто – о запорах не заботились, честности и порядочности спецпоселенцев доверяли, иногда даже саночки предлагали. «Привезёшь в следуш-ший раз, – и, помогая грузиться, благословляли крестом, – с Богом!»

Хлеб из Сухаборки доставляли зимой на санях – летом на пеших подростках.

Восемь буханок на плечах (по четыре в каждой половине длинного мешка) считались для 13-14-летних мальчишек и девчонок нормой. «Надёжность фашистских выродков» обеспечивал Аркаша, здоровяк и душка из местных. По дороге «туда» устраивали обычно бег наперегонки. Амалия стремительно вырывалась вперёд, но быстро выбивалась из сил. Здоровяк Аркаша переваливался сзади медвежонком, но так бежать мог он, казалось, весь день и потому всегда оказывался победителем. Обратный путь тяжело гружённые дети вышагивали степенно – рассуждали о жизни, мечтали о будущем. Драгоценные мешки сдавали в целости и сохранности. Надкусывать хлеб? Боже упаси! На такое преступление никто бы не отважился.

Желанная краюха, маячившая перед глазами, добывалась коллективной хитростью. В очереди подростки обычно старались быть первыми. Весовщица, взвешивая очередникам, что стояли за ними, отвлекалась и теряла бдительность. В эти минуты подростки завязывали-упаковывали мешки и прихватывали лишнюю буханку. За километр до Малиновки извлекали её из мешка и прятали где-нибудь в кустах. Сдав кладовщику груз, неслись к заманчивому «приработку», что делился строго поровну. «Надсмотрщик» Аркаша уплетал порцию вместе со всеми.

Сил на дневную выработку, три куба, у Маргариты не хватало, и ей с каждым днём урезали суточную норму хлеба – в наказание не выдавали и «детскую» норму. Пятисот граммов было мало и на одного человека, а их надо было делить на троих. Менять было нечего, и 13-летняя Маля наравне со взрослыми рубила, таскала и сжигала ветки, однако до нормы все равно не дотягивали. Замерив в очередной раз выработку, учётчик зло выматерился:

– Опять не справились… твою мать! Не дотягивают до выработки только симулянты!

– Мы не симулянты! Мы стараемся! – не выдержала Маля.

– Значит, плохо стараетесь.

– У нас сил мало.

– Ну, и дочь у тебя, Маргарита. Палец в рот не клади – откусит, – мрачно констатировал учётчик и зашагал прочь.

Они едва дотягивали до минимума, и под новый 1947 год Маргариту с детьми отселили в изолятор – барак для дистрофиков, что находился в трёх километрах от основного участка.

Двое суток они отсыпались, на третьи после обеда густыми и щедрыми лепёшками повалил снег. Маргарита проснулась среди ночи и поняла, что должна спасать детей. Ночью в три часа она их растолкала:

– Вставайте, выберемся к жилью, может, и выживем. А останемся – пропадём. Кинутся искать – заметёт следы, найдут нас не скоро.

По тропинке, что была в пятнадцати километрах от Сухаборки, Маля не раз бегала менять свои и чужие тряпки. Тогда на дорогу уходило максимум три часа; сейчас – шли ночь, шли день, молча шли, силы берегли. Ночной лес отзывался тишиной, в каждом дереве виделись чу́дища. На утренней заре, когда начал вырисовываться день, чу́дища исчезли, но возникла опасность быть обнаруженными.

Мамино крыло было хоть и слабое, но надёжное – о плохом не думалось. Зимний день заканчивался, едва начавшись. В вечерней уже мгле постучали они в крохотное окошко на краю села. Измождённых впустили, печёной картошкой накормили, молочком напоили, спать уложили – рулетка сыграла на спасение.

И начались их странствия по необозримым полям и весям Кировской области – от района к району, от села к селу, от дома к дому. Завшивленные, грязные и чесоточные, они мечтали, чем бы зажевать голод. Спасала щедрая душа простого народа – печёная картошка и молоко; хлеб в те годы поставляли в закрома государства, он был роскошью для всех.

Ближе к весне стали натыкаться на всё большую подозрительность, и Маргарита приняла решение продвигаться с детьми на дистанции – так, мол, и подавать будут охотнее. Теперь, когда она в село ещё только входила, дочери из него уже выходили. Интересовалась, много ли попрошаек. Слыша, что недавно проходили девочки, успокаивалась: «Значит, живы».

Первой заболела Маля. Сказалась, видимо, не столько изношенность одежды и лаптей, сколько чувство незащищённости – время, проведённое без матери. Гнойные чирья на плече, груди и под мышками спровоцировали температуру – ночью у неё начался бред. Сердобольная старушка делала компрессы из дёгтя, подносила воды – попить. Под утро нарывы прорвало. Вытирая гной, бабушка сжалилась – оставила их на вторую ночь. Утром третьего дня они потопали дальше.

Вши, тучей копошившиеся в подкладе, беспокоили, и Маля в злобе отрывала вату и выбрасывала её на дорогу. Голодные и холодные, они весенним вечером попросились по привычке на ночёвку, но впускать их никто не хотел. Ночь на морозе означала смерть – они заплакали.

– Беглые ходют ворохом, – объяснила одна из женщин, – а на собранию строго-настрого наказали никого не впущать. Давайте к бригадиру сведу, всё одно к кому-нибудь пристроит.

– Какие-никакие документы есть? – спросил бригадир, овчинная голова в овчинном полушубке.

В кармане Амалии отыскалось просроченное удостоверение. В нём значилось, что такой-то семье предоставлялось постоянное место жительства в населённом пункте Малиновка.

Могучий бригадир долго вертел не имевшую никакой силы бумажку. «Идите за мной», – коротко бросил он, и большие валенки зашагали прочь, так что две пары изношенных лаптей боялись от него отстать.

– Утром без меня не уходите, – приказал он.

В просторном доме накормили их молочной кашей с кусочком хлеба, и они крепко уснули. Утром хотели незаметно ускользнуть – комната оказалась запертой.

И повели их эстафетой от села к селу. Довели до районного центра Оричи, сдали милиционеру, а тот, несмотря на плач и крики: «Где наша мама? Пустите нас к маме! Мы к маме хотим!», отправил сестёр в камеру предварительного заключения. Выходило, побег свёлся к печальному финалу— поиску еды и относительной свободе.

Маргарита шла по следам дочерей. Видела, что их сдали в милицию, но в здание войти боялась: «Не навредить бы…» Боялась, что была беглой, что плохо знала русский язык. Слонялась у забора, чем и привлекла внимание сторожа.

– Гляжу, вторый день околачиваться…

– Мои дети посадили.

– И большие они?

– Маленький – 13, большой —15.

– Ну, тады жди… Ежли не виноваты, може, и выпустять. За забором караулила она два голодных дня. На третий конвой из двух милиционеров повел её девочек в баню. К вечеру в той же завшивленной одежде вернули их в КПЗ[5]. «Сдали б в детский дом – сыты и обуты были б. Я б на работу туда устроилась…» – плача, размышляла Маргарита. На четвёртый день сестёр доставили на железнодорожный вокзал, и поезд умчал их в неизвестность.

Все эти дни Маргарита выслеживала детей, но выследить поезд была не в силах… С тяжёлым сердцем и пустым взглядом отправилась она в бесцельное странствие. Дошла до села Истобенск, увидела вывеску «Детский дом» и попросилась на работу. За три холодных и голодных месяца рулетка сыграла на удачу – её приняли уборщицей туалетов.

А беспризорных дочерей затолкали в детский приёмник, остригли, одели в робу и отправили в изолятор избавляться от вшей и чесотки. Лилю, как особо истощённую, определили на дополнительное питание. Маля каждый день прибегала к сестре и уплетала остатки еды.

В мае Мале исполнилось 16, и её устроили на фабрику, где ткали корд для шинного завода. После работы она обычно спешила к Лиле. Прибежала однажды, а её и след простыл. Единственное, что узнала, – увезли в детский дом. В какой – сказать никто не мог.

Начало самостоятельной жизни

Кровавые сороковые близились к закату…

В дружной семье фабричного общежития, в которой Маля два года проработала прядильщицей, хватало и на еду, и на одежду. Хотелось, однако, найти мать и сестру. Как – не знала, но догадалась написать тёте Эмилии в Малиновку. На русское письмо племянницы тётя отписала по-немецки:

«Здравствуй, дорогая Малечка!

Ты и представить не можешь, как обрадовало нас твоё письмо. Спешу сообщить, что мама ваша жива. Она находится в Верхнекамском районе Кировской области. Плачет, что вас потеряла. Теперь нашлась ты, может, и Лилечка отыщется. Хорошо, что вы тогда из изолятора убежали – там бы голодной смертью померли. Из всех, кого туда поместили, в живых остались только вы. Мысленно мы похоронили вас – теперь рады, что оказались живы. Все, кто вас помнит, шлют сердечные приветы.

Малечка, ты живёшь в большом городе. Сыта-обута, и у меня к тебе просьба: сходи в большой серый дом-71 по улице Ленина. Там держат моего старшенького, что в «Гитлер-югенд» был. А при чём, скажи, он? Мы люди подневольные, в войну попали в Германию, там и записали его в этот «югенд». Сейчас здесь – и тоже не по своей воле. С нами, что хотят, то и делают. Сходи, у меня сердце разрывается, когда об нём думаю. Обнимаю. Твоя тётя Эмилия».

Захотелось во что бы то ни стало разыскать то серое здание. Увидела и – в оторопь пришла: да их же два года тому назад привозили сюда с Лилей!..

Тихий, безобидный кузен не был способен на плохое, и она решила, что тётя, видимо, что-то перепутала. Но ошибки не было: здесь, в тесной камере пыток, кузен часами стоял, как в тиски зажатый, и вода капала ему на голову – ни свернуть, ни увернуться. Думал, с ума сойдёт. Когда открывали камеру, вываливался бревном – идти не мог. Получил срок – 25 лет. За что – не понимал. Через шесть лет попал под амнистию. И снова не понимал – почему?..

Эту правду Амалия узнает позже, а сейчас обрадовалась, когда столкнулась с военным, что отправил их в детский приёмник:

– О-ой! Здравствуйте!

– Здравствуй, девушка, – не узнал он её. – Тебе кого?

– А я вас знаю! Вы… – и выпалила его фамилию, имя, отчество.

– Меня мудрено не знать: я здесь работаю, – мило улыбнулся он.

Маля оживилась и рассказала, как два года назад её привезли сюда с сестрой. Из заинтересованно-кокетливого он на глазах превратился в официального. Наконец, по-деловому предложил:

– Зайдём в 14 кабинет.

Они спустились в подвальное помещение. Сидя за двух-тумбовым столом, начал издалека.

– Да, на улице я бы тебя никогда не узнал. Повзрослела, похорошела… А в комендатуру ходишь?

– Зачем?

– Спецпереселенцы должны каждый месяц отмечаться.

– Зачем? – нелепо повторила она.

– Положено. Не встанешь на учёт – срок могут дать.

– Раз положено, значит, встану. Прятаться и уклоняться мне не от кого и незачем, – легко сдалась она.

Комната жила общим «котлом» – по законам общежития. На танцы, кино, доступные развлечения ходили дружной и весёлой компанией. Иногда к ним в гости хаживали мальчишки.

Однажды после работы Маля завалилась спать. Проснулась от мужского голоса. Девчонки всё «Толик» да «Толик» – захотелось посмотреть, что за Толик. Высунулась из-под одеяла, увидела русую, кудрявую голову – глаза встретились, улыбнулись, загорелись… Под одеяло кокетливо спряталась, и рулетка закрутила нежные чувства. Толик домой её пригласил, с матерью познакомил. Позже мать признается:

– Пришёл как-то Толик и говорит: «Мам, я сегодня девчонку встретил – такую краси-и-ву-ю!» Ты, и вправду, красивая.

Девчонки дразнились: «AT пришёл», «AT ушёл», «AT сказал» – Амалин Толик, значит.

Коммуникабельный, талантливый, он, бывало, услышит песню по радио и тотчас рисунок к ней сделает. У девчонок потом только и разговоров – о песне да о рисунке. По выходным в кино её приглашал. С билетами напряженка была, но Толик всегда умел достать лишний. На автобусной остановке очередь, бывало, чуть не на километр, и он, чтобы не стоять, выдумывал: «На поезд, извините!.. На работу… лекцию!..» А то просто бросал: «Жизнь или смерть!» и, загораживая собой Малю, протискивался к автобусной двери.

У общежития выскакивали и забегали в магазин. Карточек уже не было; полки ломились от чёрной икры, колбас, балыка, сыров, масла – только деньги плати! Девчонки из соседних комнат слетались на сладости, как пчёлы на мёд, – весёлые чаи гоняли допоздна…

И поцелуи были – на тёмных улицах, в зрительном зале, недалеко от проходной. И от того, что сама себе нравилась и чувствовала себя любимой, расцветала и обретала уверенность. Так сладко, тепло и счастливо Мале никогда ещё не жилось, так удачно рулетка ещё не крутилась – на какое-то время даже мать и сестра забылись.

А потом случился апрель – 24-й 1950-го. В очередной раз сходила в комендатуру – отметилась. Едва успела вернуться, явился фабричный курьер: «Срочно велено доставить тебя в отдел кадров!»

Отдела кадров, куда вызывали за воровство, опоздания и прогулы, боялись, как и милиции. Ничего плохого в поведении Маля вспомнить не могла, и от предчувствия беды сердечко её затрепыхалось… Переступила порог, глянула на начальницу, перевела от быстрой ходьбы дыхание и догадливо выдохнула:

– Серый дом?..

– Да, – кивнула пышная седеющая причёска, – поступило указание рассчитать тебя в 24 часа. Куда переводят, не знаю, но утром два сопровождающих будут ждать тебя у проходной.

Красоту и обновление природы, что оживала после зимней спячки, Маля отметила бездушным штрихкодом. Воздух дурманил запахом клейких листочков и пьянил голосами птиц, не согласовываясь с тревожной тоскою в душе… Ничего не понимая, она по привычке заторопилась к общежитию. Намечавшееся благополучие обрывалось пиратски. «Надо с То-ликом проститься», – было первое, что пришло ей в голову. Сделала несколько шагов к его дому и остановилась: «Будь, что будет».

Голод, чесотка, лабиринты кировских дорог забывались. Ей, 18-летней, открывалась перспектива замужества, и всё в одночасье рушилось – беспощадная рулетка снова крутила неизвестность.

Зашла в комнату, сообщила новость сиротам таким же, как и сама, ничейным. Они не поверили, думали – разыгрывает. Поверили слезам. Чтобы смягчить беду, девчонки начали предлагать, у кого что было: валенки, платьица, кофтёнки, туфли – на память…

Побежали за Толиком. Он успокаивал:

– О плохом не думай. Как приедешь, сразу напиши.

– Толик, какие письма!.. У меня образования коридорчик русской школы и коридорчик немецкой.

– Ты пишешь лучше любого грамотного, а ошибки делают все.

– Меня под конвоем отправляют! На север! В безлюдье! Зачем тебе из-за меня жизнь ломать?

– Не болтай ерунды. Поженимся, а где жить, – на севере, востоке, юге – не важно, лишь бы вместе!

Впервые мало смеялись, впервые были серьёзны – спорили, убеждали, клялись…

Утром на проходной прождала больше часу— провожатых не было. Подошла дежурная и велела идти домой: по телефонограмме Мале давалась отсрочка на три дня. Заискрилась надежда, – может, хотели попугать?

Через три дня подъехал «Бобик», и её увезли на железнодорожный вокзал.

Жизнь на руднике

Малю доставили в Верхнекамский район на рудник фосфоритных залежей, где немцы-спецпереселенцы составляли большинство. Местные, тоже не из «благородных», а потомки каторжан либо ссыльных, относились к ним хорошо. В голове Мали бессмысленно почему-то отстукивало «Верхнекамский район… Верхнекамский район…» и вздрогнула – вспомнила письмо тёти Эмилии: «Да это же район, где проживает мама!» Едва её документы легли на стол коменданта, она попросилась к ней. Комендант, добрый человек, убеждал не уезжать:

– Мать в колхозе, где ничего, кроме разрухи, нет, а здесь посёлок городского типа, заработки хорошие.

Видя, что Малю не убедил, пошёл на компромисс:

– Ну, хорошо! Напишу бумагу, чтоб мать перевели к тебе. Здесь ей, думаю, будет лучше.

И Маля согласилась. Вскоре он сообщил, что получил разрешение на перевод матери.

И вот уже на перроне в нетерпеливом ожидании стоит она по-городскому одетая с модной стрижкой от природы волнистых волос. В тамбуре обозначилась похожая на мать деревенская баба в платочке с огромным животом на последнем месяце беременности. Ситцевая блуза поверх длинной широкой юбки пикантного положения не скрывала. Маля пригляделась – сердце учащённо забилось: мама!..

Первое, что пришло в голову, было: «Кто её так?» В висках неприязненно выстукивало: «Как она могла? С согласия, наверное?..» Мать и повзрослевшая дочь робко шагнули друг к другу. Тёплый, тугой живот и новая в нём жизнь вытеснили негодование, оставив на плаву любовь и жалость. Поглаживая живот и не вытирая слёзы, Маргарита сообщила и без того очевидное:

– Вот, скоро рожу.

– Да ладно – чего уж! Вырастет! – Смахнув слёзы, Маля застенчиво усмехнулась, словно беременная мать была ей не в диковинку.

Вышагивала рядом – вспоминала… удивлялась, что не ощущает той, почти внутриутробной связи, когда они зимней ночью, обессиленные, покидали барак. Уходили в никуда, надеясь найти какую-никакую еду. Тогда присутствие матери вселяло надежду и силу. Сейчас силы перераспределились: в её плече нуждалась мать.

А Маргарита вспоминала холодный весенний вечер, когда её, изголодавшуюся и растерявшую детей, пригласила в кабинет заведующая детским домом.

– Привезли девочку с вашей фамилией. Может, дочь ваша?

Взгляд Маргариты на какое-то время сделался безумным, затем она издала звук, похожий на стон, в глазах выступили слёзы. Словно немая, сдвинулась, открыла дверь, и – истошный крик «Ма-ама!» прорезал коридор детдома. Лиля со всех ног бросилась к ней. Склонясь над нею, Маргарита не переставала гладить и вжимать её в себя, словно хотела спрятать. Вокруг плакали.

Время всё ещё оставалось тревожным, во всю процветали доносы. Маргарита была в розыске, и заведующая сделала то, что должна была сделать, – сообщила в милицию о беглой уборщице. «Чёрный ворон» не заставил себя ждать. Маргарита умоляла оставить в детдоме хотя бы дочь. Лилю оставили, а её самоё отправили в колхоз на спецпоселение.

Найдя друг друга, Маргарита и Маля первым делом сели за письмо с просьбой о воссоединении семьи. И вскоре к ним в общежитие привезли из детдома Лилю. Общая кухня, печное отопление, колонка во дворе… не так уж и плохо, но в комнате, похожей на могилу, после родов Маргариты стало тесно, и Амалия написала заявление на расширение.

Через год им выделили две комнаты в восьмиквартирном доме, в котором жили когда-то немецкие военнопленные. Кормилица семьи, Амалия работала теперь в строительно-монтажном управлении (СМУ) – выполняла тяжёлую неженскую работу: под турбины и локомотивы вместе с мужчинами бетонировала котлованы для электростанций.

Семья увеличивалась, денег не хватало. Маля ломала голову, где найти более оплачиваемую работу. В карьере, где открытым способом добывали фосфориты, узкоколейке требовался кочегар, и Маля пошла в кочегары. Грязная работа оплачивалась прогрессивно-премиально – окладов, не стимулировавших качество труда, в те годы ещё не было.

Наступала весна. В канун Первомая стояла она в дверях клуба и высматривала свободное место.

– Ама-алия! Ма-аля! Иди к нам! – услыхала она своё имя.

Ба-а, Катя Готзелих! Родная душа в этом Богом забытом крае! Торжественный доклад, обязательный для каждого праздника, они не слушали: говорили о родственниках и общих знакомых – концерт смотрели в полглаза. Катю, что в последнее время жила у тёти, по прозвищу «соловейка», привезли, как и Малю, под конвоем. Катину тётю Маля помнила хорошо: не раз носила менять ей вещи в соседнюю Сухаборку.

В годы войны тётя пела в Германии для советских офицеров. Иванов услыхал её и полюбил, но после войны его разжаловали «за связь с немкой». Пострадала и тётя: с месячным сыном её увезли на лесоповал в Малиновку. Иванов оказался, однако, настойчивым – разыскал свою соловушку и добился прописки в областном центре, куда немцев не прописывали. И хотя из города их через какое-то время всё же выселили, союз этот оказался счастливым.

В молодом и весёлом коллективе узкоколейки работалось весело, но осенью остригли в армию парней. Рабочих рук не хватало, и Мале предложили выучиться на машиниста.

Девушкой была она зрелой, но подходящей пары всё не находилось. Толик всё рвался приехать – она отговаривала. Маргарита не раз затевала речь о замужестве, но 24-летняя дочь отнекивалась: «Успеется» и не заметила, как влюбилась. Михаил, помощник машиниста, был на десять лет старше, женат и с ребёнком. Красивый, высокий и стройный, он после окончания своей смены оставался рядом с нею. «Хочешь – домой отвезу, матери поможешь!» – провоцировал, бывало, он и увозил её домой. Она порхала в калитку – он отрабатывал её смену.

В 1953-м после указа о воссоединении семей к Михаилу приехала жена с ребёнком. И жизнь Мали завертелась-закружилась: работа… тайные встречи… забота о совместном с Михаилом сыне – Сашеньке… Мать отговаривала от «запретной» любви, не открывала Михаилу двери, но все запоры он сносил за считанные минуты. Так продолжалось до поры, пока из армии вернулись солдаты и в депо устроился Сашко́.

Рыжий, коренастый, он работал на мотовозе, тягловой машине на рельсах. В конце дня мотовоз загоняли в депо, где работала Лиля и куда после рабочей смены частенько к сестре забегала Маля. Пришла однажды и за спиной услыхала смех. Оглянулась – ей улыбался парень с докрасна загорелой шеей.

– О! Какие девушки— пушистые! Откуда? – спросил Сашко напарника.

– Да это Лилькина сестра, – отреагировал тот безразлично.

– А непохо-ожи!..

– Мало ли! Одна в мать – другая в отца.

– Какой у неё волос – шикарный!..

– Ты лучше младшую примечай, эта уже пропечатана, – и аттестовал её с наихудшей стороны. – Сына нагуляла… Таскается почём зря…

Рабочих после смены отвозили обычно в душ. Надеясь на лёгкую победу, Сашко однажды намекнул, что хочет быть с нею. Маля отказалась.

В один из выходных она прилегла на диван к Сашеньке, пригрелась рядом и не заметила, как уснула.

– А Маля дома? – разбудили её вопросом из кухни, где находилась мать.

– Дома, дома! – отозвалась из спальни Маля. – Что? Опять ЧП? Срочно надо на работу?

– Да нет, тут к тебе гости, – подошла мать.

– Что им ещё? – увидела Сашка́ с напарником и недружелюбно поинтересовалась: Чего вам?

– Да мы в кино тебя пригласить, – смутился Сашко.

– В кино!?.. А что за кино?

– «Тарзан». Хорошее, говорят.

Так началась их платоническая любовь. Весной в клубе, на танцах, произошла схватка за обладание львицей.

– Выйдем, поговорить надо! – рванул Михаил соперника за рубашку.

Глухой треск разорванной ткани – и у Сашка оголилась рука.

– Ты чего, дурак, охренел? – отодвинул он за спину невысокую Малю.

– Пошли, говорю! – ударил Михаил по обгорелому затылку.

– Ты чо? Больно ж!

– Она моя, щенок! Понял? – наступал Михаил.

Сашко был ниже на полголовы да ещё и смотрелся общипанным гусем, но – изловчился, опрокинул соперника на пол и скрутил ему за спиной руки. Подоспели парни, и драчунов разняли. Глядя в злое лицо Михаила, Маля, не стесняясь, при всех отчеканила:

– Дерись со мной, а его не трогай. И оставь меня в покое. Не люблю тебя больше. Всё! – взяла Сашка за руку и вывела его из клуба.

Пунктиры семейной жизни

1955 год был годом отмены спецкомендатуры. И так как родственники Сашка были настроены против «шалавы», молодые воспользовались свободой передвижения – никому ничего не сказали и уехали в Братск. Работы для Мали там не нашлось, и они уехали, пробыв в городе три дня. Попутчики в вагоне советовали шахтёрский Углеуральск: «Сто процентов, там без работы не останетесь» – и шахта N4 стала конечным пунктом их странствий.

Сашко устроился проходчиком, Маля – откатчицей вагонеток, а потом выучилась на газомера и работала на участке вентиляции.

Домой писала радужные письма, на них приходили малограмотные ответы Лили. В них она плакалась и упрекала, что зря её забрали из детдома, – «всего четыре класса окончила, а в детдоме окончила бы семь». В 1957 году Лиля приехала в гости к сестре, да так и осталась. Так Углеуральск стал судьбоносным и в судьбе Лили: она устроилась на шахту, приобрела профессию токаря, познакомилась с завербованным из Ленинграда отбойщиком и вышла за него замуж.

Сашко с Малей снимали комнату в частном доме и два года вкалывали в мечту— собственный дом. Но наступил 1958 год – год, когда всех женщин выводили из шахт. И Амалия с Лилей остались без работы. Семья Лили уехала в Ленинград к родителям мужа, СашкО принял решение вернуться на рудник – к тёте.

Рулетка крутила беспристрастно, но, счастливая бабьим счастьем и тем, что муж принял сына, Маля на время не оглядывалась, над жизнью не задумывалась. Её радовало, что оба Саши, маленький и большой, прекрасно ладили друг с другом. Летом были рыбалка, грибы и купание в реке, зимой – лыжи и по вечерам сказки. Через два года, осенью, у них родилась дочь Нина.

Молодые мечтали о собственном доме, но жизнь на руднике день ото дня всё тяжелела. Как уходит из мелководья рыба, так уезжали отсюда люди – сомневались и они, стоит ли строить дом в этих местах. Магазинные полки, щедро-обильные в прошлом, оголялись с неимоверной быстротой. Деликатесами становились не только мясные продукты, но и мука с подсолнечным маслом.

Тоскливая нехватка всего, чего ни коснись, наводила на мысль, что из этой дыры надо выбираться. Но куда? Где найти место, чтобы и детей выучить, и самим было легче? Над ребусом этим молодая семья размышляла вечера. Надвигался декабрь 1961-го. После очередного совещания с мужем Маля решила съездить на разведку в Актюбинск, где к тому времени жила семья тёти Эмилии.

Как только ликвидировали комендатуру, тётя из Малиновки перебралась с сыновьями на родную Днепропетровщину, в родной довоенный колхоз, но из прежних жителей они никого не нашли, а новые не приняли их, и вскоре при невыясненных обстоятельствах трагически погиб её старший сын. После его похорон тётя с детьми, золовкой и осиротевшими внучатами перебралась в северный Казахстан, в город Актюбинск.

Сашу Маля оставила с мужем, а сама с маленькой Ниной и рюкзаком за плечами отправилась к тёте. Вышла из поезда и – ахнула: на привокзальных витринах, как в доброй сказке: мясо и макароны, крупа и жиры, конфеты, икра и всякая прочая вкуснота.

Её телеграмму: «здесь рай есть всё срочно увольняйся» Сашко получил на другой уже день. Посоветовался с дядей.

– И ты ей веришь? – засомневался дядя. – Быть того не может, чтобы в одной и той же стране в одном месте было всё, в другом – ничего!

И Сашко остался. Осталась и Амалия – уезжать от изобилия не хотелось.

Открывавшемуся детскому комбинату требовались рабочие, и её без проволочек оформили няней в старшую группу – для полноты счастья не хватало лишь сына с мужем. Переговоры тянулись полгода, на них уходило много денег, и Сашко, наконец, сдался. По приезду ему улыбнулась ещё и удача: он устроился на высокооплачиваемую работу— участок гражданского строительства при железной дороге. На окраине Актюбинска жило много немцев. За 1000 рублей купили они недостроенный дом – три большие комнаты с изолированной кухней.

И рулетка закрутила, казалось, стабильное благополучие.

В 1964 году у них родилась Лена, но с этого времени затормозился и «прогресс» области – дефицитом становился даже хлеб.

Спасала семью работа Мали в детском саду, куда хлеба выписывали всегда больше, чем нужно было, и каждый в конце рабочего дня уносил с собой булку домой. Маля не жаловалась – была счастлива, что знакомое чувство голода обходило их стороной. Жилось почти что хорошо: на крупные бытовые вещи выдавались талоны. По талонам купили ковёр, Сашка записали в очередь на мотоцикл. На себя и детей Маля сама всё шила, в одежде и обуви была неприхотливой и аккуратной – в одних и тех же туфлях по два-три сезона ходила…

В детском саду существовала «чёрная касса» – с каждого ежемесячно удерживали по 16 рублей. За год ко дню рождения набегала приличная сумма – 192. С этими деньгами Маля мечтала окоролевить свой гардероб, но тут, как назло, подошла очередь на мотоцикл. Снимать со сберкнижки 540 рублей Саш ко не хотел.

– Снимем деньги – пропадут проценты! Давай к 380 руб из «чёрной» кассы займём у кого-нибудь 160 руб., а потом потихоньку будем расплачиваться.

– И у кого ж мы займём?

– У всех, кто не жадный, – с миру по нитке, а проценты останутся.

– Да ты, я смотрю, самый жадный и есть. Мне уже в люди выйти стыдно. Столько лет ни новой блузочки, ни платья, да и обувка разваливается.

– Для меня ты и такая лучше всех. Рассчитаемся за мотоцикл – нарядишься.

Маля подумала и согласилась – не раздетая ж, в самом деле! Но зарплаты Сашка всё тощали, так что год оказался напряжённым – с долгами рассчитывались, как из подо льда выбирались. За день до дня её рождения зашёл Сашко как-то в детский сад и при всех выложил на стол получку – 25 рублей. От удивления Маля так и присела, но потом рассудила, что деньги просто недодали и что Сашко донесёт их в аванс, но в аванс он выложил лишь 50 руб. Прожить на эти деньги было невозможно – она собрала чемоданы и выдвинула ультиматум:

– Не уволишься – уйду: без твоей зарплаты мы легче проживём.

Он не на шутку растерялся. Выручил кум: «Переходи ко мне на автокран, там зарплата 250–300 рублей. Правда, работа связана с командировками, но ты молодой – выдюжишь». Лаконичное заявление Сашка «Денег в семью не приношу, потому от меня уходит жена» – подписали без тех двенадцати дней, что по закону в обязательном порядке надо было отработать.

Сашенька к тому времени окончил восемь классов. Солидаризуясь с друзьями, он поступил в профессионально-техническое училище в селе Родниковка – поступок, однако, выстрелил по планам родителей: учитывая его математические наклонности, они подыскивали ему и соответствующую школу. Доводы сына, что за два года он выучится на механизатора и уйдёт в армию с профессией, казались правильными, но… кем-то навязанными. Родители пробовали его отговорить – не смогли.

После года в училище он, однако, заявил, что «учиться на механизатора передумал – лучше на шофёра». Начали допытываться, чем вызвано решение. Оказалось, в село прибыло много беспризорников, любителей сладостей, и они обворовывали магазины. Родниковка превращалась в очаг преступлений, Саше хотелось вырваться. На мотоцикле родители раз в неделю привозили ему хлеб и овощи. Приехали однажды, а он в постели – в синяках и ссадинах.

– Что случилось, сынок? – испугалась Амалия.

– Когда на лежачего бросаются с кирпичами, по-другому не бывает.

– За что тебя так?

Он не хотел признаваться – уступил настойчивости отца. Саша отказался стоять «на часах», и от него решили избавиться. Боясь, что он «расколется», его решили убить, но не добили. Боясь за жизнь сына, Амалия хотела его увезти.

– Нечего слюни разводить! – возразил отец. – Что за манера не доводить начатое до конца? Пусть учится защищаться.

И Сашеньке пришлось доучиваться.

После училища выпускники обязаны были отрабатывать два года в целинном совхозе «Комсомольский». Сашко с автокраном мотался по Казахстану— электрифицировал кишлаки. Очередной его командировкой стал совхоз «Комсомольский», в котором был сын. С гостинцами (сгущённым молоком, шоколадами и другими сладостями) Сашко у первой встречной поинтересовался, где найти Сашеньку. Женщина улыбнулась.

– А-а, вы на свадьбу?

– Какую такую свадьбу? – не понял отец.

– Как какую? Вы что – не знаете, что у вашего сына сегодня свадьба?

Сашко не стал расспрашивать – лишь поинтересовался, куда пройти. Сын увидел отца и от неожиданности растерялся. Сашко не стал ему выговаривать, но со знакомыми, отъезжавшими в Актюбинск, отослал Мале записку: «Срочно бери отгулы и выезжай, дело касается сына». На «кукурузнике» она прилетела на другой уже день.

Бабушка, у которой они остановились, рассказала историю Веры-»невестки»: помощница повара, из местных, с молоденькими всё свадьбы справляет, с Сашей – четвёртую уже, но приезжают матери и увозят сыновей.

Ранним утром они отправились к дому «невестки». Сашенька глянул в окно, увидел родителей, схватил брюки и выскочил на улицу, застёгиваясь на ходу.

– Что это за свадьба такая скоротечная? – упрекнул отец.

Уставившись в землю, сын тупо молчал, а когда поднял голову, в глазах было столько немого стыда, страдания и чего-то ещё, что отец отважился на провокацию:

– Если по любви, то ладно, а если – нет?.. Может, домой улетишь?

– Заводи «Зил» – вези к самолёту, улечу с матерью.

– Времени до отлёта ещё есть, – обняла его Амалия. – Иди простись, объяснись и скажи, что родители увозят.

– Не буду я прощаться. Заводи, отец, мотор.

– Значит, в этой «свадьбе» любви не было?

– Не было, – покраснел он.

Директор совхоза взбунтовался было, что теряет специалиста, но Сашко отрезвил его:

– Работа для крановщика найдётся?

– Найти-то найдётся, но деньги на кран где я возьму?

– Не надо денег – всё сделаю бесплатно, только верни мальцу документы.

– Ну, тогда лады, – согласился директор.

По возвращению в Актюбинск отец устроил сына на бульдозер в свою организацию. Молодого и энергичного, его хорошо приняли в коллективе.

Наступила зима. Сашко-отца с передвижным краном откомандировали в один из дальних кишлаков. Столбы для электропередач поступали по железной дороге, но после трёхдневной метели дорогу занесло и к вагонам было не подступиться. Сашко отправил в Актюбинск телефонограмму – просил бульдозер для расчистки спрессованного снега.

– Только не сына! Кого угодно, только не его! – повторил он несколько раз.

В один из морозных дней на горизонте показался трактор. Сашко остановился, всматриваясь: «Наверное, бульдозер». Рёв трактора заглох и из кабины выскочил сын.

– Здравствуй, сынок, но я просил, кого угодно, только не тебя!

– А я чем хуже? – улыбнулся Сашенька. Трёхмесячную командировку отца с сыном продлили на полгода, и им пришлось пробыть здесь зиму и весну. Захолустье захолустьем, а молодёжь молодёжью – со своими интересами и проблемами. Эта станция исключением не была: местные постоянно враждовали с приезжими из-за девушек.

СашкО к тому времени сильно простыл, его увезли в город с высокой температурой. И Сашенька остался один. А был он влюблён в красавицу – дочь репрессированных молдаван, но девушку, что была запугана пристальным вниманием «женихов», местный парень уступать не хотел.

13 мая 1971 года Сашеньку видели недалеко от чайной мирно беседующим с девушкой. Вскоре они разошлись: он к вокзалу, она в деревню. Темнело. Вдруг от дома к дому шагнула страшная весть: Саша лежит на рельсах с разможжённым черепом. Недалеко валялась записная книжка. В ней было: «Мне так хотелось любви!» Как и что произошло, известно одному Богу.

А было ему всего семнадцать!..

Амалия казнилась, что не настояла на среднем образовании, что не взяла его из училища, Сашко – что оставил его одного…

У Сашка́ была хорошая зарплата, но командировки и питание всухомятку сказались на желудке – проблемы со здоровьем вынуждали искать другую работу. Ничего, кроме оклада сантехника в 160 рублей, не нашлось, и он согласился.

Вскоре произошла смена власти политических лидеров: Никиту Хрущёва сменил Леонид Брежнев, и за ночь случилось то, что случается в волшебных сказках, – произошло чудо: утром магазины расцвели изобилием.

Престиж и корысть

К моменту гибели Сашеньки младшей Леночке исполнилось семь. В сентябре обе пошли в школу: Лена в первый класс, Нина в четвёртый. Неутолённая жажда знаний росла и в самой Амалии. Проверяла уроки дочерей и училась сама. Когда-то мечтала выучиться на бухгалтера, но время распорядилось по-другому.

Однажды на заборе рядом с домом Маля увидела объявление о годичных курсах бухгалтеров – зашла, поинтересовалась.

– Да, группа укомплектована не полностью, записаться ещё можно, – обнадёжил директор. – Начало занятий через день. У вас какое образование?

– Было семь, – отчаянно соврала она, помолчала и нерешительно добавила, – когда-то, до войны.

– Не забудьте прихватить документ об образовании.

В первый день о документе никто не спросил, и она начала посещать занятия. По математике её ставили в пример – сложней было по русскому языку.

Курсы подходили уже к концу, как однажды после занятий её задержали: в личном деле не оказалось свидетельства об образовании. От страха, что всё раскроется, Малю прошиб холодный пот, но она быстро нашлась:

– Не знаю, Лидия Семёновна, может, оно выпало, и техничка его выбросила?..

– Я всех опросила – никто ничего не выбрасывал. Сделай запрос – пусть новый документ вышлют.

– Ну, что Вы, Лидия Семёновна! В войну там всё разбомбило. Да и пока пришлют… Может, какую-никакую справку сделаете?

– Ну, ладно, подумаем с директором…

Больше на тему свидетельства об окончании семи классов с нею не заговаривали. И вот, наконец, последний день занятий! После торжественного собрания вручали дипломы. От значительности момента Амалия заплакала: она – и диплом, и почти что «красный»!.. По дороге домой всё думала, куда бы устроиться. Свернула в свой переулок. На брёвнах с кем-то судачила у ограды соседка. Лица обеих женщин – задумчиво-напряжённые.

– А вот и бухгалтер лёгок на помине! – оживилась соседка. – Хвастай документом! Покажь оценки-то!

Маля подошла, показала – всё больше пятёрки.

– Знакомься – моя давняя подружка Марья Николаевна, главбух Западно-Казахстанского железнодорожного участка по лесонасаждениям. У них второй бухгалтер ушла в декретный отпуск. Замену ей ищут – может, пойдёшь?

Мистика!.. Думала-гадала, куда б устроиться, а тут работа сама её ищет. Не она – её сватают! Так удачно рулетка ещё не играла, и от неожиданности Маля растерялась:

– Так у меня ж практики нет!.

– Заодно и практику получишь.

В разговор вмешалась незнакомка.

– Временно, на два года, никто не хочет устраиваться.

– А я согласна! – боднула Маля так, что шапка пышных волос заколыхалась, и женщины рассмеялись.

Через месяц Амалия уже всё, как семечки, щелкала, так что на неё не могли нарадоваться. Начисляла ли зарплату, выдавала ли и оформляла документы – всё к сроку, правильно и без напоминаний. Подошло время ухода, отпускать её не хотели.

С рудника к тому времени перебралась в Актюбинск и мама Рита с сыном, так что жили теперь все рядом. В 1976-м подошёл пенсионный возраст Маргариты, и Амалия отправилась в пенсионный отдел оформлять матери пенсию – заодно проверить и свои документы. И узнала новость, от которой потеряла покой: если к её стажу за отработанную на руднике вредность прибавить ещё два года «за вредность», на пенсию можно будет уйти на пять лет раньше – не в пятьдесят пять, а в пятьдесят!..

Заманчивая перспектива личной свободы не давала покоя. И она сделала то, на что бы не всякий решился, – оставила престижную бухгалтерию и на заводе «Актюбсельмаш» освоила вредную профессию гальваника.

После обработки в бензине, каустике, соляной кислоте и специального покрытия невзрачная, маслянисто-грязная фурнитура становилась неузнаваемой. Глядя на продукцию станка, что выплёскивал волшебные блестящие детали, она забывала о вредности и тяжести труда.

– Какие были грязные, а какие стали! Игрушки – да и только! – восхищалась она конечным продуктом.

Нина

Старшая дочь Нина, что оканчивала десятый класс, отличалась математическими способностями, как и покойный Сашенька. Она списалась с Московским институтом электронной техники (МИЭТ) и весь год отправляла туда контрольные. В итоге получила приглашение на место в общежитии со стипендией. Счастливым родителям казалось – они выиграли лотерейный билет.

Кроме математических способностей, дочь была ещё и спортивной: в детской юношеской спортивной школе (ДЮСШ) с пятого класса занималась гандболом – выступала в роли вратаря. Тренер был строгий, и команда завоёвывала обычно призовые места. Затем он уехал, и про спорт на какое-то время было забыто. В десятом классе пронёсся слух, что бывший тренер выступает судьёй в матче Киргизия-Казахстан. Прошло какое-то время, и Нина получила неожиданное приглашение выступить в роли запасного вратаря.

Между ученицей и тренером, что проживал в городе Шевченко, завязалась переписка. Кандидат на золотую медаль, Нина сдала последний экзамен, но рассвет встречать не стала и втайне от родителей отправилась в гостиницу к тренеру, что приехал к выпускным экзаменам. Амалия работала в ночную смену, Сашко спал, и, когда утром обнаружилось исчезновение дочери, оказалось, что она улетела в Шевченко с одноклассницей – будущим капитаном команды.

Амалия требовала вернуться, но Нина убедила родителей не беспокоиться: живёт, мол, в гостинице на полном гособеспечении и занята любимым делом – подготовкой к соревнованиям. И, действительно, через десять месяцев в городе Фрунзе состоялся матч, в котором они одержали победу. Однако у тренера на девушку были виды не только, как на вратаря: он ждал её совершеннолетия, и, как только оно наступило, склонил к замужеству.

Московский институт был перечёркнут, и образовательный финиш Нины свёлся к факультету гидрогеологии в Алма-атинском политехническом институте. В результате устроилась, как и мать, на вредное производство – в лабораторию по исследованию урановой руды. Мать ругалась и переживала: дочь пренебрегла жизнью в столице и возможностью сделать карьеру.

Лично у Амалии два года вредного производства подходили к концу. Наконец-то можно было и отдохнуть, и она с согласия Сашка уехала с Леночкой на Украину— в Житомир в гости к подруге.

Житомир

И, как в другой мир, попала. Из сухого, горячего и пыльного Казахстана переместилась в край благородно-нежного тепла и щадящего солнца. Красивые и важные, как каштаны, люди восхищали уверенностью, рынок – фруктами и приятной дешевизной.

Вечером с подругой вспоминали, как они в Актюбинске работали в детском саду, когда доставали всё из-под полы и по талонам.

– Да-а, ты райское место нашла, по-хорошему завидую.

– А ты не завидуй – оставайся. Сестра вон комнату сдаёт, найти работу – не проблема.

– Да я-то с удовольствием: Украина ж – моя родина. Надо с Сашко посоветоваться.

– А чего советоваться – он, думаю, только «за» будет.

– Не знаю, столько лет о своём доме мечтал! Только отделали – и бросать? Нелегко это – сама знаешь.

– В Актюбинске зарплаты маленькие, климат опять же – не подарок. Всё дорого. Чего раздумывать?

– Ну, тогда с работой помоги. Найду работу – может, и Сашка́ перетяну.

Подруга советовала общество слепых:

– Им нужны рабочие. Да и квартиры строят там быстрее, чем в других организациях.

Директор, не колеблясь, принял Амалию без документов. В телеграмме мужу она убеждала его как можно скорее уволиться самому и уволить её.

Сашко́ снова не поверил, думал – разыгрывает.

Она попросила отгулы, оставила Леночку на подругу и уехала в Актюбинск. Увольнять Малю не хотели, пришлось отрабатывать положенные по закону двенадцать дней – время, в течение которого склоняла СашкА на продажу дома и переезд.

Он не соглашался.

В Житомире меж тем набегали прогулы – ей грозило увольнение. Спасло, что в декретный отпуск уходила одна из работниц, и Малю приняли с испытательным сроком на место беременной. Всё складывалось хорошо – плохо было главное: прикипевший к дому Сашке не хотел покидать Актюбинск. И она уехала без него.

К концу года Сашко́ приехал на разведку. Пока Леночка была в школе, а жена на работе, расхаживал по окрестностям. Ему всё нравилось – отторжение вызывали «хохлы», и связано это было со службой в армии. Как ни убеждала, ни уговаривала Маля, он уехал, оставшись при мнении, что «все хохлы – продажные шкуры».

С тех пор семья держалась на праздных выездах в гости друг к другу. Созрел Сашко́ для переезда только через полтора года. Продал дом и деньги положил на свой счёт. Она не возражала – доверяла: вместе было прожито четверть века.

По приезду он устроился в один с Малей коллектив – наладчиком. Раньше они делили меж собою часы, на которые приняли Сашка, и каждому выгорал небольшой приработок. С приходом нового наладчика они теряли приработок, и Сашку́ всячески начали вредить. Он нервничал и всё рвался уволиться.

Жила семья на квартире. За 55 рублей (деньги немалые!) снимали 11-метровку в трёхкомнатной «хрущёвке», но тревожило не это, а то, что жили, как бомжи, – без прописки. Через два года Мале удалось втиснуться в квартирную очередь. Сашко́ недоумевал:

– Ты как сумела? У нас же прописки нет!

Не желая портить своеобразный праздник души, она беспечно отмахнулась:

– Прописку никто не потребовал. Кроме нас с тобой, эти бумажки никому не нужны.

Надежда на благоустроенную квартиру поддерживала благодушный настрой – Сашко́ успокоился, увлёкся рыбалкой и всё реже вспоминал проданный в Актюбинске дом.

Неприятности Сашка́ на работе вносили диссонанс в их личные отношения. В такие минуты он замыкался, терял аппетит и всё рвался уехать.

– Потерпи, родной, очередь близко, – убеждала она. – Получим квартиру, перейдёшь на другую работу.

Взбудоражил Сашка́, и без того нервного, ночной звонок брата из Перми.

– Слушай! – кричал брат, работавший управляющим трестом Зап-Урал-Энерго. – Нам трёхкомнатную квартиру дают, но мать не хочет выписываться из 2-комнатной кооперативки. Чтобы ей остаться, надо в кооператив внести взнос. А какие у матери деньги? Вы же дом продали – выручи! Мать останется, и вы с нею.

– А ты почему не заплатишь?

– У меня нет таких денег.

Не верилось, что у управляющего трестом нет денег, однако спорить не стал и поговорил с Малей.

– И чьей тогда будет квартира? – удивилась она. Проконсультировались. Оказалось, квартира в случае смерти матери переходила очередному члену кооператива. Сашку́ в таком случае причиталась лишь её стоимость за вычетом износа. Получалось, он не приобретал, а терял.

Маля убеждала не соглашаться, но неурядицы на работе подогревали, и Сашко́ не выдержал – снял с книжки деньги, заплатил за кооператив и уехал к матери, надеясь, что без него жена быстрее созреет для Перми, но Маля в края детских скитаний возвращаться не хотела.

Настроенная на умеренный Житомир, она, в свою очередь, ни минуты не сомневалась, что, как только получит квартиру, Сашко вернётся в семью. Он бобылил в Перми, она – в Житомире, а в итоге – всё больше отвыкали друг от друга.

Личная рулетка давала сбой.

И вдруг – повестка в районный отдел милиции. Она терялась, но, кроме прописки, причин не видела. И не ошиблась: за нарушение паспортного режима ей предписывалось покинуть Житомир в течение 24 часов.

– Откуда у вас мой адрес – я же не прописана! – удивилась она в паспортном столе и, не сдержавшись, надрывно заплакала.

Успокоилась и начала доказывать, что никакой она не нарушитель: с хозяйкой не раз приходила она в паспортный стол, но её не прописывают. Начальник кричал – секретарша слушала и при выходе незаметно сунула ей в руку записку.

Во дворе Маля развернула скомканную в ладошке бумажку и прочла: «Обратитесь в областное управление паспортного стола». 24 часа начинали свой отсчёт, и она последовала совету. В областном управлении выслушала чиновный ответ секретаря:

– Начальник на партийном собрании в актовом зале. Сегодня его не будет.

Терять ей было нечего – у двери актового зала села сторожить начальника. Почувствовала голод и вспомнила, что за день ничего не ела, но буфет был закрыт— оставалось терпеть.

К девятнадцати из актового зала начал выходить народ. Заметив человека в военной форме, Маля поспешила к нему.

– Меня из города выгоняют. В 24 часа, – сказала она и заскулила не то от обиды, не то от голода.

На них начали оглядываться, и начальник отвёл её в сторону. С трудом сдерживая рыдания, Маля сбивчиво объясняла. Очевидно, лишние глаза и уши были начальнику ни к чему – он предложил зайти к нему в кабинет.

– Два года мыкаюсь, – начала она уже более спокойно, – не прописывают. Почему, не знаю.

– Этого зазнайку давно следует пропесочить, – зевнул начальник. – Сегодня пятница, в выходные выселять не станут, а в понедельник пропишитесь вот с этой бумажкой. Уже поздно, да и устал я – пойдёмте.

При выходе Амалия едва не свела всё к нулю.

– А почему не прописывали? Потому что немка – да?

У начальника взлетели брови, и он жёстко приказал:

– Дайте сюда паспорт!..

«Дёрнул чёрт», – казнилась она, – но деваться было некуда, достала из сумочки паспорт.

Он долго изучал её данные.

– Нет, национальность здесь ни при чём, – вернул он паспорт с задумчивым видом.

Оказалось, начальник был поляком, не украинцем – обстоятельство, что заставило рулетку сыграть в её пользу.

Не сомневаясь, что донос на неё по поводу прописки – дело рук анонимщиков, терялась, кто это мог быть: брака она не делала; её детали отправляли, как образцовые, на выставку в Киев, а недавно за высокое качество продукции ей вручили именной штамп «Знак качества», за который к зарплате шла прибавка пять рублей. И вспомнила завистливые взгляды… В результате – зависть и донос!..

Ребус этот разрешился сам собою. Зашла как-то после работы в душ, где ливнем журчала вода. Сквозь шум донёсся негромкий разговор. Маля прислушалась.

– Ще двух рокив ны робыть, а строить из сэбэ, будто во-на тут главна… Ф-фашистка проклята…

– И «Знак» вжэ получила…

– Ничо, ны всэ коту маслэниця – може, йи з городу скоро вытурять, – донёсся злой голос бригадира прессовщиц.

Амалия тихо прошла в кабину, открыла кран – вода забилась, заплескалась о бетон.

– О, а мы и ны учуялы, як ты вийшла! – одна поверх другой смотрели они, нагие, в позе ожидания.

Затем в ночную смену у неё сломался пресс, а запасной, что стоял в углу, штамповал брак – работать на нём никто не хотел. Оставалось опробовать «бракованный» пресс и проверить, почему он гонит неправильную пресс-форму. Маля долго мучилась, подбирала режим температуры и давления, но удача улыбнулась: при норме 800 она сделала 1000 деталей – план перевыполнила!

На другую ночь снова встала к «бракованному» прессу, но не сделала и ста деталей, как подошла одна из работниц.

– Ты учора на ём робыла – сёгодни буду я, – и толкнула.

– Убери руки! – дёрнулась Амалия. – До меня на нём никто работать не хотел. Я освоила – и вам завидно стало. Не уйду.

Женщина тянула за рукав: «Прыихала хфашистка, порядки тут устанавлюе», и из детской памяти всплыла семья «фашистов», что подарила Мале золотые серёжки. Чтобы не дать разгореться скандалу и не омрачить воспоминания, отошла и устроилась в раздевалке на лавочке – там до утра и продремала.

Её пресс отремонтировали только к следующей смене. Беспристрастная рулетка выдавала то проигрыши, то выигрыши – и теперь всё больше из-за национальности.

Квартиранты

Леночка окончила десятилетку и уехала к отцу в Пермь, чтобы там поступить в медицинский институт. Амалия отговаривала её: «Вначале испробуй себя санитаркой. Может, вид крови не для тебя». Лена не слушалась – тем более, что отец прибегал к популярным байкам и советовал дочери не институт, а училище:

– Быстрее приобретёшь специальность и раньше начнёшь самостоятельную жизнь. Евреи, знаешь, что говорят? Главное в жизни не образование, а хорошо устроиться. Хорошо устроиться можно, если пробиться на гормолзавод или мясокомбинат.

Мораль сей «рулетки» сработала, и дочь поступила в профессионально-техническое училище на мясо-молочное отделение.

Амалия в поте лица работала в Житомире. Платить за комнату столько же, сколько и раньше, было тяжело, и она попросила снизить квартирную плату – хозяйка отказалась.

– Раз так, – решила Амалия, – придётся искать другую квартиру.

И прозондировала, где и кто сдаёт квартиры. Ей посоветовали семью из двух мужчин, что жили в трёхкомнатной квартире и нуждались в уборщице. Это был один из старых купеческих домов, но при советской власти из него сделали шесть квартир с отдельными входами. Марк Алексеевич, из «бывших», в прошлой жизни дворянин, при советской власти актёр и пенсионер, остался вдвоём с сыном, музыкантом-шизофреником после неожиданной смерти жены. От радости, что Маля согласна варить и убираться, старик согласился не только на прописку, но и на бесплатное проживание.

Поняв, что задумка Мали уйти на другую квартиру – не розыгрыш, хозяйке захотелось сравнить новую квартиру со своей, и она решила помочь перенести ей вещи. Вошла и зажала нос:

– Фу, та xiбa ж у такий нечистоти можна жити? Дихати ж ни можна! – и потянулась к форточке.

– Выскребу, вымою – уйдёт и грязь, и вонь.

– Залишайся у мене, я квартирну плату зменшу.

– Поздно, надо было уменьшать, когда просила.

Жили мужчины уединённо. У каждого был свой горшок, для большого туалета во дворе выходили один раз – других моционов у них не было. Соседка иногда приносила из столовой варево. Разогревая её, мужчины забывали про включённую электроплитку, и пища пригорала. Строй кастрюль отмокал на кухне – вонь стояла неимоверная.

Амалию не испугало, что жить предстояло в проходной комнате, – она попросила отпуск и запустила рулетку быта. Первым делом выбросила кастрюли и купила новые.

Заметив это, Марк Алексеевич попробовал возмутиться:

– Малечка Ивановна, так их же ж можно было почистить! Пол никогда не мылся, грязи на нём было в несколько слоёв. Попробовала соскрести лопатой – получилось неровно. Догадавшись навести воду с каустиком, выплеснула её на пол – отмылась и грязь, и облезлая краска, с ними ушла и вонь.

После еды сын обычно ложился спать, со стариком случались иногда беседы об искусстве и театре, переключались на старость – на то, что смерть затерялась…

– Звать её, Марк Алексеевич, грешно – она сама придёт. А умереть я вам не дам: 75 для мужчины – не старость.

– Ваши слова, как аплодисменты щедрого зрителя. Жаль – не исцеляют. Аркашу тяжело одного оставлять. Хоть и решено, что после меня его возьмут в дом инвалидов (документы уже готовы), все равно жалко.

– И давно это с ним?

– После седьмого класса началось, но музыкальное училище всё же окончил.

– С ним легко – не буйный.

– Это и спасало нас с женой.

Режим отца и сына был театральный: завтракали в 14, обедали в 20, ужинали в 3 ночи, затем принимали снотворное и спали до обеда. Старик сиживал иногда на крылечке, ночами на несколько минут выходил и Аркаша.

Чтобы вернуть их к нормальному режиму, Амалия каждый день сдвигала график приёма пищи на полчаса. Довела его до нормы и начала питаться в одно время с ними, еду относила каждому в свою комнату. Марк Алексеевич оживал. Как-то вышел он из комнаты и кокетливо стал в позу.

– Как я вам, Малечка Ивановна?

Скользнув по его засаленному жилету, она улыбнулась:

– Давайте – другой куплю.

– Зачем? Он совсем ещё хорош, только вот здесь, – показал он на карман, – зашить надо. Это я сделаю, это несложно.

Он окреп и однажды решил отправиться на рыбалку, но вернулся без рыбы, удочек и корма.

– Судьба, Малечка Ивановна, посмеялась над старым человеком.

– Что случилось?

– Раки у берега всю наживку съели, но ничего – подышал ионами. Это так прекрасно! Так замечательно!

Лена тем временем жила с отцом в Перми. За десять месяцев окончила училище и получила направление в лабораторию гормолзавода. От счастья, что дочь «устроилась по-еврейски хорошо», папа на радостях отправился в путешествие по Волге.

Оставшись одна, Лена загрустила. От тоски и одиночества рванула на выходные к маме в Житомир – увидела, каково ей с двумя больными мужчинами, и решила остаться.

Вернулась в Пермь, за два дня уволилась, оставила короткую записку: «Папа, прости, я маме сейчас нужнее» и уехала. Полный свежих впечатлений, он вернулся из турне, нашёл на столе записку и понял, что с отъездом дочери потерял и семью.

Водные процедуры Марка Алексеевича и Аркаши сводились к мытью рук и лица, и мать с дочерью решили устроить им баню.

Квартира отапливалась газовым бойлером. Добившись в ЖЭКе колонки, они выпилили в полу доски под ванну, чтобы забетонировать тумбу, и от удивления присели: под полом открылась пустота в человеческий рост, её следовало заполнить.

В музучилище рядом с домом делали ремонт, и цепкий взгляд Амалии тотчас оценил горы мусора и баки с готовым раствором. За бутылку водки прораб разрешил брать столько мусора и раствора, сколько нужно, и женщины три дня заваливали яму, превозмогая боль в спине и руках. Когда всё схватилось и подсохло, установили ванну, соединили толстым резиновым шлангом слив с канализацией, и Амалия опробовала сооружение на себе.

– Марк Алексеевич, сегодня я хочу устроить вам банный день. Как вы? – спросила она.

Старик загорелся:

– Я – очень даже положительно! Это такое счастье!

С полотенцем через плечо и каким-то маленьким свёртком протопал он в ванную. Амалия локтем, как маленьким детям, проверила температуру.

– Малечка Ивановна, вы меня сварить хотите?! – и, не доверяясь ей, бросил в воду градусник.

– Марк Алексеевич, это нормальная вода. Посидите, по-отмокайте, а потом я Аркашу пришлю – спину Вам потрёт.

Старик упирался. Амалия зачерпнула небольшим тазом воды:

– Ставьте ноги.

Он попробовал и спорить не стал, через час вышел довольный и весь красный.

– Отдохну, затем потру спину Аркаше.

Аркаша, два года не знавший ванны и бани, отчаянно тряс головой и робко выглядывал из своей комнаты – купаться не хотел. Его выманили хитростью и с трудом увели в ванную. Что он там делал, осталось тайной, только вышел он оттуда уже через несколько минут. Проснулся Марк Алексеевич помыть спину сыну – он безмятежно спал.

– Как же так? – развёл руками старик. – Два года не мылся… а спина опять грязной осталась?!..

Чиновничья карусель

Устроиться без блата на гормолзавод, где за рубль можно было купить трёхлитровую банку дорогих и дефицитных сливок, в Житомире нечего было и думать, и Амалия устроила дочь учётчицей в свой цех.

С приходом новенькой ощутимо выросли заработки, собрания переходили в настоящие митинги: рабочие поняли, что раньше их обсчитывали. Уважение к Лене шло по нарастающей, и за хорошую, добросовестную работу начальство рекомендовало её в Днепропетровский экономический институт, но она сдала экзамены в медицинское училище на фельдшерско-акушерское отделение и осталась с матерью.

Однажды, когда они с хозяевами мирно чаёвничали в большой прохожей комнате, затрещали стены. Амалия вскочила перекрыть на кухне газ. Пока закручивала краны, стена кухни и смежной комнаты другого подъезда начали раздваиваться. Образовавшаяся брешь росла, становясь похожей на горную расщелину. Все напряжённо вжали головы: мужчины и Лена в зале, Амалия в кухне. Выбегать через двери было далеко, и они через кухню выпрыгнули в образовавшийся проём вместе с жильцами другого подъезда.

Хорошо – обошлось без жертв. Был глубокий вечер, но толпа зевак росла. Оказалось, грунт осел – стены и повело. Электрические провода разорвало, дом погрузился во тьму. Ночь провели кто во дворе, кто в разорванном доме. Утром приехала «аварийка». Весь день налаживали газ, свет, закладывали кирпичом проём – штукатурили жильцы сами. Дом признали аварийным, и уже через два месяца мужчинам предоставили новую двухкомнатную квартиру. Чуть позже переселили и других жильцов; в доме оставались только Амалия и Лена – с временной пропиской.

Осенью 1985-го Лена окончила училище. Амалия искала, как сохранить городскую прописку дочери, – отпускать её в глухомань не хотелось. К тому же было обидно: большинство выпускников по блату умудрились получить распределение в город – Лене не удалось. В горздравотделе посоветовали найти пригород, где не держались «москали». Найти такой район посчастливилось: полунемка, полуукраинка, Лена устраивала здешнее начальство. Оставалось последнее – добиться перераспределения в училище. Рулетка на сей раз сыграла благосклонно: городскую прописку дочери удалось сохранить.

Квартирная очередь продвигалась быстро, а пока жили в аварийном доме, но ЖЭК (жилищно-эксплутационная контора) постоянно настаивал на выселении – внаём, мол, жильё сдавать запрещено. Амалия просила подождать, не доводить дело до суда, но ЖЭК оставался неумолимым. Начиналась «перестройка» – годы развала СССР. Выпускать из рук землю в центре города нарождавшаяся буржуазия не хотела, и дело довели до суда.

Судью и прокурора их района уволили за взятки, и судебная карусель проходила в одном из пригородов. На последнем процессе интересы ЖЭКа представлял рядовой электрик. Амалия просила подождать:

– Почему ЖЭКу непременно нужно нас выселить? У нас очередь скоро подойдёт.

Рулетка суда сыграла, однако, безжалостно – Маля была в отчаянии. Мысли плясали печальное танго: «Может, снова уехать в степи к казахам?..» Брела по берегу, высматривая, где бы удобнее броситься в реку, – так, чтобы уже и не всплыть. Не думала ни о Лене, ни о себе: жизнь казалась ненужной и бессмысленной. Маленькая, похожая на девочку Маля горько плакала. Проплакалась, смыла в реке слабость, и мозги её просветлели. Постояла и решительно повернула назад, к городу. Минутная слабость сменилась решимостью – ей нужна адвокатская контора!

Адвокат посоветовал отписываться жалобами:

– Это решение мы заволокитим, а там и очередь на квартиру подойдёт.

Напротив дома снесли старый детский сад, оттуда на зиму натаскала Амалия топливо, канализация работала исправно, воду наверх поднимали они в вёдрах. В один из вечеров Лена сидела за открытой книгой и в очередной раз наблюдала за мучениями матери, что дула на бумажку, пытаясь разжечь тлеющий в печи уголёк. Не выдержала – возмутилась:

– Живём в центре, а коптим, как из кочегарки! Давай схожу в горжилуправление и попрошу подключить газ. Они меня не знают – может, подключат.

Ну и времена! Не курицы нынче учат – яйца: «Да, жизнь бьёт, дети сами принимают решения». Амалия с удивлением взглянула на дочь, вспомнила, какой болью отозвалось на её психике решение суда и с тревогой спросила:

– А если выгонят?

– Уйду – делов-то!

«Молодые нынче и мыслят проще, без надрыва».

Одевалась дочь тщательно – хотелось и выглядеть, и произвести впечатление. В приёмной выделялась молодостью, броской красотой и дорогой одеждой. Найти в её лице единомышленника попытался сидевший рядом мужичонка:

– Извините, красавица, вы не знаете…

Она обезоруживающе остановила его:

– Извините, сама в первый раз – тоже ничего не знаю. Открылась дверь, и её пригласили. Начальник улыбнулся, указал на стул: «Садитесь». Она кокетливо выставила новые сапожки, положила ногу на ногу.

– Ну-с, девушка, с чем вы? – потёр он руки.

– Нам газ не подключают.

– Как это!? Кто не подключает? Безобразие!

– Вот именно! Квартиру отремонтировали, а газ не подключают.

– Давайте заявление – подпишу. Завтра придёте, узнаете, когда подключат.

Уходя, Лена столкнулась с инженером горжилуправления, что вихрем ворвалась к начальнику. В открытую дверь доносился его возмущённый голос:

– Вы почему газ к дому не подключаете?

– К какому дому?

– Вот заявление – читайте!

– Так это же ТЕ! Вы что – забыли?

И Лена поспешила уйти.

– Знаешь, кто мы? – негодовала она дома. – Мы – никто! Мы просто – ТЕ!

Амалия попыталась отговорить её от второго визита, но оскорблённая дочь была непреклонна.

– И не отговаривай – хочу услышать, что он скажет нам, которые ТЕ.

Она сидела перед ним, как и в прошлый раз, неотразимо, но это был уже совсем другой человек— надменный, негодующий, суровый.

– Вы усыпили мою бдительность, воспользовались хорошим настроением. Теперь о газе и думать забудьте – из квартиры вас выселят завтра же.

Самоуверенная молодость получила жестокий урок. Лена понимала, что спровоцировала конфликт, но изменить что-либо было поздно. 11 февраля 1987 года пришла повестка о выселении – на приготовления давалась неделя, и Амалия в третий раз поехала в Москву искать правду у Крыгина Анатолия Васильевича, что хорошо знал её дело и работал в приёмной ЦК КПСС. Он заверил, что выселения не допустит— рулетка крутила надежду.

В Житомире тем временем к их дому подогнали самосвал-мусоровозку. Восемь человек: работники ЖЭКа, судебный пристав, понятые и милиция – стучались к Лене в дверь. Она не открывала, и милиция приступила к взлому. Дверь упала, в проёме стояла девушка с топором.

– Не заходите – я одна! Мама в Москве! На улице зима, куда мне? – истерично кричала она.

– Брось топор! – приблизился милиционер.

Топор отобрали, но садануть кого-то она всё же успела. Пострадавший ухватился за рану, и Лена-медик поспешила ему помочь. Пока делала перевязку, за спиной выносили постель и одежду. Завёрнутые в простыни и покрывала вещи бросали не в грязный и вонючий кузов, а на снег. Мебель: шифоньер и шкаф – сломали-исцарапали. Подоспевшая подруга Мали разорвала бумажные мешки и выстлала ими кузов. В него всё погрузили, шофёр примостил свой тучный зад на сиденье, Лену усадили рядом, и колёса закрутили к горжилисполкому.

– Приехали – выходи, – приказал молчавший всю дорогу водитель и протянул ключи от холодного чердачного помещения. Надвигалась ночь. Лена растерянно стояла у кучи вещей с грузчиками, что не спешили уходить.

– Заплатишь – снесём на чердак, – выдвинули они ультиматум.

Она вынула из сумочки последние 45 рублей:

– Заносите.

В двух комнатках не оказалось ни стёкол, ни отопления – на полу и подоконниках холодно белел снег. От отчаяния и нервного потрясения раскалывалась голова. Присела на узлы, проплакалась, закрыла комнаты и пошла к подруге матери, что в это время разговаривала по телефону с Москвой, где Маля в поисках правды оббивала пороги властных структур. Узнав о случившемся, Амалия поспешила на центральный телеграф. Заполнила фототелеграмму с жалобой на Крыгина, отправила её на имя Горбачёва М.С, Первого секретаря ЦК КПСС, и уехала в Житомир.

Приехала, оглядела холодные чердачные комнатки – волосы дыбом. Без водопровода и канализации жильё предназначалось для приезжавших на заработки дворников – в жилищном фонде оно не значилось и в него не прописывали. Но случай с Амалией и Леной вынуждал власть нарушить закон – их прописали. Рулетка сыграла хоть и на незначительный, но всё-таки выигрыш!

Непредвиденное

Женщины разобрали вещи, застеклили окна, попросили подключить газ и отопление. Красили, штукатурили, белили, и вскоре комнаты превратились в две приличные кельи. Тепло сглаживало отсутствие туалета и воды, ванной комнаты и кухни.

В стране начиналась прихватизация, и Маля с Леной тоже стали «собственниками»: «прихватизировали» то, что было, – 12 и 14 квадратных метров.

Младшая сестра Лиля одна с двумя детьми мыкалась меж тем в Ленинграде. Она разошлась с мужем и в поисках лучшего заработка сменила уже не одну работу, на последней – повар Мариинского театра – задержалась.

В её семье подолгу проживала Маргарита, помогая растить внуков, но два подросших шалопая не слушали бабушку, которую начинал мучить склероз. Однажды она ушла в магазин и не вернулась. На третьи сутки безуспешных поисков семья включила телевизор и увидела в нём бабушку!.. Маргарита бойко рассказывала в камеру, что не знает, кто она и откуда.

На телевидение Лиля поехала с детьми, и бабушку привезли домой. Летом Лиля работала в пригороде. Оставлять мать без присмотра нельзя было, и Амалия взяла её к себе – в Житомир. Здесь, в чердачных комнатках старшей дочери, полубезумная Маргарита прожила до 1991 года – года смерти.

О старшей дочери Нине Амалия не беспокоилась – была уверена, что её семейная жизнь сложилась; сожалела только, что живёт от неё далеко, – в городе Шевченко на Мангышлакском полуострове. Но однажды принесли тревожную телеграмму, после которой в одночасье рухнуло то, что привносило в душу спокойствие и стабильность.

Подружка 12-летней внучки позвала её однажды к морю. Они спустились по крутым, привычно отвесным берегам. Искупались, позагорали и отправились домой – поднимались, как обычно, по уступам. Оглянулась внучка, вокруг всё заспиралилось, и тело потеряло упругость. Как летела вниз, как приземлилась, не помнила. Подружка испугалась и убежала. Вечером прогуливавший собаку мужчина заметил распластанную девочку и вызвал «скорую».

С черепно-мозговой травмой закрытого типа девочку спешно доставили в Москву и удалили раздробленную часть черепа. На перелом ключицы внимание, однако, не обратили, и она срослась неправильно – пришлось делать вторую операцию, так что у постели больной дежурили поочерёдно Амалия с зятем.

Состояние внучки было тяжёлым. Врачи настаивали сменить жаркий Шевченко на более умеренный город, убеждая, что «оздоровительный фактор» девочки связан с климатическими условиями. Нина с мужем бросили всё и уехали во Владимирскую область. Там, вдали от родственников, прожили они четыре года.

В Перми меж тем одиноко доживал отец, и Нина отправилась к отцу просить разрешения на переезд к нему. Он успел отвыкнуть от семьи и за вечерним застольем, не глядя дочери в глаза, выдал:

– Впущу, а вы потом не выгоните меня из квартиры? Она покраснела, будто не раз уже выгоняла. Из глубин детских воспоминаний всплывало совсем другое: забота, ласка, внимание. Равнодушие и чёрствость потрясли, чёрные мысли оскорбили, и она заплакала.

– А что я такого сказал? – удивился он. – Это суровая правда жизни.

– Прости, отец. Думала, обрадуешься и захочешь помочь дочери, но прежде всего внучке, а ты вон как!.. Была б у матери квартира – я б на эту тему с тобой не говорила. Не бери в голову, мест с умеренным климатом в СССР не так уж и мало! – сказала она как можно равнодушней.

В поисках оздоровительного климата для дочери зятю посоветовали съездить к ясновидящей в Москву. Та посоветовала Житомир: «Надолго там не задержитесь».

Приближался конец столетия. «Перестройка» набирала обороты. От безденежья, растущей дороговизны, исчезновения товаров и самых необходимых продуктов становилось невмоготу. Если по талонам что-то выбрасывали, тут же образовывались огромные очереди с горластыми и крепкими амбалами, что отталкивали слабых. Это было время, когда российским немцам официально разрешили выезд на «историческую родину», и в приватизированных чердачных комнатах Амалия с Леной решили попытать счастья – сели заполнять заявление на выезд.

Ответ не задержался, и вскоре Амалия с Леной выехали в страну, откуда полвека назад «рулетка» жизни вышвырнула 13-летнюю девочку. В Доберлюк-Кирхгайн она узнала прежние места и вспомнила, как они, рядовые жертвы войны, втискивались в переполненные вагоны, надеясь на спасение.

Семья старшей дочери Нины переехала меж тем в освободившиеся комнаты чердачно-умеренного Житомира, где молодую семью ожидал парадокс нового времени. По матери, этнической немке, Нина, полунемка-полуукраинка, получала, как ни странно, украинское гражданство, а её мужа, коренного украинца Виктора Федорченко, не по своей воле ставшего гражданином Казахстана после распада СССР, Украина признавать не хотела.

Он лишался Родины, а с нею и перспектив на будущее. Цивилизованная Европа, воспринимавшаяся, как мираж, становилась меж тем реальностью, и он заговорил о переезде. Заграничные горизонты открывали радужные надежды и перспективы, в то время как тёщины комнаты, где не было никаких удобств, тяжёлых чувств при расставании не вызывали.

Чуть позже в Германию перебралась и семья Лили, а с нею и другие родственники.

На похороны Сашка́, мужа и отца, Амалия ездила с дочерьми уже из Германии. Двухкомнатная «хрущовка», надежда стабильности и символ собственности, досталась меж тем не дочерям, а племянницам, но судиться и оспаривать наследство отца Амалия с дочерьми не стала.

Анализируя вечерами финал своей жизни, постаревшая Амалия грустно вспоминала… А всё могло сложиться по-другому, если бы осенней ночью их не вернули в страну, что за четыре года войны успела стать им чужой. Насильственное возвращение обернулось лишениями и бедами.

Думалось, что жизнь людская всегда, во все времена, была заложником политических игр. Инстинкт самосохранения мобилизует в такие времена душевное и физическое мужество, побуждает переселяться в земли, что становятся Родиной новых образований и новых устройств.

В Германии она приобщилась к католической вере родителей. Молилась, чтобы детей не коснулось разочарование возвращения, чтобы обрели они счастье; чтобы потомки, превращающиеся в «коренных» немцев, не забывали историю прародителей и русские земли, где жили и выживали не без помощи и сострадания простых жителей России.

Исчезла страна под названием Советский Союз или СССР, исчезли понятия «советский человек» и «советские немцы». Но сколько за этим человеческих жизней, судеб и трагедий!..

июль 2007

Винтики эпохи

(повесть в форме художественных рассказов)

Лексические ошибки

Баба Лиля в густых уже сумерках сидела обычно летними вечерами на завалинке – вспоминала…

Ни дурнушка, ни красавица, она была немка, а в годы войны это было страшнее страшного – во всяком случае, так было в Светлановке, что в военные и первые послевоенные годы из маленькой сибирской деревушки превратилось в многонациональное село: одних (калмыков, немцев, армян, прибалтов) привезли насильно, другие бежали от войны. Из депортированных немцев было всего пять семей, но дух неприязни к ним и от них висел в воздухе, этот дух Лиля чуяла нутром – было ей уже семь.

Многоцветный язык села усваивался ею с трудом и потому училась на тройки: к «балаканиям-трандычениям-мычаниям-рассусоливаниям-шкворчаниям-сюсюканиям-вяканиям-каляканиям» не умела подбирать синонимы. Бывало, учительница русского языка цитировала на уроках «лексические ошибки» в изложениях Лили, и тогда класс не веселился – он непристойно ржал. Её это обижало, она не раз бросала школу – за парту её возвращали настоятельные просьбы матери-инвалидки.

С русскими «товарками» (в её понимании, все были русскими: украинки, польки, белоруски, калмычки, армянки) Лиля собирала ягоды, купалась в реке, бегала, играла в лапту, но, чтоб не выглядеть смешной или, не дай Бог, «фашисткой», лишний раз рта не раскрывала, хотя и была заводной. Тем не менее, национальность «товарок» играла для неё не главную роль – главное, чтоб уютно, интересно и легко с ними было.

Эта дружба расширила не только географию страны, но и знания. От «товарок» Лиля узнала о белорусских болотах и птицах счастья – аистах; о юртах и кумысе; о любимых поляками супах. Выходило, обычаи, традиции и кухня были когда-то одинаковыми, но люди разбежались, а потом встретились и назвали «новым» то, что успели забыть в разлуке: к примеру, русские пироги поляки назвали варениками, окрошку— супом «холодник». Лиля осмелела и рассказала о раках, которых в довоенном прошлом никто из детей не то что бы не ел, но даже и не видел; о кухе и плюшках, вкус которых ещё помнила. Сейчас не только плюшек— картошки досыта не было. Грибы ели теперь все: поляки, русские, украинцы, немцы, латыши и даже калмыки. Короче, межнациональное слово «товарки» сплотило детей – помогло вобрать в себя не только кухню, но и манеры, традиции, обычаи разных народов.

7-й класс был позади, 8-й предстояло начинать в районном центре, но страх «лексических» ошибок остался, и она наотрез отказалась ехать в центр. Её доводы: нет одежды, обуви, пальто – были правдой, так что «университетом» Лили стало неполное среднее образование.

* * *

Жить в селе без работы в четырнадцать лет не полагалось, и мать уговорила председателя колхоза устроить дочь телятницей на ферму. На русском, немецком и тарабарском Лиля нахваливала и поругивала телят, вовремя подкладывала им солому, поила молоком, пела песни сельского люда – словом, была счастлива, что телята реагировали на её голос. За зиму у неё не пал ни один телёнок— страх «лексических ошибок» исчезал, она обретала уверенность.

В середине марта на общем собрании чествовали в клубе колхозников. Радуясь за других, она от души всем хлопала и вздрогнула, когда услыхала свою фамилию. Оказалось, за сохранение «поголовья вверенных ей телят» Лиле Цингер объявляли благодарность. Выходить на сцену она не хотела, но председатель колхоза настаивал – пришлось подчиниться.

Ей вручили похвальную грамоту – огромный лист с золотым гербом и красным флагом, на фоне которого в левом углу был Ленин, в правом – Сталин. Лиля переминалась, не зная, как себя вести.

– Что в таких случаях говорят? – улыбнулся председатель.

Она опустила голову.

– Ну? Что говорят-то?.. Что?..

– Это… лексическая ошибка, – произнесла она тихо, но так, что все услыхали, и зал раскатисто вздрогнул. Лиля не понимала, что такого, уж очень смешного, она сказала – в глазах стояли слёзы. Когда угомонились, председатель назидательно объяснил:

– Надо говорить: «Служу Советскому Союзу!»

Лиля пытливо на него взглянула, нехотя улыбнулась и после некоторого колебания негромко повторила:

– Служу Советскому Союзу!

– Вот так-то. А то выдала… На немецком. Не понять чего. Иди на место.

Её провожали весело, а она готова была провалиться сквозь землю.

«Не понять чего… на немецком… – передразнила она про себя председателя. – А смеются, как в школе…» Мать обнимала дочь и со слезами в голосе утешала:

– Ничего, кому-то и работать надо, – и, разглядывая грамоту, наполнялась гордостью за красавицу-дочь. На её вопрос, отчего смеялись, мать не могла дать ответа – спрашивать посторонних Лиля не стала.

* * *

В семнадцать её поставили кладовщицей склада, и в колхозе прекратились жалобы на воровство – белой муки пекарям Лиля взвешивала ровно столько, сколько полагалось. Осенью 1945-го трудодни колхозников начали отоваривать свежеиспеченным хлебом. Килограммы и граммы калача Лиля делила строго по трудодням. Запах у амбара, где взвешивали пышные румяные караваи, дурманил на расстоянии.

За семейным пайком 10-летняя Света Нечепуренко пришла однажды с сестрёнкой Глашей – белокурой девочкой трёх лет. Их отец вернулся с войны без ноги, но световой день работал наравне со всеми. Лиля взвесила Свете четверть каравая и завернула пайку в её тряпицу, та прижала пайку к себе и дёрнула сестрёнку за руку:

– Пошли домой.

Глаша вырвалась и подбежала к Лиле:

– Я тоже хочу.

– Попроси у сестры.

– Пойдём, мы разделим пайку дома, – покраснела Света.

– А я сейчас хочу.

– Ыж яка! Мала да рання, – раздалось в очереди. – Догоняй сэстру.

Света знала: «мала» закатит истерику, и потому удалялась, не оглядываясь. Истерика, действительно, случилась, но очередь молчала… Лиля присела перед малышкой, прижала её к себе и серьёзно объяснила:

– Смотри, сколько народу. Надо, чтобы всем хватило.

– Я е-есть хочу-у, – завелась Глаша с новой силой.

– Все, кто стоит в очереди, тоже хотят есть, но никто не плачет. Давай станешь в очередь. Подойдёт— взвешу. Договорились?

Девочка кивнула, приглушила плач и послушно встала в очередь.

– Ну, вот и молодец. Маленькая, а лексической ошибки не допускаешь. Не то, что я в своё время, – похвалила её Лиля.

Это разрядило обстановку. Все знали историю про «лексические ошибки», и разговор обрёл другую тему: не все, мол, «балакають як хохлы, особливо нерусь: шмщ, латыши, казахы, армяне, полякы». Глаша терпеливо ждала. Когда подошла очередь, Лиля отрезала ей внушительный кусок от своего пайка.

– Хватит?

– Мне – хватит, а маме с папой – нет.

– Маме с папой унесла Света. Я отрезала от своего пайка, но я тоже есть хочу – понимаешь?

Глаша кивнула и откусила хрустящую корочку. С заречной стороны к амбару спешила Света, чтобы перенести сестру через речку, которую надо было перейти вброд.

* * *

В начале 1947-го из трудлагерей начали возвращаться мужчины, а отца всё не было и не было. Трудармеец, вернувшийся из того же лагеря, что и отец, рассказал, что он умер в тайге, на лесоповале. Известие подкосило больную ногами мать, что жила ожиданием встречи с мужем. Она потеряла волю к жизни и вскоре умерла, оставив Лилю сиротой.

В 1954-м ей исполнилось двадцать. Как и все девушки, она мечтала о любви – не было, из кого выбрать. Давид Фе-дер, единственный жених из немцев, с дразнилкой: «David Feder – Welschkopf Fleder»[6] – ей не нравился.

Но вскоре произошло нечто особенное. С песней «Едем мы, друзья, в дальние края, станем новосёлами и ты, и я!» к сельсовету по накатанной грунтовой дороге подкатили полуторки, и деревушка загудела-запела в молодёжном вихре – начиналась эпопея освоения целины. Лично для Лили ничего не изменилось – как работала, так и работала, но раньше, бывало, по селу пройдёшь – никого не встретишь, а теперь чуть ли не на каждом шагу люди! И всё незнакомые. Парней и девчат— видимо-невидимо! По тесным землянкам размещали до пяти-семи целинников. Заработал клуб. По субботам – вечера, кино, концерты, танцы. Не деревушка, а оживший муравейник, и в этом муравейнике каждый искал любви. Лиля не была исключением – несколько месяцев продружила с целинником из Воронежа и вышла замуж. Официально их расписал, как тогда было принято, районный отдел записей актов гражданского состояния – ЗАГС.

* * *

Молодые построили саманную избушку с окном в горнице и окном в кухоньке. Родили троих сыновей. Трудились от зари до зари – для блага страны и семьи. Муж работал трактористом, а Лиля – на подхвате: дояркой, весовщицей, продавщицей, приёмщицей молока. Боясь издевательски-осуждающего ржача по причине «лексических ошибок», жертвовала личным ради общественного. Однажды на ток прибежала русская соседка и выпалила:

– У вас двэрi настижь открыты, на столi – вутi и куры, а дiтэй я клыкала-клыкала и ны доклыкалась.

Босые ноги Лили рванули к заведующему током – отпроситься. В темпе быстро тикающего метронома бешено билось сердце, этот ритм мешал скорости: она с трудом поднималась по обрыву. К саманному домику, что стоял на берегу реки, подбегала, надрывая голос:

– Федя-я! Вова-а! Стё-ёпа!

Грязные, босые, полуголые, они обычно бежали ей навстречу— сейчас было подозрительно тихо. Заглянула в сарай, пробежала по огороду, где они частенько лакомились паслёном. Никого. Не было детей и на реке. Плача и размазывая по лицу грязь, Лиля опустилась на завалинку – передохнуть. Сколько так просидела, сказать не смогла бы. Надвигались сумерки. Надо было кормить поросёнка, птицу, разжигать огонь в плите, но безвольное тело, скованное несчастьем, не подчинялось голове.

Звенящую тишину разрезал крик «Ма-а-ма!» Её мальчики двух, четырёх и шести лет неслись к ней чистые и ухоженные. Она их не узнала – почувствовала. Сзади колесил 2-летний Стёпа. Лиля разом зачерпнула всех троих, прижала и заголосила волчьим воем. Два старших глазели, не понимая, – младший из солидарности поддержал маму.

Подошла незнакомка, поздоровалась, приложила к груди руку:

– Простите, если что… Я их искупала, выстирала им одежду. Муж подстриг – чёлки оставил. Они сытые. Встретила их у магазина, угостила конфетами, они и привязались.

«Выстирала… В таком платье?..» – пронеслось в голове Лили, будто в данный момент это было для неё важнее важного.

– Вы – кто? – пришла, наконец, она в себя.

– Ах, да! Я жена офицера Михаила Сорокина – брата Гали Сорокиной. Мы в гости приехали. На месяц. Весь день с вашими детьми провели. Им понравилось.

– Да, мам. Мы мармелад ели и молоком запивали. Вкус-ноти-ища! – сообщил старшенький Федя.

– Мармелад? С молоком?

– И борщ. С белым хлебом.

Лиля смотрела, как в шоке, во все глаза – перед нею стояла живая картинка из модного журнала, человек из другого мира!.. Выходило, есть другая жизнь, совсем не похожая на её! Женщина из незнакомого ей мира – в воздушном голубом платье с рукавчиком «фонарик», в босоножках на высоких каблуках, с аккуратно собранной на затылке русой косой – мыла её детей!.. И от того, что жизнь 30-летней Лили разительно отличалась от жизни этой красавицы, Лиля завыла так, что испугала гостью: «Вы что?.. Почему?.. Мы из жалости… бескорыстно»

* * *

Вспоминая на завалинке тот случай, 80-летняя Лиля улыбнулась: сегодня, слава Богу, она сыта, обута, одета. Ну и что, что одевается по-деревенски! Она и в жару платочка не снимает. И в тапочках всю жизнь проходила. Привыкла. У них нет театров, все выходы «в люди» сходятся в одной точке – магазине.

И нахмурилась: память высветила эпизод, когда поздней осенью спешила после работы домой, а дети – в огне и дыму. Старший зажёг 7-линейную лампу, поставил её на стол, младший крутанулся, опрокинул её, и разлившийся керосин полыхнул огненной змейкой. Младший завернулся в одеяло и – под кровать; средний натянул фуфайку и – на улицу; старший Федя плеснёт на огонь ковшик – горит. Вот уж язычок до кровати добрался, лизнул тюлевую занавеску, загорелось покрывало. Федя сорвал горящее покрывало и – на пол; хорошо – земляной был. Стёпа кашляет в одеяле, Федя плачет— руку обжёг. В это время Лиля и вбежала. Сдёрнула с гвоздя старую фуфайку и начала огонь забивать. Подъехал на тракторе муж. Огонь потушили, но домик сделался чёрным.

Было 12 ночи, дети боялись спать. Успокаивая их: «Ничего – живы остались», Лиля плакала вместе с ними. Мазанку надо было мыть-белить, и утром, впервые не подумав о «лексической ошибке», Лиля устроила себе на неделю отпуск. Белила, скоблила, детей кормила, но за то, что не вышла на работу, правление колхоза объявило ей выговор. Выходило, кроме неё, дети Лили никому были не нужны, и мозг засвербел от крамольной по тому времени мысли: «лексическую ошибку» совершила не она, а правление.

* * *

В статусе мужней жены Лиля пробыла двадцать лет. Первый год был годом счастья, в нём и Федя родился, а потом у мужа обнаружили туберкулёз лёгких, и все последующие годы превратились в борьбу за его жизнь – делала разные настойки, следила, чтобы муж вовремя их пил. По маленькой дозе для профилактики пила сама и давала детям. Когда начиналось кровохарканье, беспокоилась: не заразил бы семью. И следила, чтобы платки не попадали в общую стирку, отнимавшей много сил и времени: стиральной машины не было – всё приходилось кипятить. Заболевание не давало освобождения от работы, но с учётом болезни колхоз выделил мужу трактор с кабиной, что защищала от холода и ветра. Однажды его ждали с кормами на свиноферме. Он подъехал, но из кабины не вылез. Подошли – голова на руле; не понять – спит иль отдыхает. Окликнули – молчит. Сняли, а он остывать уже начал. Так в сорок лет Лиля перешла в статус вдовы, и все последующие годы в этом статусе и прожила.

* * *

Сыновья обрели профессии, в которых нуждался колхоз: старший Федя стал, как и отец, трактористом, Вова и Стёпа – шофёрами. Воспитание детей Лиля сводила к тому, чтобы учились без двоек и не воровали:

– Такую лексическую ошибку вам не простят.

В 1973 г. до ухода в армию Федя уговорил председателя колхоза помочь сосновыми брёвнами для нового домика, потому как саманный годился разве что для сарая. И колхоз помог, но не сосновыми брёвнами, а списанными шпалами, пропитанными дёгтем.

– Стены потолще промажете, и запаха не будет, – обнадёжил председатель, – зато домик будет вечным: ни крысы его не возьмут, ни гниение.

Домик выстроили за месяц. То лето выдалось жарким и сухим – стены, обмазанные изнутри на два раза, высохли быстро. С высокого крыльца поднимались в маленькую крытую веранду, далее проходили в большую веранду, тоже не отапливаемую, из неё одна дверь вела в кухню, другая – в так называемый «зал» со смежной спальней. Через неделю при закрытых окнах и дверях обнаружилось, что комнаты пропахли дёгтем. Пока было тепло, двери держали открытыми. Зимой от густого, удушливого запаха часто болела голова, но Лиля вскоре поняла, что едкий запах менее чувствителен при температуре не выше восемнадцати градусов. В этом режиме первую зиму и перезимовали. В следующее лето на стены нанесли ещё один внушительный слой глины, в завалинке проделали «окна», чтоб проветривалось под полом, и дегтярный запах сделался едва уловимым – на запах жаловались только гости.

Лиля крутилась, как белка в колесе, но жила с ощущением богатого человека: радовали голубые ставни на шести окнах; баловал электрический свет; не протекавшая после дождя крыша; входная дверь, которую зимой не заносило снегом.

– В моём тереме, – хвасталась она, – я золой не пылю: зал и спальня обогреваются стеной от печи, что топится из кухни.

Протопить печку, вынести золу, принести воды, сготовить еду, убраться, постирать – какая ж это работа? Это о-отдых!.. Лиля находила время и на участие в клубных концертах, где запевала «Ой, при лужку», «Вечер на рейде«, песню «О Днепре». Бывало, «товарки» затягивали матершинные частушки, и тогда Лиля озорства ради затягивала на диалекте свои, немецкие. Товарки после каждого куплета шутливо поддерживали её: «Бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла – ба-алаболю я».

Ich han dr schun so oft gesagt:

Geh doch nitzu deren.

Sie hat ken rode Backe

Und den Asch voll Schweren.

Hier sind Gräbchen, drüben Gräbchen.

In dr Mit der Grabe —

Sitzt die alte Russe-Matschka

Handelt mit Kohlrabe. Бла-бла…

Dreimal übr die Keller Tür,

Viermal in die Weise,

Wenn du mir ken Schnäpschen gibst,

Tu mit dir nit reiten. Бла-бла…

Die Rutatu ist schun kaput,

Sie kamm-r nit mehr machen,

Die naje Blättern müssen sein,

die alte tun al krachen. Бла-бла…

Часто я те говорил,

Чтоб до ней ты не ходил.

У неё не красны щёки

И вся в чирях жопа.

Ямка тут, другая – там,

Посередь – канава,

В ней матрёшка русская

Торг ведёт с кольраби.

Трижды я – у дверь подвала

И четыре – на луга,

А не дашь мне стопку шнапса —

Гарцевать с тобой не буду.

Ногой в гробу уж Рутату —

Её ты не починишь.

Ей листья новые нужны —

Все старые ощипаны.

Привычное «Бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла – ба-алаболю я» повторяли, смеясь, вместе с Лилей и заканчивали русским текстом с кавказским акцентом:

Маша-джян, Маша-джян,

Прыхады на лавка,

Будэм кушат баклашян,

Разна фкусна трафка.

* * *

Как прокралась в дом беда, Лиля проглядела. На тракторе Федя привозил, бывало, кому уголь, кому сено, кому дрова (да мало ли чего!), и все благодарили – кто «Столичной», кто «Московской, кто «Перцовкой». И начал Федя прикладываться к бутылке. Боясь обидеть и отдалить от себя трудолюбивого сына, Лиля молчала, плакала и надеялась, что армия его исправит, но после армии началось то же, что было до. А тут ещё «сухой закон» 1985 г… В магазинах исчезла водка и начали пить что ни попадя: одеколоны, клеи, моющие средства. В гостях выпил Федя денатурат, в гостях и помер – больницы в селе не было.

Лиля поседела за одну ночь. Из природной веселушки превратилась в немую немку— а на кого жаловаться, коль судьба ей такая уготована свыше? Чужим до кома в её душе не было дела – с комом и жила.

* * *

Наступали девяностые – немцы целыми деревнями и семьями уезжали в Германию. Тёти по матери и отцу уговаривали подать заявление на выезд, но Лилю бросало в дрожь от одного слова «Германия». В деревне её давно признали своей – забыли, что она немка. Если честно, она тоже забыла – слабо помнит мамины песни и бытовой немецкий диалект. От былых страхов осталось разве что выражение «лексические ошибки». В селе оно стало привычным, и употребляли его, когда не хотели говорить «наступить в говно». Лиля прижилась, все её знают – от добра добро не ищут. Кто ей в той Германии дом построит? А здесь у неё вон какие хоромы: две комнаты, кухня, холодная просторная веранда, летняя кухня – наследие саманного домика. Рядом – огород в двадцать соток. Из года в год мало-помалу копила-копила и накопила столько, что и внукам, и правнукам хватит: шкафы забиты носками, постельным бельём, платками, одеялами, подушками, перинами, коврами – всего не перечислить.

И всё бросать? Не-ет, «лексическим ошибкам» не бывать: помнит, с каким трудом всё доставалось!.. Мать до самой смерти вспоминала свою Мариенталь, её Breitegasse (широкую улицу) и всё, что пришлось оставить: большое зеркало на стене, шкафы, столы, стулья, погреб со всякой всячиной. Всего этого у неё сегодня навалом, а в погребе и картошка, и солонина, сало-шпик и сало топлёное. К тому же и кладбище рядышком – с могилами матери, сына и мужа. Все трудности позади. Серёжа и Вова поженились, внуков нарожали – она всем помогает. Кому она в той Германии нужна? Кто её там ждёт?! Здесь она своя, а там – ни Богу свечка, ни черту кочерга.

Настали, конечно, тяжёлые перестроечные времена, но от голода, как было в войну, слава Богу, в селе никто ещё не помер. А будет совсем невмоготу— содержимое шкафов начнёт менять на продукты: вместе с детьми и внуками сто лет продержится. Так при детях и внуках рассуждала Лиля, вкладывая свои убеждения в их души. Да, 32 года без мужа, но жизнью она довольна: замужняя внучка живёт рядом; бабушку навещает каждый день, вместе телевизор смотрят, только что её проводила. Перед тем, как лечь спать, вышла в кухню закрыть вьюшку: тепло в январские морозы надо беречь.

* * *

Ночью Лиля проснулась – сходить по маленькой нужде на ведро, которое с вечера заносила в холодную веранду. Засунула босые ноги в валенки, полусонно подумала, что мороз, видимо, пошёл на убыль: в спальне было непривычно жарко. В ночной рубашке открыла массивную дверь на веранду, и – о Боже! – из кухонной двери прорывались языки пламени. Заглянула – кухня полыхала костром. Захлопнула дверь, сдёрнула с гвоздя в зале старое пальто, натянула его на ходу и бросилась к колодцу, наматывая на голову платок. Принесла два ведра, но вырвавшийся на веранду огонь набросился на неё, однако два ведра всё же выплеснула. Пламя на минуту задумалось и, словно придя в себя, с силой рвануло к противоположной, смежной со спальней стене. Лиля захлопнула кухонную дверь и снова кинулась к колодцу.

В спешке спускаясь с крыльца, упала, ощутив на обгоревшем лице приятный холод снега. Пока тащила из колодца воду, огонь снова вырвался на веранду, и она, хотя и бывало всяко, впервые почувствовала себя беспомощной: одной пожар ей не потушить. Глядя на набиравший силу огонь, вспомнила о деньгах в шкафу спальни, а их ни много ни мало, тридцать тысяч – вся сэкономленная за последние годы пенсия. Вылила на себя воду и бросилась в огонь, прикрывая лицо мокрым воротником. Нащупала в шкафу целлофановый пакет, прикрыла его полой мокрого пальто, и сквозь огонь – к выходу.

Глядя со двора, как перебрасывался огонь сначала в зал, затем в спальню, как разгоралась крыша, как теряла всё, что с трудом наживала, почувствовала себя бездомной девочкой, какой в 1941-м привезли её сюда с родителями. Сбегались люди, о чём-то спрашивали, но она никого не слышала и ничего не понимала – к лицу и голове больно было притронуться.

В районной больнице Лиля очнулась через месяц. Обгоревшее лицо и уши подлечили, но куда её выписывать, не знали – больная молчала. В конце концов, её взяла к себе внучка, что днём уходила с мужем на работу. Лиля оставалась одна и от нечего делать отправлялась на пепелище, что находилось рядом, – вытаскивала обгоревшие кастрюли, сковородки, вёдра, и к ней вернулась память. Соседи рассказывали, как, мол, однажды на пепелище она прогневала Бога. Подняла к небу руки, крикнула, что было силы: «За что, Господи, ты всё отнял у меня?.. За что-о?..» и – началась такая гроза, припомнить какую не могли старожилы. Ещё, бывало, она на пепелище в сердцах передразнивала председателя:

– Ве-ечный дом! Ни крысы не возьмут, ни гниение»!.. Взя-ял! Дё-ёготь взял! Паразит, брёвен не дал…

После пожара, что случился из-за замыкания в проводке, жизнь Лили превратилась в гостевую – у одного сына, у другого либо внучки. Эту жизнь она не любила, полноценно жила лишь в воспоминаниях: расхаживала по дому из пропитанных дёгтем шпал – единственному богатству, что питало жизненный дух и давало ощущение свободы, когда она была царицей и владычицей собственных желаний. Садилась во дворе на прохладную, плюшевую зелень и подолгу любовалась слепыми котятами, что тыкались к соскам своей лениво развалившейся на солнцепёке матери; тянула из колодца ведро и выплёскивала по корытам и ямкам воду, в которой плескались утята; на горячем летнем солнце прожаривала всё от моли; перекладывала содержимое шкафов; пропалывала огород; топила холодными зимами печь и готовила в кухне еду.

* * *

Однажды к дому внучки летним вечером на завалинку к бабе Лили присела соседка. Притронулась – мертва.

На кладбище, где лежит она сегодня по соседству с матерью, сыном и мужем, ей приносят обычно цветы.

– Тут наша баба Лиля лежит, – крестятся те, что помоложе.

– Не-емочка ты наша ро-одненька! Ны було у тэбэ ныяких «лексiчних помилок», – крестятся «товарки» её возраста.

Старик Цыбуля, одноклассник, не крестится – кладёт один пучок полевых ромашек на могилу жены, второй – на могилу Лили и непременно вздохнёт:

– Эх, Лиля-Лиля, пiйшла б за мЭнэ замiж – усэ б по-другому выйшло.

Зарницы деда Миши

С его уходом яркими зарницами унеслись в бесконечность бабушка, дедушка, наводнение и бычок…

* * *

Лёгкое, нежное прикосновение мешало спать. Миша отмахнулся, увернулся, но кто-то надоедливой мухой снова коснулся волос. Чтобы отделаться от этих прикосновений, он натянул на голову лохмотья одеяла.

– Мишенька, пора, – прошептали голосом бабушки, и рука убрала с головы лохмотья. – Пора, сынок.

– Не мешай… спа-ать, – гнусаво отозвался он, не открывая глаз.

– Подымайся, родной, я тя на саночках повезу. Добудем пшенички, сварю чо-нить и выспишься, – потянула она его за руки.

Он приоткрыл веки. Коптилка тускло высветила телогрейку и серую кайму тёмной шали поверх телогрейки. Бабушка была одета. Натянув на внука старый дедов ватник, она опоясала его верёвкой, на голову водрузила вытертую цигейковую шапку с ушами, что побывала не на одной только его голове. Ноги в бабушкиных носках Миша затолкал в подшитые валенки, руки просунул в протянутые варежки, и они вышли в ночь.

Было тихо и морозно. Тёмное небо украшали горохом рассыпанные звёзды. Бабушка бросила на сани немного соломы, накрыла её мешком и тихо велела:

– Садись, поспи ещё.

Захрумтел затянутый ледком снег, и сани покатили мимо тёмных землянок. И от того, что ни одно окошко не светилось, казалось: на всём белом свете никого больше нет— только они одни. Проехав длинную и единственную улицу, выехали с одного конца деревни на другой. Накатанную дорогу сменили бугры и колдобины – приходилось держаться, чтоб не вывалиться из санок.

– Я замёрз, – пожаловался Миша.

– Пройдись – согреешься. Бог даст, наберём полмешка, и голод нас минует. Хорошо – никого не встретили.

Она взяла его за руку, они пошли рядом, и он забыл про холод. Шли, казалось, в степи по бездорожью.

– Ба, мы заблудились?

– Нет, вот колея – вишь? Неделю назад женщины на розвальнях возили отсюда солому на ферму. Под скирдой мама тогда заприметила зерно, а то – откуда б я знала. Думаю, за неделю оно вытаяло. Бог даст, намолотим зерна, и – заживём.

Он плёлся рядом, а бабушка тянула сани и без конца говорила, что, если доберутся к скирде на рассвете, домой придут с поживой.

– Вишь, световой день какой длинный – хватит времени, штоб добыть зерна. За него ж, – приглушила она голос, – в тюрьму сажают, но мы, слава Богу, никого не встретили. Домой придём, как партизаны, ночью – в деревне все спать будут.

– Ба, я есть хочу.

– Потерпи, милок, придём – наедимся. Светает, скоро будем.

– Я устал.

– Ну, садись – покачу.

Белая, бескрайняя степь не имела, казалось, конца, и Миша снова замёрз. Он только собрался было на это пожаловаться, как бабушка вскрикнула:

– Мишенька, а вот и скирда – вишь?

Миша скирды не видел – никакой. Бросив саночки, бабушка молодо крикнула «ура-а!» и устремилась к снежной горке. Упала на колени и энергично, как делают куры, начала разгребать снег и что-то из-под него извлекать. Рукавицы, видимо, мешали, и она отложила их в сторону. Миша видел, как бабушка без конца что-то растирала в ладошках, дула в них и бросала в рот. И он понял: это место спасёт их от голода – недаром шли всю ночь. Роясь, растирая и всё бросая что-то в рот, бабушка совсем забыла о любимом, но замёрзшем и голодном шестилетнем внуке. Ему стало обидно, он слез с саней и вплотную подошёл к ней.

– Ми-ишенька? – нараспев, точно вспомнив о его существовании, удивилась она и протянула ладошку с зерном. – На вот, сынок, поешь.

Зёрна обожгли холодом. Тягучая от долгого разжёвывания масса оказалась вкусной, и он решил, что зёрна прячутся в снегу так же, как прячется смерть Кащея Бессмертного: дуб, сундук, заяц, утка, яйцо, игла. Вместо всех этих предметов в хитроумной сказке перед ними было только два: снег и полова, но находить в них зёрна было так же трудно, как искать иглу со смертью Кащея. И всё же определять беременные колоски и добывать зерно он научился довольно быстро. Радуясь каждому зёрнышку, делал то же, что и бабушка, – растирал, дул и бросал в рот. Первое время мёрзли руки, но потом притерпелись, да и солнце стало пригревать.

– Ба, я пить хочу.

– Значит, наелся. Поешь снегу. Только немного.

Вынув из мешка дерюгу, бабушка расстелила её на снегу, и они начали бросать на неё колосья вместе с половой[7]. Когда образовалась внушительная горка, бабушка попросила:

– Миш, попрыгай на них – у меня ладошки болят.

– А у меня зубки.

– Ну-к, покажь.

– Не-ет, то не зубки, то дёсна. И у меня болят. Ничо – пройдёт боль.

– Ну да, зёрнушки твёрдые, – рассудил Миша по-взрослому.

Солнце грело по-летнему. К обеду ледяная корка исчезла, снег сделался мягким, рыхлым; разгребать его становилось всё легче. Когда на дерюге образовывалась внишительная горка, бабушка запускала в неё пригоршню, поднимала и пропускала содержимое сквозь ладошки – зёрна падали вниз, а отходы относило ветром. Сытому Мише надоело рыться в снегу, и он начал бегать за сусликами и мышами, что без стеснения шныряли туда-сюда, точно соревнуясь с людьми, которые отнимали то, что по праву принадлежало им, жителям степи. Рыться в снегу Миша устал, и он попросил бабушку разрешить ему просеивать сквозь ладошки полову, но вскоре и это надоело.

– Ба, пойдём домой.

– Мишенька, – не время. До темноты ещё далеко. Смотри, сколь снега осталось, сколь перебрать ещё надо. Помоги. Чем больш наберём, тем сытней заживём. Бросай колоски на дерюгу и не ленись молотить ножками.

И Миша снова начал разгребать снег рядом с бабушкой. Ближе к вечеру он в очередной раз пожаловался на голод.

– Ну, давай пожуём, – согласилась бабушка, мостясь рядом с ним.

Отбрасывая голых мышат, они выискивали зёрна и бросали их в рот со снегом. Утолив голод, бабушка продолжила с жадностью разгребать снег. Миша какое-то время наблюдал и, так как заняться было больше нечем, начал вяло бросать на дерюгу колоски вместе с половой. Солнце пряталось за горизонт. Холодало.

– Ба, темнеет – пойдём, а? Пока дойдём, все уснут, и нас никто не увидит.

– Сейчас, сынок, сейчас, – а сама всё продолжала рыть, растирать, дуть и сеять.

В полной почти темноте собрала с дерюги последние зёрна, бросила их в мешок, подняла его и удовлетворённо оценила:

– Килограммов пять будет. Всё, пошли домой.

Отсыревшие валенки передвигались с трудом, с трудом скользили и санки. Миша сонно спотыкался, но молчал. Молчала и бабушка.

– Садись, – разрешила, наконец, она.

Он плюхнулся, свернулся на дерюге, под которой скрывался мешок с зёрнышками, и уснул, словно на топчане за печкой, – лучшего места было не сыскать! Как проехали деревню, как оказался на реальном топчане за печкой, не помнил. Проснулся от праздничного запаха. На ручной мельнице, рУшилке, бабушка перетёрла немного зерна и утром порадовала внука хлебными лепёшками. Запивая их душистым чаем из чабреца, Миша догадался спросить:

– Ба, ты не спала?

– Как только дед занёс тя в домик, я свалилась от усталости. Поспала чуток, поднялась, затопила печь, перетёрла немного зерна и настряпала лепёшек. Мама тож поела, но ушла уже на ферму.

– Ты самая хорошая бабушка. Лучше тебя нет в целом мире! Вот вырасту, буду работать и тогда есть хлеб будем от пуза.

Незаметно смахнув слезу, бабушка обняла его:

– Будет время, и есть от пуза будем не только хлеб. Скорей бы войне конец.

Снег таял быстро. Весну Миша наблюдал из окна. Он знал жизнь всех ручейков за окном – как они пробивали себе дорогу; как вымерзали за ночь; как превращались в реки, и тогда по ним корабликами носились прутики, что прибивались водой к бережку.

Маму видел он редко – на работу она уходила, когда он ещё спал, и приходила, когда уже спал. Однажды дед выложил на шесток несколько картофелин, живо взглянул на Мишу, что сидел по обыкновению у окна и вынул из-за пазухи большие галоши.

– Гостинец достал. Таперь во двор выходить мошшь. Ни-чо, шо малость больши, намотам чо-нить, и хорош, – загадочно произнёс он.

* * *

Вечером пришла мама, когда Миша ещё не спал. В кои-то веки семья была в полном сборе, и дед сообщил, что правление командирует его на всё лето в степь спасать мериносов – ценную породу тонкорунных овец. Женщину посылать опасно, а мужиков, кроме него, в колхозе нет. Дед просил дать ему Мишу: «На вольном воздухе малой чуток окрепнет. Будет морозно – обует галоши».

– Ой, пап, не знаю, – засомневалась мама, – а ежли чо случится? Там волков полно.

– И чо – штоль я внука не уберегу?

Дед убеждал маму отпустить мальца в степь. В конце концов, она согласилась, и утром они выехали в темноте. Бычок медленно тянул телегу, не обращая внимания на лёгкие удары и понукания «цоб-цобе». Миша досыпал под теплым боком деда. Проскочили зайцы, пробежала косуля, дед начал беспокойно оглядываться, и Миша проснулся. Телегу трясло, солнце припекало в спину – время приближалось к обеду. В серой степи начинала местами проклёвываться зелень, вдали чернели холмы, голые деревья, а дед всё не переставал беспокойно оглядываться.

Интереса ради оглянулся и Миша. И испугался того, что увидел: степь, которую они проехали, держа путь к черневшим впереди холмам, бесшумно накатывалась ковром зеркально гладкой, блестевшей на солнце воды.

– Деда, нас вода… догоняет, – заволновался он.

– Снег тае. Наводнение началось, – произнёс дед обыденным голосом. – Хдесь, должно, реку прорвало.

– А мы?

– Бычок чуе дорогу – вывезе. Понукать его таперь не надо.

Вода накатилась, обогнала, и телега не то поплыла, не то покатилась. Никем не понукаемый бычок брёл по брюхо в воде, и телегу поднимало-качало, как лодку. Бывало, из-под ног бычка уходила земля; тогда он, теряя опору, начинал плавать.

Ничего подобного Миша раньше не видел – не знал, что бычки умеют плавать. Степь превращалась в море, которому, казалось, не было конца – по ней плыл бычок, телега и они на телеге. Солнце припекало.

– Деда, а если бычок не найдёт дорогу?

– Найдё-ёт.

Дед стоял во весь рост на местами катившейся, местами плывшей телеге и крепко прижимал к себе внука. И чувство страха покинуло Мишу: в детской душе жила уверенность, что дед, талисман и гарант безопасности, не даст им погибнуть! Плыли-катились они весь день. К вечеру, когда солнечный зайчик от воды перестал слепить глаза, бычок вытащил их к холмику с белым домиком, печкой, деревянным полом, колодцем-журавлём и продолговатым жёлобом. Море осталось позади, они были спасены.

К обеду – времени, когда дед пригонял на водопой овец – Миша обязан был наполнять жёлоб водой. Эта взрослая обязанность доставляла ему такое же удовольствие, как знакомство с многочисленными и разнообразными капканами, применение которых он осваивал.

* * *

По возвращению их ждала неприятная новость: в счёт налога председатель колхоза приказал сдать бычка.

– Табе уже семь, – грустно сказала бабушка, – отведи на ферму бычка.

И Миша отвёл. Перед отправкой на мясокомбинат скот сгоняли в длинный загон рядом с конторой, где записывали фамилию владельца и вид живности. Во дворе Мишу встретил мужик.

– Загонишь в загородку, зайдёшь в контору и распишешься, – распорядился он и скрылся за дверью, ёжась от холода.

В загоне мычали коровы и блеяли овцы. Миша отогнал бычка поглубже, погладил его, постоял возле и зашёл в контору.

– Как фамилия? – спросил мужик.

– Хитрова Мария, – ответил Миша.

– Это ты – Мария? – усмехнулся мужик.

– Мария – это мама, а я Михаил. Она работает. Окромя меня, привести больш некому.

– Ну, ладно, – враз стал серьёзным мужик. – Значит, сдаёте бычка?

– Бы-ычка, – вздохнул Миша.

– Распишись.

Миша знал только первую букву фамилии и первую букву своего имени, и там, куда ткнул пальцем мужик, написал печатными буквами две буквы алфавита: ХМ. Вышел из конторы, остановился у загородки и стал выглядывать бычка, чтоб попрощаться. Бычка не было. Решив, что его увели, Миша отправился домой.

Вечером в дверь землянки кто-то начал тыкаться, и Миша с бабушкой притаились, прижавшись друг к другу: жили они на самом краю глухой сибирской деревушки, рядом рыскало много волков. Как только тыкания прекратились, дед решил выйти и посмотреть, что произошло.

– Може, ветром чо прибило.

Его долго не было. Узнать, что случилось, не терпелось теперь и бабушке, она натянула фуфайку и вышла следом. Со двора донеслось её радостное восклицание, но вскоре всё стихло. Нетерпение передалось Мише, однако выходить за бабушкой он не стал – боялся. Время тянулось. На топчане за печкой сидел он, напружинясь, – ждал. Наконец, заиграла щеколда, дверь открылась, и у порога показалась бабушка. Миша уставился на неё с немым вопросом в глазах.

– Ложись. Спи, – наигранно спокойно велела она, – придёт наш деда, никуда не денется.

Утром Миша проснулся от запаха наваристого супа. Всю голодную зиму 1943-го бабушка готовила его по ночам, так что перезимовали почти безбедно. Секрет наваристого супа раскрыли Мише, когда он повзрослел. Оказалось, бычок вырвался из загона, прибежал домой, и бабушка убедила деда не возвращать его в колхоз: по таблице отчётности значилось, что бычка они сдали, а колхоз его принял. И доказательством тому служила роспись Миши – ХМ.

февраль 2019

Броня интернационального трио

Личностная ценность деревенского человека определялась отношением к труду – изнуряющему и каждодневному от зари до зари. Так, казалось, жили везде: летом пахали, сеяли, копали, кололи дрова, косили сено – готовились к зиме; зимой топили печи, возились со скотиной, боролись со снегом – ждали весну.

Случались, наверное, и праздники, но Мише, что угодил родиться в 1934 г, они не запомнились. В жару он носился босой по длинной и единственной улице маленькой деревеньки Абрамкино, которую окружала речка с кишащей в ней рыбой и леса с ягодой и грибами. Рыба и ягода спасали от голода. Из рассказов о детстве память Миши запеленговала не сказки матери, а её страшную правду о раскулачивании и высылке родителей, отчего его маленькая ладонь сжималась, бывало, в кулачок…

Начальную грамоту Миша освоил в Абрамкинской одно-комплектной школе – одна учительница на все классы, – но в четвёртом классе на школе был поставлен крест: председатель колхоза поручил 10-летнему Мише и его 11-летнему однокласснику ошкурить три машины брёвен. На другой день ныли мышцы и болели ладошки от мозолей, но к концу недели боль притерпелась, а потом и вовсе ушла.

В обед мать ставила на стол обычно чугунок с картошкой, из которого по алюминиевым чашкам раскладывала аккуратные порции. Порция Миши была всегда чуть больше, чем порции других детей. Мать ставила её уважительно, при этом влажные глаза её пристально буравили его – Миша не понимал, почему: другая гордилась бы сыном, а она плакала…

В начале 1947-го с войны вернулся отец. Колхоз пахал и сеял, но хлеба досыта никто не ел. Бывало, дети начинали канючить, что хотят хлеба, и мать раздражалась:

– Ешьте картошку – вот вам и хлеб!

В холод можно отсидеться на печи, но без хлеба было стыло даже на тёплой печи. В очередной раз мать не выдержала канюченья и взбунтовалась: «Всё! Жисть в колхозе прожигать больш не будем: тут не токо дети, тут и взрослые захиреют». Отец промолчал: война, а потом Колыма (лагерь для тех, кто в войну оказался в плену и где требовали лишь подчинения) отучили его от самостоятельности.

С двумя деревянными чемоданами семья перебралась в совхоз, что находился в пятнадцати километрах от его деревни и где труд оплачивали не палочками, а живыми деньгами. Первое время жили в землянке у одинокой бабы с большой собакой во дворе. Собака и жильцы долго привыкали друг к другу. Перед тем, как зайти в домик, хозяйка со двора (летом босоногая и простоволосая, зимой в валенках и шалью на плечах) грозным окриком у двери: «Бобик, на место!» отправляла собаку в конуру.

В средней школе совхоза Миша с лёгкостью повторил программу четвёртого класса. Через год, когда он был в пятом уже классе, в селе открыли музыкальную школу, и мать начала зудеть, что «у Миши слух», что «хорошо б выучиться игре на каком-нить инструменте».

Но учиться музыке Миша не хотел – хотел быть похожим на пацанов, что курили и матерились. Звёздный трамплин к славе они видели в смерти за родину; и было у них много обожателей-подражателей, им и матери были не указ. Однако Мишиной матери, женщине твёрдого характера, державшей сына под строгим контролем, удалось-таки оторвать его от того подражательства:

– Умереть – то ж раз плюнуть. Ну, подставил ты лоб под пулю – и кому от того польза? Минута – и нет тя. Ни характеру не надо, ни времени. А служить родине 60–70, а то и все 80 годов – то те не баран чихнул. Так шо, Миша, – надо жи-ить! Жи-ить и Бог велел. Надо ж детей ро́стить, а то для пули негде буде лоб взять.

И Миша сдался. После прослушивания на наличие музыкального слуха его определили на фортепианное отделение, но купить инструмент было негде и не на что, так что Мишу переписали на народное отделение – баян. В музыкальной школе он и друзей обрёл: чеченку Сати с живыми, чёрными глазами и толстой чёрной косой и немца Артура, всегда готового прийти на помощь и с таким же, как у Миши, неприятием зла.

* * *

Спускались однажды Миша и Артур с высокого берега к реке. На узком мостике из длинной доски, концы которой упирались в ко́злы, прыгал подросток, пытаясь на расстоянии вытянутой руки сбросить первоклассника с гибкой доски, что пружинила и щёлкала эхом о воду. Неустойчиво балансируя, мальчик плакал: «Не надо, я боюсь», – в конце концов, не удержался и плюхнулся в воду. Несчастный захлёбывался – озорника на мостике это смешило. Увидев барахтавшегося в воде малыша, Артур рванулся вниз и выдернул его на берег. Тот дрожал, плохо понимая своё спасение.

– Чего сдачи не даёшь? – спросил Артур.

– Боюсь…

– Учись не бояться, подойди и ударь его, ну!..

Не веря, что такое возможно, первоклассник переводил взгляд то на обидчика, что насмешливо раскачивался на мостике, то на Артура и Мишу. Осмелив, он толкнул обидчика, но тот устоял. Толкнул во второй раз – обидчик бултыхнулся, но прихватил с собой и мальчика.

– А я плавать умею! – крикнул он, гребя к берегу.

Миша вытащил мальчика, а Артур догнал озорника и, держа его за ухо, крикнул:

– А если б он утонул?!

– «Если б»… Не утонул же! Пусти! Бо-ольно!

– А ему не больно? Ему ещё и страшно! – Артур подвёл его к мальчику, что выжимал верхнюю одежду.

– Ударь его, ну-у!.. – приказал он. – Не бойся. Мы вступимся, если что.

Мальчика, видимо, никогда не били, но, закрыв глаза, он замахнулся… Поймав одну руку, обидчик больно сжал её. И мальчик начал царапаться свободной рукой, пока тот не отпустил руку. Заполучив свободу, малыш принялся размахивать и царапаться теперь уже двумя руками – так в отчаянном стремлении жить размахивает раненая птица.

«Отцепи-ись!» – крикнул подросток, оттолкнув малыша. Он упал, вскочил, снова кинулся на обидчика, дотянулся до головы, вцепился в волосы, и тот закричал от боли.

– Хватит! – остановил его Артур. – Вот так и действуй, и никогда не бойся.

– Ещё раз сунешься – глаза выцарапаю, – пообещал мальчик.

– А ты си-ильный! – удивился тот.

– Запомни, – сказал обидчику на прощание Артур, – издевательства рождают силу. Злую силу! Тем более, если он слабее. Нельзя издеваться над человеком!

Горькая истина этих слов была знакома Мише.

* * *

Отца Сати, профессионального военного, определили на работу в милицию, мать – воспитательницей в детский сад, так что их чеченская семья значилась по тем временам в деревенской элите.

Чеченцам после войны, в 1945 г, вернуться в свои дома не разрешили, и для семьи стал неожиданностью приказ на перевод отца начальником отряда в колонию строгого режима. Отказаться он не имел права, и женщины остались в совхозе вдвоём. После уроков Сати помогала матери отбрасывать снег от саманного домика и носить воду, вечером разводили огонь и готовили похлёбку. После ужина дочь садилась за учебники. Конца учебного года ждали, надеясь на лучшее. В начале летних каникул мать уехала к отцу, чтобы в городе, где Сати предстояло начинать 7-й класс, подготовить квартиру к новому учебному году.

* * *

В жаркий послеобеденный май на саманной улице, где жили чеченцы, остановилась полуторка. Сати следила за ней, козырьком ладошки прикрыв глаза. Из кузова выпрыгнуло двое военных, из кабины в белом халате вышла врач.

– Здравствуй. Тебя как зовут? – спросила женщина.

– Сати.

– Родители – в городе?

– А вы откуда знаете?

– Сорока на хвосте принесла, – ответила после недолгого молчания женщина. – Из родных есть кто поблизости?

– Тётя, мамина сестра.

– Отведи меня к ней – поговорить надо.

Они зашли в прохладу саманного домика. Красивая хозяйка, чьи выразительные глаза выдавали сходство с Сати, подавала на стол молодому мужчине, что держал на коленях девочку лет трёх-четырёх.

Гостья поздоровалась и сказала, что надо поговорить.

– Поговорить?.. О чём? – удивилась тётя.

– Не «о чём», а «о ком» – о сестре.

– Сестре?.. А что – случилось что? – насторожилась хозяйка.

– Вы когда в последний раз виделись?

Дверь открылась, и к дверному косяку прислонился военный в фуражке, галифе, сапогах и в перетянутой широким ремнём гимнастёрке. Мужчина за столом перестал жевать, в глазах тёти отразился сгусток нервов.

– Что… с сестрой? – повторила она.

– Вы не ответили, когда в последний раз её видели.

– В день, когда мама уехала к папе, – подсказала Сати: тётя, казалось, потеряла дар речи.

– За это время были какие-нибудь известия?

– Письмо было, – отвечала Сати вместо тёти.

– О чём она писала?

– Что приедет с папой за вещами и мы уедем в город.

– Где это письмо?

– За зеркалом. Сейчас принесу, – и Сати буквально выпрыгнула из избушки.

Военный и гостья поспешили за нею. Сати открыла дверь – на табуретах в двух гробах лежали отец и мать в искусственных цветах.

«Ма-а-па-а», – прошептала она и рухнула наземь. Женщина вынула из белого халата пузырёк и поднесла его к носу Сати. Она задвигала головой, открыла глаза и молча поднялась. Врач пыталась помочь. Сати брезгливо отмахнулась и подошла к гробам, фотографируя, казалось, глазами…

Чёрная коса матери окантовывала лицо, разглаженное от припухлости. Иссиня-бледное, опухшее, оно было лицом измученной девочки, которая не понимала, за что её мучают… На лбу – огромный синяк… Под глазами – синие круги… На отце, строгом, красивом, сухощавом, каким он и был, – следов насилия не было. Его чёрные волосы были аккуратно зачёсаны назад.

Звенящую тишину хотелось разорвать криком: «Мама, папа, расскажи-ите!..» Но мёртвым не ведома боль живой души, и дочерний крик застрял в груди. Вбежала тётя… застонала «ой», побледнела и повисла на Сати, что, казалось, превратилась в монумент.

По центральной усадьбе и первому отделению, что разделялись трассой, разлеталась печальная весть – к саманкам чеченцев стекались мавзолейно. Похоронами руководили люди в погонах, они и письмо унесли. По их версии, убийцы выследили супругов по дороге в совхоз. Мужа, якобы, застрелили за придирчивость к заключённым, а жена пострадала, как свидетель. Не было б её – живой бы осталась, а так – настрадалась, бедная: сердце не выдержало – разорвалось. Людям в шинелях Сати не верила: неполные три месяца были слишком малым сроком для ненависти с таким финалом. Чеченцы шушукались: «Человек чести, он горой стоял за справедливость. Не поладил с начальством – вот и убрали».

О существовании психолога в те времена не знали, а Сати он был нужен: ей шёл четырнадцатый год – возраст, уже не детский, но ещё и не юношеский. После похорон Сати затаилась. Через неделю тётя постучалась к ней – никто не открыл. Опасаясь за жизнь своей семьи и жизнь Сати, тётя не знала, где и у кого просить помощи. Сати не выходила на улицу, не ходила в школу. Что с нею, никто не знал.

Первым забил тревогу директор музыкальной школы – Иван Владимирович. Обеспокоенный пропуском занятий в конце учебного года, он решил вызвать в кабинет тётю вместе с племянницей. Тётя пришла одна. Узнав о происходящем, директор вызвал Артура и Мишу. Сати на стуки не реагировала. Чтобы проникнуть в домик, Артур предложил выставить из оконной рамы стекло.

Исхудавшая Сати лежала в беспамятстве. Пока Миша хлопотал о подводе, чтобы отвезти Сати в больницу, Иван Владимирович и Артур вынесли её во двор на тулуп. Тётя принесла кипятка. От нескольких глотков, что влили ей насильно, Сати, казалось, задохнулась и на минуту открыла глаза. Три недели, что пролежала она в больнице, Артур и Миша навещали её, чередуясь.

В конце учебного года за свидетельствами по общеобразовательной и музыкальной школе тётя пошла вместе с Сати. После приветствия и дежурного вопроса о здоровье Иван Владимирович заговорил о безжалостных уроках жизни: одних она ломает, других закаляет, но озлобляться, замыкаться и терять веру в людей нельзя.

– Люди не все подонки. Тебя, Сати, любят одноклассники, учителя, тётя.

Никому не веря и воспринимая всех враждебно, Сати молчала, но молчать детской психике не свойственно, и первое, что выкрикнула её израненная душа, было:

– Иван Владимирович, за-а что-о? За что?.. Почему?.. Тё-ётя!

– Не знаю, родная, – бросилась к ней тётя. – Для меня это такой же удар. Зачем отгораживаешься? Зачем заживо себя хоронишь? От этого только хуже тебе, мне и всем, кто тебя любит. Тебе жить теперь и за себя, и за папу с мамой! Доверься мне!

– Тётя-я! Тётя-я! – рыдала Сати.

– Поплачь, родная, это лучше, чем молчать.

Смешивая чеченские и русские слова, они одновременно и говорили, и плакали. Директор не выдержал – вышел из-за стола, обхватил их со спины экскаваторным ковшом, и обессиленные от слёз женщины приглушили плач.

– Тётя, я… – от слёзного удушья губы Сати вновь искривились, – прости.

– Тих-тих-тих, – по-отцовски прижал её директор. – Вам надо друг друга поддерживать. Тёте тоже нелегко.

– Не верю, что больше их нет, – прижалась к нему Сати.

– Они есть. И будут. В твоей и нашей памяти, – провёл он по её волосам. – А пока… надо учиться.

Глянув на него красными от слёз глазами, она кивнула.

– Вот и славно. Жизнь продолжается.

Жила теперь Сати в семье тёти, но по музыке занималась в домике родителей – там, где стояло фортепиано.

* * *

Прошло время – боль утраты притупилась.

Школьное обучение – музыкальное и общеобразовательное – подходило к концу. Надо было приобретать профессии, но право выбирать вуз было только у Миши – русского. И он выбрал Московскую военную академию. Круг выбора Артура по причине национальности был сужен до четырёх: педагогический, нефтяной, аграрный, горный. В краевом центре он выбрал аграрный институт; Сати – музыкальное училище.

И музыкальное трио Миша-Сати-Артур распалось: Миша уехал в Москву, Сати и Артур – в краевой центр.

Артуру и раньше приходилось слышать, что «немец – это приговор», но дыхание этого приговора он ощутил только сейчас. Глянув в его документы, комендант аграрного общежития сощурился и, не скрывая неприязни, изрёк: «Койко-мест для немца у меня нет». Музыкальное училище, в которое поступала Сати, тоже не располагало общежитиями. Неприятность, однако, не скукожила их – на «нет» и суда нет. В частном секторе на окраине города, в домах, что располагались недалеко друг от друга, «койко-места» им отыскались.

По утрам Сати и высокий, спортивный, чем-то на её отца похожий Артур спешили на подготовительные лекции и экзамены, а перед сном выходили, чтобы побродить по пустынным улицам. Они знали друг друга с детства, но сильнее этих знаний было ощущение внутренней близости. В один из прогулочных вечеров они впервые поцеловались. И добро во вселенной удвоилось: хотелось тише говорить, без конца улыбаться, дарить всем радость. Мир расцвёл в красках и предстал более совершенным: предупредительным, любящим, нежным, справедливым. Впереди сияла звезда радужного счастья и любви – броня, что защищает от любых невзгод.

Решив, что не будут больше расставаться, Сати перебралась к хозяевам, у которых комнату снимал Артур. По утрам ели бутерброды, пили чай, а после занятий на маленькой плитке в углу веранды готовили суп с лапшой либо крупой. После сдачи экзаменов планировали сыграть в деревне свадьбу и законодательно оформить свои отношения.

Воскресное июльское утро предвещало тихий безветренный день. За окном щебетали птицы, солнце отпечатывалось на стене узорами тюлевых занавесок. Сати и Артур высыпались – хозяева ушли на базар.

Артур проснулся первым. Начистил картофель и принялся готовить завтрак. Сквозь прикрытые ресницы Сати любовалась им с постели. Не вытерпела, вскочила и от избытка чувств обняла его со спины. Помешивая в кастрюле суп, Артур улыбнулся, отложил ложку, и они поцеловались. В реальность их вернули одиночные хлопки: через стекло веранды было видно, как с соседней улицы бежали с ружьями солдаты.

– Это что – учения? – выбежала на крыльцо Сати. Устремляясь к дощатому забору их дома, бежавший прокричал кому-то в пол-оборота по-чеченски:

– Это дом богатых – берём!

Расслышав чеченскую речь, Сати спросила по-чеченски:

– А кого «берём»? Здесь только мы – квартиранты.

Чеченка, откуда? – и удивлённый солдат опустил ружьё.

– Хозяйка, неси продукты! – подоспел второй. – Скорей!

Сати хотела ответить, что они не богаты продуктами, но в это время из-за угла раздался выстрел, и солдатик, чеченец, что опустил ружьё от вопроса Сати, повис на дощатом заборе. Его всклокоченная голова с пробивающимися усиками была обращена к ней, открытые глаза выражали недоумение и боль.

Сати закричала от ужаса и страха. Увидев застрявшую на заборе голову, Артур начал затаскивать в дом Сати, что из лёгкой и воздушной сделалась тяжёлой и неподвижной. Хотелось поднять, унести её, но левую лопатку пронзила жгучая боль, однако, падая, он успел подумать, как бы не ушибить Сати. Она очнулась, потянулась к нему: «Что это было?..», но, безвольно вытянутая вдоль тела, рука Артура не отреагировала.

– Артур! Родной! Арту-ур!..

С плоской окраины, где они жили, крики «ура» перемещались к высотному центру. Наконец, всё стихло. Подоспевшие хозяева сняли с забора солдатика и попытались привести в чувство Артура. Им это не удалось, и хозяйка бросилась к калитке, вспомнив о «скорой помощи» на противоположной стороне улицы.

Врачи констатировали смерть.

Происшествие, неожиданное, непонятное и жестокое, выбивалось из общего ритма жизни. Газеты молчали – очевидцы боялись говорить. В 1954 году недовольства в стране выявлялись в зародыше и пресекались на корню – восстания были невозможным чрезвычайным происшествием. Информация о трагедии распространялась кулуарно – судачили, озираясь по сторонам. Слухи ходили самые разные, но сосед хозяйки, очевидец и рабочий завода, рассказал, что местные рабочие завода не поладили с чеченцами стройбата, тоже рабочими завода, которые, якобы, возмущались, что их плохо кормят. Местные прорвались к «дармоедам», казармам чеченцев, и устроили в них погром. В ответ на это группа чеченцев прорвалась на окраину города и устроила погромы там. Пострадали безвинные люди, в числе которых оказался и Артур.

* * *

Хозяева позвонили в совхоз, и за телом Артура приехали родители. Хоронили его всем миром – чеченцы, немцы, русские. Сходились на том, что Артур стал жертвой искусственно взращенной неприязни к «дармоедам-чужакам» – чеченцам из стройбата.

Любовь, забота и внимание Артура были для Сати гарантом счастливой, наполненной смыслом жизни. По утрам в переполненных автобусах от его дыхания исчезали неудобства, грубости, давки. Эйфория взаимной страсти покрывала дымкой тумана мучительные воспоминания о смерти родителей, но эта эйфория – броня, что укрывала от невзгод, исчезла в одночасье, как и родители. Нелепо лишившись любви Артура, Сати в очередной раз переживала стресс.

* * *

К этому времени приехал на каникулы русоголовый Миша – надёжный друг детства, с которым она не виделась около года. Он вытянулся и встрече с отчим домом радовался, как радуется глотку воды жаждущий. Сати нуждалась в поддержке, и приезд Миши оказался, как нельзя кстати. Могилу Артура и её родителей они посещали, как правило, вместе. Однажды Сати, думая о чём-то своём, тихо призналась:

– Мы любили друг друга. Собирались пожениться.

– Для меня это было очевидно…

– Миш, за что жизнь так неласкова ко мне?

– Ко мне она тоже неласкова.

– Чем – неласкова? У тебя родители живы.

– Слава Богу, живы. А клеймо «потомок кулака»? А безотцовщина детства? А голод?

– Но я, Миш, на всём свете осталась одна, – проникновенно пожаловалась она.

– Сати, ты не замечала… меня… моих чувств, а я… я тоже тебя люблю. И домой рвался… тебя хотел увидеть.

– Меня-я?.. Любишь?..

– Тебя, Сати. И женился бы хоть сегодня.

– Женился бы… – усмехнулась она. – Ты хоть знаешь, что такое любовь? Я, Миш… беременна.

Он остановился и, будто впервые видел, прошёлся по ней глазами. Сати была такой, как и раньше, – может, даже чуть лучше. Протянул руку обнять – она отстранилась.

– Миша, у меня перед глазами постоянно Артур, здоровый, живой, красивый, любимый, – замолчала и спрятала глаза в носовой платок. – Наша любовь была короткой, но в ней было столько тепла, столько гармонии! – закончила она со слезами в голосе. – Вот он помешивает в кастрюле суп… вот мы, радостные и счастливые, спешим, держась за руки, к автобусу… впервые целуемся…

Он слушал, а перед глазами, как в немом кино, мелькали картинки… Хотел обрадовать, что ради неё прошёл отбор, что его преследовали её волосы, поворот головы, глаза… что мечтал о встрече…

– Знаешь, Сати, а ведь Артур жив. Молчаливый и незримый, он по-прежнему стоит между тобой и мной, но… моё предложение о замужестве остаётся в силе.

– Спасибо, Миша, но не могу я, – и решительно, будто пряталась, ускорила шаг. Ему о многом хотелось ей сказать, но они шли молча, боясь оскорбить память, боясь выглядеть наигранно и неестественно. У домика тёти остановились.

– Не обижайся, Сати. Можно, я буду приходить – на правах друга?

Она молча кивнула, толкнула дверь мазанки и скрылась.

* * *

«Да, жизнь в полоску. Сейчас она чёрная», – подумал он, сорвал травинку и зашагал, руками разрезая воздух. После столицы острее бросалось в глаза запустение. Всё располагало к воспоминаниям: поля, взгорки, школа, река. Навсегда ушло то, что было дорого, – детское братство. Он сел на старый велосипед и вырулил на дорогу в Абрамкино, где родился, где ошкуривал с одноклассником брёвна, где бегал босой по улице, где с бабушкой выискивал в снегу колоски. С обилием жёлтого песка, посёлок ветшал. Ветшала и процветавшая когда-то ферма. Река обмелела. Избушки, казалось, спали. Редкие встречные радостно узнавали, но жаловались, что деревня пустеет: люди умирают, новые не приезжают.

Вечерело. Он отправился к бабе Дусе, бывшей соседке. Она полезла в погреб, достала кусок сала и за считанные минуты приготовила деревенскую яичницу с луком и укропом. Поставила на стол бутылочку с самогоном и уселась рядом.

– Увидела тебя, Мишутка, и жить захотелось. Я, вроде, как помолодела – вернулась в годы, когда ты маленький был. Вишь, Бог обделил меня, мужа не дал, – суетилась, жалуясь, баба Дуся. – Вы были моей семьёй, да поразъехались, и осталась я одна. Редко кто заходит, не нужна стала. Люди уезжают в большой свет— деревня пустеет. Оставайся с ночевой, сынок, – предложила под конец она, – или невеста ждёт?..

– Нет, баб Дусь, не ждёт. Но я люблю её. С детства люблю.

– Любишь?.. Може, расскажешь, Мишенька?.. – загорелась баба Дуся. – Поделишься, сердце облегчишь.

И Миша рассказал о неразлучной тройке, о трагедии в семье Сати, о том, что за год жизни в Москве ни одна девчонка не легла ему на душу, что из двух парней она выбрала другого, но он нелепо погиб, и Сати осталась беременной.

Слушала баба Дуся вначале весело, затем загрустила, а вскоре и вовсе глаза спрятала. Миша замолчал. Ходики беспристрастно оттикивали в тишине жизнь, её непредсказуемость. Баба Дуся вздохнула, поднялась, обняла гостя, потрепала его по спине.

– Девчонку жалко: в пути, что называется «жизнь», ей выпало много в самом начале, а сколь ещё выпадет – у-у-у?!.. Не обижай её. Всё у тебя наладится. Не горюй, Мишутка.

В совхоз вернулся он поздно, но велосипедный след оставил. Сати и Миша не думали, что в одиночку им будет плохо и что со смертью одного умрёт и частичка другого.

* * *

«Не успел, много чего ты, друг, не успел…» – вздохнул Миша и зашёл в домик. Мать не спала – ждала. Передав ей привет от бабы Дуси, он выпил молока и лёг.

– Сынок, што тя мучат? Я ж вижу… – присела на постель мать. – Не знашь, куда себя девать…

– Мам, я устал.

– Ты весь месяц будешь такой?

– Какой «такой»?

– Неприкаянный.

– Я переживаю – за Артура и Сати…

– Сдружились… изго-ои, – засмеялась она, – потомок «кулака», депортированный немец и депортированная чеченка.

– Мам, а что если я женюсь на Сати?

– «Женюсь…» – усмехнулась она. – А ты её любишь?

– Люблю. С детства. И на всю жизнь. Но она выбрала Артура.

– О-ой, сыно-ок, я те счастья хочу! – выдохнула она. – Боюсь, ошибёсся.

– Да она за меня и не пойдет, – вздохнул он.

– Тю-ю, чего это?

Миша пожал плечами, нащупал в темноте её руку, погладил и прошептал:

– Давай завтра поговорим, а сейчас спать, а то отца разбудим.

– Скирдовал весь день – устал. Захрапел, как токо голова коснулась подушки.

Мать поцеловала сына, укрыла, как укрывала в детстве, пожелала спокойной ночи и ушла. После таких минут нежности и любви, что были гарантом надёжного тыла, никакая беда казалась не страшна – всего этого Сати была лишена.

Наутро, за завтраком, Миша заговорил с отцом о женитьбе.

– Женитьба не чох, – заметил отец сурово.

– Мне скоро уезжать – времени мало: впереди новый семестр.

– А кто невеста?

– Сати.

– Сати-и? Она, Миша, девушка неплохая, но – не ровня нам.

– «Не ро-овня» – почему? Мы росли вместе.

– Веры разной.

– Пап, ну, какая вера? Вы же не верите в Бога.

– Нас отучили верить, но Бог жил и живёт в нас. Понимаешь – в нас… Внутри. Може, я не так сказал, но она не наша – понимаешь?

– Пап, ты меня удивил. Как это – «не наша»?

– Не «наша», не русская.

– Ну и что? Мне другой не надо. Она добрая и порядочная. Сватовство у чеченцев – дело чисто мужское, женщины в это не вмешиваются. Схожу к директору музыкальной школы. Он хорошо знает Сати, попрошу его подключиться. Вечером, после работы, пойдёшь с ним?

– Чтобы идти, надо быть уверенным. Я не уверен.

Мать с отцом отговаривали сына – он стоял на своём: его счастье возможно только с Сати, и родители сдались.

* * *

День выдался суматошным.

Решение бывшего ученика не удивило Ивана Владимировича. Зная настрой Сати, Миша просил не уходить, пока тётя на правах родителей не даст согласия на свадьбу.

– Не волнуйся, Миша, сделаю всё, что можно, – обнадёжил директор, и Миша на велосипеде заколесил в районный центр за кольцами.

Иван Владимирович не предполагал, что сватовство окажется таким непредсказуемым. Тётя стояла бронёй: «Нельзя племяннице замуж, и всё тут». На просьбу объяснить причину ответ звучал, словно забивали гвозди, – однообразно монотонно: нельзя, и всё тут! Директор начинал и так и эдак, раскрывал перспективы: знакомы-де с детства, оба увлечены музыкой, жених в курсе трагедии семьи. Ничто не срабатывало – нельзя, и дело с концом! К двенадцати ночи устали и сваты, и хозяева. Директор выкладывал один довод убедительнее другого – тётя не сдавалась.

Сати в соседней комнате сидела молча, как того требовал обычай. Сваты собрались было уходить уже ни с чем, как в комнату вышла Сати. Все застыли – то был вызов законам сватовства. В тишине, что продолжалось, казалось, целую вечность, она тихо произнесла:

– Тётя, Миша меня не обидит. Я согласна.

Тётя закрыла лицо и затряслась в рыданиях.

– Не плакать – радоваться надо, – поднялся из-за стола дядя, подошёл к племяннице жены и обнял её, – молодец, Сати! Правильно. Жених хоть и не наш, но он любит тебя. И это важнее всего!

– Может, оно так и лучше… – выговорила сквозь слёзы тётя и обняла племянницу.

– Скажи сы-ыну, – повернулся к отцу Миши Иван Владимирович, – что я в ответе за их счастье. Чтоб не взду-умал обижать жену.

На подготовку свадебного торжества ушла неделя. После скромной свадьбы молодые уехали в Москву – до начала занятий надо было успеть найти квартиру и решить вопрос с переводом Сати в музучилище Москвы.

Сати не испытывала тех чувств, которые испытывала к Артуру, но душа обретала покой – муж относился к ней, будто ждал своего ребёнка, и эта нежность наполняла особым смыслом её тело, мозг, душу. По воскресеньям Миша разгружал вагоны; Сати зарабатывала тем, что помогала двум старушкам по дому. Скромное их существование поддерживали также редкие переводы от родителей Миши.

Сати родила сына – Руслана. На вопросительные взгляды муж обнимал и целовал жену, и душа её наполнялась чувством благодарности. В такие минуты ей казалось, что, если случится с ним несчастье, её сердце разорвётся, как когда-то разорвалось сердце её измученной матери.

– Не знала я, Миша, что бывает выстраданная любовь. Не думала, что так полюблю тебя, – призналась как-то она. – С Артуром была страсть, с тобой всё глубже. Твоя любовь родила мою, и чья сильнее, не знаю, но абсолютно уверена, что это на всю жизнь.

– Моя любовь длиннее, и тоже на всю жизнь.

Это была своеобразная, их личная клятва. Больше о любви они не говорили, но она присутствовала во взглядах, словах, делах и поступках.

За пять лет учёбы в столичном городе у них родились Муса и Камилла, названные в честь трагически погибших бабушки и дедушки. Детей отводили в садик либо оставляли на соседей по коммунальной квартире, иногда Сати брала их с собой на занятия и репетиции, но о том, чтобы бросить учёбу, не было и речи.

Материально жили трудно, но её виртуозное владение инструментом вскоре заметили, и она начала получать приглашение выступать на концертах, что было для семьи дополнительным заработком. В начале шестидесятых после получения дипломов их распределили на работу в Грозный – столицу автономной Чеченской республики.

* * *

Все последующие тридцать лет были годами тихой гавани – работали и воспитывали детей: Руслана, что выбрал профессию пианиста и был копией Артура; дочь Камиллу, тоже пианистку; 18-летнего сына Мусу, что был похож на отца и готовился, как и он, стать военным. 50-летний Михаил Александрович дослужился до полковника; Сати преподавала в музучилище и временами выступала с концертами – сольными либо в качестве концертмейстера. Семьи Руслана и Камиллы жили в Подмосковье.

Приезд в 1984 году детей и внуков (у Руслана было два сына, у Камиллы – один) совпал с приездом в Грозный делегации из Лаоса. Сати и Миша, что жили от детей на расстоянии и редко видели внуков, были по-настоящему счастливы, когда за городом на скромной даче за общим столом собралась вся большая в десять человек семья – продолжение их жизни. Пели, шутили – казалось, всегда так жили. Бывало, речь заходила о жизни родителей в Сибири, и тогда молодым казалось, что это истории из старинной печальной книги, – времени, что разительно отличалось от времени, в котором жили они.

В одно из воскресений Михаил Александрович предложил ознакомить внуков со столицей – городом Грозным. Гуляния, концерты, зажигательные лезгинки, фотографирование с лаосцами – головы кружились от счастья и восторга. Военные веселились наравне с гражданскими – ничто не предвещало беды.

Лаосцы уехали в Лаос, семьи Руслана и Камиллы – в Подмосковье, а Михаил Александрович, Сати и Муса остались в солнечном Грозном, в котором через год началось такое, чего нельзя было ни предположить, ни предугадать.

Начавшаяся в стране перестройка всколыхнула идею о независимости Чеченской республики, привела к войне, следствием которой стала неприязнь к людям славянской внешности, набиравшей пока ещё только обороты. Всё это вынуждало подумать о спокойствии Сати и сохранении жизни Мусы, славянской копии Михаила Александровича. К моменту, когда война достигла своего апогея, он успел вывезти семью в Подмосковье, но сам, как опытный военный, должен был вернуться в Грозный, чтобы противостоять армии Джохара Дудаева.

* * *

В одном из налётов русской авиации русский полковник Михаил Александрович был смертельно ранен: бомбы и пули не спрашивают, кто ты, чей ты и какой, – свой ли, чужой ли, нейтральный…

Берлин, 2015

В тисках идеологических катаклизмов

В Поволжье

1920 год. АССР немцев Поволжья, или АССР НП.

Подчистую вытряхнув в крестьянских хозяйствах зерно, комитетчики госуправлений Мариентальского кантона спровоцировали голод. Вымирали семьи. Случалось, поедали мёртвых. Вечерами два возчика собирали и вывозили трупы в общую траншею за селом.

Выжившие были озабочены судьбами детей-подростков, многие из которых уходили в города – подальше от деревенской нищеты и разрухи. С крыши колхозного правления тарелка на шесте, подобно современной телевизионной антенне, вещала новости, из которых народ узнал о начале в стране технической революции. Заработными и востребованными становились профессии, что облегчали крестьянский труд: шофёры, трактористы, комбайнеры.

В 1925 году на партконференции РКЩб) было принято решение о строительстве на Урале, у горы Магнитной, металлургического завода, и 16-летний Пётр Германн, разговаривавший свободно не только на немецком языке, но и на русском, уехал на молодёжную стройку в Магнитогорск с благословения деда Иоганна и Иоганна-отца: «Добыча руды и угля – то, что будет развиваться. Помереть с голоду на комбинате не дадут».

Закладывался фундамент нового социалистического государства.

В строящемся городе Пётр жил в продуваемом ветрами барачном общежитии, в комнате, где в поисках лучшей доли на 12 кв.м. ютилось десять таких же деревенских, как и он, парней. С зарплатой 80 руб в месяц он четыре года кормил вшей, клопов и терпел холод. Случались дни, когда по нескольку дней не ел ничего, кроме протухшей селёдки и горячего кипятка, зато освоил профессии, о существовании которых ранее не имел понятия. И теперь, перечисляя их, он загибал обычно пальцы. Пётр знал все виды руд, угля, хорошо разбирался в станках – словом, не существовало горных профессий, которые бы не были ему по плечу.

Истосковавшись по родительскому дому, он в августе 1929 г. вернулся в дом деда Иоганна и Иоганна-отца с пустым карманом и решительно заявил: «Из Мариенталя я больше никуда». Было ему 20.

По селу маршировали, провожаемые грустными взглядами стариков, отряды юных пионеров и подростков, вслед которым шептали: «Смотри – слуги Дьявола, безбожные комсомольцы». Отмахиваясь от наставлений родителей: «Вы отстали от жизни», они собиралась по вечерам в колхозном клубе – огромном кирпичном здании бывшей церкви, с которой снесли купол. Курили трубки, самокрутки, активно пропагандировали идеологию коллективного хозяйствования, короче колхозов, что вытесняли идеологию собственника – плоть и кровь поколения отцов.

Надвигался 30-й год. Незадолго после возвращения Петра во двор деда Иоганна и Иоганна-отца неожиданно въехала телега, и колхозные активисты, которых называли «комитетчиками», начали выносить из амбара всё зерно и муку. Когда выносили последний, пятый мешок, дед закричал голосом, который Пётр никогда прежде не слыхивал: «Люди добрые, побойтесь Бога! Чем я завтра накормлю семью, внуков? Вы оставляете нас на голодную смерть!» В ответ по нему основательно прошёлся кнут рослого детины. Пётр хорошо помнил, как вздрогнул дед, побледнел, упал на колени: «Помилуйте…» Хотел, похоже, ещё что-то сказать, но… растянулся, словно подстреленный. Лицо его искривилось, изо рта пошла пена, дед дёрнулся и затих. Комитетчики и потрясённая семья наблюдали, как от сердечного удара умирал дед. «Трогай!» – нарушил тишину детина, и гружённая зерном телега, сопровождаемая воплями, плачем и проклятиями отошедших от шока взрослых и детей, выехала со двора. Смерть деда не перенесла бабушка – её похоронили через неделю в одной могиле с дедом.

Боясь духа безбожных комсомольцев, что оставили в отчем доме обездоленную семью, Иоганн-отец держал единственного сына в строгости: «На милость безбожников надеяться неча… Опора и надёжа семьи один таперь тольки ты».

Учитывая образование и умелые руки Петра, правление колхоза предложило ему отремонтировать не работавшую со времён голода 1920-го года ветряную мельницу. После дня, проработанного на мельнице, он по вечерам помогал отцу – ремонтировал обувь, пилил, рубил дрова, да мало ли дома дел… По воскресеньям после ужинов (так было безопасней) семья усаживалась в большой комнате у распятья – молилась. Мимо, поглядывая на окна, проходили, бывало, девушки, но интереса к ним Пётр не проявлял, и они с клеймом домоседа и мухомора оставили его в покое.

В День католической пасхи в «клубе»-церкви проводился концерт. Броская афиша с танцующей парой дразнила и манила…

Надвигалась эпоха всеобщего стукачества. Чтобы уберечь детей от бед и потрясений, родители прикладывали обычно пальцы к губам: «Т-с-с, стены слышат». Но юность не только губительна, она ещё и своенравна. И, так как молодые тянутся к молодым, Пётр попросил у родителей благословения сходить на концерт. Иоганн-отец хотел приструнить сына, поднял было руку и раскрыл рот, однако страх перед «слышащими стенами» заставил опустить руку и промолчать: в памяти была жива ещё картинка, а в ушах— предсмертные слова умиравшего отца, что взывал к милости комитетчиков, пока не затих в конвульсиях.

Страха перед «слышащими стенами» не испытывала однако мать Петра – Маргарет. Она разразилась громкими ругательствами и в адрес «порушивших церковь антихристов», устраивавших танцульки в святой праздник Воскресения Христово, и в адрес колхоза, что высасывал жилы, – мол, «один Бог знае, кака судьба буде у двух наших дочек». В конце этих ругательств промокнула фартуком глаза, взглянула на сына, что терпеливо ждал, и сказала, указав на мужа, – он-де думает так же:

– Ладно, чего уж. Ты ж молодой – сходи. Мош, девку какую полюбишь, нам помошницу.

Церковь с нарядным алтарём и пастором в белой тунике Пётр помнил с детства; помнил священнодейство праздников, церковное песнопение, дух благолепия и святости. Прежде чем войти внутрь, постоял у колонн, которыми обычно любовался. Перекрестился, открыл дверь и оцепенел: пятеро трубачей выводили бравурную музыку, напомнившую марш. На дубовых, намоленных предками скамьях, что были отодвинуты к стенам, лузгали семечки, сплёвывая шелуху на пол. Центр почему-то пустовал: то ли по-новому танцевать не умели, то ли гопса-польку зазорно было танцевать…

Пётр остановился у двери: «Пока жил затворником, подросли 15-16-летние». В дореволюционное, царское время знакомились, как правило, на нейтральной территории: в церкви, у магазина, на берегу реки Караман, в которой летними вечерами смывали дневную усталость, зимой катались с высокого берега на санках либо лыжах – на дорогих коньках щеголяли на льду лишь дети из зажиточных семей. В праздники и выходные сходились в церкви, где парни выискивали глазами невест, девки – парней.

Мысли и воспоминания Петра, что застыл у входной двери, прервал голос, громко объявивший: «Краковяк!» Музыка напомнила гопса-польку, и на середину зала вышло две пары. Всеобщее внимание привлекла большеглазая темноволосая шатенка с короткой стрижкой волнистых волос. Прямое, до колен, кирпичного цвета платье с поясом на бёдрах подчёркивало тонкую, ладно скроенную фигуру. Её чёрные туфельки взлетали, как взлетал, едва коснувшись земли, птичий пух во дворе Петра. Танец пуха прерывала сила дождя, после чего отяжелевший от воды и грязи пух подолгу лежал, бывало, во дворе, где постепенно втаптывался в грязь.

Пётр не выдержал, подошёл к лузгавшим:

– Кто это?

– Новая учительша. Из Энгельса. Малышню учит. Сёдни до ей гости понаехали. Вишь – танцуют.

Городская одежда танцующих резко отличалась от одежды местных, для которых короткие юбки были предметом анекдотов. Атрибутом женской красоты была на селе не стрижка, а коса – и чем толще, тем красивей. Мужской голос периодически выкрикивал незнакомые слова: «Падеспанец!» «Падеграс!» После слова «Вальс!» количество пар прибавилось. Большеглазая, с пышной стрижкой, была из другого мира – чуждого, но очень притягательного. Чувствуя всеобщее внимание, она выхватила в окружении лузгавшей, плюющейся шпаны аккуратного, высокого, статного парня и улыбнулась ему.

Пётр ушёл, не дождавшись конца вечера. Дома ждала его Маргарет. Ей не терпелось узнать, «какой-такой вечер» могли устроить «антихристы» и пригляделась ли сыну какая девка. Пётр признался, что его внимание привлекла новая, симпатичная «учительша», но как её зовут, не узнал.

И предприимчивая Маргарет втихомолку затеяла разведку – в центре, где недалеко от магазина находилось кирпичное здание новой школы, останавливала малышей и как бы между прочим интересовалась, есть ли в школе новые учителя, либо спрашивала в лоб: «Скажи-к, милок, как звать нову учительшу?» И вскоре узнала, что зовут её Ида Филипповна, – учителей называли по имени-отчеству, как было принято у русских. Девушка оказалась прехорошенькой. Выбор сына Маргарет одобрила: «Губа Петруши – не дура, однакоть», но главным было не это, а какая она хозяйка. Оказалось, хозяйка она никакая – обедала в столовой, жила в доме учителей и в свободное время занималась шитьём, потому и одевалась модно.

Полуденный зной начала июня искал прохлады, и возвращавшийся с мельницы Пётр свернул к реке – освежиться. На берегу Карамана было людно. Голоса детей и взрослых звучали птичьим гомоном, прогретая солнцем вода ласкала тело. Пётр остановился, выбирая место.

– О! И вы!? – услышал он звонкий девичий голос. – Тоже купаться? Ну да, жара…

Соблазнительно красивая, в откровенном купальнике, Ида сидела на песчаном берегу в кругу местных девушек, что купались в рубашках. Заметив, как от смущения застыла на ремне рука Петра, поднялась и вошла в воду.

– Да вы раздевайтесь!

Пётр сложил одежду в тени густой лозы, в семейных трусах отплыл от места, где купались женщины, нащупал дно и, повернувшись спиной, начал мыться. Собирался было уже выйти, как подплыла она.

– А почему вы в клуб не приходите?

– Я не танцую.

– Хотите – научу. Познакомимся? Я Ида. Давайте на «ты». А вас… тебя как зовут?

– Пётр.

– Хорошее имя. А где работаете?

– На мельнице.

– Вы… ты мариентальский?

– Да.

– Красивое село – большое. Вы… домой?

– Домой.

– Не хочешь меня проводить? Я в школьном доме живу. От неожиданности он застыл и после долгого молчания спросил:

– А это… удобно?

– А почему нет?

– Девушкам не принято давать повод для сплетен – к себе не приглашают.

– По-новому надо жить! – засмеялась она. – Ну, тогда давайте на виду у всех прогуляемся.

Это был вызов, и Пётр его принял. Они медленно шли по центральной улице, и вскоре он заметил, что за ними наблюдают в окнах и через деревянные штакетники заборов. Одиночные прохожие останавливались и долго смотрели вслед.

Какое-то время шли молча.

– Хотите… хочешь чаю? – спросила она. – С мятой. У меня примус есть. Здесь недалеко.

– Да я что – не знаю, где школа?

– Ну, так – зайдём?

И он зашёл. В сенях стояло три стола, на каждом на двух кирпичах стоял «очаг» – примус. Жилая комната Иды была небольшой. В одном углу односпальная железная кровать, в другом квадратный столик, на нём ручная швейная машинка «Зингер», возле – три венгерских стула. Недалеко от столика красовался платяной шкаф, что вытеснял привычные сундуки крестьянского быта.

Несмотря на настольную швейную машинку, для чаепития оставалось место, и вскоре на столе появилось печенье, два гранёных стакана и два блюдца. Чай на примусе вскипел быстро. Ида легко находила темы для разговора. Рассказала о себе: в Энгельсе живут брат и родители, без согласия которых вступила в комсомол. И, так как их возмутил её своевольный поступок, она после педучилища попросилась подальше от родительской опеки.

– Нам, работникам образования и культуры, предстоит строить новый мир – начала она, точно делала доклад. – После революции и гражданской войны надо ликвидировать безграмотность. Работы – непочатый край. Так что приходи в клуб, помогай организовывать концерты. Приглашай знакомых и молодежь – ты её знаешь лучше меня.

– Скажу друзьям и знакомым, а дальше – их дело. В организации концертов я тебе не помощник.

В сумерки под предлогом: «Меня потеряли» Пётр поблагодарил хозяйку, поднялся и направился к двери. Ида, не скрывая симпатии, просила её не забывать и заходить в гости. Наедине с девушкой да ещё без предрассудков Пётр был впервые. Взволнованный двухчасовым разговором, он впервые подумал о женитьбе: «Неужто влюбился?..»

– Ты где задержался? – спросила Маргарет.

– На речке, – односложно ответил он.

– Мы поужинали. В летней, на плите, кружка молока и Kraut und Dampfnudel (паровые рулеты с тушёной капустой).

– А с чего такой богатый ужин? У нас же муки нет.

Маргарет объяснила, что соседка, жена бригадира, принесла около пяти килограммов муки – расчёт за платье, которое связала ей Ами.

Главной новостью следующего дня стало свидание Петра с «учительшей». Слухи дошли и до Маргарет, но удивило её не это, а то, что Пётр заговорил о вступлении в комсомол.

– Ты шо? – не сдержавшись в этот раз, стукнул по столу Иоганн. – Мозги растерял? Совесть?! Память деда поганишь!? Забыл, как безбожники загнали его у могилу? Забыл, шо фсё до зёрнышка выгребли? Им, шарлатанам, не по глазам было, шо дети голы и полуголодны!? Ще и дом отобрать удумали – даром, шо кулаками никада не были! Никакого комсомолу – вот и весь мой сказ!

Пётр в оправдание возразил:

– Время такое. Старое порушили, надо новое строить. Без поддержки властей, ну, никак!

– Тю-ю! Ополоумел… Строить с голытьбой?.. С полудурками!? – подключилась Маргарет. – Ну, понравилась учительша, мы ж не против… Она и одевааца, и приметила тя – не дура, значить. А как ня приметить – красивай, работяш-ший, воспитанный. Всем хорош. Приведи-к её – посмотрю, поговорю, оценю…

– Как я её приведу? Мы и виделись-то всего раз, – и, стараясь забыть волнение первого свидания, заставлял себя о ней не думать.

Ида же, в отличие от Петра, забывать о нём не хотела – понимала: он из тех, кого надо завоёвывать. Не дождавшись его в клубе, она недели через две отправилась на мельницу. Седой от мучной пыли, он спустился и тут же велел ей уйти: «А то и сама такой будешь». Она выдвинула ультиматум: «Уйду, если придёшь в клуб». Он обещал. И вечером, когда он, чистый, явился в клуб, возобновила разговор о комсомоле. Провожая её, Пётр в темноте признался, что в комсомол вступать не будет – родители, мол, против.

– Ты что? Всё ещё живёшь по указке родителей? – ударила она по самолюбию.

– Да, живу. И так будет всегда. Я не забуду, как комитетчики загнали в гроб деда, хоть и кулаком он не был. Доводить родителей до смерти не буду! – прозвучало категорично, и Ида поняла: тема комсомола закрыта.

– Ну да, жестокость не забывается, – согласилась она, помолчав.

Он остановился и, глядя ей в лицо, неожиданно спросил:

– Замуж пойдёшь?

– За кого-о? – не отстранилась она.

– За меня.

– Ну, ты даёшь!.. Так прямо?.. Вдруг?..

– Прости, что так… – он податливо притянул её, поцеловал и от тепла чувственных губ потерял ощущение реальности.

– Ты впервые целуешься? – улыбнулась она.

– А что?..

– Губы жёсткие, но… страстные.

– А ты что – и целовалась, и любила?

– И целовалась, и любила. Но это было давно – три года прошло.

– Так ты согласна замуж?

– За тебя согласна.

– Родители хотят посмотреть на тебя.

– Вы что – говорили обо мне?..

– Говорили. Ты с первого раза пришлась мне по сердцу – не верилось, что это возможно.

В новой семье

Комсомольскую свадьбу Мариенталь праздновал впервые. В один из тёплых летних воскресных дней на школьном дворе, где празднично были расставлены украшенные полевыми цветами столы, собиралась молодёжь под звуки духового оркестра. Колхоз выписал Петру пуд муки, и Маргарет напекла много разных вкусностей. Молодые, как и полагалось, – в свадебных нарядах: жених – в чёрном костюме и белой рубашке, невеста в белом платье и фате, но левую грудь каждого украшал свисавший до колен красный бант— символ непримиримости к врагам социалистической революции. Невеста светилась радостью, чего нельзя было сказать о женихе, которого мучило чувство вины. Он с грустью поглядывал на мрачные лица родителей, что, планируя свадьбу по законам и традициям католиков, сидели, словно были не хозяевами, а гостями.

Малограмотный председатель колхоза Теодор Думкопф держал речь, ничем не отличавшуюся от его монотонных на колхозных собраниях докладов, которые никто не слушал.

– Победу нашей красной революцьи будем кряпить трудом и свадьбами, шоб коммунизм победил во всём мире и шоб бедные стали богатыми. Нова жисть требуе новых человеков. Невеста наша грамотна, наработат и новых человеков, – и, устремив после недвусмысленных смешков и жидких аплодисментов взгляд на Петра, продолжил: А вот жаних, малость, того… до колхозу не настроен, но Ида Филиппка не промах, свое возьме, – в таком духе он говорил около часу, повторяя одну и ту же мысль по нескольку раз, но закончил оптимистично: Любитясь во имя светлого соцьялизма, шо приведёть нас к идеяльнай жизне… коммунизму!

После криков «ура» слово взял член правления Конрад Шульц, говоривший также длинно и также ни о чём. Голодные гости жадно вдыхали запах ухи, прятали взгляды, устремлённые на вина, булочки, домашние колбасы, сыры и другие вкусности. Неизвестно, сколько бы продолжалась эта «торжественная часть», если бы Иоганн не остановил словоизлияния, что сдерживали аппетит:

– Спасибо гостям, шо пришли. Жалаю молодым щастя, прожить в любви, согласии и дяржаться друг друга в радости и горясти. Будьте щасливы, дороги мои!

Все захлопали и потянулись к рюмкам.

В доме родителей, насторожённо присматривавшихся к невестке, молодым отвели боковую комнату. После уроков Ида сидела обычно за тетрадями и планами. Маргарет, что целыми днями пропадала в огороде и на кухне, привыкала к невестке, что не ела, а клевала, как к шестому пальцу на руке. Две сестры Петра 14 и 16 лет работали в колхозе и сторонились её так же, как и родители. Желая поскорей влиться в семью, Ида в первое послесвадебное воскресенье встала раньше обычного, чтобы приготовить повкуснее завтрак. Маргарет была уже в кухне.

– Ты чой так рано? – встретила она вопросом невестку.

– Приготовить еду. Помочь.

– А чо помогать? Всё, шо есть: картошка и квашена капуста – у подвале… Дотянем до нового урожая, нет ли, ня знаю. Мяса нет, муки тож. Кормилица корова балуе пока шо молоком, творогом, маслом. Вот и всё.

– В понедельник схожу к председателю. Попрошу зерна. А сейчас… Давайте картофельный суп сварю.

– Ну, свари.

Маргарет начистила картошки, Ида сбегала в огород, нарвала укроп, листочки зелёного лука, чеснока, кориандра, без спросу осмелилась выдернуть морковку, спросила про сметану, масло, лавровый лист и жгучий перец.

– Сметана и масло? Как без их… А вот перец и лавровый лист – ня помню. Редко имя пользуюсь. Щас погляжу.

Картофельный суп со сметаной получился отменный – ели, нахваливали, просили добавки. После завтрака Ида предложила сшить сестрам платья. Все переглянулись – из чего? И Иоганн, нарушив тишину, не то предложил, не то приказал:

– Маргарет, перебери сундук матери.

– Сундук?.. Матери!?.. – содержимое сундука свекрови считалось неприкосновенным, и копаться в нём было пределом неуважения к усопшей.

– Делать неча, – вздохнул Иоганн. – Девчонки на выданьи, одявать их надо. Похоже, нетронуто мамино богацтво тронуть надо.

Маргарет залезла на чердак, с трепетным чувством открыла сундук свекрови. Она не стала рыться, взяла, что лежало на виду, – платье. Оценив добротное коричневое кашемировое платье с широкой и длинной юбкой, Ида решила, что из него выйдет два прямых платья с заниженной талией. И работа закипела – аккуратно распарывали, разглаживали. Всё, что выкраивала Ида, женщины смётывали быстро, с шутками, и вскоре одна из сестёр примерила смётанное.

– Если к платью сшить ещё и белый воротничок, вот такой, – нарисовала Ида форму, – будет совсем празднично. По-моему, у меня от белой блузы остался шёлк. Пойду – поищу.

Дух радости и веселья прорывался во двор, и душа Петра, что хозяйничал с отцом, отзывалась на эти звуки счастливым эхом. Радуясь, Иоганн-отец подмигивал сыну. В отчем доме зарождалось счастье, о котором было забыто в связи с затянувшимся трауром, – смертью отца и деда. К вечеру одно платье было готово, и старшая Ами прошлась в нём, как по подиуму. Иоганн не сдержался, обнял дочь: «Какая ты, Ами!.. Красива – глаз не отвести! Спасибо, Ида, деткам праздник устроила». Пётр с Идой обменялись взглядом – значило ли это, что невестка пришлась ко двору?..

В понедельник после уроков Ида, как и обещала, отправилась к председателю Теодору Думкопфу просить пшеницы и муки.

– В семье Германов забыли вкус хлеба, питаются тем, что растёт в огороде, – начала она. – Прошу нам помочь.

– Фкус хлеба и мяса, Ида Филиппка, забыли не токо они. Слышь – голод маячить… Иоганну Герману? Он жа кулак! Да и горстку зярна с мельнице сын завсегда у кармане принесе.

– Сколько можно говорить, что Иоганн Германн не кулак!? Может, кто и «принесе», только не Пётр. Комсомолка, я всё свободное время бесплатно работаю с молодёжью. Помогаю колхозу, а мне он, выходит, помочь не хочет? Не поможете – напишу в район.

– Ня стращай, Филиппка! Табе поможем, ня Герману, – не стал спорить с комсомолкой председатель. – Сколь и чего хошь?

Разделяя её с семьёй, председатель нёс, конечно, чепуху, но, усмехнувшись, она ему подыграла:

– «Сколь и чего»?.. Я совестливая, нам хватит мешка зерна и мешка муки.

– А не жирно, Филиппка?

– Не жирно, – отвернулась она, чтобы скрыть улыбку. Когда назавтра во дворе Германов молча выгрузили два мешка неизвестно с чем, показавшаяся в дверях летней кухни Маргарет потеряла дар речи. Позвать Иоганна, что был занят заточкой тяпок, у неё не хватило духу. Опомнилась, когда телега выезжала уже со двора. «Иоганн, Иоганн!» – позвала, наконец, она, но когда Иоганн явился, телега уже скрылась.

– Эт откуда? – кивнул он на мешки.

– Ня знаю. Помоги подняться, – попросила Маргарет, от страха опустившаяся было на крылечко.

Ощупав содержимое, Иоганн определил: «Зерно и мука. Мож, вярнули малость того, шо вынясли тогда».

– А ежли деньги затребуют? Хто зна, шо у их на уме?

– Подождём Петра с Идой.

С их приходом выяснилось таинственное появление мешков. Глубокой осенью, после белых мух, отоваривали в колхозе трудодни. Петру выдали полцентнера пшеницы; «активную комсомолку за работу среди молодёжи» поощрили 20-ю килограммами и 20 кг выдали на Ами— старшую сестру Петра. Семье Германнов из шести человек этого на год было мало. Страх голода 20-ых был ещё жив, и теперь снова всё указывало на приближавшийся голод.

Авторитет невестки в семье и в селе был высок, но Ида тосковала по другой жизни. Она устала от малограмотного председателя, от безграмотной молодёжи, от клише – «кулаки». Ей, знавшей литературный немецкий и почти без акцента владевшей русским, хотелось в город, в знакомую с детства среду. Пётр же, нахлебавшись «городской жизни» в ранней юности, в город не хотел, прожить в нём семьёй не считал возможным.

Год семейной жизни раскрыл Иде устои семьи Герман-нов. Властная с виду свекровь оказалась душевной и отважной – в трудное время умела всех обогреть и ободрить. За вязанием либо вышиванием она, бывало, тихо затягивала вечерами песни, и тогда мягкий по натуре свёкор начинал улыбаться и глядеть на жену, будто видел её впервые. Он подключался, их голоса слаженно сливались, однако песня обретала силу, когда к родителям присоединялись голоса Берты, Ами и Петра, у которого оказался лирический баритон.

Бегство от голода

Семья жила в относительном достатке ещё и благодаря зарплате Иды, что мечтала о своём с Петром угле. Чем больше мечтала, тем мечта становилась назойливей. Вот и сегодня, обнимая и целуя в постели Петра, она горячо шептала:

– В городе к моей зарплате прибавится твоя, мы без ущерба для себя сможем помогать родителям. Ежемесячно будем отсылать им часть, тебя «подкулачником» перестанут обзывать… а, Петь?

– Ну, не лежит у меня сердце до города. Не знаю, куда мне там приткнуться. Реальность и мечты совпадают не всегда.

– Найти работу в городе проще. По радио каждый день передают о комсомольской стройке металлургического комбината в Магнитогорске. Может, рванём туда – а?

– Я оттуда бежал, а ты опять – на край света.

– Сибирь – не край света.

– Хуже. В Сибири преступники, холод и гнус. А если дети родятся, гнусом кормить их будем?

– Ну, не обязательно в Магнитогорск, – соглашалась она. – В прошлом году было закончено строительство Беломоро-Балтийского канала им. Сталина, там тоже требуются руки. Я устроюсь учительницей, ты – на флот.

В словах Иды была своя правда. Рисуя радужные узоры, эта правда бороздила душу Петра.

– Беломоро-Балтийский канал на севере, что ли? – нарушил он молчание.

– Ну да. Соединяет Балтийское море и Север.

– Поищи что поближе да потеплее, а то всё Север да Сибирь. Беломорканал и металлургический комбинат нужны не нам с тобой, а стране, для которой мы все рабы. На наших костях строят каналы и комбинаты, колхозы и совхозы, у нас отнимают хлеб, здоровье, жизнь.

– Петь, ты что-о? Говорил это ещё где?

– А что – разве не так?

– Может, и так. Но говорить об этом вслух— подставлять себя под расстрел…

– Ты ж не пойдёшь докладывать?!

– Я-то не пойду, но другие – не я.

– Ладно, давай спать.

Она быстро уснула – он всё думал. Слушая по радио хвалебные передачи о Магнитке и читая о ней в немецкой газете, Пётр был уверен, что всё это «туфта», что живётся там, как и жилось, что зарплата рабочего самое большее 100–120 рублей в месяц – не та, на которую можно безбедно жить. В колхозе он беден, но есть огород, который может спасти в неурожай, да и воздух села не сравним с грязным Кузбассом. «Если ехать, то в Прибалтику, Саратов, Москву, но… нет там никого, кто бы на первых порах помог зацепиться».

1932 год. В Мариентале, как и во всём Поволжье, голод. Пётр давно не ходит на мельницу: молоть нечего. В классе Иды осталось всего четыре ученика. Семья Германнов держится на скудных запасах погреба. Однажды после ужина – чая с корнем солодки и одной картофелины в мундире на каждого – Ида не выдержала, молча поднялась и начала складывать чемодан.

– Idchen, was machst du? Was hast du ausgedacht? Идочка, что ты делаешь? Что удумала? – удивилась Маргарет.

– Не хочу больше вас объедать.

Все в шоке следили за неторопливыми действиями невестки.

– Idchen, мы полюбили тебя. Отъездом ты добьёшь нас.

– Без вас мне тоже будет плохо. Особенно без Пети, но он не хочет уезжать. Может, в городе устроюсь. Посчастливится – начну деньги высылать.

– Одну я тебя не отпущу! – рывком поднялся Пётр. – Мам, пап, мы уйдём вместе, врозь нам не жить.

Сёстры заплакали, бросились к ним, обнялись.

– Ступайте. Вдвоём лехче, – перекрестил их Иоганн. – А мы… как-нить продержимси. Из маминого сундука тряпку выну, в Энгельс на базар двину. Мош, шо-нить наменяю.

Сборы были недолгими. Маргарет просила переночевать и отправиться в путь утром, но молодые ушли в ночь – в неизвестность. Уже в дороге решили добраться до Энгельса, родителям Иды, выспаться и уехать на знакомый Петру Магнитогорский металлургический комбинат.

В полночь забрались в стог сена, выспались. На восходе солнца отправились дальше. Грунтовая дорога в выгоревшей степи дрожала безмолвными волнами миражей. У дорог, бывало, раньше шныряли суслики – сейчас было безжизненно и пустынно. Томились от жажды. В одной из деревень напились у журавлиного колодца. Хозяйка отыскала бутылку – дала им в дорогу воды.

На вторые сутки пешего пути добрались в сумерках до Энгельса. Семья известного бухгалтера жила в благоустроенной трёхкомнатной квартире на втором этаже и, похоже, в достатке – сын учился в Саратове. Приезд дочери, да ещё с мужем, оказался для Эвальда и Эммы сюрпризом.

– Jesus Mary! Какая неожиданность! Вы откуда? Что случилось? Голодные, наверное? – суетилась Эмма, приглядываясь к измученному виду дочери. – Идите в ванную, примите душ. А тебя, Пётр, я узнала по письму. Идочка тебя таким и описала. Вы что такие худые?

– Потом, мама.

– Пусть приведут себя в порядок, – подключился неразговорчивый Эвальд.

– Господи, как я рада! Какое счастье, какое счастье! – говорливая Эмма разогрела куриный суп с лапшой, поставила на стол глиняный кувшин с молоком, нарезала серого хлеба.

– Давно такой еды не ели, – потянулся Пётр к хлебу.

– Думали, в деревне легче. Мы, слава Богу, не голодаем. На базаре всё дорого, – вздохнул Эвальд. – Экономим. Саша учится, помогать надо.

– Как он? – спросила после недолгого молчания Ида.

– Да, вроде, хорошо.

– Какие у вас планы? – и Эмма, приготовясь слушать, скрестила на столе руки, излучая счастье и радость.

– Спасибо, мама, наелись. Вку-усно! Но… нам бы выспаться, нет сил говорить.

– Конечно, конечно, – тут же согласилась Эмма, – поговорим завтра, как с работы придём. А сейчас – спокойной ночи.

Ида зашла в детскую. От воспоминаний о беззаботном детстве, в котором когда-то пребывала, под ложечкой засосало. От контраста между настоящим и прошлым заплакала, но объяснить вразумительно своё состояние не могла.

– Я тебя понимаю, – обнял её Пётр.

– Я вдруг поняла, почему ты не хотел уезжать. Каждый предмет, каждый угол, каждая царапинка на стене знакомы и дороги. В детстве кажутся вечными и родители, и дом, не думается, что можем это потерять. И, лишь повзрослев, начинаем вдруг понимать, что не вернуть беззаботного восприятия времени, когда все кажутся добрыми. С грустью осознаём, что наша жизнь стала короче, что потеряли частицу себя. Всё уходит… Это непередаваемо.

Они проснулись от яркого, бьющего в глаза солнца. Родителей не было. На столе лежала записка: «Тушёная картошка в старом пальто на кушетке, молоко на балконе. Сварите кофе, если хотите». Казалось, такими свободными и счастливыми они никогда ещё не были. Впервые предоставленные самим себе, они весь день предавались любви.

После ужина с родителями беседа за столом переключилась на планы о будущем. Эмма уговаривала остаться, но практичный Эвальд не мог придумать, куда бы пристроить Петра. Рассуждая, как и чем помочь зятю, поддержал его решение уехать:

– Кто его знает, как там, на Магнитке. По радио много говорят, в газетах много пишут. Надо бы разведать… Деньги на первое время найдём вам. Будет голодно – вернётесь. С голоду помереть не дадим. Встанете на ноги – все равно возвращайтесь.

– Спасибо, пап. Прости, что не слушалась, уехала, – обняла его Ида.

– Может, это и к лучшему – жизнь узнала раньше.

У родителей Иды пробыли молодые неделю – отъелись, отоспались. На дорогу Эмма наложила им отварную курицу «на первые дни», варёные яйца, кусок солёного сала, картошку в мундире, масла, печенья и три буханки хлеба.

В Магнитогорске

В купированном вагоне было относительно чисто и комфортно. В сравнении с первой половиной двадцатых, когда Пётр проделал тот же путь, стало меньше мешочников. Кипяток из титана можно было брать в любое время дня и ночи. На стакан заваренного чая раскошеливались единицы: три копейки для большинства были большими деньгами. Ида заваривала чай из маминых трав. Запах распространялся по вагону, так что проводник предложил им однажды обменять щепотку травы на четыре стакана чёрного чая. Часто, обнявшись в узком проходе, стояли они подолгу у окна – любовались просторами башкирских холмов.

В Магнитогорск прибыли ранним утром. С двумя чемоданами стояли они у вокзала, не зная, куда податься. Пётр размышлял, как добраться до отдела кадров комбината – автобусы, он помнил, не ходили. Ида разглядывала окрестность и принюхивалась, задрав голову, будто наверху висела какая-то разгадка.

– Петь, – произнесла, наконец, она таинственно, – тут воздух какой-то тёмно-угольный… Он что, всегда такой?

– Ничего себе— воздух увидела!.. Мы не в Энгельсе. Привыкай – с этим воздухом жить придётся.

– Почему?

– Потому что Магнитогорск— город промышленный. Здесь руда и уголь. Металлургия – дело грязное и вредное. Может, для начала займёмся твоими делами?

– Тогда давай искать ГорОНО.

Оказалось, до городского Отдела Народного Образования надо добираться автобусом, что ходил не то раз, не то два раза в час. На остановку, куда они вышли, никто не подходил. Одинокие прохожие в сапогах ничего определённого сказать не могли и, когда вдали показалась телега и возчик поравнялся с остановкой, Пётр выдвинулся ему навстречу:

– Товарищ, не скажете, автобус ходит или нет?

– Автобус, мил чалавек? Автобус – гибло дело. А вы к кому? Я тут многих знаю.

– Нам в ГорОНО…

– Тады садитесь. Как раз мимо.

Возчик оказался разговорчивым: «Народ за длинным рублём гонецца, а тут – ног в дошш не выташшышь. Не найдётя, де переночувать – ишшитя меня, богато не возьму». На прощание Ида записала карандашом его адрес – на всякий случай.

Заведующий ГорОНО, мужчина лет пятидесяти, что представился Александром Петровичем, был, к счастью, на месте. Доверительный голос располагал… Александр Петрович удивился, почему заранее не поинтересовались жилфондом, – семейные люди, мол, прежде чем ехать, обо всём расспросят.

– Мы насчёт работы, а вы про жильё, – отреагировала Ида.

– А жить где? На улице? – и задумался. – Вы учитель чего?

– Начальных классов. Могу немецкий преподавать.

– А муж?

– Я не учитель, – и Пётр коротко рассказал свою историю, – в те годы был роскошью угол в общежитии. У нас с напарником была одна кровать на двоих.

– И сейчас не легче. У вас акцент… Вы немцы? – и, не дождавшись ответа, успокоил, – против немцев ничего не имею. Они трудяги. Жене вашей дам второй класс с условием, что будет преподавать немецкий в 5-м классе, – улыбнулся он.

– Я согласна, но… мы с поезда.

– Вот видите, – помассировал он переносицу. – Свободная комната есть в учительском бараке, но!., для гостей. Поселю пока туда, а там видно будет. Есть печка, стол, свет, три табурета, две железные кровати с матрацами и подушками, но без белья. Вода и туалет на улице. Уголь есть, о растопке надо позаботиться самим.

– А… чайник? – спросил Пётр.

– Обратитесь к завхозу школы. У него есть кое-какая посуда, но постельное бельё должно быть ваше. Магазин рядом. Давайте так. В субботу и воскресенье обустраиваетесь. Приказ, по которому зачислю Иду Филипповну в штат учителей города, подпишу с понедельника и сразу же ознакомлю её с учениками.

– Спасибо, – склонил голову Пётр.

Завхоз дал им столовую посуду, два чугунка, половые тряпки, два ведра (помойное и для питьевой воды), отвёл к бараку с пятью подъездами со скатными козырьками у входа. В каждом – четыре изолированные комнаты. Всё складывалось лучше, чем ожидал Пётр. Помня вши, клопы и грязь, он, не признаваясь Иде, опасался нечеловеческих условий. Комната оказалась запущенной, но большой – 20 кв.м.

– Надо выбелить и кое-где подмазать, – решил Пётр, осматривая стены.

Порадовавшись инициативе жильцов, завхоз поспешил за мелом и щёткой. Пётр белил, Ида мыла – к обеду комната была готова. После скупого перекуса отправились в магазин, где в беспорядке лежали товары первой необходимости. Когда всё, без чего нельзя обойтись: постельное бельё, мыло, занавеска для окна, хлеб, молоко, консервы, – было куплено, Пётр задержался у стеллажа с примусами.

– Идочка, нам позарез нужен будет примус. Купим?

– А денег хватит?

– Пошли – дома сосчитаем. Если хватит – вернёмся. Ида лукаво улыбнулась:

– Пошли домой?..

– Ну да, пока «домой»… Надолго ли – покажет время. Вторым заходом купили примус и настольную лампу, как хотелось Иде. Готовить в тёплое время года было на чём – не было тары для керосина, и Пётр в очередной раз отправился к завхозу. Порывшись в куче старья, он отыскал маленькую канистру, и Пётр тут же отоварился.

В воскресенье знакомились с западным берегом реки Урал, где находился их барак. Новый квартал из 3-4-этажных домов радовал. Город разросся, однако по-прежнему оставался грязным и неустроенным: асфальтированных улиц было мало, автобусы ходили редко. Восточный берег представлял собою городок из землянок и нескольких бараков.

– Зрелище безрадостное, – выдохнула Ида. – В сравнении с Магнитогорском выигрывает не только Энгельс, но даже Мариенталь.

– Мы бежали от голода.

– Время покажет, удалось нам это или нет.

– Не горюй, выживем, – обнял он её.

В понедельник они разошлись. Над главным входом отдела кадров комбината висел знакомый выгоревший плакат: «Под знаменем Ленина-Сталина – вперёд, за дальнейшее укрепление могущества нашей Родины». Из прежних работников по кадрам Пётр узнал лишь Зою Михайловну – пышнотелую черноглазую украинку.

– Ой, кого ба-ачу… Петра! Вернувся? А казав – не вернеця. Який гарний став! А що? У селi голодно?

– Голодно, Зоя Михайловна. Я женился. Мне бы работу позаработней.

– Заробітну всi шукають, да багатієм мало хто стає. У нас тут тож не сыр з маслом. I куди ж мені тебе послати? I що ж тобі предложить?

– Я хотел бы добывать уголь и руду.

– Сходи до Шевчука. Даст «добро» – потiм до мене. Напишу прыказ, як скаже.

После собеседования с Шевчуком Зоя Михайловна выдала Петру, как того требовала бюрократия, приказ согласно записке, на которой рукой Шевчука было написано: «Учитывая четыре года работы на ММК, направить горнорабочим разреза в соответствии с Трудовым Кодексом Российской Федерации – шахтёром по выборке породы. График работы – сменный».

Вручая Петру приказ, Зоя Михайловна спросила:

– А жити? Що не спитав Шевчука?

– Не догадался. А что? Могут предложить что-то хорошее?

– Та ні. Кімнатку у баракi. Тож, що і всім.

– А благоустроенную комнату с туалетом и душем?

– Навряд чи. Їх у нас мало.

Про временное жильё Пётр умолчал, Зоя Михайловна добавила, что назавтра он должен быть к 8 утра в цеху Шевчука.

И начались трудовые будни. Пётр уставал от сменного графика, от того, что часто приходилось переключаться на дела, какие требовала аварийная ситуация, – должностные обязанности откладывались на потом. Головной болью стал «тормозок» – пакет с едой, который в обязательном порядке должен был быть у каждого шахтёра.

Столовой не было, на продукты существовала карточная система. В месяц на человека выдавали 500 г масла, килограмм сахара-песка, килограмм мяса, 25 г. байхового чая. «Тормозок» Петра состоял обычно из чая и бутербродов – либо с маслом, либо сельдью и редко с котлетами. В магазинах, кроме хлеба и соли, ничего не было, так что на базаре втридорога приходилось покупать молоко (2 руб), масло (14–20 руб), колбасу (от 20 руб), муку (2-10 руб), мясо (3-10 руб), раз в неделю покупать дорогую зелень: лук-перо, укроп, шпинат. Бывало, Ида стряпала оладьи, хотя муку достать было проблематично.

Новый, 1935 год, Пётр и Ида встречали в компании соседей и молодой учительской пары. Кто-то принёс патефон. Танцевали и пели популярные в те годы песни:»Спят курганы темные», «Три танкиста», «Марш веселых ребят», «Эх, хорошо», «О веселом ветре», «Марш энтузиастов», «Из-за острова на стрежень», «По долинам и по взгорьям», «И кто его знает», «Сердце, тебе не хочется покоя», «Утомленное солнце», «Катюша», «Будьте здоровы«, «Крутится, вертится шар голубой«, «Песня о Волге«, «Полюшко-поле «и др.

Через неделю после нового года беспартийного Петра вызвали после ночной смены в партком – это и насторожило, и удивило.

– Пётр Иванович, несмотря на то, что по социальному положению вы из семьи кулака, вы стали участником стройки века, крупного металлургического комбината, – начал первый секретарь. – Ваша жена комсомолка. А вы почему не в комсомоле? Через 2–3 года мы могли бы рекомендовать вас в партию – продвинетесь по службе.

– Я не из семьи кулаков. Я, как и дед с отцом, – крестьянин. Это первое. Второе. Продвинуться по службе можно и без партии.

– Да-а? – удивился секретарь.

– Уверен.

– Заблуждаетесь – не понимаете роли Партии.

– Может быть. Но для меня главное – семья. Чтобы она в достатке жила.

– Но, согласитесь, достаток семьи зависит от карьеры мужа.

– Мой дед и отец не были в партии, о карьере не думали, но жили в достатке, любви и согласии. Они для меня – пример. Когда начали создавать колхозы, деда объявили кулаком, отняли у него последнее, что было, довели до смерти и оставили семью сына и внуков на голодное вымирание.

– Значит, у вас осталась обида на советскую власть?

– Не на советскую власть, а на несправедливость: мой дед и отец никакими кулаками никогда не были, они вкалывали от зари до зари. Сами. Чтобы у семьи вволю было хлеба. Сейчас вкалываю я. И Вы вкалываете, чтобы в вашем доме был достаток. Получается, мы с вами тоже кулаки: на себя работаем – не на дядю…

– Инте-рес-ное рассуждение! – членораздельно удивился секретарь. – Пётр Иванович, работая «на себя» не в своём хозяйстве, вы в любом случае работаете на дядю: он определяет долю вашей зарплаты. Говорите, что не против власти, но из ваших слов следует, что вы против коллективной собственности. Значит, вы кулак, чуждый государству элемент.

– Если такие, как я, – «кулаки, чуждые элементы», значит, нас нельзя допускать к работе на ММК, Беломорканале и даже в колхозы. Интересно, кому ж тогда создавать города, комбинаты, каналы, колхозы? Кому строить мосты, дома? Где стране набрать нечуждых элементов, если большинство – «чуждые»?

– Будем работать над тем, чтобы «элементы» стали нечуждыми.

– Понял. Вы потому и пригласили меня – переделать на «нечуждый» элемент?

– Примитивно – да. Вот у вас, к примеру, на новый год собирались гости. Пели хорошие песни, но о Партии ни одной не спели.

– Вот ка-ак!.. Вам даже известно, какие мы пели песни?!

– Это наша работа.

– Не позавидуешь, только партия тут ни при чём. Вы, к примеру, любите мясо, а я – овощи. Вам, допустим, нравятся астры, а мне розы. Тож и в песнях. Вам одни нравятся, мне – другие.

– Не скажите. Какие поют песни, говорит о многом.

– Знаете, – устало вздохнув, поднялся Пётр, – это разговор ни о чём. Работайте с детьми – они, как воск, а я такой, какой есть, уже не переделать. Устал, хочу отдохнуть.

– Да-да, можете быть свободны. Но подумайте о нашем разговоре.

Пётр вышел, прочёл на двери «Агаков Р. М. Первый секретарь». О разговоре рассказывать Иде не стал, но неоднократно перекручивал его в голове. Тема «шпионов» и «вредителей» не исчезала ни из радиопередач, ни со страниц газет. Люди исчезали неожиданно и навсегда – никто не понимал, куда и почему.

Задумав в один из выходных приготовить тушёный картофель, Ида наполнила чугунок и опустилась рядом с мужем, что сидел на небольшой скамейке перед грубкой[8] и задумчиво кочегарил, сосредоточенно вороша угли.

– Петя, ты не слышишь меня. У тебя неприятности? Тебя что-то мучает? Признайся, откройся, милый, – улыбнулась она.

Он изучающе, словно давно не видел, прошёлся по её лицу, встал, поднял на руки и направился к постели.

– Нет-нет, не сейчас. Поставь чугунок на огонь.

Молча поставив чугунок, он начал её целовать, словно в этих ласках хотел забыться и отвлечься.

– Петя, – счастливая, приложила она руку к его губам, – я беременна.

– Что-о?! У нас будет ребёнок? – застыл он.

– В августе, по моим подсчётам.

– Милая, как я люблю тебя! Сын! У нас будет сын!

– Ты хочешь сына?

– Да.

– А если будет девочка?

– Пусть девочка. Красотой на тебя. Но, если честно, я мальчика хочу. А – все равно! Главное, ребёночек. Нам теперь дважды надо быть осторожными: в стране творится что-то… – начал он, не выдержав тяжести в душе. – Меня в партком вызывали. Знаешь, они даже знают, какие мы песни пели в новый год.

– Что-о? Песни? Они были криминальными?

– Вот-вот. И я о том же. Всё «шпионов» и «вредителей» выискивают. Не откровенничай ни с кем. Всякие есть: в глаза добрые, а за глаза – камень за пазухой. И вынуть камень могут в любую минуту. «Доброжелатели» нашёптывают… Таких, если к стенке прижать, кого хошь оговорят.

– Петь, может, в тебе обида сидит, что дед стал жертвой раскулачивания…

– Может, и сидит. Но!.. продотрядовцы – всего лишь холуи. А холуи были, есть и будут. Во все времена. У них мозг на длину мочки. От её начала до места, где мочка заканчивается. У многих и мочки нет. Только действуют холуи не сами по себе. Они волю выполняют. Господина… Так что будь осторожна.

– Ну, ты даёшь… – засмеялась она, – про мочку. Слушай, твоя тётя Эмма была комсомолка, теперь – коммунистка. Почему она за отца и брата не встала? Они, допустим, по-русски плохо говорят, а она ж грамотная.

– Она и начала возмущаться. Первого председателя, которого прислали создавать колхоз, потому и убрали. Думаю, письма тёти помогли – деда и отца оставили в покое, в доме.

– А где она сейчас?

– В Москве. Я давно её не видел. Когда был в Магнитогорске, она в Мариенталь приезжала с мужем-австрияком, тоже коммунистом. По рассказам отца, умным и красивым. Разговаривал не на диалекте, как мы, а на литературном немецком. Русский тоже знает, приехал в СССР по линии Коминтерна, Третьего Интернационала. Сын у них – Володя.

– Передовая у тебя тётя! А почему отец не такой?

– Отец был старшим – в другое время вырос. А она, младшая, попала под революционные идеи. Не хотела крестьянствовать, всё в город рвалась. Окончила университет. Деду надо было помогать на земле. Старшие остались, а тётя Эмма уехала. Потом грянула первая мировая… Революция… Гражданская… Анархия… Теперь вот— всё «шпионы и вредители» кругом… Всё ищут…

– Петь, куда бы уехать, где нет шпиономании?..

– А где её нет? У тебя что – проблемы на работе?

– Да нет. С Александром Петровичем всё хорошо. Как-то спросил, как нам живётся. Признался, что в горкоме партии требуют освободить «комнату для гостей». Я испугалась: «А нам куда?» Он успокоил: «Не волнуйтесь. Пока я жив, выселения не допущу».

– Хороший он человек, дай Бог ему здоровья.

– Ну да.

Однажды после ночной смены Пётр вынул из почтового ящика письмо.

«Дорогой наш сын Петер и наша невестка Ида! Рады были получить от вас весточку. Рады, шо устроились, нашли работу, получили жильё. Как там у вас – голодно нет ли?

У нас вскорести, как вы уехали, под метёлку вывезли из калхозных амбаров всё семенно зерно, апосля пошли по дворам, как в 20-х, в продразвёрстку. Народ поначалу пел: "Рожь, пшаницу отправили за границу, а цыганку-лябяду – калхозникам на яду". Но вскорести голод начал косить людей – петь перестали. Вечерами два возчика заглядывали в дома: "Помер хто али нет?" Коли молчали – выносили мёртвых и увозили в общу яму. Люди пухли. Недалёко от нас вымерла вся деревня. Народ бяжал, куды глаза глядят. Спасались, как в войну. У ка-го силы были, побирались, искали хлебные края. У каго сил не было – помирали. Мы выжили с огороду – кажну картофелину шшытали. Кажный день была у нас похлёбка из двух картофелин и разной травы. Пили кипяток. Отошшали – кожа да кости. От голода помер прецедатель Думкопф, а Сталин по радио всё врал, шо калхозники забыли о голоде. В Бальцере ели мёртвых. Бог вас миловал, уехали в срок.

К концу 33-го начали выдавать паёк— 1 кг пшаницы. Мать в похлёбку стала бросать по две ложки зерна. И мы начали набирать в теле. Весной 34-го привязли пшаницу. Калхоз засеялси. Уражай не так, шоб очень, но ежли в калхозных амбарах и по домам не начнут выскребать всё под метёлку, голода не буде.

Мама Маргарет, Берта и Ами шлют приветы и жалают здаровья. И да хранит вас Бог. Ваш отец Иоганн Германн. Писала Ами».

От тоски по дому защемило… Пётр прикрыл лицо, облокотив руку на стол.

– Петя, что с тобой? Ты побледнел.

– Ида, я лягу. Что-то мне нехорошо – то ль от письма, то ль от недосыпа.

Пётр выматывался на работе, домой приходил варёный. Уснул он быстро. Ответ при свете ночной лампы писала в тишине Ида, скрыв, что ждёт ребёнка. Она легко сходилась с людьми, претензий по работе никто ей не предъявлял, однако суровый климат Сибири переносила с трудом. Мучения доставляли морозы: валенок не было, а в сапогах мёрзли ноги. Весной, летом и осенью предметом первой необходимости были резиновые сапоги. Три четверти года она страдала от топкой под ногами жижи.

Условия жизни на Магнитке Пётр хорошо знал по прежним годам, но, юный, он жил тогда одним днём – сегодня сравнивал, анализировал… На комбинате преобладала молчаливая и дешёвая рабочая сила: раскулаченные, политзаключённые, малограмотные и совсем безграмотные. Этот забитый сброд легко было держать в ежовых рукавицах, им легко было управлять, ему и платили меньше. Работали по двенадцать часов под открытым небом, но денег порой хватало лишь на кусок хлеба. Хорошо, если в переполненном бараке отыскивалось место для сна – для любви не оставалось ни сил, ни времени. Бывало, работа за день оплачивалась по «документу» 17-летнего паренька с трёхклассным образованием, что составлял чернилами из сажи на обрывке газеты список сварщиков и выполненную ими работу. Жаловаться на условия труда было бесполезно.

Условиями труда была довольна номенклатура. Малограмотного начальника производства Чертопрыскина устраивала роль наблюдателя-контролёра и зарплата 500 руб в месяц, хотя и писал он с ошибками, и не знал, где Берлин, а про Париж и Барселону знал лишь, что «они ещё дальше». Чертопрыскин понимал, что уложиться в срок с заданием из Москвы нереально, но уложиться надо было, иначе шкуру снимут. Он требовал от рабочих дисциплины, призывал к энтузиазму, но помогало это не всегда. И, если по причине холода, недостатка инструментария либо его поломки уложиться в срок не удавалось, он начинал искать политические причины, ибо усвоил: можно выучить пару умных мыслей и при случае ими щеголять, что и делал, – цитировал Маркса-Ленина-Сталина, ссылался на шпионов-оппортунистов, что озабочены собой и думают, как бы навредить индустриализации «любимой Советской страны, самой передовой страны в мире». Демагогия спасала его от ответственности, но подобной демагогией он подводил под расстрел тех, кто к подобной демагогии прибегать не умел и не хотел.

Квалифицированных рабочих первого и второго разрядов на комбинате было мало. У неквалифицированного большинства был пятый разряд, и работать на прокатном стане они не умели. Этим рабочим приходилось активно осваивать новую технику, агрегаты, печи. В процессе нарабатывания опыта рабочие низкой квалификации делали много брака и их в воспитательных целях подвергали товарическому суду. От того, как вёл себя подсудимый, зависела его судьба – могли «пошпынять», но могли и обвинить в контрреволюционной деятельности либо саботаже, что грозило уже расстрельной 58 статьёй и клеймом «враг народа».

На один из таких судов был приглашён Пётр. Весь суд просидел он молчаливым наблюдателем, чем вызвал недовольство «бдительных» соседей», что сидели рядом, – на него подозрительно начали оглядываться: атмосфера шпиономании и страха делали своё дело. Подсудимый мальчик 17–18 лет молчал, но под конец не выдержал и сказал в свою защиту несколько слов.

– Как делать план, если прокатный стан ни разу не ремонтировался? Отдуваюсь один. А где слесарь-ремонтник прокатного оборудования? Он что – ни при чём?..

«Молодец», – мысленно одобрил его Пётр. Но!., в зале сделалось тихо. Жутко тихо. В этой жуткости, что холодным потом покрыла спины, поднялся товарищ «опер». Свою шарманку он довёл до того, что все сжались, втянули плечи и перестали дышать. Казалось, в пустом зале эхом звучал лишь голос репетирующего оратора. Закончил «товарищ» предложением признать подсудимого виновным, за недельный простой не выдавать зарплату, проверить личное дело – может, «завербован иностранной разведкой»!.. Расходились в тишине, будто это была амёбная, индифферентная масса.

В мае 1935 г. Первый секретарь Агаков Р. М. после ночной смены вновь вызвал Петра. От усталости слипались глаза, но игнорировать вызов было опасно.

– А-а, тов. Герман!.. Проходите, садитесь, – и после приветствия тотчас приступил к «делу». – Ну что, тов. Герман, не надумали стать членом ВЛКСМ?

– Нет, не надумал.

– Не хотите быть в первых рядах строителей нового общества? В рядах строителей коммунизма? Вы молодой, пользуетесь, наслышан, авторитетом и уважением. У вас впереди жизнь – есть время сделать отличную карьеру.

– Да я в коммунизмах не силён. Мы ждём ребёнка – дай Бог, обеспечить хотя бы семью.

– Верите в Бога?

– А как же!

– Православный?

– Нет, католик.

– Като-олик? И что – Бога видели?

– А вы что… колибри видели?

– Колибри? Эта птичка, по-моему, в жарких краях живёт, а у нас – Сибирь!..

– Вот видите, мы оба не видели, но знаем. Вы не видели колибри, но верите, что она есть. Я не видел Бога и тоже верю, что он есть.

– Только знаем мы и верим по-разному.

– А как же! Вы Агаков – что-то вроде Бога. Я Герман – птичка. Вы живете в благоустроенной квартире – я в гостевой комнате, где нет ни воды, ни туалета. Мы разные по положению, вкусам…

– А вы, я смотрю, демагог.

– Учителя, знаете, хорошие – учусь…

– Вы были на последнем товарищеском суде?

– А вы? – напрягся Пётр.

– Не был. Насколько мне известно, это был товарищеский суд над рабочим, который не выполнял план, а вы рабочий – значит, тема касалась и вас. Но просидели вы молча и в осуждение не проронили ни слова, в то время как другие возмущались.

– И чего вы ко мне всё присматриваетесь? Я что – не справляюсь с работой? Пью? Прогуливаю? В чём дело?

– Мы строим новое общество. Социалистическое. Моя задача – идеология. Новая. Советская. Присматриваюсь я ко всем – к вам тоже.

– В идеологиях я не силён. Знаю одно: надо ответственно относиться к тому, что делаешь. У вас что – ко мне претензии?..

– Вы не участвуете в общественной жизни.

– Опять 25… Ну, не все же годятся для общественной жизни. Тут талант нужен – у меня его нет. Слов громких не люблю – люблю дело делать.

– Не в таланте, тов. Герман, дело. Просто не хотите. У меня к вам просьба. Пока – просьба. Если в вашей бригаде говорят плохо о нашей стране или беспорядках на комбинате, прошу мне об этом сообщать.

– А я прошу меня не нагружать. У меня полно своих забот.

– Итак, до следующего раза. До свидания.

* * *

К уходу Иды на работу Пётр прийти не успел. Завёрнутый чугунок с горячим супом был прикрыт ещё и одеялом. Прежде чем заняться завтраком, он принёс два ведра воды, зажёг примус, одно ведро поставил на огонь, чтобы искупаться, вымыл руки под рукомойником. От тревожных мыслей, что его вынуждают к стукачеству, исчез аппетит, но съесть тарелку супа с головкой чеснока всё же себя заставил. Сходил ещё раз по воду, потушил примус и начал мыться в цинковой ванне. Освежённый после купания, залез под одеяло и мгновенно уснул. Ему приснился дед. Красивый, в белой косоворотке, он косил траву и показывал ему, 7-летнему внуку, как держать пилу, чтобы она не врезалась в землю.

– Зазря ранить землю – это, Петя, как зазря ранить человека. Больно всем – и человеку, и земле.

– Понял, деда. Зазря никогда нельзя.

– Нельзя, внучик.

Пётр проснулся, как только Ида открыла дверь. Она тихо сняла пальто, прошла и, искоса поглядывая на «спящего», повесила пальто на гвоздь. В новом, широкого кроя платье с расчётом на беременность она оставалась такой же притягательно привлекательной – беременность не портила её. Склонилась над ним, приглядываясь… Он не сдержался – выбросил руки, рывком сел, обнял и поцеловал живот, поглаживая и приговаривая:

– Вы моя Планета. Самая ценная. За неё и жизнь отдать не жалко.

– Петь, ты так говоришь… трагически. Случилось что?

– Нет. Пока. Слава Богу. Время неспокойное – тошнит от демагогии. Сегодня время стукачей, а если у человека блевотный рефлекс на стукачество, ему пришивают хрень, вроде «врага народа», «шпиона» «оппортуниста».

– Колись… Тебе предлагали «стукачество»? – в лоб спросила она.

– Ну-у… Всё тот же скользкий Агаков. Вынюхивает всё…

– А ты дурачком прикинься – не понимаю, мол, о чём вы… Они умных не любят.

Пётр расхохотался.

– Да моя ты золотая! Как же так?! Ты ж у меня комсомолка! И… такой совет.

– Я, Петь, тоже начинаю прозревать. Думала, председатель Мариенталя молол чепуху от безграмотности, а тут, вроде б, неглупые и образованные люди и… тоже ме-лют… мелют. Ни о чём. Долго, правильными словами, а о деле – ни слова. Уметь молоть… тут либо талант нужен, либо наглость. Помню, тема педсовета была «Успеваемость и помощь детям бедных семей», которым зимой не в чём выйти, – одни валенки на всю семью. А в семье – семеро. Так прения превратили в «торжественное собрание». Выступали, будто доклад читали. Демонстрировали политическую грамотность – цитировали Ленина, Сталина, Троцкого, Маркса, а о деле – ни слова! И лишь один по делу выступил: у него в классе способный мальчик, но ему не во что обуться, оттого и пропускает занятия. Кончили тем, что одна учительница вышла к столу, положила рубль и тихо сказала: «Прошу каждого положить минимум рубль – на валенки мальчику». Разве так решаются проблемы?

– Всё. Я выспался. У тебя много работы?

– Тетрадки проверить, планы написать.

– Планы пиши сама, а тетрадки давай проверю – и по-немецкому, и по математике.

– На, мой помощничек, – вынула она из портфеля тетради. – А потом прогуляемся. День вон прибавил уже.

Тетради в последнее время Пётр проверял часто. Вначале спрашивал: «Из трёх задачек одна решена неправильно – что ставить? Из двух одна решена, вторая – наполовину. Какую оценку?» Затем освоился – ставил такую оценку, какую надо было. Ида тем временем либо готовила еду, либо занималась шитьём на руках— машинка осталась в Мариентале. После тетрадей Пётр принёс воды «на запас», чтоб хватило Иде, пока будет на смене; отбросил от подъезда снег; вымыл пол – сделал всё, чтобы облегчить быт жены.

В начале августа Ида родила мальчика. Назвали его старинным латинским именем Гелигардт, выговорить которое не мог никто, кроме родителей, так что малыш рос с укороченным именем – Гелик. У Иды не хватало молока, но в Магнитогорске 30-х годов детского питания не было, а молоко с базара нередко скисалось, доставляя страдания родителям, что переживали за здоровье малыша. От школы, где работала Ида, её поздравила делегация учителей с приятным подарком – детской коляской. Конверт с деньгами был тоже очень кстати.

Однажды Пётр столкнулся у кассы с тем, с кем когда-то ютился в общежитии на одной кровати. Встреча обрадовала не только Петра, но и Михаила – немца из соседней с Мариенталем колонии. Оставшись на комбинате, друг женился, построил саманный домик, и теперь у него подрастало уже два сына. Общение на родном языке сдружило их.

В одно из воскресений Михаил явился в гости с женой Эрикой и сыновьями. После обеда мальчишки вышли поиграть во двор. Ида с Эрикой были заняты кухней, Пётр с Михаилом беседовали о проблемах комбината, обстановке в стране и мире, радуясь, что думают одинаково. Сдружилась с Эрикой и Ида – сшила ей в знак дружбы платье.

Декретный отпуск Иды заканчивался в декабре. Двухмесячного Гелика оставить было не с кем, и Пётр решил, что прокормит семью один, однако вскоре стало очевидным, что на одну зарплату им не прожить. И в это затруднительное время снова возник товарищ Агаков. После приветствия Пётр, как обычно, опустился на один из стульев у боковой стены. Он всё больше молчал – играть «под дурачка» уже не хотелось. Согласия на «сотрудничество» товарищ Агаков не добился, и вскоре в работе Петра начали обнаруживать «брак» – естественно, с вычетом из зарплаты. Материально семье и без того жилось трудно, а тут ещё задействовали карательную меру… Необоснованно. Ида нервничала, что сказалось на качестве и количестве молока.

– Как только Гелику будет четыре месяца, выйду на работу, – сказала она однажды, когда легли спать. – Придётся его в детские ясли определить.

Пётр не соглашался, уговаривал потерпеть, однако Ида убеждала, что при таком бюджете сын не вырастет здоровым и должного образования тоже не получит. Прошептали они долго, но к общему знаменателю так и не пришли. Доводы Иды не помогали – помог случай. Однажды после ночной смены к Петру в темноте подошёл мужчина в рабочей одежде и негромко спросил:

– Ты Пётр Герман?

– Я-я. А что?

– Отойдём в сторону, надо кое-что сообщить.

– Ты кто?

– Тише, – направился в темноту незнакомец, и Пётр послушно последовал за ним.

– Значит, так, – начал незнакомец, – тут под тебя копают. Того и гляди, «шпиона» пришьют или «врага народа». Убирайся отсюда как можно скорее, иначе загремишь.

– Откуда знаешь?

– Оттуда, – поднял незнакомец палец.

– А почему я должен тебе верить?

– Дело твоё. Я предупредил. Всё, спешу на автобус, – и он широкой поступью зашагал прочь.

Ошеломлённый в темноте Пётр остался стоять, перекручивая смерть деда, кабинет Агакова, вкрадчивый голос, разговоры ни о чём. Перебрал каждого, с кем работал, и не нашёл никого, на кого можно было положиться. Люди исчезали, но в то, что это может случиться с ним, не верил. «Кто мог накапать, если капать нечего! За что?.. Да ни за что! – решил, наконец, он. – Мы для них быдло, которое надо держать в страхе. Кто не хочет играть в одну с ними дуду, кто сопротивляется, тому покажут, где раки зимуют…» По телу выступал холодный пот. Сердце учащённо билось. «Бежать?.. Быть незаметным?.. Так меня, оглоблю, за три версты видать! Сволочи! Свищи проклятые! И как только земля их держит?»

Дома после короткого сна рассказал Иде о незнакомце и решительно заявил:

– Надо опередить их. Уедем. Так в годы раскулачивания многие спасли свои жизни. Лучшей няней для нашего Гелика будет моя мама. Письмом сообщать не будем. Мало ли – может, письма вскрывают… Хорошо, что мой отпуск совпадает с Новым годом, – вместе с зарплатой получу и отпускные. Заранее купим билеты и уедем в первый же день отпуска. Никто ничего не заметит. Спохватятся – а мы уже далеко. Знакомым, если будут интересоваться, с кем новый год встречаем, скажем: ещё не думали. Или направим на ложный след. На юг, к примеру, – в Крым. Ключи отнесём завхозу.

– Но, Петя, надо ж уволиться!

– Не будем мы увольняться. Разве что сходить тебе к Александру Петровичу и попросить выписать аванс на сумму, какая причитается за январь, – позарез, мол, нужно. Выпишет – и на том спасибо.

– А трудовые книжки?

– Когда всё устаканится и мы устроимся на работу, напишем письмо, объяснимся и попросим выслать книжки. Или напишем Михаилу, он всё сделает.

– А вещи, Петя? Они же не войдут в чемоданы!

Пётр обнял её, поцеловал.

– Какие у нас с тобой, милая, вещи – примус да настольная лампа?

– Два ведра, кое-какая посуда.

– В вёдра сложим еду на дорогу, тарелки-ложки-вилки сложим на дно коляски – сверху одеяла. Ребёнку будет тепло, нам катить легче. Главное – упаковать примус и настольную лампу. В общем, начнём собираться – впереди у нас 15 дней. Успеем. Первым делом купим билеты в Энгельс. Завтра после ночной смены сразу же отправлюсь на вокзал, а ты укладывайся. Надо, наверное, сшить мешок. Наймём такси и попросим таксиста донести до вагона вещи.

– Есть укладываться, дорогой мой половин! – козырнула Ида.

Когда впервые прозвучало это обращение, Пётр впал в ступор, но после наигранного возмущения: «Моя дорогая половинка» можно, а «Мой дорогой половин» нельзя? – рассмеялся и поцеловал её. И теперь всякий раз после этих слов они целовались.

15 дней пролетели без потрясений, но, силой воли приказывая себе гнать мысли о слежке и подозрительности, Пётр начал замечать «шпионские» взгляды. 30 декабря, получая у кассы отпускные и зарплату, понял, что с него снова вычли за «брак». Прежде, бывало, он возмущался, в этот раз молча расписался в двух ведомостях и поспешил домой.

Горячая вода ждала. Он вымылся, Ида выстирала бельё и повесила сушиться над плитой. Оно высохло к четырём утра – времени, когда было заказано такси. Это была бессонная ночь. К пяти утра всё уложили, бросили в почтовый ящик завхоза ключи и записку «Мы уехали в отпуск», и шофёр отвёз их к поезду. В Уфе отправили родителям Иды телеграмму, что едут домой.

Снова – Поволжье

На вокзале Энгельса их встречали Эвальд, отец, и Вальдемар – брат Иды, что приехал на зимние каникулы к родителям. Эмма не могла нарадоваться двухмесячным внуком, что был, пусть и малой частицей, но всё же её продолжением. Поделиться этим чувством она приглашала и мужа.

– Погляди, Эвальд! Краси-ивый, ну, просто ангел! Глазки умные, как у тебя. Головка овальная, как у Петра, а кудри, как у Идочки и меня. Не ребёнок – открытка!

– Мальчик, и в самом деле, прехорошенький, – согласился Вальдемар. – Надолго к нам, в Поволжье?

– В целом Мире нет ничего лучше Поволжья. У вас мы, скорей всего, проездом. Остаться планируем в Мариентале, – ответил Пётр.

– В Мариентале? – удивился Эвальд. – А почему не в Энгельсе? Одна комната – ваша.

– Через год я уйду на пенсию, – подключилась, воркуя с ребёнком, Эмма. – Ида на работу, я с ребёнком рада тетёшкаться. Места для всех хватит. Да, Геличек?

– Старики! Пусть молодые сами решают, – вмешался Вальдемар. – Им отдохнуть надо. Как-никак с дальней дороги. Время для разговоров будет: у меня месяц каникул, у них, думаю, не меньше.

– Спасибо, шуряк, мы, действительно, устали.

Наутро Пётр проснулся от холода, что тянул из открытой форточки. В комнату с наполовину тонированной стеклянной дверью проникал свет из приоткрытой двери кухни, и Петра насторожил горячий шёпот Эйвальда.

– Я уверен – Гофман не виноват. Ничего он не присваивал. Кому-то дорогу перешёл, вот и стал козлом отпущения. Как помочь, ума не приложу. Того и гляди, упекут по 58 статье, «врага народа» пришьют.

– Смотри, как бы самому «врага» не пришили. Скажешь что в его защиту – в сообщники попадёшь, – голос Эммы, не перестававшей месить тесто, был голосом матери, что одновременно и пугает, и предостерегает…

Что ответил Эйвальд, Пётр не расслышал: со словами «говори потише» Эмма прикрыла кухонную дверь. Сделалось темно и тихо. Осторожно, чтобы не потревожить жену, Пётр укрылся, но уснуть не смог. «Значит, и тут неспокойно. Шпиономания, видать, повсюду расцвела, и не скрыться от неё». Раздумывая, где бросить якорь, в Энгельсе или в Мариентале, склонялся к дому родителей: «За, год, что вместе прожили, Ида влилась в семью… Половину дома займём мы, половину родители с девчонками. Там двор, трава, земля…»

Вечером следующего дня, когда родители пришли с работы, семья решала, как быть. Эвальд убеждал, что в тяжёлые времена надо держаться вместе. Вальдемар тут же прицепился к словам «тяжёлые времена»:

– О каких тяжёлых временах ты говоришь?

И Эвальд запнулся: при 19-летнем сыне разговор о надвигавшемся терроре был не безопасен. Юношескому максимализму свойственно защищать то, что слышит по радио, читает в газетах, над молодыми довлеет общественное мнение.

– Понимаешь, сын, «чёрный ворон» увёз многих моих коллег; куда, почему, родственники по сей день не знают. Улетучились, будто их не было… Я уверен – они не виноваты.

– Никогда нельзя быть уверенным на 100 %, – не согласился с отцом Вальдемар.

– Друзья детства, мы были, как браться. Я знал их, как знаю себя. Ты молод и многого не понимаешь.

– Если человек не сделал ничего незаконного, за ним на «чёрном вороне» не приедут.

– Но-о… могут наговорить. Могут нарочно подставить, оклеветать. Могут сделать козлом отпущения. Ты ещё не сталкивался с этим?

– Козлом отпущения?.. Такое, да-а, бывает, – согласился, подумав, Вальдемар, – у нас на студенческом собрании распинали моего друга только за то, что он не согласился с преподавателем. Едва «врагом народа» не сделали.

– А если «чёрный ворон» приедет завтра за мной и по радио начнут говорить, что я «враг народа», ты в это поверишь?

– Нет, конечно.

– Вот видишь, – вмешалась Эмма и увела разговор от опасной темы. – Лучше давайте подумаем, куда бы устроить Петю.

– В Энгельсе?.. Быть писарем, сами понимаете, я не могу. Остаются рабочие профессии. Я горняк, а горного дела здесь нет. Что мне предложить, нанимаясь на работу?

– У нас есть промыслово-кооперативная артель «Свой труд», они мебель изготавливают, – начал вспоминать Эвальд. – Есть кирпичный завод. Кроме кирпича, они ещё какие-то гончарные изделия выпускают, но производство это сезонное. Начали строить мясокомбинат. Есть мастерская по ремонту сельхозинвентаря.

Мебелью Пётр никогда не занимался – в качестве кого себя предложить, не знал; кирпичный завод с его сезонными работами тоже отмёл. Оставалось попробовать себя либо в строительстве мясокомбината, либо в ремонте сельхозинвентаря. Наутро он вместе с Вальдемаром отправился на строящийся мясокомбинат. Руководителя на месте не оказалось – куда-то на неделю уехал. Заместитель сообщил, что без специальности оклад будет в районе 135–140 руб. в месяц. Это расстроило Эмму и Эвальда. Прожить на такие деньги в городе было нереально: магазинные полки были, как правило, пусты, и люди питались в основном с базара. Когда в магазин завозили мясо либо муку, выстраивались километровые очереди.

После недели праздной жизни в Энгельсе молодые уехали к родителям Петра, а заодно и разведать, можно ли там остаться. Под предлогом ознакомиться с роднёй и посмотреть на село напросился с ними и Вальдемар.

Сёстры Берта и Ами работали в швейной мастерской колхоза – распарывали, утюжили, смётывали. На хозяйстве оставались родители, и возчик на санях нацелился к дому Иоганна Германна. Во дворе была Маргарет. Первое, на что она обратила внимание, была коляска, которую у ворот снимали с саней. Она остановилась и в недоумении опустила на снег ведра с водой. Мужчина в валенках, тёплом пальто и цигейковой шапке-ушанке, что стоял к ней спиной, напоминал Петра. Сердце Маргарет забилось частым метрономом, она шагнула к воротам, и в это время Пётр обернулся.

– Петенька! – крикнула она, оседая на снег.

– Мама! – поддержал её Пётр.

Не в силах оторваться от сына, Маргарет боковым зрением заметила женщину с ребёнком.

– Да то ж I-idchen! – крикнула она. – Дочушка! Господи, ужель вы опьеть дома? Таперь и помирать не страшно.

Переняла из рук Иды ребёнка и засеменила в дом. Положила свёрток на Himmelbett, кровать под балдахином, подняла угол детского одеяльца, обнаружила безмятежно спящее розовощёкое существо и забыла о времени, любуясь. Заслышала голоса в сенцах, осторожно закрыла дверь и вышла. И только теперь заметила красавца Вальдемара в дорогом модном пальто с огромным, из светлой цигейки шалевым воротником и такой же шапкой-папахой. Он поздоровался, представился, и она не поскупилась на комплимент.

– Брат у тебе, Идочка, красива-ай, как и ты. Скоко ж ему— 17?

– Скоро 20 будет, – засмеялся Вальдемар.

– Жаних, шо надо, – не скрыла она восхищения.

Вместе с детьми вошёл сияющий Иоганн-отец: «Маргарет, накрывай на стол!»

– Да мы не голодные, – отказался Вальдемар.

– Пока сготовим, – возразила Маргарет, – оголодаете. Иоганн, принеси-к дров. Идочка, полезай с Петром в подвал, приташшите картошки, капусты салёнай из бочки, и сообразитя в кладовке, како мясо от свиной тушки лучче сгодица до тушёнки.

Нацеловавшись в подвале, Ида поняла, что дом Петра соскучился по их рукам, поту, голосам, он обещал не временный, но постоянный приют. В доме Германнов зрело прочное чувство хозяйки, в то время как в квартире родителей её не покидало чувство, что они гости.

Меж кухонных дел разговаривали, нянькались с ребёнком. Иоганн ознакомил сына и шурина с хозяйством. Ко времени, когда пора было садиться за стол, с работы пришли Берта и Ами, и Вальдемар поразился красотой сестёр – утончённой Бертой и пышнотелой, розовощёкой Ами. Стол, по тем временам, был накрыт щедро: солёные огурцы, капуста, картофель со свининой и на десерт блины с травяным чаем.

– Богато житёте, – не сдержался Вальдемар.

– Слава Богу, – отреагировал Иоганн, – каб два года назад на нас поглядели: кожа да кости. Хлеба нихто не видал. А щас на трудодни дають зярно. Люди от голода отошли… В них сила заиграла, завошкались в огородах, начали обзаводица скотом. Те, хто выжил, здоровей стали, токо выжило мало.

– Да, пап, ты стройным стал, и мама хорошо выглядит.

– Дай Бог, шоб урожаи были, шоб до зёрнышка ня вы-чишшшали калхозны амбары и кладовки.

Дни, что Вальдемар провёл у родителей Петра, пролетели в трудах и сытной крестьянской еде с разговорами о любви, профессиях, взаимоотношениях с родителями, коллегами и даже обстановке в стране – теме запретной и опасной, но она более всего интересовала Вальдемара. Говоря о политике, приглушали, естественно, голоса.

– Хорошо у вас, – признался Вальдемар, расчищая после ночи дорожку от снега, – душевно, даже уезжать не хочется.

– Ну, так оставайси, – улыбнулась Маргарет. – В Мариентале нявесты ня избалованы. В селе три колхоза, а бухалтера нету. Приежжай и работай.

– Насчёт невест не сомневаюсь, у вас вон какие – загляденье!..

– И чо? – засмеялась Маргарет. – Жанись. Вторый раз сроднимси. Как думашь, Иоганн?

– Хорошо, дявчонки разговор ня слышат, а тоб обидялись. Я што… Я за. Токо ныня ня сватають – сами выбирають.

После ужина Берта и Ами прошлись с Вальдемаром по селу— вернулись красные от мороза, попили травяного чаю, поговорили за кухонным столом. Утром уезжал Вальдемар с плюшками от Маргарет – гостинцем для родителей.

После отъезда гостя Пётр отправился в правление колхоза. Председатель Гердт, образованный и степенный, мгновенно расположил к себе Петра. Узнав, что он намерен остаться, но не знает, к чему приложить руки, задумался.

– А бригадиром поработать не хочешь? – спросил он.

– Бригадиром? Не знаю. А что входит в его обязанности?

– У тебя есть организаторские способности?

– Не знаю. Работал мельником, после женитьбы бежал с женой от голода. Приписками, даже если для пользы колхоза или бригады, заниматься не буду; защищать тех, в ком не уверен, тоже не буду.

– Ты, сам того не зная, заявил о своих принципах. Не знаю, почему тобой интересовалось НКВД, – слова насторожили Петра, но внутреннее напряжение удалось скрыть. – Эти принципы мне по душе. И откровенное признание, что «бежал от голода», тоже близко и понятно. Другие юлят, боятся признаться. Нам бы побольше грамотных и умных руководителей. Я знал твою тётю Эмму как неравнодушного и инициативного человека – может, начнёшь с бригадира в колхозе «Крупская»? Имя, сам понимаешь, обязывает…

– А если не получится?

– А ты попробуй.

– Надо вникнуть в работу.

Гердт достал из шкафа брошюры и вручил их Петру: «Неделю читай, а потом решай». Известие о бригадирстве насторожило родителей, но обрадовало молодёжь. Иоганн тихо сказал: «Чёрный ворон» в 1935-м увозил поначалу начальников, так шо, Петя, мой табе сказ – поработай, но партейцем ня становись».

– Не волнуйся – становиться «партейцем» я не намерен.

– Ну и зря. Коммунистам больше верят, – вмешалась Ида.

– С них и спросу поболе, – не согласился Иоганн. Через неделю Пётр принял две полуторки, три комбайна и четыре колёсных трактора. Принял рабочий скот; распределил с учётом опыта и физической силы обязанности между членами бригады, надеясь, что это обеспечит нормы выработки, качество работы и бесперебойную работу техники, которую закрепил, согласно квалификации, за колхозниками, что её обслуживали.

Зимой разъезжали на санях, и вскоре обнаружилось, что в бригаде не хватает саней. На просьбу о помощи председатель отмахнулся: «Выкручивайся сам».

– Выкручивайся… – ворчал Пётр, жалуясь отцу. – Я ж не для себя. Для колхоза.

– У бригаде што – нет никаго, хто делае сани?

– Не знаю, не спрашивал.

– Узнай. Сани хоть хто сделае за бричку соломы, сена, а лучче – трудодни.

– На трудодни у нас лимит. Разнорабочий может заработать за день только один трудодень, не больше.

– Накажи каго-нить: вместо одного трудодня заплати ему 0,75, а остаток трудодня – 0,25 – добавь тому, хто сделае сани. Из лямита ня выйдешь и задачку ряшишь.

Пётр улыбнулся: подсказка отца была дельной и мудрой. Два человека из пришлых работали в бригаде ни шатко ни валко – их стоило бы наказать, но отобрать сотую часть трудодня можно было только по решению собрания. И Пётр назначил собрание. Объявление было развешено у конторы, у конюшни, фермы, магазина и даже у клуба.

Собрание бригады имени Н. К. Крупской.

Повестка дня:

1. трудовая дисциплина в бригаде,

2. проблема транспорта, то есть саней.

Так как проведение таких собраний не практиковалось, объявление вызвало толки. Из любопытства на собрание пришёл председатель Гердт. Начав с положения дел за два месяца своей работы, Пётр похвалил бригаду, но сказал, что у него есть замечания.

– Каждый из нас отвечает за качество своего труда. Думаю, как работать будем, так и жить будем. Я, бригадир, отвечаю за всю бригаду, а вы по отдельности отвечаете за участок, который вам поручен. У меня есть вопросы только к двум членам бригады – конюху Гаан и доярке Шварц. Конюх допустил несколько прогулов и не раз приходил пьяный на работу. В эти дни его лошадей обслуживал второй конюх. Если б не он, не знаю, что было б с лошадьми. А во флягах доярки Шварц часто прокисает молоко. Не дело это. Прошу товарищей Гаан и Шварц объяснить собранию причину такого отношения к своим обязанностям. Будем вместе решать, что делать.

Дискуссия разгорелась о наказании. Доярку, мать двоих малолетних детей, решили предупредить, а с конюха – вычесть за месяц 10 трудодней, чтоб «не повадно было» другим. Недовольный конюх начал, естественно, возмущаться и кричать, что будет жаловаться.

– По второму вопросу скажу кратко, – поднялся снова Пётр. – На полях у нас стоят стога сена и соломы, а на ферму возить их не на чём: нет саней. Сани, вы ж понимаете, нужны не только для подвоза корма, так что – кто возьмётся их сделать?

Поднялось несколько рук— решили, двух мужчин хватит, а как оплатить труд, пусть думает правление. Выходя с Петром на мороз, председатель признался:

– Знаешь, я кое-что понял для себя: собрания должны быть деловыми. Без ненужных призывов, лицемерной демагогии и ложного пафоса. Мне показалось, что каждый проникся чувством ответственности.

– Спасибо – приятно, – пожал ему руку Пётр.

1937 год разродился богатым урожаем. Колхозные амбары были затарены пшеницей, овсом, просом, рожью, в частных дворах слышалось мычание, блеяние, хрюканье.

Летом 1940-го из Энгельса несколько раз приезжали в гости родители Иды. Однажды приехали всей семьёй, чтобы порадоваться со сватами, что Вальдемар защитил диплом. В тот же год Ида родила девочку. Назвали её простым, как им казалось, немецким именем – Голда. Вечерами, когда дети были уложены, огород полит, живность накормлена, семья и гости, не думая о времени, засиживались в палисаднике за разговорами. Недели через две Вальдемар после ужина неожиданно поднялся и, обращаясь к родителям, огорошил всех:

– Старики, я надумал жениться.

Тишину немой сцены нарушила Эмма:

– Стариков интересует – на ком?

– А вы как думаете?

– Не задавай дурацких вопросов.

Вальдемар подошёл к Берте, что сидела рядом с матерью, взял её за руку и вывел к концу стола, где сидели мужчины:

– Вот на ней. Берта, ты выйдешь за меня замуж? Я люблю тебя.

Она опустила голову, прикрыла лицо и, когда его открыла, все заметили блеск и тихое счастье во влажных глазах.

– Да, – улыбаясь и сияя, вытирала она ладошкой глаза.

– Дела-а, – засмеялся Пётр, – ну ты даёшь, шуряк. Прыткий парень. Выходит, будешь мне ещё и зятем. Шурин и зять – двойное родство, ну и ну…

– И чо? Вторый раз сватами станем, – засмеялась Маргарет. – Они ж ня кровныя, церковь таки пары венчаеть.

– И хде они – церкви? Хде? – завозмущался Иоганн. – Нова власть порушила церкви.

– А мы дома, втихую повенчаем. Пригласим Швангера, шо до революции всю жисть у церкви служил. И чтецом был, и запевалой, при всех службах у алтаря стоял.

– А обо мне что скажут? Подумали? У комсомолки брат венчается! Это ж антисоветчина!.. – крикнула Ида.

– Ида, доченька, а мы комсомол приглашать не будем, только своих, родственников, – обняла её Эмма.

– Но регистрироваться всё равно в ЗАГСе.

– Дялов-то… – подключилась Маргарет. – Боженька в етом деле не участвуе. Божье дело – венчать. Венчанью всю жисть будут жить под его крылом. В ЗАГСе документ дадуть. Тольки и всего.

– Надо дом расширять. Как думашь, Петя? – спросил Иоганн. – За нами стане?..

– Как это «дом расширять»? – испугался Вальдемар. – Я Берту с собой возьму, к вам только в гости будем наезжать.

– Правильно, сын, – подключился Эвальд. – У Герман-нов, конечно, простор, земля, хозяйство, но отнимать у нас детей… это уж слишком.

– А бросайтя-ка свой Энгельс да перебирайтясь к нам, у Мариенталь, – засмеялась Маргарет, – к друг друшке кажный день бегать будем.

– Перебираться в колхоз?.. Не-е. Работать за палочки я не согласен. Буду искать работу в Энгельсе.

– Мо-ло-дец! – похвалил его Иоганн. – С едаким мужем Берта не пропаде. Я б за палочки тож ня работал. Хорошо, нас, старикоф, на работу ня гонють.

Свадьбу наметили на Троицу. Ида сшила красивое подвенечное платье с длинной фатой, и старый Швангер повенчал молодых по всем законам католической церкви. Где он прятал церковную утварь, раскрывать не стал – лишь просил не разглашать, что венчал. Вальдемар не спускал рук с тонкой талии Берты, лучистые глаза которой прятались под длинными ресницами, большей частью стыдливо приспущенными. Во второй половине дня молодых увезли в Энгельс. Эмма и Эйвальд, чтобы не мешать уединению молодых, остались у сватов ещё на три дня.

В разгаре уборочной страды 1940-го Пётр крутился, как белка в колесе. В дообеденное время Иоганн однажды заметил, как к дому Германнов направилось два сотрудника НКВД. Чёткий военный шаг чекистов ничего хорошего не предвещал. Маргарет с маленькой Голдой возилась в доме. Иоганн, складывавший на заднем дворе сено, оставил своё занятие и, чтобы внук не испугался, подошёл к раскатывавшему на велосипеде 4-летнему Гелику.

– Где ваш сын? – начал высокий.

– Сын у бригаде, сноха – у школе, дочь – у швейной мастерской. Все работають.

– В бригаде нет сына.

– Ня знаю. Мож, у председателя.

– Надо осмотреть дом, – решил высокий.

– Дяденька, дай фуражку померить, – попросил Гелик молодого.

– Нравится? – водрузил он фуражку на детскую головку.

– Нравится, я тоже буду военный.

– А папа твой военный?

– Не-е, он бригадир.

– Позови его.

– Я не знаю, где его бригада. Она на работе.

– Не будем терять время, – и молодой снял с ребёнка фуражку, – пошли в правление.

– А шо случилось? – спросил взволнованный Иоганн.

– Пока ничего, – обернулся молодой.

Гелик догнал молодого, взял его за руку.

– Дяденька, а звезду мне подаришь?

– Нет, звезду не могу, а конфетка есть, – вынул он из кармана галифе завёрнутую в бумажку карамель, – больше, брат, ничего нет.

Они ушли таким же чётким шагом, каким и пришли, оставив в смятении Иоганна, до которого донеслось негодование высокого и обнадёживавший голос молодого: «Дитя ны брэшэ». Иоганн сел на крыльцо, задумался…

Домой Пётр не явился, и Иоганн был вынужден рассказать о чекистах. Ида, чтобы хоть что-то узнать, тут же бросилась к председателю, но он тоже ничего не знал. Несмотря на конец рабочего дня, Ида решительно направилась к зданию НКВД. Видя её настрой, председатель составил ей компанию. Часовой не хотел их пропускать.

– У вас мой муж. Мы вышли утром вместе. Он к себе на работу, я к себе, в школу. Хочу знать, за что его взяли! – начала она на повышенных тонах. – Я комсомолка. Пропустите меня к дежурному.

– А я, – представился Гердт, – председатель колхоза, должен знать, что случилось с моим лучшим бригадиром.

Часовой, оставив их у входной двери, вошёл внутрь, но скоро вернулся, коротко приказав: «Следуйте за мной». Оказалось, Петра держали в одиночной камере до выяснения.

– До какого ещё выяснения? – вскрикнула Ида. – Это что такое? Я завтра же поеду к товарищу Сталину, расскажу, как самоуправствуют на местах, настраивая народ против советской власти. Вы враги народа, бросаете в камеры безвинных!

Неизвестно, как долго она бы бушевала, спекулируя демагогией, что спасала в критических ситуациях, если б не спокойный голос председателя Гердта. При всей нелюбви к лицемерной и пафосной советской демагогии он понимал, что в особых случаях прибегать к ней стоит – помогает…

– Успокойся, Ида Филипповна. Сейчас всё выясним, – и, обращаясь к офицеру, спокойно сообщил: Пётр Германн – лучший бригадир колхоза. Сейчас полным ходом идёт уборочная. Надо как можно скорее убрать урожай, иначе он пропадёт. Вы знаете о нашем вражеском окружении. Мы работаем на износ для процветания страны. Толковых руководителей и без того мало, а вы в это горячее время отрываете от дел одного из лучших. Просим объяснить, как могло случиться, что средь бела дня, в уборочную, когда на счету каждый человек, каждая рука, вы посадили в камеру бригадира, не сообщив об этом мне, председателю.

– Я только-только приступил к ночному дежурству, вникнуть ещё не успел.

– Прошу узнать причину ареста моего мужа! – приказным тоном произнесла Ида.

Оставив их на часового, офицер пошёл звонить. Вскоре явился тот, кто арестовывал. Выяснилось, что Петра посадили по доносу конюха, которого зимой наказало собрание.

– Безобразие! Вы не знаете прав человека и конституции самой прогрессивной в мире страны! – крикнула Ида, используя дутую тактику советской идеологии. – Сейчас же выпустите мужа, если не хотите неприятностей!

– Помолчи, Ида Филипповна, – остановил её снова спокойный голос Гердта. – Как председатель колхоза, я прошу отпустить Петра домой. Завтра утром мы созовём собрание всех членов первой бригады в присутствии офицеров НКВД и партийных секретарей. Устроим разбор жалобы. Узнаем, на чьей стороне народ и на чьей стороне правда, но прежде прошу ознакомить нас с жалобой. Так будет по закону. Без нарушения конституции. Да, Ида Филипповна? – лукаво улыбнулся он. – И без нарушения прав человека, – склонил он голову перед офицером.

– А он не убежит? – засомневался чекист.

– Да как вы смеете?! – вновь взвинтилась Ида.

– Т-с-с, – приложил Гердт палец к губам, – ручаюсь, он никуда не сбежит.

– Тогда подпишите ручательство, – подал бумагу чекист.

– Пожалуйста, – подписался Герд.

И Петра выпустили – дома его встречали, как воскресшего. В 7 утра посыльный созывал на срочное собрание членов первой бригады. Работы в поле и на фермах были приостановлены. К 8 утра явились чекисты и секретарь райкома ВКЩб) по идеологии.

Взгляды исподлобья выражали испуг и подозрительность собравшихся, так как поиском «вредителей» был пропитан воздух. Открывая собрание, председатель Гердт во вступительном слове сообщил, что «присутствовал на зимнем, когда решался вопрос о наказании недобросовестных работников».

– Жалоба одного из них, конюха, явилась сегодня причиной собрания, на которое приглашены секретарь райкома партии и работники НКВД. Прошу членов бригады сказать о своём отношении к решению зимнего собрания.

– А что? За прогулы и пьянку надо было дать премию!? Так что ли? Хай пьянствуе, а лошади хай дохнуть? – выкрикнул тот, что спасал лошадей.

– Пётр Германн – кулак, антисоветский элемент. Ему не место среди нас, простых людей! – крикнул жалобщик. – Он держит нас за рабов! И в страхе.

Это услыхала только что вошедшая Ида.

– Ты меня узнаёшь?.. – грозно спросила она, остановившись у скамьи, на которой сидел жалобщик. – Я дала классу задание и попросила завуча посидеть урок с детьми. Пришла, как видишь, с разрешения. Прошу товарища конюха объяснить собранию значение слова «кулак».

– А чего объяснять? Кажный знае. Жирують на бедных, – пужливо пожал плечами «конюх».

– Разъясняю пьяницам, бездельникам и неучам, – продолжила она в том же тоне, – кулаки это зажиточные крестьяне, что используют наёмную силу, занимаются перекупкой и ростовщичеством. А теперь скажи, чью наёмную силу использовала семья Германн? Где и с кем занималась перекупкой?

– Я чо – Пушкин? Откель мне знать? Они завсегда были богаты.

– Если я, – медленно, чеканя каждое слово, произнесла она, – хотя бы ещё раз услышу в адрес семьи Иоганна Гер-манна клеймо «кулак», я привлеку того к суду, так что мало не покажется. Прежде чем жаловаться, товарищ конюх, надо учиться. Я отпросилась на час, а ты прогуливаешь дни. Семья Германн, говоря твоими словами, «жила богато». А почему?.. Потому что там вкалывают, если надо, от зари до зари, а ты, товарищ конюх, прогуливаешь, пьёшь дома и на работе, и не заботишься о сохранении поголовья наших колхозных лошадей. Ты вредитель. Ты губишь нашу общую собственность. Тебя и таких, как ты, надо гнать с работы и судить. А теперь, простите, мне пора в школу, – сказала она и вышла, удивляясь той пафосной идеологии, что в надежде на эффект, была направлена в адрес чекистов и секретаря партии.

– Из-за него, пьяни, мы в поле не выехали, коровы стоят недоеные. Вредитель! – раздался чей-то голос.

Тон был задан, Пётр поднялся и попросил открыть протокол того зимнего собрания, так как поведением пьяницы были все возмущены, особенно тот, которому пришлось спасать лошадей. В конце собрания слово попросил секретарь райкома по идеологии. Начав с международного положения и вражеского окружения «нашей первой в мире социалистической родины», отметил «сознательнось бригады» и выразил надежду, что «товарищ» понял «ошибку», но… «надо дать ему возможность исправиться, а не исключать из бригады».

Подвёл итог председатель Гердт:

– Нашей молодой стране не хватает деловых, умных и грамотных руководителей. Жалуясь на них, провокаторы и болтуны крадут наше время, силы и терпение – словом, мешают жить. Что с ними делать, не знаю, но уверен: они губят всё, к чему прикасаются. Доверять таким товарищам нельзя, пусть работают разнорабочими, а по мне – так лучше гнать их в три шеи.

Разошлись под одобрительный гул:

– Правильно!

– Да чо там, умный у нас председатель.

– С бригадиром тож повезло.

Война и депортация

Зиму пережили спокойно. Отпраздновав наступление нового, 1941-го года, люди зашушукались по углам и кухням: на границе было неспокойно. В армию активно призывали 20-30-летних. 22 июня по радио прозвучало выступление В. М. Молотова, 28 июня радио взорвалось песней:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой тёмною,

С проклятою ордой.

Немцы Поволжья, как и все регионы страны, перестраивали жизнь на военный лад, подчиняя её интересам фронта и разгрому врага. Создавались фонды обороны и помощи Красной армии. В фонд Красной армии многое внёс и Мариентальский кантон[9]. Патриотический дух был высок, старшеклассники и студенты просились на фронт, однако их не брали, что вызывало недоумение, разочарование, разброд и всевозные толки.

Понимая, что надо собрать, сохранить урожай и не допустить падежа скота, председатель Конрад Гердт и бригадир первой бригады Пётр Германн работали слаженно и много. Ида смирилась, что муж приходил лишь на короткий сон. Маленькую двухлетнюю Голду опекал 5-летний Гелик. Ему объяснили, что идёт война и если враг придёт в Мариенталь, могут убить папу и маму. Работы по хозяйству легли на плечи Маргарет и Иоганна. Ида и Ами занимались заготовкой впрок— солили огурцы, томаты, варили варенье, консервировали. 15 августа был собран и засыпан в подвал картофель, на следующий день выкопали морковь и свёклу.

На полях полным ходом шла уборочная – радовались: «Урожай богатый, будет чем помочь фронту». Учителя и старшеклассники после школьных занятий убрали, высушили и засыпали в хранилища колхозный картофель. Армия нуждалась в мясных продуктах, и вскоре начался убой колхозного скота на мясо. Никто не роптал: лозунг «Всё для фронта!» был на устах каждого. Дорожили лошадьми и скотом, что был оставлен для приплода.

Более страшным, чем день объявления войны, стало для мариенталъцев 28 августа – указ о депортации немцев в места многовековых ссылок: Коми, Север, Сибирь, Среднюю Азию, места холодные, необжитые, арестантские, куда не одно десятилетие ссылали неугодных властям людей. Все понимали: депортация – медленная смерть. Смерть на войне воспринималась счастьем и великим предпочтением: «На миру и смерть красна. А нас ожидает смерть долгая, мучительная, и прелюдия её – страдания». Это были дни горя и слёз всех, кто мог думать и у кого было сердце: диверсантами-шпионами без всякой вины оказались и новорожденные, и немощные старики.

Мариентальский кантон заполнялся офицерами НКВД. Семье разрешалось брать с собой не более 1000 кг. На сборы давали 24 часа. Но, так как мариентальцев отправляли не первым эшелоном, им на сборы выпадало 2–3 дня. На станцию Нахой обозы с людьми должны были прибыть в первых числах сентября.

Чувствуя ответственность за колхозный скот и птицу, Пётр упросил Ами поработать на курятнике, сам же кормил живность, сгребал на току под навес пшеницу, чтобы не намокла в случае дождя. Вечером Маргарет и Ида заявили, что без его помощи собраться не успеют, и бригадное хозяйство осталось без рук.

Пётр и Иоганн забили свинью, засолили в бочонках сало и начали делать копчёную колбасу, что дольше хранится. Один из бочонков заполнили мукой, другой – топлёным маслом. Ида и Ами пекли хлеб и сушили сухари. Работали от зари до поздней ночи. Ида шила мешки для одежды и постели. Мужчины укладывали инструменты и хозяйственную утварь: мясорубку, чугунки, сковородки, посуду, вафельницу и прочее. С чердака был снят полутораметровый сундук свекрови. В него поставили швейную машинку «Зингер», сложили документы и фото, одежду и постель. Два 3-литровых эмалированных кувшина наполнили для детей сметаной и вареньем. В мешок с картофелем сверху наложили два-три килограмма свежей моркови. Накормив ранним утром колхозных кур, Ами в день отъезда собрала яйца, и Маргарет сварила их в дорогу.

К 8 утра все двери домов должны были быть на замке, а живность заперта в сараях. На крыльце колхозной конторы офицеры НКВД со списками в руках делали побригадную перекличку, затем вышел ответственный за переселение и сообщил важную информацию: номер эшелона 885; обоз до станции Нахой сопровождает конвой вооружённых солдат; за неделю все прибудут в безопасные места с предоставлением жилья; кормить будут два раза в день.

– А кто накормит и напоит скотинку? – раздался голос из толпы.

– Солдаты. Они проверят и опечатают каждое хозяйство.

– А к чему конвой солдат? Мы что – преступники? Дорогу до Нахоя мы и сами знаем.

Вместо ответа раздался крик: «Трогай!»

Обоз покидал Мариенталь под аккомпанемент собачьего лая, мычания коров и петушиного кукареканья. На станции Нахой людей было – не протолкнуться, взрослые кричали, дети плакали. Многие безуспешно искали туалеты. Поезд не подавали. Во второй половине дня в этой чехарде раздался гудок паровоза, и по рупору прозвучало: «Подан эшелон 885». Он состоял из вагонов для скота, но возмущений это не вызвало: скорей бы закончилась эта неопределённость… Солдаты начали маркировать вещи. Список вручали в 3-х экземплярах— для начальника эшелона, для работников НКВД и местной власти. Каждой семье сообщили конечную станцию переселения, станция Петра называлась Кулунда. В вагон загружали не менее 40 человек. К ночи конвоиры закрыли с обратной стороны двери, и поезд тронулся.

В углу вагона стояла параша с деревянной крышкой. Одни начинали ужинать, другие укладывали детей. Местом ночлега детей Ида определила сундук. Чтобы не свисали ноги, Пётр удлинил его ширину, приставив к нему бочонки, мешок с картофелем и утварью. Теперь поперёк сундука умещалось четыре человека: Гелик, Голда, Ида и Ами. Пётр, Маргарет и Иоганн разместились на соломе из-под сундука и мешков, что в продуваемом ветрами вагоне обещала, казалось, безопасный и тёплый сон.

Обещание офицера кормить два раза в день осталось обещанием, но возмущений снова не последовало: понимали – война. Недельное путешествие растягивалось. У многих закончился запас еды. Люди начали жаловаться на голод. На стоянках из вагонов то тут, то там начали выность трупы. И все поняли: продукты надо дозировать. Бывало, когда отцепляли паровоз и поезд подолгу стоял на станции, Пётр разыскивал топливо, чтобы приготовить горячую похлёбку. Его примеру последовали другие. Случалось, паровоз подавали раньше, и тогда, чтобы не отстать от поезда, одни оставляли похлёбку на костре; другие хватали котелок и убегали с ним к вагону; третьи, дорожа чугунком, выливали содержимое, что только-только закипело.

Ночи были холодные, пришлось распаковать узлы. После первой недели пути заболел Иоганн. Он ничего не ел. Просил чаю, но горячий чай был дефицитом. Его тошнило и морозило, Маргарет укрывала его потеплее. Однажды в вагоне стало теплей, и запертые люди предположили, что поезд, двигавшийся кружным путём, прибывает на юг. Иоганн слабел… На одной из остановок Пётр попросил у офицера НКВД врача, но врача в эшелоне не было. Попросил «таблетки от температуры». Таблетками офицер тоже не располагал. Через две недели, ночью, Маргарет разбудила Петра: «Отец заговариваеця. Дышить, будто помираеть». На рассвете, когда сквозь щели вагона стал проникать тусклый свет нарождавшегося дня, Пётр притронулся к отцу.

– Ма-ам, он мёртв.

– Петру-уша, – завыла она голосом, какой он прежде никогда не слышал. – То дурной знак. И шо тольки с нами буде?

Мать бывала разной – весёлой, насмешливой, воинственной, неунывающей, но всегда сильной духом. Сейчас в её позе и голосе слышалась такая безысходность, что стало жутко. Услышав плач, кто-то произнёс:

– Сейчас 7 утра. Надо крик поднять. Его ж похоронить надо.

Люди начали стучать и кричать: «Человек помер! Помо-ги-ите!» Перестукивания прошлись азбукой Морзе по эшелону, и вскоре с крыши свесилась голова, что прокричала:

– Я помощник машиниста. Остановить поезд и открыть дверь не приказано. Придётся ждать, когда стоянку объявят хотя бы на час.

Иоганна обтёрли мокрым полотенцем, переодели во всё свежее, обернули тело в простыню и положили у стены недалеко от параши. Мёртвый, он более суток «существовал» рядом с живыми. Когда остановился поезд и открыли двери, солдат приказал вырыть могилу на полянке недалеко от железной дороги. Три мариентальца, хорошо знавшие Петра и Иду, выкопали могилу. Солдаты НКВД принесли грубо сколоченный гроб. Как назывался полустанок, никто не знал.

В вагоне становилось всё теплее. Открыв в очередной раз двери, солдат радостно крикнул: «Алма-Ата, стоянка два часа! Покупаем арбузы! В вагоне не резать!» Щурясь от яркого солнца, люди вываливали на перрон, заваленный казахстанскими арбузами и дынями. Пётр купил арбуз и дыню, дети лакомились, прыгали от счастья.

Недалеко от вокзала находилось не то озеро, не то река, и люди, налакомившись, кинулись к воде. Кто-то стирал, кто-то мылся. Ами, Ида и Маргарет выстирали полотенца и одежду покойного Иоганна, искупали детей, помылись и переоделись сами. Освежённые, вернулись к поезду с отцепленным паровозом. О посадке возвестил гудок. В вагоне, катализаторе климата, становилось всё холоднее: поезд застучал на север.

Вместо обещанной недели, переселенцев «катали» месяц— причину кружного пути никто не знал. 27 сентября прибыли на узловую станцию Кулунда, однако по грунтовым дорогам Алтая на конных повозках предстояло проехать ещё не менее 100 км. Холодная сентябрьская ночь прошла на вокзале в ожидании повозок. Они прибыли к 8 утра, и весь следующий день переселенцы смотрели на бескрайние Кулундинские степи с низкорослой травой, стернёй на зерновых полях, на распушённый ковыль, шары перекати-поле, на сусликов, колки, речушки и озерца. Просторы радовали: есть где приложить руки. Колхозные подсолнухи были ещё не убраны, и возчики разрешили наломать шляпок. Всю дорогу лузгали семечки. 29 сентября привезли их в колхоз «Свердлова», где на полу неотапливаемого клуба им предстояло прожить неделю, пока в заречной стороне не нашли полуразрушенный саманный[10] домик, что простоял в ожидании раскулаченных хозяев не один год.

Колхоз застеклил окна, наладил дымоход в русской печи, и семья Германнов начала обживать домик. Петра назначили конюхом, Иде места в школе не нашлось. От работы доярки она отказалась – предпочла с Ами быть разнорабочей.

Ида сдружилась с местными, и весть, что она шьёт, быстро разнеслась по трём колхозам разбросанного села, чьё название вызывало в памяти рассказы об ордынцах, – Степной Кучук. Немногословный председатель вызвал её однажды в контору и сказал, как приказал: «Будэш працювати у куспроме»[11]. Приказ теплолюбивая Ида восприняла, как подарок судьбы: работа в помещении была спасением в мороз.

Маргарет бережно распределяла содержимое дорожного бочонка с салом, запас которого убывал с каждым днём. Выручало швейное мастерство Иды, которой помогала Ами: местные женщины рассчитывались картошкой, свёклой, брюквой и редко – мукой. Через три месяца семья Германнов, с трудом привыкавшая к местному климату и порядкам, встречала новый, 1942 год.

Зэк Воркуты

В середине января местная власть сообщила переселенцам о призыве на трудовой фронт мужчин немецкой национальности в возрасте 17–50 лет. Согласно указу, на сборный пункт все должны были явиться в тёплой одежде, с ложкой, кружкой, постелью, запасом белья и едой не меньше, чем на 10 дней.

Ничего, кроме мариентальского сала, в семье не было – Ида и Маргарет ломали головы, из чего сделать запас еды на 10 дней. Выручил председатель колхоза – украинец, раскулаченный в начале 1930-х. Он приказал трудодни Петра отоварить мукой, овсянкой, чечевицей и четырёхмесячным поросёнком.

Насушили мешок сухарей. Протёрли на ручной мельнице (рушилке) овёс и чечевицу, настряпали гору сытных лепёшек. Бочонок с оставшимся мариентальским салом доложили лепёшками, картошкой в мундирах и пакетом травы для чая – хрюшку было решено оставить в живых. Рюкзаком перекинув на плечи тяжёлый бочонок, постель и мешок с сухарями, Пётр вышел из дома и пешком отправился к сельскому совету – месту сбора. Запас еды, как позже выяснилось, вместо 10 дней, пришлось растянуть на месяц.

Дорогу в ссылку называли между собой дорогой смерти – дорога в трудармию оказалась не лучше: с поезда ежедневно снимали трупы. В набитых людьми вагонах будущие трудармейцы должны были продержаться до места прибытия со своей едой. Вместо 10 дней, путь продлился больше месяца – запаса хватило не у всех. Но немцы молчали. Кричали и ругались недовольные едой уголовники, и их во избежание восстания худо-бедно кормили. Пётр не сдержался, высказал наболевшее: «В 20-30-е у нас отнимали нажитое, в 40-е депортировали; в трудармию везут под охраной вместе с заключёнными. Мы все рабы. Себе не принадлежим».

Как только их полуголодная трудовая колонна прибыла в Ивдельлаг, Петра вызвали в НКВД.

– Ты что за котрреволюцию разводил в дороге? – спросил офицер.

Пётр не понимал, о какой котрреволюции речь, и его начали бить. В переполненной уголовниками камере к нему подсел мужичок, спросил, нет ли прикурить.

– Не курю, – прохрипел Пётр.

– Что, браток, били?

– Били.

– За что?

– Не знаю.

– А ты во всём сознайся, – шепнул он в самое ухо Петра.

– В чём «во всём»? – не понял Пётр.

– Ну, спросят: «вредитель»? Скажи «вредитель». Спросят: «вёл агитацию против советской власти»? Вёл, мол…

– А если не вёл и не вредитель?

– Начнут пытать, иголки под ногти загонять. Хочешь выжить – поддакивай, в чём бы ни обвиняли.

Оголодавшего, но ещё крепкого телом Петра спасало в камере то, что уголовников кормили. Если кто из сокамерников отказывался от «бурды», её съедал Пётр. Он съедал всё, что приносили, и его пустой желудок заработал. Как долго это длилось, он впоследствии сказать не мог. Когда в очередной раз его вызвали, Пётр с ноткой мольбы спросил следователя:

– Скажите, в чём я должен сознаться.

– «В чём сознаться», гражданин Германн? У тебя что – память отшибло?

– За последнее время много чего пришлось пережить… Может, и «отшибло».

– Напомним! – угрожающе произнёс офицер. – Кто говорил, что в СССР люди сами себе не принадлежат, что все они рабы?

Наступила тишина. Понимая, что не обошлось без провокатора, Пётр не знал, что ответить. Тишина длилась, казалось, вечность. Офицер не выдержал, поднялся с венгерского стула.

– Говорил или не говорил? – от удара под дых Пётр упал. Пришёл в себя, поднялся, вспомнил слова мужичка из камеры и сказал:

– Виноват, говорил.

– Состоял в антиправительственном заговоре?

– Нн… да, – «сознался» он.

– Задачи?..

– Делать всё, что прикажут.

– Например?

– Расклеивать листовки, – сказал он первое, что пришло в голову.

На все вопросы Пётр придумывал признания, о которых тут же забывал, как забываются сказки, придуманные на ходу. Выстрелом в сердце прозвучало: «Фамилии участников заговора?» Такого вопроса он не ждал – не знал, что бы придумать, чтоб выглядело правдоподобно. «Да… это… я… того…» – начал он заикаться, пока не появились хоть какие-то мысли и не выровнялась замедленная речь.

– Меня пригласили на тайное собрание. И я пошёл ради интереса. Помню, свет коптилки… тени… Я назвался. Мужчина в шапке сказал… что должен выполнять поручения… Однажды мне принесли конверт… В нём лежало запечатанное письмо и записка, чтобы отослал… по адресу. По-моему… в Москву. Не помню.

– Где работал?

– В колхозе.

– Профессия?

– Горняк.

– А теперь скажи. Всю эту мутоту ты только что придумал?

– Истинную правду говорю, гражданин начальник. Начал было внедряться, и нас депортировали.

– Не депортировали! – крикнул офицер. – А переселили! От войны спасли!

– Да.

– Не «да», а «так точно»!

– Так точно, гражданин начальник!

– Рыжиков! – крикнул офицер. – Уведи его!

В камере к Петру снова подсел мужичок.

– Не били?

– Отстань!

– Значит, признал «грехи». Ничего страшного. Упекут на десятку без права переписки. Но… будешь жить. С голоду не помрёшь— «бурда» будет всегда. Правда, зубы можешь потерять. Окажешься в тайге – заваривай сосновые почки и иголки. Будешь пить отвар – останешься с зубами, цинги не будет.

Однажды Петра вывели из камеры и повели холодными лабиринтами. В огромном пустом помещении, где стояли такие же, как он, приказали остановиться. Вскоре посадили всех в поезд, что застучал в неизвестном направлении. Кормили два раза в день. В холодную морозную ночь всех высадили, выстроили по двое, увели к опутанному колючей проволокой лагерю с вышками, собаками, надзирателями. В бараке с трёхъярусными полатями было относительно тепло.

Утром, после завтрака в столовой, всех увели к объекту, что был окружён снежными горами. Расчищенным от снега оставался лишь черневший в подземелье вход. По телу Петра прошла дрожь: «Если это шахта и мне дадут в ней работать, это лучшее, что может случиться». Под землёй он чувствовал себя надёжно: опыт помогал предвидеть опасность. Там под дамокловым ключом было тело, но свободной оставалась душа. Пётр становился хозяином кирки, опоры в шахтном стволе и даже короткого отдыха. Бесконечные контролёры, фискали, демагоги исчезали, как в ядах исчезает саранча. И когда объявили, что колонна будет работать в угольной шахте, у Петра от радости выступили слёзы.

Утром и вечером кормили «бурдой», в обед давали «тормозок» с куском чёрного хлеба и бутылкой воды, так что в Петре зрела уверенность, что он выкарабкается… В очередной раз, когда их утром уводили в шахту, навстречу провели колонну, и глаза Петра случайно столкнулись с усталым, но знакомым взглядом.

– Вальдемар! Ты-ы? – кинулся он навстречу.

– Куда!? Назад! – раздался крик, но обняться они успели. Выстрел в воздух – и их растащили.

– Адрес! Адрес Берты! – уже на расстоянии крикнул Пётр.

– Алтайский край. Родино.

– Мои в Степном Кучуке, рядом. Я зэк – заключённый.

– Зэ-эк?!.. – и, прежде чем колонна скрылась за снежной горой, Вальдемар успел крикнуть: – Повезло!

Под землёй Пётр в тот же день написал домой обо всём, что с ним произошло, и в конце дописал адрес Вальдемара. Размышляя, кем передать треугольник, решил обратиться к пожилому надзирателю с добрым лицом. И когда тот вышел на дежурство, Пётр встал в строй крайним со стороны, где шёл обычно надзиратель. В какую-то долю секунды, когда они оказались рядом, Пётр рискнул.

– Пожалуйста, передайте маме, – и, пряча руку в рукаве фуфайки, спрятал треугольник в руке надзирателя.

– Заключённый Герман, равнение в строю! – крикнул надзиратель, и Пётр тут же подстроился под шаг впереди идущего.

Ссылка на Алтае

В сентябре 1942-го в школу пошёл 7-летний Гелик. Ида и Ами уходили на колхозную работу, дома оставалась Маргарет с внучкой Голдой. Потеряв за короткое время мужа, знакомых, родственников и близких, лишившись среды, в которой прошла её жизнь, она, бывало, впадала в ступор, словно была на другой планете: всё чужое, всё незнакомое. И ждала-надеялась: придёт время, и им разрешат вернуться в родные края, что оберегают, как утроба матери. Размышляя о жизни, не понимала, за что их выслали и почему на их долю выпало столько войн: первая мировая, финская, революция, гражданская, раскулачивание, вторая мировая и, наконец, депортация. Чем и кому они мешали? Растили детей, но стать хозяевами своей судьбы детям не дали. Где сейчас Петя? Берта? Что с ними?

В этих думах-размышлениях она забывала, случалось, о 2-летней внучке, что возвращала бабушку в реальность голосом с русской печки, и Маргарет снимала её с самого тёплого места в домике. Вместо горшка, подержала девочку над ведром, одела, сварила мучную кашу, накормила, и они вышли во двор. Голда несколько раз пробежала туда-сюда, остановилась и, глядя снизу, попросила:

– Ба, давай играть.

– Ну, догоняй, – и, широко зашагав к дороге, оглянулась.

Внучка неуклюже семенила за бабушкой. Маргарет остановилась, подхватила её на руки и, чтобы малышка не заметила слёз, уткнулась ей в пальто.

– Пойдём в сарай, хрюшку накормим.

Вылив помои от вымытой посуды 4-месячному поросёнку, что был выдан Петру, чтобы сделать запас еды на дорогу в трудармию, и прислушавшись, как он чмокает, Маргарет подняла Голду.

– Пойдём печку затопим, а то к утру охолодает.

Сняв с внучки пальтишко, сунула ей в руки сшитую Идой куклу и занялась домашними делами, думая об Ами, которой «уже 25, а жениха нет и не предвидится». Одна радость: Гелик учится хорошо; за четыре месяца выучил русский язык и теперь на равных общается с соседскими мальчишками. Несколько русских слов знала и маленькая Голда, ни слова не знала одна только Маргарет.

– Ба, давай песню, – подошла к ней малышка, не выпуская из рук куклу.

– Песню? – улыбнулась Маргарет. – А какую?

Голда сжалась – не знаю, мол… Маргарет оставила дела, посадила девочку на колени и запела: «Alle meine Entchen schwimmen auf dem See» (уточки мои все плывут по озеру).

– Хорошая песенка?

– У нас нет уточек, – сказала Голда.

– Умничка. У нас много чего нет… и курочек нет, и голубей, и кошки.

Лотерейным выигрышем Маргарет и Иды случились соседки, две одинокие хохлуши: 43-летняя Глуша – разнорабочая, и её 20-летняя колхозная бригадирша— черноглазая дочь, красавица Галя. После того, как Ида и Ами сшили ей шестишовное платье из голубого шёлка, они сдружились. Мешок картошки, расчёт за платье, был дороже всяких денег. Галя не раз защищала своих соседок на правлении колхоза: «Воны мiнi, як сестры. Там дiтки, ix спасать надо. Давайтэ выпышем iм хочь 5-10 кг муки». И в контору для солидности вызывали стройную голубоглазую Ами, чьё лицо ничего, кроме испуга, не выражало. Когда ей сообщали о решении правления «спасти их от голода», испуг сменялся растерянностью, и хорошо знакомое русское «спасибо» напрочь исчезало из памяти.

Замками в селе не пользовались. Ранним утром соседки затапливали русскую печь и уходили на работу, прося Маргарет то вьюшку закрыть, то накормить поросёнка и корову, так что старушка оставалась на два хозяйства. За помощь соседки расплачивались картошкой, солёной капустой и огурцами, луком, чесноком, свёклой, морковью, иногда и чашкой зерна. Бывало, сварят пельмени и пригласят всех, будто родственников:

– Будьтэ ласкаві, сідайте за компанію[12].

Доставленные в эти края поздней осенью, немцы не смогли сделать запас продуктов на зиму, так что кувшин молока, тыква и немного пшена, что рано утром Галя принесла в очередной раз, были щедрым подарком. Ссадив на земляной пол Голду, Маргарет разрезала тыкву, вынула семечки, почистила, налила чуть-чуть воды и поставила содержимое чугунка тушиться. Когда тыква размякла, потолкла её, насыпала пшёнки, долила молока и снова поставила в печку. Вечером семью ждал праздничный ужин – пшённая каша, на которую были приглашены и щедрые соседки.

Спустя три месяца после депортации почтальон нежданно-негаданно вручил Маргарет письмо. Читать по-русски[13] она не умела и потому с нетерпением ждала из школы Гелика. В увесистом треугольнике многое было затушёвано, так что по складам Гелик извлёк следующее:

«Дарагая мама, сестра Ами, Ида, Гелик и маленкий Голда!

Я, мама Эмма, маленкий Саша и грудной Яша полумиль ис трудармия письмо от папа Эвальд и Вальдемар. Они работать на шахта ф город Воркута. Там холадно. Очен. Просят тёплый пальто и одияло. Вальдемар встречаль Петя. Говорить им не дали. Петя тош ф шахта, но получиль 10 лет тюрма бес права переписка. Петя кричаль ваш адрес, Вальдемар прислаль его. Я работать ф колхоз на ферма. Мама дома с дети. Ваша дочь и сестра Берта».

Маргарет украдкой вытирала слёзы – боялась травмировать детей.

Значит, Берта рядом… В районном центре!.. И Маргарет заклинило, как увидеться. Уйти с Голдой – не дойдёт. Оставить её с Геликом – нельзя. У Ами и Иды нет выходных. Выручила всё та же Галя: под предлогом навестить больную тётку отпросилась у председателя в районный центр… И председатель освободил её на воскресенье: «Годi одного дня – тут всього 12 км».

В больших тулупах с высоким воротником сибирские морозы – почти что печь. Мешок картофеля Галя положила внутрь своего тулупа, в его рукава просунула рукава пальто, взгромоздилась на мешок и прикрыла ноги шубой. В другую шубу влезла Маргарет с Голдой. В ноги им Берта положила мешошек с мукой – гостинец.

Из села выехали субботней ночью. В районный центр въехали, когда люди готовились уже ко сну. Арина хорошо знала село – землянку Берты отыскала быстро. В заснеженном дворе было пусто. Сбросив тулупы на телегу, они привязали лошадь за тощее во дворе деревце, и Маргарет подняла на руки Голду. Пройдя тёмные сени, они наощупь отыскали дверь, постучали и вошли в просторную комнату с двумя маленькими оконцами и низким потолком. С чугунком у устья печи возилась перед горнилом женщина в длинной юбке.

– Эмма! – крикнула Маргарет.

– E-esus Ma-ary!.. – проговорила, растягивая гласные, Эмма, направляясь к двери с распростёртыми руками. – Маргарет! Ты-ы? Отку-уда?

Они молча вцепились друг в дружку – щипцами не растащить. Глядя на них, Галя украдкой вытирала глаза. Заметив её, Эмма осушила глаза и по-немецки спросила:

– Wer bist du? (Ты кто?)

– Она наш ангел, соседка, – поспешила ответить на немецком Маргарет. – Добрая, каких свет не видывал.

После такой аттестации Эмма с лёгким поклоном поздоровалась и спросила на русском:

– Не замёрзли?

– Нет, но горячего чайку попила бы. Мы картошку привезли и немного муки. Пойду занесу, – улыбнулась она, – а то картошка замёрзнет.

Эмма вышла помочь. Занесли картошку, тулупы, муку и мешочек, о содержимом которого не спрашивали, достали из подпечья дрова, разожгли грубку, поставили воду и кинули в неё щепотку трав.

– А сарая у вас нет? – спросила Галя. – Холодно. На ночь надо бы лошадку под укрытие.

– Не успели сарай построить. Схожу к соседям. Может, приютят скотинку. Ой, славно как! – щебетала Эмма. – Завтра устроем пир! Сварим картошку с галушками (Knödel mit Kartoffel), – и по-немецки обратилась к внучке: Голдочка, внученька моя, ты чего в угол забилась? Что молчишь?

Эмма начала её раздевать, но девочка жалась к Маргарет. Она подняла её на руки и, обнимая Эмму, объяснила:

– Солнышко моё, это тоже твоя бабушка. Я мама твоего папы, а бабушка Эмма мама твоей мамы. А это трёхлетний Саша? – указала Маргарет на розовощёкого малыша, что молча наблюдал с печки.

– Ну да. Детям на печке тепло. Яше всего два месяца. Пусть спит.

Так бедно жили, может быть, в доисторические времена, но щедрой была тогда душа. Ощущая себя, словно в родном Поволжье, Маргарет отдыхала душой. Взглянув на Галю, что вертела головой, пытаясь по жестам и лицам понять, о чём говорят, Маргарет в порыве нежности подошла к ней, обняла и, не умея словами выразить благодарность, заплакала.

– Ты чо, тётка Маргарита? Ты ж со своими – радуйся.

Эмма объяснила причину слёз, Галя улыбнулась и жёстко выдала:

– Щас беда у всiх одна, помогать друг другу надо. Мои родители, спасаясь от раскулачивания, бежали с Полтавщины со мной, малой, от колхоза. А всё одно в колхозе оказались. Я горя тож уже нахлiбалась. На батьку похоронка прыйшла, тепер нам с мамкой однiм маяться… Мамка за сына, брата мово, молыцця. Плаче… Вiн давно треугольничков нэ шлэ. Мож, погиб. Так жэныхi и пропадають. Мэнi из ваших нiмцiв одын понравывся, я було замiж собралась, дак его в трудармию упряталы, а в колхозi работать нiкому.

Эмма сбегала к соседям узнать, можно ли на ночь оставить в их сарае лошадь. Вернулась с доброй вестью, и Галя на санях укатила на ферму просить отпустить Берту до завтрашнего обеда— отработает, мол, в другой раз, если кому надо будет отлучиться. Берта с порога в большой телогрейке, тёмной шали и валенках кинулась к Маргарет, и никакая сила не могла оторвать дочь от матери. Плакали взрослые, плакали дети.

– Берта, красавица моя, на кого ты стала похожа? – целовала Маргарет дорогое лицо, снова и снова прижимая её к себе.

– Всё. Хватит, – протёрла глаза Эмма. – Садитесь за стол. Будем чай пить.

– З хлiбом, – достала Галя мешочек, вынула белый каравай и кусок солёного сала. – Я на ферме бидон молока выпросыла, так шо дайтэ дiткам по стакану.

– О-о! – издала Эмма звук и побежала за ножом и стаканами. И случился праздник души, желудка и разговоров. Сытые дети ушли спать, а женщины за чаепитием, словно заново знакомились. Говорили… потешались… плакали… смеялись.

Уважая присутствие Гали, Эмма на русском рассказала, как осенью, когда их привезли на Алтай, Вальдемар и Эвальд первым делом выбрали место под эту землянку. Ну и что, что на краю села, – главное, не квартиранты. До сильных морозов вымазали изнутри жёлтой глиной, летом выбелят и снаружи обмажут жёлтой глиной. Вальдемара приняли на должность бухгалтера, он привёз две большие телеги дров, так что теперь, без мужчин, от холода не страдают.

Галя рассказала, что в большом деревянном доме жила тоже не всегда, – помнит мазанку, недоедание, вкус редкого хлеба и ощущение счастья, когда ей давали донашивать одежду соседских девчонок. Отец, лучший плотник села, всё о большом доме мечтал, чтоб и внукам было, где жить. Дом построил, а пожить не пожил – хорошо, если брат живым вернётся. Живут с матерью в достатке, а счастья-радости нет.

Спать женщины отправились далеко за полночь: Берта и Эмма залезли на печь к детям, Галя и Маргарет выбрали самодельные топчаны с соломенными матрасами. Под огромными тулупами, вместо одеял, им было и тепло, и уютно. В объятиях бабушки Маргарет спалось тепло и маленькой Голде.

Маргарет проснулась, когда ещё было темно. С печи донёсся шепоток Эммы, что тихо начала в темноте одеваться. Зажгли коптилку[14], наложили в грубку дров. Картошку решили сварить в мундире, чтоб не было отходов. Вымыли её, выложили в чугунок, залили чистой водой и занялись тестом. Решили сделать не галушки, а любимую детьми лапшу. Занимаясь кухонными делами, две немолодые женщины тихо перешёптывались на немецком. Когда картофель сварился, Эмма очистила его и разрезала на небольшие кусочки. Лапшу и картофель вывалили в большую сковороду к слегка поджаренному на масле луку. Запах разнёсся по избушке и всех разбудил.

– В нос ударило чем-то вкусным! – подала голос Галя. – А спалось, як дома. Може, от усталости. Може, от тепла. В общем, мёртвым сном спала.

– Вставайте, умывайтесь, будем завтракать.

– Мы всё больше борщи варим, – сказала после завтрака Галя. – Лапша с картошкой цэ шось новэ. Прыiду – удивлю мамку: блюдо ей тож понравыцця.

– Крестьянская еда. Сытно и вкусно, – объяснила Эмма. Сходили с детьми во двор, поиграли в снежки. Это был краткий, но всё же отдых, праздник души и общения с детьми. Розовощёкие, весёлые, все шумно вошли в дом и занялись приготовлением обеда – картофельного супа и лепёшек. Дети толкались «под ногами»: «Бабушка, давай я», «Тёть Галя, можно я?» И ей казалось, что она тоже член этой большой семьи. После обеда Галя увезла на ферму Берту. Расставались, надеясь на лето и на скорое окончание войны. Маргарет утешало, что свиделись, – узнала хотя бы, где и как живётся дочке и внукам.

Обратной дорогой Маргарет и Галя общались большей частью жестами и мимикой, но с этих уроков русского языка, что оказался, как позже выяснилось, украинским, лексикон старушки пошёл в гору. Весной добросердечные хохлушки снабдили соседей семенами картофеля, огурцов, моркови, свёклы, тыквы, подсолнуха, и женщины с 10-летним Геликом засадили и засеяли огород в 10 соток. Несмотря на малый возраст, Гелик полол огород, ловил в степи сусликов, на речке – гольянов, косил траву, на ручной тележке привозил её к домику, а в снегопады расчищал дорожки.

Великим благом военных лет была бесплатная почта – проблемой оставался лист бумаги. Читая наполовину затушёванные «треугольники» Вальдемара и выуживая скупые сведения о Петре, женщины плакали от жалости к мужьям, себе и испорченной бумаге, что была на вес золота. Разгадывая заштрихованное, учились читать меж строк и безошибочно улавливали, какую правду убрал цензор. Узнавали, что в часы пересмен Вальдемар и Пётр выискивали друг друга во встречных колоннах. Бывало, встречались глазами… Иногда, несмотря на запреты и угрозы, успевали прокричать друг другу новости о себе и новости о родных с Алтая.

Май 1945-го. Война закончилась, однако надежды советских немцев на возвращение в родные дома не оправдались. Напротив, их жизнь ужесточил новый указ, что запрещал свободное перемещение спецпереселенцев. Исполнение указа осуществляли усердные коменданты НКВД – до абсурда фанатичные невежды. Нельзя было посещать знакомых и родных, что жили в том же селе, но в другом колхозе; нельзя было переходить с одной улицы на другую, хотя переход с улицы на улицу бывал связан с работой, школой и даже местной властью – сельским советом, куда вызывали поднадзорного, так что над абсурдностью указа потешались не только немцы, но и местные жители.

Оставшиеся в живых старики продолжали послушно исполнять указ даже после его отмены (1956). Так до конца своих дней они и прожили на улице, по имени Депортация, рядом с раскулаченными русскими и украинцами, что разделили с ними их искалеченную судьбу, но с которыми прожили душа в душу.

Тайные свидания с Бертой в связи с указом становились всё опасней. Это доставляло страдания Маргарет, слабевшей день ото дня. Чтобы быть ближе к Берте и внукам, она склоняла Иду и Ами перебраться в районный центр. Ида неоднократно просила коменданта разрешить воссоединение, но тот постоянно отклонял её просьбы. Неизвестно, что нашло на коменданта через год, но Иде было разрешено переехать в районный центр.

Гелик к тому времени окончил 4-й класс. На краю районного центра, на той же улице, где стояла землянка Эммы и Берты, Ида увидела остов саманного домика. Стены были крепко спрессованы, силу ливней не выдержало лишь несколько кирпичей, что валялись на земле.

– Вставим оконные рамы, накроем крышу, – решила Ида, – зато зимой будет теплей, чем в землянке.

Под предлогом, что надо помочь тётке в районе, всё те же соседки, Галя и её мама Груша, помогли Иде где хитростью, а где и ложью вывезти из Степного Кучука оконные рамы, доски для потолка и балки для перекрытия. Председатель по просьбе Гали достал, чтоб «заменить потресканные стёкла», дефицитное по тем временам стекло. Сосед накрыл в двух комнатах крышу с подростками 13–14 лет. Печник выложил грубку и русскую печь, так что греться было где и на чём – было бы топливо… Забота о нём лежала на Гелике и Голде. С тележкой они собирали либо коровьи лепёшки в поле, куда выгоняли днём стадо колхозных коров, либо распиливали во дворе коряги, которыми рассчитывались клиенты мамы и тёти Ами.

В колхозе Степного Кучука, где четыре года проработала Ида, ей удалось выпросить телегу дров на зиму, и в одно из воскресений Галя приехала на огромной бричке для перевозки сена и соломы. По мере того как бричка обретала форму скирды, её складывавшиеся «крылья» поднимали и стягивали для надёжности верёвками. В этот раз «крылья» тоже были стянуты верёвкой, но на дровах восседала в галифе и светлой блузке с длинными рукавами Галя и что-то громко издали кричала. Каждый её приезд становился праздником для всех: в этот день готовили лапшу с картошкой.

– У нас радость! – кричала она. – Нашёвся брат! Жи- вый. Мама щаслыва до усрачки. Пiсля раненiя пiд якiм-то Котбусом вiн довго лежав у госпіталі. Теперь его повысiли в званii, работае у штабе. Прыйслав посылку, а там тканi, якых світ не бачыв. В общем, работу вам прывезла – кумэкайтэ над фасоном!..

– Слезай, разгружать будем! – крикнула Ами. – Над фасонами начнём кумекать, когда наедимся Nudel mit Kartoffel.

– Хорохорюсь… – загрустила за столом Галя. И, так как долго молчать не могла, пожаловалась сквозь слёзы, – одягаюсь… а для ко́го? Для беззубых стариков? Воны и без то́го лопухом лыпнуть…

– Ничо, Галь, – попыталась сгладить горечь её слов Берта, – твои женихи скоро все вернутся. А не вернутся – другие подрастут.

– Хто подрастёт? Гелик, что ли? Геличек, ты на мне женишься? – взъерошила она кудри 11-летнего «жениха», и он покраснел. – Не боись. На твой век невест и без меня хватит.

К глубокой осени надо было сделать многое: вымазать стены внутри и снаружи, выкопать погреб, убрать и вывезти из Степного Кучука урожай с огорода, заготовить достаточно топлива для зимы. Делать всё это предстояло ночами – в свободное от работы время.

Маргарет, что оставалась ядром двух семей, к концу лета слегла. Понимая, что становится обузой (стирать, варить, убираться уже не было сил), бывала счастлива, когда могла выйти с детьми во двор. Сидя на солнышке в окружении внуков, она рассказывала им про красную шапочку, барона Мюнхгаузена и волшебную флейту гамельского крысолова. К сказкам любил прислушиваться и «взрослый» Гелик, на чьих плечах лежали все мужские обязанности.

Умерла она ночью, в промозглую неуютную осень. При слабом свете коптилки к ней подошла Берта. Маргарет на мгновение открыла глаза и, глядя на дочь, выдохнула: «Пе-етя!» Ослабев от стресса, вызванного мнимой встречей с сыном, прошептала: «Петенька… Ты-ы?..» вздрогнула и затихла. Хоронили её ранним утром, чтобы успеть на колхозную работу. Весь домашний быт и забота о внуках, детях Берты и детях Иды, легли теперь на бабушку Эмму.

Так, не без влияния политических катаклизмов, от которых зависела идеология века, завершилась линия Германнов из XIX столетия – родное Поволжье унесли они с собой в заоблачный мир.

Конец 40-х, начало 50-х

В 1947 из трудармии вернулись Эвальд и Вальдемар, и жить Берте с Эммой стало легче и веселее. По-прежнему тяжело жилось Иде с детьми.

В совхозах, в сравнении с колхозами, труд оплачивали деньгами. Чтобы заработать на одежду и выглядеть в школе не хуже других, Гелик нанимался в летние каникулы в соседние совхозы. Одноклассницы вздыхали по красавцу и неизменному отличнику школы, но он замечал лишь пышноголовую смуглую Тамару – дочь учительницы немецкого языка.

Июнь 1949-го. Последний экзамен за 7 класс. Торжественное собрание. Выдача свидетельств о неполном среднем образовании…

Чувствуя себя взрослыми, 14-15-летние подростки, среди которых было много переростков (после войны они были почти в каждом классе), отправились после торжества в «парк» – небольшой берёзовый лесок. Гуляя в темноте, группа пела и мечтала о будущем. В окружении девчонок – слева Тамара, справа «страдавшая» по нему Ася – Гелик был счастлив от ощущения молодости и многообещающих горизонтов. Держаться за руки было не принято, и, соблюдая приличия, он к девушкам не прикасался. Но… Тамара споткнулась, Гелик поддержал её и неожиданно с криком: «Не трогай, фашист!» на него коршуном налетел переросток Андрей, рослый и крепкий сын секретаря райкома Партии. Он с силой ударил Гелика, что, отлетел, ударился о ствол берёзы и более ничего не помнил.

Дети депортированных немцев, чеченцев, поляков, калмыков восприняли слово «фашист», как оскорбительную пощёчину. Не сговариваясь, униженное большинство с криками: «Осёл! Ублюдок! Мудак! Какой тебе на хрен Гелик фашист?» – что были далеко не самыми крепкими, начало мутузить обидчика и двух его Санчо-Панса. Такие «войны» в те годы случались нередко – о социальном положении и последствиях униженные не думали.

От удара Андрея и удара головой о берёзу потерявший сознание Гелик лежал в темноте у ствола, не слыша ни глухих ударов, ни крепких ругательств. Рядом на корточках сидела Тамара и тянула его за руки: «Геля, вставай! Ге-еля!» Безвольные руки мёртвым грузом падали на землю, не реагируя на просьбу. Она испугалась и закричала что было силы:

– Ге-еликумер!

Отчаянный крик разрезал барахтавшуюся ночь, и все застыли.

– У-умер?.. Как это «умер»? Где!? – подскочила Ася.

– У берёзы. Он мёртв.

– Подумаешь… Одним фашистом меньше… Пошли отсюда! – крикнул Андрей, рванув Тамару за руку.

– Не сме-ей!.. – вырвалась она. – Ко мне прикасаться! И близко никогда не подходи! Го-овнюк!

Кто-то поднял Гелика.

– Где он живёт?

– На краю села.

– На руках не донесём.

Ася стянула с плеч шаль и расстелила её на земле.

– Она крепкая и большая. Опусти его, Вань. Осторожно. Хлопцы, кто сильный? Каждый берётся за свой угол и – понесли.

Ватага двинулась за «носилками».

– Гелик, ты жив? – Тамара притронулась к волосам, почувствовала что-то тёплое, влажное и запричитала: Ой, мамоньки, кровь!..

– А ну, пацаны, опустите его на траву! – снова приказала Ася. – У кого есть спички?

Спичек ни у кого не оказалось, но на лице и шее Гелика все заметили чёрные в темноте кровоподтёки – видимо, от удара о берёзу он разбил не только голову. Сдёрнув с плеч косынку и спросив, у кого есть носовые платки, Тамара начала нащупывать раны. Кто-то расстегнул белую рубашку: «Возьми» – и в темноте рубашка из белой вскоре превратилась в чёрно-белую.

Пока достраивался саманный домик, Ами и Ида с детьми жили в летней кухне родителей, что успели выстроить Вальдемар с Эвальдом. Ожидая Гелика с выпускного вечера, Ида стояла во дворе землянки родителей и вглядывалась в темноту. Издалека донеслись голоса, и она медленно двинулась им навстречу.

– Тётенька, домик Германнов далеко? – спросили её.

От предчувствия беды сердце пронзила острая боль и, казалось, отхлынула кровь. Внутри в ней всё вдруг задвигалось и превратилось в сплошной ком. Ида почувствовала сердце, печень, лёгкое, что, точно увеличившись в размере, рвались наружу. Она остановилась и за кого-то ухватилась.

– Вам плохо? – спросил мальчик.

– Вы кого несёте?

– Гелика Германна, одноклассника.

– Я его мама.

Комок внутри расслаблялся… И по мере того, как сердце, печень, лёгкое занимали свои прежние места, она обретала силу. Молча пройдя через тёмные сени, открыла дверь, достала пятилинейную лампу, зажгла.

– Вот сюда, – указала она на топчан.

Взрослые просыпались. Глядя на толпу подростков и бледного, забрызганного кровью внука, Эвальд застыл, свесив ноги в подштанниках, Эмма схватилась за сердце, Берта зажала рот.

Ида приложилась к груди сына, прислушалась – дышит, и начала чётко, но тихо раздавать указания.

– Папа, принеси воды из колодца. Мама, зажги примус. Берта, сбегай к соседям, может, у них найдётся иод. Дети, нам нужен врач. Пока обмою, врач должен быть здесь.

– Побежали, – выбежала Ася, и за нею устремились все, кроме Тамары.

– Я останусь… – решительно заявила она.

Ида металась по комнате в поисках марганцовки и перевязочного материала, приговаривая «За что?! Господи, за что?..» Красная от слёз, Тамара полушёпотом объясняла:

– Завязалась драка, его оттолкнули, он стукнулся головой о берёзу.

– Ведь говорила: не ходи! Говорила! Не послушался.

Тряпочкой, смоченной в марганцевой воде, она сантиметр за сантиметром отмывала кровь. Аккуратно перебирая кудри, дошла до головы, нашла рану, состригла на ней волосы, помазала место иодом. Гелик застонал, открыл глаза, полушёпотом спросил: «Где я?» – и снова отключился.

– Сынок, это я, – склонилась над ним Ида, повернула его набок, согнула колени, и Гелика стошнило на простынь.

– Ничего, ничего, сынок, теперь будет легче.

Тамара выносила воду— помогала, чем могла. Эмма присела к внуку на топчан, Эвальд растерянно стоял рядом. В избушке воцарилась тишина, что вскоре нарушилась голосами с улицы. В сопровождении подростков вошёл по-домашнему одетый доктор. Приказав не шуметь, он осмотрел больного и остался доволен проделанной Идой работой.

– У мальчика сильное сотрясение. Ранку продолжайте промывать марганцовкой. Его вылечит молодой организм и полный покой не менее, чем на две недели.

И Ида решила оставить Голду на две недели с «бабушкой Эммой», а самой перебраться с Геликом в недостроенный домик. Она не разрешала ему читать, и он практически почти всё время спал. Опухшие веки и лицо обретали прежние формы, гематомы бледнели.

Происшествие вызвало резонанс. Школа бурлила, но!., осуждать сына Первого секретаря Партии никто не смел. Учителей постарше «приглашали» в райком Партии, помоложе – в райком Комсомола. Выходили они оттуда с красными глазами. Несмотря на то, что репрессии не имели уже прежней силы, чувство страха всё ещё незримо витало в воздухе – учителя боялись…

Пересуды, затихшие в школьные каникулы, возобновились с началом учебного года, когда бывшие семиклассники сели за парты восьмиклассников. Большинство 8-го «а», в котором произошёл инцидент, отказывались учиться в одном классе с «ублюдком», требуя перевести его в 8-й «б». В знак протеста начали бойкотировать уроки. Бойкот, однако, был вскоре ослаблен слухами, будто Гелик пытался изнасиловать Тамару. Шушукались первоклашки, шушукались десятиклассники, шушукались, будто по этому поводу Гелика вызывал комендант НКВД. В один из тёплых сентябрьских дней 1950 года стоял он, бледный, красивый, на деревянном крыльце школы в окружении друзей. С двумя «верными Санчо-Панса» на крыльцо поднялся Андрей. Поравнявшись с Геликом, он во всеуслышание произнёс:

– Что, насильник, торжествуешь?.. Ничо! «Чёрный ворон» тебя ждёт… Скоро загремишь…

– Мы тэбэ знать нэ знаемо, проходь! – не сдержалась Ася и выдала, как приказала. – Хлопцi, я напишу на этого ублюдка в край: крайком Партии, крайком Комсомола и краевое НКВД, но попрошу всех подписаться.

– Бросьте, – попытался отговорить их Гелик. – Защищать немцев никто не будет. Ни в крае, ни в районе. Не хочу, чтоб из-за меня у вас были проблемы. Ничего не добьётесь. Наверху всё уже решено.

– То наше дiло. В школе нас учiлы бороться за правду – будем бороться, якучiлы. Верно, хлопцi?

Писала Ася ночью или после уроков, неизвестно, но вскоре в один из отделов НКВД вызвали её вместе с Тамарой. Они изложили всё, как было, – возможно, даже приукрасили, потому как на другой уже день вызвали их матерей. В большой роскошный кабинет с хрустальными люстрами и ковровыми дорожками женщин пригласили на мягкий диван. Напротив, за длинным столом, сидели люди в погонах, представители райисполкома, райкома Партии, а также директор школы и худенькая «классная» 8-го «а».

Человек в погонах излагал у стола причину внеочередного партийного собрания. Бесцветные глаза служителей власти оставались равнодушными – почёсывали за ушами, рисовали; следили за мухами на потолке; прикрывали лицо, желая скрыть, что дремлют. С широко раскрытыми глазами вслушивались в доклад, не упуская ни слова, лишь две женщины на диване.

Едва докладчик закончил, мать Аси вскочила и разошлась так, что разом проснулись и стены, и люди. Её пытались остановить: «Садитесь, успокойтесь, вам слова не давали», но – не тут-то было.

– Неча мне рот затыкать. Хочу – беру слово. Не хочу – не беру. Я ны в суде. По якому праву нас вызвалы? Мы партейцы – чы шо?.. Я чойсь ны помню, шоб нас у коммунысты прынiмалы. Окопники!.. Зары-ылись! Попряталысь! С дiтмы воюють… А дiтки нашi стоять, як и iх отцы, за правду – защищають хлопця, яко́го чуть ны убыв «ублюдок». И тiки за то, шо вiн нi мец— совэцький, между прочим. Мы в 30-х натерпiлись ны меньше iх; с той тiко разницей, шо нас на каж- ном углу «кулаками» обзывалы, а iх «фашистами». Щас ны тэ время. Страхи, як нас раскулачивалы да высылалы, уйшлы. Время вышибло страхi. Мiнi вжэ ничо не страшно: война отняла усiх. Схинув батько, сын и чоловiк мiй, боевой офицер. Одна радость – доча. За неї горло перехрызу. До Москвы дойду. Тiко троньте її – на вiсь свiт вас ославлю. Ны на робкого напали! – И обратившись совсем другим тоном к директору школы и классной руководительнице, закончила: А вас прошу, пока беды не случилось, этого ублюдка, сына секретаря, пересадить в 8-й «б». Можа, в друхом классе успокоиця. Уберите гниду из класса, а то за него вiзьмусь я – мало не покажется… Лясы точить и слухать, як тут от неча делать в ступе воду тол- куть, мэнi некада, так шо, дорогi партейцы, прощевайте. Пiйшла я. Корову доiть.

Хлопнула дверью и ушла. Тишину всеобщего оцепения нарушила Тамарина мама. Интеллигентная, красивая, она и заговорила интеллигентно, красиво, коротко.

– З. Ф. выразила желания учеников. К ним надо прислушаться. Это первое. Второе… – замолчала, вздохнула и кратко призналась. – Я ведь тоже немка. И признательна З.Ф., что правду о нас сказала. Гелик Германн ни в чём не виноват, а его едва не убили да к тому же пытались ещё и оклеветать.

Что сработало – Асино письмо или выступление Аси- ной матери, – неизвестно, но вскоре «ублюдка» Андрея перевели в 8-й «б», Гелика оставили в покое, а Иду пригласили преподавать немецкий язык в 5–7 классах. Ида была счастлива: деньги давали возможность повысить статус семьи, и она, худо-бедно, могла покупать теперь одежду для себя и детей. Восьмой класс Гелик окончил с хорошими показателями.

Прежде чем уйти в рабочий отпуск, Ида получила от Петра письмо. Первое за все годы. Из наполовину затушёванного треугольника поняла главное: муж соскучился, зовёт её с детьми в Воркуту, ему разрешено воссоединение с семьёй.

Ида была в смятении – не знала, на что решиться. Поговорила с матерью, но Эмма тоже была растеряна. Дня через два они успокоились и тёплой июльской ночью 1951 года, спрятавшись от детских ушей, вышли во двор – поговорить. Уселись на чурбаны, и Эмма полушёпотом попыталась отговорить дочь от дальнего и непредсказуемого переезда.

– У тебя в районном центре денежная работа, и не какая-нибудь – бюджетная. Дети учатся, обрели друзей. Живёте хоть и в саманном домике, но своём. Гелик каждое лето мажет крышу глиной, и в дожди, как у соседей, крыша не протекает. У вас тепло зимою, сухо и прохладно летом. А в Воркуте где жить будете? Там холодней, чем на Алтае.

– Не знаю, мама, но мы будем вместе. Да, повезло с работой. После выселения стало легче, но я устала одна. Гелик вырос без отца, ему 14-летнему, нужна мужская рука. Подростковый возраст – самый трудный.

– А ты в курсе, что он любит Тамару?

– Это детская любовь – пройдёт.

– Не скажи. А если разлука отразится на всей его жизни? Напиши Пете, спроси, почему его сюда не отпускают и где будете жить. Спроси обо всём.

И началась активная переписка. Пётр сообщал, что жить будут в барачной комнате с печным отоплением и водой на улице, что дети будут учиться, что его срок за «контрреволюционное» выступление не подошёл ещё к концу, но за «хорошее поведение» ему разрешено жить в посёлке для вольнонаёмных. Режим стал более мягким; он по-прежнему будет работать в шахте; на руки выдают небольшие деньги, но от голода, как раньше, никто уже не умирает.

Письма Ида обговаривала с родителями, и они дали согласие на выезд. Расставание с внуками было трудным. Провожать подводу, на которой семья уезжала под конвоем коменданта, собрался весь класс. Многие плакали. Гелик подошёл к Тамаре. Заметив, как, слегка улыбнувшись, кивнула мать, он обнял девушку и при всех поцеловал.

– Каждый день буду ждать писем. Будешь писать? – шепнул он ей в затылок.

– Буду. Я люблю тебя.

Он прыгнул на подводу, и кучер стегнул по лошади: «Но-о». Сентябрь 1951-го провожал их хрустальным днём.

– Гелик, пиши! Я надеюсь на встречу! – кричала Ася, ни на кого не обращая внимание.

Не только Воркута

В присутствии коменданта встреча с мужем и отцом прошла сдержанно. Барачная комната ждала. Чисто, тепло. На столе в железной банке из-под консервов красовался букетик полевых цветов. Три железные кровати. Для Гелика. Для Голды. Для супругов. Как только комендант оставил их одних, натянутость исчезла – зашумели, начали распаковываться. Пётр суетливо накрывал стол. Обед, по тем временам, был царский: борщ, жареная рыба, на десерт печенье – овсяное и «Юбилейное».

– Борщ и рыбу сам сготовил? – удивилась Ида.

– Кашеварить – не самое трудное, чему пришлось учиться.

Ида обняла его и впервые поцеловала. Гелик отвернулся, Голда нравоучительно произнесла:

– А при детях целоваться не положено.

Пётр подхватил её, поднял к потолку, поцеловал:

– Целоваться и обнимать детей и жену норма, если любишь. Запомни это, дочка. В баню пойдёте?

– В баню?.. С удовольствием, – засмеялась Ида.

– Доведу, но у бани оставлю. Иначе – будет мне нагоняй. Домой приду в два ночи, к сожалению. Не раньше. Но тоже после бани.

– У-у! – недовольно протянула Голда.

– Не укай, моя маленькая, – заметил Пётр. – Праздники не каждый день. Будем поддерживать друг друга. Будем, а?.. Ну, вот видишь. Мы вместе – это главное. Может, придётся видеть вас чаще спящими, но, верю, наступят другие времена, и тогда бывать вместе будем дольше. А пока – я счастлив, что не один. Счастлив, что рядом с вами.

Ида с детьми пошли в баню, он отправился в шахту. Так прошёл их первый день. Так или почти так пройдут ещё два года, и продлится это до поры, пока с Петра снимут «судимость», и он получит двухкомнатную хрущёвку на первом этаже в трёхэтажном доме и начнёт получать зарплату не заключённого, но шахтёра – деньги немалые.

В 1952 году Гелик окончил десятый класс. Ходячая энциклопедия школы, он знал наизусть почти всего Пушкина, Лермонтова, Блока, Есенина, Пастернака, Мандельштама и других. Бывало, учительница на уроках литературы в поиске поддержки, а, возможно, и проверки обращалась к нему:

– Германн, у Лермонтова в «Демоне» «Высокий дом, широкий двор Седой Гудал себе построил…» а дальше – забыла…

И Гелик продолжал:

Трудов и слез он много стоил

Рабам послушным с давних пор.

С утра на скат соседних гор

От стен его ложатся тени.

В скале нарублены ступени;

Они от башни угловой

Ведут к реке, по ним мелькая,

Покрыта белою чадрой,

Княжна Тамара молодая

К Арагве ходит за водой.

После общеобразовательной школы немцу по национальному признаку можно было выбрать лишь четыре вуза – педагогический, нефтяной, аграрный, горный. Что такое тиски колхозной барщины, Гелик знал с детства; учительствовать тоже не хотел, так что педагогический и аграрный отпали сразу. И он решил пойти по стопам отца – выбрал Горнометаллургический факультет Уфимского металлургического института.

Девочек вокруг эрудита и красавца вертелось в институте много, но в его сердце оставалась Тамара, чьи письма приходили всё реже. Он страдал и рвался к ней, однако тиски комендатуры держали крепко – не отпускали. Регистрируясь в очередной раз у коменданта, Гелик снова подал заявление с просьбой разрешить съездить за невестой на Алтай, но резолюцию коменданта «невыездной по указу» оспаривать было негде и не с кем.

После первого семестра он в состоянии депрессии написал родителям, что надумал бросить институт. И Ида в Воркуте вымолила поездку к сыну у коменданта, что был отцом большого семейства. Рискуя своим авторитетом и положением, комендант отпустил её с напутствием: поездку держать в секрете, к следующей регистрации явиться без опоздания. Так Ида оказалась на пороге уфимского общежития – сыну с трудом верилось в чудо.

Она баловала Гелика книгами, едой, одеждой – тем, что он любил, однако вывести его из состояния, в котором находился, не удавалось. И тогда она тайком отправилась к ректору института – рассказала, как сын рос-учился, как влюбился, как по национальному признаку его едва не убили и теперь он хочет бросить институт: комендант не разрешает съездить за невестой. К ректору пришла за помощью – повлияйте, чтобы сын продолжил учиться. Ректор пригласил секретаря комсомольской организации и своего заместителя, что отвечал за воспитательную работу среди студентов. Ида слушала хвалебные отзывы о студенте Германне, понимая, что дифирамбы на настроение Гелика не подействуют.

– Ему нужно предложить что-то, что заинтересует его, – сказала она.

– Он любит спорт? – спросил секретарь комсомольской организации.

– Спорт?.. Не знаю. В военные и послевоенные годы не до спорта было – боролись за выживание. В старших классах он играл, бывало, с одноклассниками в волейбол и баскетбол.

– Передайте ему эту записку.

– Передавать записок не буду – я тайком пришла. Знать о моём визите сын не должен. Отдайте письмо вахтёрше, она отдаст ему, и тогда, если он согласится, мы придём вместе.

Вечером Гелику вручили письмо. Ида попросилась с ним под предлогом: «Хотелось бы познакомиться с преподавателями». Слова: «Я не маменькин сынок»! – больно резанули её, но, видя, как расстроилась мать, он уступил её просьбе. В кабинете ректора ему предлагали принять участие то в драмкружке, то в хоре, то в шахматных турнирах, словом, разговаривали, как с больным, и его это удивляло. Чем объяснить интерес на грани заботы, не понимал. Однако, к идее спорта проявил интерес, и он согласился попробовать себя в лёгкой атлетике.

И преуспел. Став победителем многих соревнований, Гелик принёс институту славу первенства в лёгкой атлетике. Этой радостью он поделился однажды с Тамарой. Через месяц пришло увесистое письмо. Пробегая его по диагонали и выискивая слова, которых ждал, прочёл во второй, в третий раз… Тамара поздравляла его и сообщала новости об одноклассниках. Строки: «У нас с мужем тоже радость, я недавно родила сына», – резанули сердце. Какое-то время сидел, прикрыв глаза. Что ж, красивая, любящая жизнь девушка не будет ждать до возраста никому не нужной старой девы. Но как быть ему, однолюбу? Не всякому дано с лёгкостью хоронить чувство первой любви. Заглушить боль утраты помогло известие, что ему выпала честь представить институт на первом всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве.

1957 год. Многонациональный праздник открывал советским людям Мир Зарубежья. Железный занавес пал. Две недели (28.07–11.08) по столице свободно расхаживали «враги» и «шпионы» – иностранцы. Радовал и удивлял свободный доступ в Кремль, грановитую палату – места, что ранее были закрыты.

Расхаживая по столице с чувством восторга и счастья, 22-летний Гелик пребывал, словно на сказочной планете. Общение с людьми из разных стран… Разного цвета кожи… Танцы на площадях… Голуби… «Подмосковные вечера»… Если б ему сказали: есть Смерть, надо готовиться к ней – он решил бы, что перед ним сумасшедший. Вокруг бушевала энергия жизни, что казалась бессмертной. Бессмертие обретал и он, Гелик, иначе – зачем он на Земле, зачем на празднике Жизни и Мира? Смерти нет и быть не может!..

В конце первой недели стоял он на Красной площади. Мимо пронеслась весёлая толпа девушек, и взгляд Гелика выхватил пышноголовую черноглазую девушку, что напомнила Тамару.

– Тамара! – рванул он. – Тамара, подожди!

– Вы меня? – остановилась та, что бежала последней.

– Не-ет, Тамару.

Девушка кого-то крикнула, и группа остановилась. Он подбежал к той, которую принял за Тамару…

– Я не Тамара, я Зельда, – улыбнулась девушка.

– Очень приятно. А я Гелик, – помолчал и добавил: Герман. Вы куда спешите?

– На ВДНХ, там сегодня концерты и танцы. Хотите с нами?

– С удовольствием.

Из разговора с Зельдой узнал, что она окончила экономический техникум; папа, инженер деревообрабатывающего комбината города Уфы, добился для единственной дочери путёвки на фестиваль.

– И я из Уфы! – воскликнул Гелик, и они рассмеялись.

Совпадение сблизило их. Оставшуюся неделю они провели вместе, и после фестиваля уехали в одном купе. Ей импонировала начитанность и спортивная форма жениха, его завораживал пышный волос и открытый взгляд больших чёрных глаз.

Вскоре Зельда решила познакомить его с родителями, что жили уютным гнёздышком в 3-комнатной квартире. Стол был празднично сервирован. Не избалованного и непривередливого к еде Гелика поразило обилие блюд: три разных салата, фаршированная сливами и яблоками утка, гуляш, три сорта пирожков, торт «Наполеон».

– Всё это готовила Зельда, я только помогала, – похвалила мама дочку.

Улыбнувшись, молодые переглянулись. Из дорогой посуды ел он впервые, старался соответствовать… Отец заговорил о живописи, музыке, литературе и поразился памяти и начитанности гостя, знавшего наизусть не только «Евгения Онегина».

– Твоей начитанности я по-хорошему завидую, – похвалил он. – А мы живем не тужим, Родине служим.

– Ну, так жизнь дана на добрые дела, – крылато поддержал его Гелик.

– А как тебе пословица: жизнь прожить – других бить и биту быть?

– Пословиц, что не нравятся, не запоминаю. Немцев 16 лет ни за что ни про что гнобили. Многих заморили голодом… И что – теперь в ответ нам бить обидчиков?

– Кому это – «нам»?

– Поволжским немцам.

– Значит, ты поволжский немец, – с расстановкой произнёс отец. – Пострадали не только поволжские, пострадали крымские, украинские, прибалтийские и даже сибирские.

– Не знаю. Знаю про поволжских. Во время высылки в поезде умер дедушка. Отцу дали 10 лет только за то, что в холодном поезде, когда немцев везли в трудармию, сказал правду: «Мы сами себе не принадлежим, мы все рабы».

– Такие слова и сейчас не прощают.

– На Волге жили мы огородом, коровой, отец работал бригадиром, растил нас сытыми и здоровыми, ничего плохого не делал, но… за слово правды чуть жизнью не поплатился. Хорошо – жив остался. Клеймо «враг народа» остаётся всего лишь клеймом – ничего общего с действительностью оно не имеет.

Выложив всё это, Гелик остался доволен, что в нескольких словах рассказал о том, о чём не принято было говорить: Зельда, мол, должна знать, с кем имеет дело.

– Жизнь, как луна: то полная, то на ущербе, – и отец Зельды свёл разговор к фестивалю.

– Это было волшебство. Такое не забывается. Москва – сказка. Она и с Зельдой нас познакомила.

– Какие у вас планы?

– Планы?.. – улыбнулся Гелик. – Планов мы не строим, просто дружим. Мне приятно её общество; ей, надеюсь, моё.

– Молодые дружат, планируя семью.

– Мне ещё год учиться. Закончу – начнём думать.

– Зельда у нас одна. Мы хотим ей счастья.

– Я не обижу её, – с излишней поспешностью отреагировал Гелик.

– Хочется вручить её в надёжные руки, понимаешь?

– А я что – ненадёжный?

– Ты умный и начитанный. И это уже хорошо. Говорить о надёжности рано.

– Говорить о надёжности, по моим наблюдениям, в принципе ненадёжно. Жизнь выбрасывает сюрпризы, что перечёркивают всякую надёжность: войны, ярлыки «враг народа», «шпион», «контрреволюционер»… Разрушая семьи и обрекая детей на сиротство, власть лишает их детства. Надёжность – это когда не предают, когда вместе и в горе и в радости.

– Ты нам понравился, – обнял отец на прощание Гели-ка. – Рос, как перекати-поле, но это не твоя вина. То, что сделали с немцами, аукнется в их детях, внуках и даже правнуках. Немцев сделали не только физическими, но и психологическими инвалидами на сотни лет. Заходи в гости, будем рады.

Отец Зельды всякий раз бывал рад встрече, находя для бесед общие темы. Мать подключалась к разговору, лишь когда речь заходила о материальном: завезли, мол, дорогой хрусталь – надо купить; в ювелирном видела новые золотые украшения.

После института Гелик получил распределение в Магнитогорск на металлургический комбинат, но по письму Иды в деканат распределение заменили на Воркуту. Квалифицированных специалистов заманивали на север условиями жизни и труда – в распределении указывалось, что молодой супружеской паре будет предоставлена трёхкомнатная квартира. Интуитивно чувствуя, что главную скрипку в семье играет мать Зельды, Гелик однажды провокационно спросил, согласна ли она уехать с ним в Воркуту. Ответ был ожидаем:

– Надо с мамой поговорить.

Семьи шахтёров жили, как правило, скученно и в бараках: квартирный вопрос был проблемой из проблем. В очереди на благоустроенную квартиру стояли годами, а тут сразу – трёхкомнатную!.. И, когда в очередной раз Гелик явился в гости, мать Зельды рассыпалась в дифирамбах— жених, мол, «перспективный и умный, против свадьбы с дочерью ничего не имею».

– А как жених? – рассмеялся отец.

– Жених за свадьбу, – улыбнулся Гелик. – А невеста?

– Невеста тоже за свадьбу! – лукаво улыбнулась Зельда. После такого игривого «сватовства» была вскоре сыграна скромная свадьба, и молодые уехали в провинциальную Вор- куту, в которой жили преимущественно «враги народа» – элита отверженных: бывшие военнопленные, бывшие дворяне, раскулаченные, ссыльные художники, артисты, писатели, видные военачальники.

Трёхкомнатная квартира на втором этаже в центре города была идеальным подарком. Две недели молодые обустраивались, после чего у Гелика начались трудовые будни. На шахту уходил он вдвоём с отцом: Пётр – работать киркой, Гелик— принимать оперативные решения, быть ответственным за жизнь людей и оборудование, словом, руководить производством и режимными параметрами технологического процесса. Зельда устроилась бухгалтером в городской Отдел образования, что находился недалеко от дома.

Прошёл год, и у молодых родилась дочь. Ида, любительница экзотических имён, – подобрала внучке имя, что для 1962 года было ещё актуально: РЕеволюция + НАука + Труд = Рената. Имя должно было защитить девочку от бед, что выпали на долю бабушки-дедушки-папы. С перерывом в четыре года родился мальчик – Роман.

7 Ноября в годовщину Великой социалистической революции, главного праздника страны, проводились ежегодные торжественные собрания с непременными премиями и наградами, что вручались и в майские праздники, в Дни шахтёра, Дни Победы и т. д. За десять лет работы на шахте у Гелика накопилось столько благодарностей, почётных грамот, дипломов, значков, наград, медалей, званий (почётного гражданина Воркуты, Ударника социалистического труда), что папка, куда всё это складывалось, превратилась в объёмную энциклопедию наград. «Солить будем», – подмигивал Гелик жене, но свою солидарность выражала она несколько иначе: «Приручают, чтоб не уехали. Лучше б, вместо побрякушек, побольше денег давали».

Похвастать наградами отца любили дети. Рената, когда приходили подружки, раскладывала на столе эти красивые бумажки и медали, читала пояснения и объясняла, за что и когда папу «наградили». Рома сидел рядышком, улыбался, поддакивал: «Наш папа самый лучший». Если Ренату дёргали в школе за косички, она, убивая обидчика жгучим взглядом чёрных глаз, горделиво выпрямлялась и защищалась авторитетом отца:

– Мой папа тебе задаст. Он на шахте самый заслуженный.

После выхода на пенсию шахтёры, как правило, из ссыльной, с дефицитом солнца Воркуты уезжали на юг – «доживать в тепле». За год до ухода на пенсию Пётр и Ида предприняли попытку вернуться в Мариенталь. Приехали, прошлись по улицам села, с щемящим сердцем постояли у дома отца, зашли в школу. Не встретив ни одного знакомого лица, отправились в местную администрацию— Сельский совет. Их встретили приветливо, но едва они представились и сообщили о цели приезда, лицо председателя, словно тучами, покрылось.

– Вы что – не знаете, что немцам запрещено возвращаться в места прежнего проживания?

– 15 лет, как кончилась война. Неужели всё ещё нельзя? – удивился Пётр.

– Такое впечатление, что вы не интересуетесь новостями.

– Под землёй трудно следить; что-то, видно, проходит мимо…

– Мы поняли, – подключилась к разговору Ида. – После выхода на пенсию нам в Мариенталь возвращаться нельзя. Поедем в Энгельс, может, туда можно будет…

– При условии, что вы там не жили.

– Я там родилась.

– Значит, нельзя.

В Энгельс они всё-таки съездили. Переночевали в гостинице и с тяжёлым сердцем вернулись в Воркуту. Думая-гадая, какой город выбрать, чтобы в перспективе провести старость рядом с детьми и внуками, остановились на Риге, где солнце и море. В то же лето купили в двадцати минутах ходьбы от моря на окраине Риги небольшой домик из двух комнат и кухни. И были счастливы возможностью пожить в покое, тишине, красоте.

Два лета приезжала к ним в отпуск семья Гелика. Счастливые от встречи с детьми и внуками, бабушка с дедушкой вскоре вынуждены были приглушить радость: в отношениях сына и невестки сквозил холодок. Зельда нервозно разговаривала с детьми, и они прятались под крылом бабушки либо дедушки.

– Что случилось? – не выдержала Ида, когда оказалась наедине с Геликом. – Вы поссорились?

– Да нет, просто Зельда устала с дороги.

Ночевали молодые в летней постройке. Однажды ранним утром, когда особенно сладко спится, Пётр прошёл на летнюю кухню, где Ида на электрической вафельнице пекла к завтраку вафли. На столе стояла малина, земляника, сметана – то, что любили внуки. Пётр обнял Иду со спины, поцеловал в шею и сунул в рот вафлю.

– Ну, ты и шкодник! – игриво замахнулась она, и Пётр, словно молодой, озорно выскочил во двор. В дальнем углу, на брёвнах у постройки, кто-то сидел. Пригляделся – Гелик. В майке и трусах.

– Ты чего, сын? Свежо, а раздетый. Смотри – не простудись.

– Да, прохладно.

– Так иди к Зельде! Часа два ещё поспать можно…

– А ты чего встал?

– Чего, чего – в туалет.

– Пойду, на диван к Ромке прилягу.

Теперь уже не только Ида, но и Пётр стал приглядываться к сыну и невестке. Ему не нравилось, что Зельда прилюдно принижала мужа: то детей не так одел, то не обращал внимания на шалости, то не занимается воспитанием. Явное неуважение не скрывалось. Было больно за сына, но, боясь навредить, в отношения не вмешивался. Однажды Гелик проходил мимо яблони с пакетом мусора. Увидев на земле зрелые, румяные плоды, поставил пакет, собрал яблоки и отнёс на кухню, где женщины колдовали над обедом.

– Ты чего, идиот, грязными руками!?

Гелик застыл, но промолчал – не промолчала Ида.

– Яблоки, Зельда, мы вымоем, а «идиота» с языка как вымоешь? С отцом своих детей так не разговаривают!

Зельда бросила нож, которым резала овощи, и скрылась в постройке. К обеду она не вышла, и Ида отправила за нею Петра.

– Зельда, обед ждёт, – позвал он.

После долгого молчания она резко произнесла:

– Я не хочу.

– Пойдём, за столом хотя бы посидишь. Если вы поссорились, дети это не должны замечать. Будь помягче. И к мужу, и к детям.

– Я не буду с ним жить.

– Как – не будешь? А дети?

– Разделим.

– Ты что говоришь?! Дети не кусок хлеба, их не делят! – повысил он голос и тут же спохватился, спросил помягче: тебя Гелик обидел? Скажи – признайся.

– Нет, не обидел.

– А в чём тогда дело?

– Не люблю я его.

И Петра, как током ударило.

– Что-о?!.. А замуж зачем шла? Зачем детей рожала?

Зельда молчала.

– Нас ждут. Пошли обедать! – приказным тоном сказал он. Она молчала. Он не сдержался, схватил её за руку и вышвырнул наружу. – Иди за стол!

В тени под яблонькой Ида разливала по тарелкам окрошку. Пётр сел на своё место, смачно откусил хлеб и начал есть, приговаривая: «Чудо окрошка! В жизни такой не ел! Не жидкая и не густая. И всё в меру – соль, сметана, квас. Рома, как тебе окрошка?»

– Вкусная, – улыбнулся он.

– А Ренате?

– Не мешай, деда. Вкусная, конечно.

– А мама Зельда что скажет?

Она взяла ложку, хлебнула, улыбнулась.

– Действительно, вкусная.

– А кто готовил? – подмигнул Пётр Иде.

– Кто-кто! Все вместе. Я квас делала, Зельда нарезала овощи, Рената укроп принесла, Гелик огурцы и зелёный лук.

– Выходит, только я да Рома ничем не помогли, а едим больше всех. За нами должок. А— Ром? В другой раз поможем?

– Поможем.

– Я тесто завела. Для пирожков, – сказала Ида, – Рома поможет яблоки вымыть. Нарезать их будет деда, а Рената с мамой будут лепить.

– Обязанности распределены. А теперь марш всем на 20–30 минут к морю! – распорядился Пётр. – Зельда, Гелик, одевайте купальники и идите с детьми. Мы с бабушкой тоже приплетёмся.

Пётр спас положение, но – надолго ли? Его сердце саднило – не любит сына… Вечером после пирожков Пётр велел Гелику помочь наколоть дров. В промежутках, когда они отдыхали, осторожно начал разговор.

– Вы часто бываете у родителей Зельды?

– Семьёй не часто. На летних каникулах они берут детей к себе.

– А Зельда?

– Отдыхает.

– Дома?! Одна?! Без детей?

– Да.

– Почему не с детьми?

– Устаёт…

– Это ж ненормально… У неё что – любовник есть?

– Ну, чего ты пристал?

– Это не дело, когда муж не знает, чем живёт жена!

– Ты же знаешь, что такое шахта. Я всё больше на работе.

– Потому и спрашиваю, что знаю. Ты ей много воли дал! – крикнул он, но о разговоре с Зельдой говорить не стал.

– Мы разные, – неожиданно начал Гелик. – У неё одно на уме – шмотки и деньги. Но это ещё куда ни шло. Ходят слухи, будто она любовница главбуха РОНО, коренастого еврея с животиком. Она не возбуждает меня… Может, из-за слухов.

– Так далеко зашло?!.. Ты ж любил её!

– Не знаю. Может, хотел любить. Я одноклассницу любил, но комендант не разрешил привезти её в Воркуту. Встретил Зельду. Показалось, она похожа на Тамару. Казалось, полюбил, но 12 лет нас не сблизили. А тут ещё слухи…

– Хочешь наладить отношения?

– Меня будто отравили. Ни обнять её не тянет, ни поцеловать. Что есть она, что нету. Детей жалко. Без них – пустота, тупик. В прошлом году меня на неделю в Донбасс командировали. В гостинице женщины… И я мужиком себя почувствовал… Она не понимает, что выиграла лотерейный билет, – слилась с элитой отверженных, где господствуют ум, юмор, талант, эрудиция, порядочность, – поштучные качества, что свойственны далеко не всякому столичному жителю. Зельда всё рвётся «подальше от этих зэков».

– И давно у вас так?

– Год уже. Мы как-то о разводе заговорили… Знаешь, что она сказала? «Детей можешь взять себе». Как мать может такое сказать?

Горе сына врезалось болью в отцово сердце, он страдал то от избытка воздуха, то от его недостатка.

– Всё, пап. Я ж вижу, каково тебе… Сменим пластинку.

– Нет, не сменим! Ренате 11, Роме 7. Ты сумеешь их вырастить. Я уверен.

– Да я-то выращу, за детей обидно. Хорошо, не знают, с какой лёгкостью от них отказывается мать.

– Может, всё образуется…

– Не думаю.

В последующие дни Зельда никаких эксцессов себе не позволяла. Со стороны казалось – всё наладилось. Перед отъездом Пётр спросил: «Вы помирились?» Гелик успокоил: всё, мол, нормально. На том и расстались. Гости уехали, а стариков мучили тяжёлые думы о проблемах сына.

К Новому году они получили поздравительную открытку. Гелик коротко сообщал, что с Зельдой они развелись. Рому она оставила мужу, а себе взяла Ренату. Печальная весть подкосила стариков. Ида справилась с горем, Петра разбил инсульт, и он скоропостижно умер. Овдовевшую мать Гелик взял к себе, в Воркуту. Каждое лето, пока Рома учился, они ездили втроём к Чёрному морю. Женщины у Гелика были и молодые, и красивые, но официально он больше не женился.

Как только Рома окончил десятый класс, в стране началась война без бомбёжки – перестройка. Её катаклизмы уменьшили размеры страны, что «развелась» с социализмом и бросилась в объятия капитализма. 1990 год стал началом хозрасчета, самоокупаемости, самофинансирования, и шахтёрам перестали платить зарплату – деньги, что были заработаны кровью и потом. В стране «развитого социализма» забастовки, воспринимавшиеся эквивалентом государственного переворота, были невозможны в принципе. Но нынче… по улицам двигались в черных робах шахтёры. Молча. Над ними висела угольная пыль. Зрелище напоминало грозные военные годы. Слышались голоса: «Неужели война?!» Шахтёры бастовали от безысходности.

Гелик к тому времени был в предпенсионном возрасте. С работы он приходил грязный, усталый, взвинченный, не зная, как жить в обстановке начавшегося хаоса, что рождал безденежье, отсутствие мыла, мяса, справедливости и законности.

И 17-летний Рома начал самостоятельно осваивать экономику. По совету 75-летней бабушки Иды, владевшей когда-то швейным искусством, он с друзьями открыл кооператив по пошиву мужских шапок. Первый год дела шли успешно, и они выживали за счёт кооператива. Затем, словно из табакерки, выскочили преступные элементы, что начали требовать «дань». Веря в закон и справедливость, «дань» платить Рома отказался.

И его едва не убили. Как только он пошёл на поправку, Гелику удалось его спрятать – купил ему билет до Алтая. В шахтёрской робе сын ехал на поезде с отрощенной бородкой, прикрывая лицо картузом. В Барнауле автостопом добрался до горного Алтая и далее по Чуйскому тракту – в Монголию. И начались скитания по свету. Тайвань, Кувейт, Корея, Япония, Шанхай, Ирак, Кипр, Вьетнам, Сингапур – далеко не все страны, в которых он бывал.

Ида умерла через год после исчезновения Ромы.

Не привыкший к роскоши Гелик вышел на пенсию, но 13 лет продолжал жить в Воркуте в ожидании Ромы, следы которого потерял. В 2003 году в возрасте 69 лет он по заявлению позднего переселенца переехал на родину далёких предков – Германию. Местные немцы удивлялись:

– Откуда вы взяли такое странное имя – Геликардт?

– Это старинное немецкое имя.

– Нет такого имени у немцев!

– Есть, – смеялся он. – Поищите и найдёте.

В 2010 г он получил письмо от сына. В возрасте 37 лет Рома вернулся на родину, но это была уже совсем другая страна. Сегодня он живёт в Москве.

Последние 12 лет Гелик одиноко прожил в Берлине.

Голда вышла замуж за ссыльного латыша, тоже шахтёра. После его реабилитации они жили в рижском домике родителей. В пригороде Киева с бухгалтером-евреем прожила свою жизнь Зельда. Дочь её и Гелика, Рената, вышла замуж за украинского еврея и в перестроечные годы уехала с ним в Тель-Авив. Там они и живут.

Людей плющат не столько проблемы личные, сколько проблемы страны, что загоняет себя то в тиски политических катаклизмов, то в грязное «мурло» капитализма, то в тиски идеологической проституции «светлого» социализма, что блудным сыном снова бросается в объятия «мурла» – «одемократившегося». Жернова и тиски переменчивого, колеблющегося Мира уродуют, перемалывают, прессуют жизнь и судьбы простых людей, что во все времена являлись винтиками в руках сильных Мира сего.

Что должно произойти, чтобы это прекратилось?..

октябрь 2020

Любовь – случается…

Жизнь Сергея не заладилась с рождения – во всяком случае, с момента, как себя помнил, – но этот день, он чувствовал, в его жизни особенный и самый счастливый: аттестат о среднем образовании на руках, институт осилит, 25 – возраст, когда жизнь вся ещё впереди. А пока – с одноклассниками он безбашенно расхаживал по центральной улице, громко затягивал и почти сразу же обрывал популярные песни. Прохожие шарахались – подальше от развязной компании.

– Куда топаем, Серый? – спросил Анатолий.

– Куда глаза глядят, – отмахнулся он.

И впал в ступор: навстречу шла миниатюрная, ладно скроенная, сине-голубая девушка. Сине-голубое платье в крупном рисунке сидело на ней, как влитое. Чёрный пушистый волос до плеч; тёмные большие глаза, каких ещё не встречал; узкая юбчонка чуть выше колен; полудлинный рукав… – манеке-енщица!

Она шла торопким шагом, не глядя по сторонам.

– Девушка, мы где-то встречались, – встал он на её пути.

Бегло взглянув, она равнодушно бросила: «Вы ошиблись», толкнула дверь клуба Меланжевого комбината и скрылась.

– Парни, зайдём? – оглянулся он и шагнул внутрь.

Солидная тётя у двери поднялась со стула и сурово поинтересовалась, что «молодёжи надо – уж шибко шумные».

– Понимаете, мамаша, я год отбухал в колонии общего режима. Сегодня вышел, празднуем. А в клубе что – танцы?

– Во-она – в коло-онии… Не-е, танцы через час. В парке. На открытой площадке. А щас буде лекция. Вам бы послухать: «Нравственный облик советской молодёжи».

– А лекционит девушка?

– Она-а. Токо шо прошла. В институте преподае.

– О-о!.. Парни, я на лекцию. Кто ещё?

Одноклассники его поддержали – вошли в зрительный зал. Облюбовали ряд в партере со стульями в красном плюше. Народу немного. Сине-голубая девушка вышла к трибуне, и Сергей решил, что она ещё красивей. Оказалось, на ней не платье, а сатиновый костюмчик под «гжель». На чуть приталенной блузке с Y-образным вырезом свисал однотонный синий крепдешиновый шарфик. Глядя на неё, трудно было сосредоточиться, и он опустил голову.

Голос убедительный, однако выражения «идейно-нравственная и классовая закалка молодежи», «страдать вещизмом», «жажда к обогащению» действовали, как красная тряпка. Парни не выдержали – вышли. Он остался, но сидел взвинченный. «Несёт банальную чепуху, – думал он, слушая детский голос, которому изо всех сил старались придать интонацию убеждённого в своей правоте человека. – Оно и ежу понятно, что воспитание молодёжи важная задача. А поёт, должно быть, хорошо».

Каждый новый тезис отстукивал в нём казённым молотком. Сергей раздражался, будто давился… Как можно «страдать вещизмом», если эти «вещизмы» негде и не на что купить? Память воскресила забытый рассказ раскулаченной бабушки. Её с детьми от голода спасли элементарные «вещизмы»: блузка, юбка, платок. Она меняла их на картошку, морковку, соль.

«А что плохого, что хочется красивой одежды и комфорта? Это необходимость, а не «жажда к обогащению»! – спорил мысленно он. – И воспитывает не коммунистическая партия, а родители и просто хорошие люди».

В конце девушка спросила, есть ли вопросы. Вопросы были, но задавать их он не стал: раздражительность могла лишь навредить. Поддержал хлипкие аплодисменты. Люди покидали зал и выходили в фойе, а он всё стоял и смотрел на дверь, за которой она скрылась. Вошла тётя, что встретила их у входа, выключила свет, и он вышел на крыльцо, где курили парни.

* * *

– Ну што, идейный и нравственный? – съязвил Анатолий.

– Што, што… Идейный и нравственный горит идеями и нравственностью, – в тон ему подыграл Сергей, но тут же переключился на серьёзный тон: кузьмить мы все горазды.

Издалека донеслись звуки музыки, и Анатолий взмахнул, как скомандовал:

– Айда на танцплощадку, может, девчонок подцепим!

На огороженную, ярко освещённую, чуть приподнятую над землёй танцплощадку пропускали по билетам. За оградкой, чтобы не мешать танцующим, задорно играли под навесом два гитариста, балалаечник и барабанщик. В темноте за оградкой голодными котярами выжидательно курили парни. Целомудренные девушки покупали пропуск и, улыбаясь друг другу, начинали вальсировать. От их соблазняюще развевающихся клёшей приходили в движение те, что стояли за оградкой, – парни выплёвывали сигареты, покупали пропуск и приглашали ту, которую облюбовали из темноты.

* * *

Сергей ждал её – сине-голубую лекторшу.

Она появилась в сопровождении милиционера и бойкой тёти из клуба. Помахав гитаристу, остановилась в группе поддержки. Друзья Сергея вертелись уже в танцах, а он всё стоял, не зная, как она отреагирует на предложение станцевать. Рассудив, что, если откажет, ничего страшного не произойдёт, отбросил робость и решительно направился к тройке, что стояла особняком.

– Можно вас пригласить? – улыбнулся он.

Гитарист, на которого она в замешательстве взглянула, кивнул. Вынув у калитки из кармана мелочь, Сергей коротко бросил:

– Два.

– Один, – улыбнулась она билетёрше и в пол-оброта к нему пояснила: Меня и так пропустят.

Гитарист объявил «Дамский вальс», и оркестрик заиграл оживлённее. Он вальсировал плохо, но она этого либо не замечала, либо старалась не замечать. Сергей, чьи руки привычно работали с рубанком и деревом, держал маленькую тёплую женскую руку и впервые касался женской талии – близость волновала и сковывала. Первый круг прошли в молчании, на втором он осмелел:

– Давайте знакомиться. Я – Орлов Сергей.

– Красивая фамилия, а я Рита.

– Красивая Рита!

– Да ну?..

– Не «да ну», а точно! Милиционер – ваш муж?

– Нет – это сын тёти Поли.

– А гитарист?

– Один из них мой брат. Мы с ним домой пойдём.

– Я хотел бы вас проводить – можно?

– Думаю, брат согласится – втроём надёжней.

Дом родителей Риты и её брата находился в частном секторе с небольшими деревянными домами со ставнями и резными наличниками. Шли в полной темноте. За калитками и заборами из невысокого штакетника периодически слышался собачий лай и рычание. Ходить одной без сопровождения здесь было опасно.

Говорил в основном брат: Сергей был занят собой… Красивая Рита, думал он, ему под стать: с нею он согласится жить взнузданно и двигаться в заданном направлении; согласится быть собакой, готовой к схватке за право быть у её ног: «Из бесхарактерной девчонки начнёшь ты вить верёвки».

– А ты чего, Сергей, такой молчаливый? – спросил брат. – Расскажи о себе.

– Можно и о себе, только вряд ли моя биография понравится. Родителей, расстрелянных «врагов народа», помню мало.

– Вот так поворот! А что – для расстрела были веские причины?

– Причины, если надо, можно всегда найти… Никакими врагами они не были, это я знаю точно, – устало произнёс он.

Рита остановилась и, словно пытаясь что-то понять, взглянула в темноте на Сергея. Интуитивно почувствовав интерес, он невольно коснулся её руки.

– Ну— ты! Рукам воли не давай! – пошёл меж ними брат. – А дальше?

– Дальше всё обычно: детдом, школа. После школы начал работать, поступил в строительный техникум. Однажды вечером увидел, как издевались над девушкой. Заступился. Милиция нагрянула, меня задержали и осудили за драку. Сегодня, можно сказать, первый день на свободе.

– Ничего себе – 33 несчастья! – воскликнул брат не то с иронией, не то серьёзно.

– Гриш, для тебя ж не новость пословица: от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Хорошо, нас такое не коснулось. А где вы сейчас живёте?

– Пока – нигде. Родственников нет, потому, наверное, и люблю эти строки:

Когда на суд безмолвных, тайных дум

Я вызываю голоса былого, —

Утраты все приходят мне на ум,

И старой болью я болею снова.

Из глаз, не знавших слез, я слезы лью

О тех, кого во тьме таит могила,

Ищу любовь погибшую мою

И все, что в жизни мне казалось мило.

Веду я счет потерянному мной

И ужасаюсь вновь потере каждой,

И вновь плачу я дорогой ценой

За то, за что платил уже однажды!

Но прошлое я нахожу в тебе

И все готов простить своей судьбе.

– Вы знаете сонеты Шекспира? – тихо удивилась Рита.

– Я их люблю, но наизусть знаю не все. А можно нам завтра встретиться?

– Ишь, какой быстрый! – удивился Гриша. – Приходи на танцы. Я всё лето там играть буду. И Рита будет.

– Мне бы не потерять вас, – признался он. – Завтра пойду искать работу и общежитие. В милиции отмечусь…

– А в милиции зачем?

– Порядок такой. Все, кто освобождаются, отмечаются в милиции – на учёт ставят. Наблюдают, чтоб опять чего не накосячил.

– Это что же – всю жизнь будут наблюдать?

– Думаю, только первое время. Сегодня перекантуюсь у Анатолия, а завтра, надеюсь, ветер по-другому задует.

– Удачи тебе. Пойдём, Рита, а то родители начнут нервничать.

* * *

Они пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись.

Рита долго не могла уснуть. Сонеты Шекспира знали не все студенты-филологи, а тут человек из зоны – мест, которых она боялась и сторонилась, и – наизусть!.. Это впечатляло.

Сергей шёл по тёмной улице, плохо ориентируясь. Приближалась гроза – кругом сверкало и гремело. Начинался дождь, что грозил перейти в ливень. На его счастье, мимо промчалась «Победа», и яркие фары осветили телефонную будку-автомат. Сергей кинулся к ней, рванул на себя дверцу, и по железной крыше мощно зарокотал дождь. В какой-то момент удар был настолько сильным, что, казалось, молния испепелит его вместе с телефонной будкой. В жутковатом и тесном пространстве он почувствовал усталость. Пошарил в карманах и обнаружил газету. Расстелив её на полу, присел, обхватил руками ноги и не заметил, как уснул.

Он проснулся от утренней свежести. Дальние зарницы, отголоски грозы, осветляли небо. Предрассветная тишина навеяла утро, когда мать, сидя на его кроватке, будила его, 5-летнего, а он никак не хотел просыпаться. «Серёженька, мы опоздаем на поезд, вставай, родной». Он оттолкнул её руку и с головой ушёл под одеяло. Через какое-то время вошёл отец, молча взял его на руки, отнёс к рукомойнику, умыл и велел матери: «Помоги ему одеться». Восстановить в памяти расплывшиеся образы родителей не удавалось, но ощущение тепла материнских рук, что поглаживали его, ребёнка, и играли с его волосами, осталось. И тепло отца, на плече которого покоилась его головка, он тоже помнил.

Сергей открыл будку и ощутил контраст тепла и холод улицы. «Хорошо, сухим остался», – подумал он, спуская закатанный рукав светлой рубашки. На квартиру Анатолия пришёл он на рассвете, тихо прошёл в комнату, разделся, лёг на приготовленную постель и сразу же уснул.

– Вставай, пора, – разбудил его Анатолий.

В милиции Сергею предложили работу и комнату в общежитии завода, где требовались рабочие руки. Три дня он обустраивался. Купил кровать с панцирной сеткой, матрац. Кое-что принёс ему Анатолий.

– Дарю, – бросил он мешок на пол. – Это подушка. Она у нас лишняя. Осенью, когда начнут резать уток, сделают другую. И одеяло лишнее, так что пользуйся.

– Спасибо. Мне бы стол и стул.

– Придумаем что-нибудь.

* * *

Вечером они отправились на танцплощадку. Рита с Гришей встретили Сергея, как давнего знакомого. С танцев возвращались втроём. Рита старалась выглядеть взрослой и уверенной. Эту девичью невинность он воспринял с позиций видавшего виды человека. Сергей предложил в воскресенье пойти на пляж – отдохнуть и позагорать. Предложению обрадовались. Рита обещала позвать подружек, Сергей – одноклассников. Компания набиралась в шесть человек.

Расположились недалеко от дебаркадера. Пока девушки расстилали скатерть и готовили «стол» – резали колбасу, огурцы, раскладывали отварной картофель, яйца, зелёный лук и хлеб, – Гриша разделся до трусов, достал волейбольный мяч и начал пасовать с парнями. К ним присоединились другие отдыхающие, и вскоре образовался внушительный круг. Рита украдкой наблюдала за Сергеем. Он оставался в брюках, но играл с голым торсом – от волосатой груди исходила сила мужественного, зрелого человека. Он не был зажат, хорошо пасовал и обладал чувством юмора. На заморыша, какими обычно бывают детдомовцы и бывшие осужденные, он не был похож.

– Гриша, зови мужчин к столу! – велела Рита.

Игравшие просили оставить им мяч.

– Ладно, играйте, – легко согласился Гриша. – Когда надоест, вернёте. Мы вон там расположились. Пошли, парни, к девчонкам.

Их было три пары, но энергетика шла от одной – Риты и Сергея. Он читал стихи, умело и к месту ссылался на цитаты, и когда Ритины подружки поинтересовались, откуда у него такие познания, объяснил, не рисуясь:

– Я год на зоне пробыл, а там библиотека; практически всё свободное время проводил в ней, за год всю её перечитал.

Это признание окончательно покорило компанию. Когда вошли в воду и каждый обнаружил, на что способен, Гриша по-хорошему позавидовал Сергею:

– Ты, как рыба в воде, а я плаваю плохо – только мало-мальски держусь. Где и когда ты плавать так научился?

– Я ж в детдоме вырос, – усмехнулся Сергей. – В каникулы работали в поле и на опытном участке, а вечерами убегали на речку, что была рядом. В ней мы баню устраивали. Вода за день так прогревалась, что вылезать не хотелось. Соревновались, кто дальше нырнёт, кто быстрее проплывёт. Так и научился.

Рита и её подружки тоже не умели плавать, в учителя к ним напрашивался Анатолий.

* * *

В полдень к дебаркадеру причалил небольшой катер, похожий на лодку, и отдыхающих пригласили кататься – для середины двадцатого века редкий в Сибири сервис. Большинство ринуло на судёнышко, и вскоре на нём, вместо положенных 50 человек, оказалось чуть ли не вдвое больше – капитан, однако, на берег никого не вернул.

Быстрое течение мощной и широкой реки мешало развить скорость. Отдыхающие любовались пологим правобережьем и высоким изрытым левобережьем. Катер качало, словно в бурю; кое-кто начал жаловаться на тошноту; возле него одни толпились с советами, другие из любопытства. Капитана просили доставить больных на берег.

Круто развернувшись, судёнышко опасно накренилось в сторону большинства, что интуитивно бросилось ко второму, противоположному, борту. Из рупора прохрипели: «Всем оставаться в центре!», но команда слилась с криком людей, выброшенных в воду с быстротой перевесившей качели-балансир. Что произошло, почему и как, никто не понял.

Крики… Визг… Плеск воды… Ужас на лицах… В водовороте людского месива один хватался за другого, выжить было трудно опытному пловцу – что уж говорить о тех, кто плавать не умел.

Сергей «утопил» Риту как можно глубже, чтобы вынырнуть из бултыхавшегося эпицентра. Путём невероятных усилий он вынырнул, держа её за волосы. Слабо вдохнув и длинно выдохнув, Рита поняла, что спасена. Крикнув: «За мою ногу держись!», Сергей дельфином помчался к берегу. Она боялась помешать островку, от мускульной силы которой зависела, которой подчинялась и в которую вживалась, облегчая руками силу тяжести и скорость – залог их спасения.

Обессиленный, он упал на берегу навзничь и закрыл глаза. Ей хотелось обнять его, прижаться, но она боялась навредить состоянию, что возвращали силы. Едва он открыл глаза, прошептала: «Спасибо, Сергей» и тихо, беспомощно заплакала. Он не утешал – утешение могло быть воспринято оскорблением. Рита начинала осознавать трагизм случившегося. Поднявшись во весь рост, она истерично начала звать то подружек, то брата. Обессилев, опустилась, по-старушечьи завыла и запричитала: «Гриша, милый, где ты? Мама с папой не переживут…»

Коротко отлежавшись, Сергей снова бросился в воду. Одиночные пловцы молчаливо и устало направлялись к берегу с места катастрофы. Вдали, на середине реки, маячила рыжая точка, которую уносило вверх по течению. Интуитивно чувствуя, что это рыжеголовый Гриша, Сергей бросился догонять эту точку. Плыть по течению было легче – расстояние сокращалось. Когда он приблизился, испытал радость, словно нашёл родного брата.

– Одной рукой держись за мою ногу, другой – за досточку. Ногами отталкивайся по направлению к берегу! – прокричал он Грише, державшем перед собой досточку, что каким-то образом оказалась у него в руках и благодаря которой держался на воде.

Курс к берегу Сергей держал по диагонали. Чтобы передохнуть, лёг на спину. Пока отдыхал, потерял два метра. Два метра!.. А сил всё меньше. И вдруг из кричащей и машущей на берегу толпы навстречу им бросился человек. Глаза Сергея выискали Риту. Она призывно размахивала чем-то пёстрым, и Сергей, буксовавший из-за ослабевшего Гриши, устремился к этому якорю. Близкие, самые трудные метры… И – о счастье! – пловец, поравнявшись с ним, взял на буксир Гришу. В ту же минуту Сергей ушёл под воду, чтобы как можно быстрее выплыть.

Нащупав дно, Сергей встал на ноги и медленно побрёл к берегу. Рита бросилась к нему, обняла, и он мешком повис на ней, не выходя из воды. Она подняла голову, он глянул в огромные глаза с безмолвно текущими слезами и молча начал их пить. Когда подошёл поверивший в своё спасение посиневший Гриша, все трое, ни слова не говоря, обнялись, тычась в шеи и плечи друг друга, чтобы скрыть слёзы. Трогательная сцена дышала страданием; на берегу зааплодировали, что Гришу отстояли у Водяного! Сергей в очередной раз хотел плыть на помощь – Рита просила не рисковать: он устал и переохладился.

* * *

Придя в себя, Гриша оделся. Пригласив Сергея переночевать у них, они втроём направились к автобусной остановке. В доме родителей Рита и Гриша заняли свои привычные спальные места – Сергея определили на полатях за печкой, разделявшей две комнаты. Чувствуя, думая и переживая в унисон, они прошептали до глубокой ночи, несмотря на усталость. Сергею не верилось, что Анатолий утонул, – он плавал не хуже его.

– Думаю, выжившие есть на противоположном берегу – от эпицентра аварии туда было ближе.

Вздремнув перед рассветом, они, тем не менее, на работу вышли без опоздания, позавтракав блинами, которые успела настряпать им мать.

Город бурлил… Говорить открыто о катастрофах в те времена было не принято – несчастье обсуждали закулисно. Погибших хоронили, передавая из уст в уста рассказы очевидцев.

Анатолий, как и предполагал Сергей, сумел и сам выбраться, и вытолкать из эпицентра одну из подружек Риты – выплыли к берегу дикому и безлюдному. Голодные, они долго блудили по прибрежным дебрям, пока вышли на просёлочную дорогу и наткнулись на бричку с мужиком. В его доме отоспались, и на четвёртый день, найдя им какую-никакую одежду, мужик доставил их в город.

* * *

Прошли годы…

Профессор филологии одного их провинциальных сибирских городов, Орлов Сергей Александрович, имел привычку убеждать студентов не расстраиваться по поводу провала на экзамене.

– Помните: не было бы счастья, да несчастье помогло, – говаривал он на лекциях. – Несчастье (уро-ок, между прочим!) мобилизует. Оно индикатор и ценностный барометр. Барометр в выборе профессии и барометр прочности любви. Её не ищут, она – случа-а-ется!.. У меня она случилась, чего и вам желаю.

сентябрь 2018

Рассказы

Канун рождества и – кошелёк

Беременеет верба… Почки набухают, несмотря на 20-е декабря.

Заканчиваются Адвенты. Город живёт в предрождественской и предновогодней суете. В магазинах красочно упаковывают подарки. Инна тоже приготовит подарок— букет из жёлто-белых хризантем. Таким букетом на 1 января она вот уже десять лет радует больную соседку в День её рождения.

Нет, Инна подарка не ждёт: у неё никого нет.

В СССР начала 90-х закрыли её детдом – пришлось тогда ей целую неделю жить на воде. В документах значилось, что она немка. Люди подсказали: «Тебе в Германию уехать можно». И она уехала. Снимает квартиру. Работает в фирме для престарелых. Всё у неё тип-топ: еда, одежда, обувь. Балует себя цветами, но в праздники бывает тоскливо и одиноко. В такие дни Инна выходит из дома и отправляется бродить по городу – любит наблюдать за людьми. Они разные – весёлые, грустные, общительные, амбициозные, внимательные, равнодушные. Случается, затевает разговоры под предлогом, что не знает, как пройти на ту или иную улицу.

На просьбу помочь найти улицу реагируют по-разному: одни объясняют сухо; другие машут рукой: ступай, мол, – дальше спросишь. Бывает и так, что начинают рассказывать о себе, и тогда Инне кажется, что она царь и Бог: таких забот, какие у других, у неё нет.

Однажды полная дама навязалась проводить её через перекрёсток, чтобы Инна, не дай Бог, не запуталась: «На перекрёстке легко запутаться». Круглая, блинообразная дама рассказывала, что три дня отдыхала у любовника – варила, убирала, стирала. Глядя на неё, Инна подумала, что любовник, наверное, – такой же «блин». У женщины оказался сын-студент – теперь всю неделю будет варить и убираться у него.

Поблагодарив незнакомку, Инна велела ей идти своей дорогой, но та, продолжая рассказывать о себе, довела её до остановки, чтобы («не дай Бог!» – воскликнула она в третий раз) Инна не заблудилась. И затем стояла-махала вслед автобусу, как давней знакомой. Инна проехала остановку и вышла с ощущением присутствия той женщины.

Стройная и молодая, она шла по улице, следя за снующими туда-сюда людьми. Свернула в небольшой парк с низкорослыми деревьями. Прошлась по его дорожкам. Надвигались сумерки, и вдруг, словно споткнулась, – остановилась, изумлённая. Небо сужалось в огромный, двухцветный куполообразный дом. К ярко-синей от горизонта стене, будто её покрасили персидской синью, приставили бледно-голубой, лазуревый свод. Однако в плену этого круглого ярко-синего храма с бледно-голубым куполом она была недолго: чёрная кисть Малевича закрашивала всё очень быстро.

Домой идти не хотелось.

Вспомнив, что надо купить молоко и хлеб, Инна направилась в супер-маркет. У самой кассы её взгляд упал на соседний прилавок. На нём лежал чёрный старый маленький кошелёк. Она с любопытством оглянулась, но интерес к кошельку никто, похоже, не проявлял. Затолкав молоко и хлеб в мешочек, Инна подошла к пустой соседней кассе. Раскрыла кошелёк, вынула паспорт. С фотографии глядел мужчина в очках и негустой бородке. Вернув кошельку банковскую и страховую карту, ключи, железные жетоны, деньги (69 евро и 3 цента), она с паспортом в руках стала выглядывать мужчину, не сомневаясь, что он обнаружит пропажу и придёт.

Заканчивался рабочий день – время, предшествовавшее празднику Рождества. Радуясь, что вернёт мужчине счастливое, праздничное состояние, Инна и сама пребывала в этом состоянии.

Молодая круглолицая продавщица работала, как фокусница. Открывая и закрывая ящик с деньгами, девушка орудовала так, будто руки были педалью, что приводили в движение колёса со спицами – пальцами. При расставании с покупателями кассирша успевала желать ещё и «рождественского настроения». Как она успевала делать всё одновременно, оставалось для Инны загадкой.

Прошло немало времени. Инна устала и решила доверить кошелёк этой доброй, как ей казалось, круглолицей девушке. Извинившись, Инна попросила принять старый маленький чёрный кошелёк, который забыли у соседней кассы.

– Он принадлежит мужчине в очках, его легко найти по паспорту в кошельке. Я проверила.

Взметнув брови, продавщица равнодушно приняла кошелёк, небрежно швырнула его в ящик, захлопнула крышку и продолжила своё дело.

Инна направилась к выходу, мучаясь, что поступила, быть может, неправильно: «А если продавщица присвоит деньги? И не сообщит в полицию? Тогда у мужчины не случится Рождества…»

Столкнувшись на выходе из магазина с высоким охранником в форменной синей рубашке, она извинилась и спросила, правильно ли поступила, что отдала кошелёк продавщице соседней кассы.

– Кошелёк? Продавщице? Какой кассы? – удивился охранник.

– Пойдёмте, покажу.

Они повернули назад, к кассе. По дороге охранник пояснял, что на четвёртом этаже находится бюро находок, и посоветовал в другой раз обратиться туда.

Инна ещё издали заметила, что на кассе работает другая девушка. На вопрос охранника о кошельке сменщица сказала, что ничего не знает. В это время к пустой кассе подошёл растерянный, с большой сумкой мужчина с фотографии в паспорте. Он водил рукой по прилавку, точно ощупывал его.

– А вот и мужчина! – обрадовалась Инна. – Его кошелёк у кассирши!

– В нём ключи от квартиры, деньги и жетоны, – сообщил извиняющимся голосом мужчина.

– Да, ключи, деньги и жетоны. Я проверяла.

– Та кассирша ушла, – сказала девица.

– Не может быть! Она не могла уйти за такое короткое время! – запротестовала Инна.

– Ничего не знаю, – стояла на своём сменщица.

– Откройте вон тот ящик, кошелёк должен быть там.

Собиралась толпа. Всем хотелось знать, что случилось.

– Да вы откройте ящик! – обратилась Инна к охраннику.

– Не имею права!

– Тогда давайте открою я, – предложила она, и в это время в глубине торгового зала мелькнуло лицо круглолицей.

– В торговом зале расхаживает кассирша, которой я отдала кошелёк. Пусть подойдёт и откроет ящик, – потребовала Инна.

– А что за кошелёк? – спросил охранник.

– Старый, маленький, чёрный.

– Да, старый, маленький и чёрный, – повторил владелец кошелька.

– А денег сколько?

– 69 евро 3 цента, – сообщила Инна.

Владелец кошелька улыбнулся и добавил, что точную сумму назвать не может, но из бумажных денег в нём только десятки.

– Верно! Бумажные десятки и мелочь. Я считала.

Народ улыбался…

Тут подошла круглолицая, вынула из кармана кошелёк и со словами: «Хотела отнести в бюро находок» – принялась считать деньги. Всё сходилось: бумажные десятки и сумма в 69 евро 3 цента. Как только охранник принял кошелёк, чтобы вручить его хозяину, Инна повернулась и ушла.

Отошла несколько шагов и почувствовала, что на плечо легла рука. Поблагодарив её, владелец кошелька пояснил, что торопился к больной матери – приехал из другого конца города.

– А вы тоже далеко живёте?

– Нет, в пяти минутах ходьбы.

– Можно тогда вас проводить?

Инна согласилась. Оказалось, мать жила в том же доме, что и Инна, но в соседнем подъезде.

Через год, после рождения первенца, Инна подарила мужу кошелёк на Рождество; старый, однако, не выбрасывали – хранили, как талисман. Когда гости, вспоминая их знакомство, ссылались на новогодние праздники, что являются символом счастья и чуда, Инна отшучивалась:

Для вас, друзья, символ чудо-праздника —

Рождество и Новый год.

Для нас это потрёпанный и старый

Чёрный кошелёк.

16.12.2015

Лишняя

Если Землю, по легенде, держат три кита,

Жизнь, уж точно, держат любовь иль нелюбовь.

* * *

Отец Вари погиб в битве под Курском. В день его гибели ей исполнился год – не начавшееся детство так и не началось.

Дни Варя проводила с такими же, как и сама, оборвышами и беспризорниками – ни ласки, ни заботы, точно были они пауками-сверчками, которых ни погладить, ни обнять. От взрослых Варя, бывало, слышала, что «дети они лишние». Пиком внимания и любви звучал вопрос: «Есть хочешь?» Случалось, от такой заботы начинала кружиться голова. Если мама скупой шершавой ладонью проводила по волосам, сладко становилось даже в желчном пузыре. Лет с шести память Вари начала выцарапывать родню – до шести терялось даже лицо матери. В гости на день-два приезжала, бывало, городская тётка, сестра мамы. Мама в такие дни ворчала на неё:

– Тебе бы токо чо-нить загрести да увезти – ребёнку конфетки ни разу не привезла.

В очередной приезд тётка удивилась для вида: «А Варю-юха-то! Вы-ыросла как!..» – полезла в мешочек, достала леденец и протянула: «На – петушок».

Варя сжалась и отошла к матери.

– Ты чего? – удивилась тётка. – Вкусно ж. Бери.

– Да, вкусно, – поддакнула мать.

И Варя протянула руку. Сладость охолодила рот, проникла куда-то внутрь – захотелось отдохнуть и поделиться с мамой.

– А теперь ты, – передала она огрызок.

Летом Варя лакомилась паслёном и травами. В гостях, бывало, звали её к столу – тогда случался праздник рта и начинал болеть живот. «Байстрюки» делились с нею печёной в костре картошкой, и тогда она ходила гоголем, что и ей уделяют внимание. Однако, когда подросла, поняла: от нагулянных «байстрюков» ничем не отличалась – та же безотцовщина.

На завалинке Варя размышляла о любви, нелюбви, справедливости – понятиях, что ею постигались «с мальства». Не сомневалась, однако, что «на свете главней всего любовь». Откуда берётся нелюбовь, – та, что убивает, не знала, но подытоживала, подражая бабке: «Когда нельзя любить, жалей. Работай, на худой конец».

Ночами, когда вставала на ведро, слышала дыхание матери и бабки. Они оберегали её— любили, значит… Днями ей нравилось глядеть в даль безлюдной улицы и мечтать… Когда вырастет, высадит роскошные деревья на обочине дороги, и вечерами по ней будут прогуливаться, как по Красной площади. Ну и что, что ни разу её не видела, – много по радио слышала. Ещё любила Варя следить за переменчивым небом, то белым, то ярко-голубым, то с тёмными, беспокойными облаками, – там, в недосягаемом небе, вместе с умершими жил и её папка.

Летом мама и бабушка работали днём в колхозе, а по ночам в огороде – Варя видела их спящих, когда ночью вставала на ведро. На ферме мама пропадала даже зимой, зато зимой оставалась с Варей бабка – топила русскую печь, варила супы и мучную кашу, есть которую Варя могла целыми днями…

Подошло время учиться в школе. Бабка будила Варю, заплетала и на прощание, впуская мороз в негустое тепло землянки, открывала дверь и наставляла: «Слушайся учителя. Выучишься – другой жизнью заживёшь». Варя слушалась. В школе её часто ставили в пример. С крыши деревянной школы весной сбрасывали снег. Размахивать лопатой у Вари не хватало сил – спрессованные пласты от стен относила в руках. Нагнулась однажды подцепить пласт— сверху полилась струя. На крыше захохотали.

– Алексей Демьянович, а мальчишки сверху воду льют, – пожаловалась она фронтовику, учителю на протезе.

После урока учитель объявил ей перед строем благодарность. По дороге домой Варя недоумевала, отчего благодарность только ей и где мальчишки разжились вёдрами: их и для питьевой-то воды не хватало – не то, чтоб для баловства…

– Ты чо? – засмеялась одноклассница. – Притворяешься иль впрямь не соображаешь?

Варя остановилась, не понимая.

– Вода у пацанов всегда при них, и краны они открывают, когда хотят, – глянула в широко открытые глаза одноклассница, отмахнулась и ускорила шаг: да ну тебя! Я замёрзла.

– А-а?.. – не договорила Варя, догнала, развернула и зло спросила: Они что? Обоссали меня?

– А то!..

– Почему-у?.. Что я им сделала?

И опрометью кинулась бежать. Дома всё с себя сбросила, вымылась, выстирала. Бабка вечером спросила, отчего «одёжа вся мокрая».

– В грязь упала, – коротко отговорилась она.

Утром допыталась у одноклассницы, какой «идиот» открывает не вовремя «кран».

– Шурка, байстрюк.

Этого не знала одна только Варя. Когда Шурка явился в школу, она влепила ему пощёчину и так в космы вцепилась, что остатки Шуркиного чуба спас лишь приход учителя.

– Дебил, – в сердцах обругала она его словом, что было, по её мнению, погуще «дурака».

Обессилев от нелюбви, села за парту, закрыла лицо и впервые заплакала: «Чего он?.. Так… Я что – лишняя?..» Не помнила, откуда, – не то читала, не то слышала, но на всю жизнь запомнила фразу: «Люди с сердцем из камня. И камни с сердцами людей». Первая половина фразы относилась к Шурке.

Училась Варя хорошо – знала: это нужно только ей.

С войны иногда возвращались мужчины. Мать вышла замуж и год за годом родила Петьку и Тосю. Прежде Варя жила, как в дикой степи трава; теперь её кликали часто – может, даже любили… Семь классов, местный университет, окончила без всяких торжеств. Заявление, что поедет учиться на медсестру, семья восприняла, как должное. Отчим радовался:

– Ништяк, топчан за печкой будет теперь Петькин.

* * *

Из белого в цветочках ситца бабушка сшила Варе для города платье – шестишовное с короткими рукавами. В балет-ку, купленную специально для этого случая, сложила она его вместе с панталонами, белыми носками, двадцатью пятью рублями и ушла со двора, как уходила в школу. В город добиралась на попутках. Машин на проезжей дороге в тот день не было, и она замёрзла – переночевала, зарывшись в копну сена. Заметив утром её поднятую, как на уроке, руку, шофёр полуторки тормознул, в дверце кабины приподнял стекло и спросил для вида: «До города, говоришь?»

– Да, дяденька, до города, – смотрели с мольбой глаза.

– Три рубля, – бросил он с высоты.

Варя открыла балетку достать деньги – ветер выхватил и карнавальным вихрем закружил всю аккуратную стопочку зелёных трёхрублёвок. Игра в догонялки ничего не дала: только добежит— денежка сорвётся и, дразня, улетит. Поймала одну, тоскливо проводила резвящиеся бабочкой другие и, плача, поплелась к дороге. Шофёр оказался добрым – до города довёз бесплатно. Отвлекал разговорами, да только не до разговоров ей было: пляшущие по полю бумажки стояли перед глазами, разбавляя кровь ядом. К медучилищу подъехали поздним вечером. Варя опустилась на ступеньку, прислонила к стене балетку, прижала голову к согнутым коленям, да так и уснула. Утром её разбудила незнакомка (выяснилось, баба Настя) – завела в здание, угостила ломтем хлеба с маслом, стаканом сладкого чаю, отвела в комнату и велела отсыпаться.

* * *

Так началась её жизнь в городе.

Свою подшефную баба Настя подкармливала часто. Когда она надолго пропадала, Варя доставала припрятанные в платочке три рубля, покупала батон хлеба за 20 копеек, делила его на четыре части и порцию запивала водой.

После экзаменов Варе определили стипендию. Сорок рублей – целое состояние, и она зажила почти что богато. Талисман баба Настя пристроила Варю ещё и уборщицей на почтамт, так что вечерами мыла полы, но времени на уроки хватало, денег тоже. Она приоделась, купила сапоги и пальто для зимы. Баба Настя связала шапку и шарф. Такой заботы, внимания и любви Варя никогда не знала, лучшей жизни тоже, и дурацкие мысли, будто она «лишняя», ушли. Летние каникулы проработала на заводе, где хорошо платили, и ко второму году в её гардеробе появились юбки, кофты, свитера, туфли, босоножки – словом, в одежде сравнялась с городскими.

Четыре года пролетели незаметно. После училища её распределили в одну из городских больниц. Надо было освобождать общежитие, и баба Настя через знакомых помогла ей снять комнату в нагорной части города. Там Варя и жила – работала и подрабатывала. Одевалась дёшево, но со вкусом.

В свободное время ходила в театр, кино и мечтала о любви, семье и детях; о муже умном, верном, надёжном; трудяге, какого трудно сыскать, – домашнем, как и она сама. Его, незнакомого, Варя уже любила. Помощник в быту, он организует время так (в этом она не сомневалась), что его хватит на детей, театр и кино, катание на лыжах и путешествия. «Начну откладывать на сберкнижку, – рассудила она, – не годится обделять детей заботой и материальной поддержкой».

Гляделась в зеркало и любовалась: сочные губы, высокий чистый лоб, косой разрез глаз, аккуратный нос, красивая грудь, пропорциональные бёдра. Ей двадцать – тело пульсировало в ожидании любви… Однажды Варя спешила по коридору на укол и лицом к лицу столкнулась с матерью Шурки. Сердце «тик-тик-тик» зачастило счётчиком такси – хорошо, её не узнали.

В «сестринскую» Шуркина мать ворвалась неожиданно.

– Детка, ты, случаем, не Варька?

Хотелось отмахнуться: «Нет, я Варвара Александровна», но призналась целомудренно и просто:

– Да, тётя Фрося, я Варя.

– Ва-аря! – кинулась Шуркина мать её обнимать. – Я не сразу тебя признала. Какая стала… видная! – нашла, наконец, она слово.

Белолицая и фигуристая Варя была, действительно, «видная»: стройные на небольших каблучках ножки; тонкая талия и покатые плечи; из-под медицинского колпака свисала тяжёлая русая коса; на умеренно длинных ногтях скромно розовел маникюр.

– Истории вашей болезни у нас нет, тётя Фрося.

– Понятно, шо нету, – лежу-то не у вас, а на четвёртом этажу. На ваш этаж бегаю проведывать жену брата из соседней деревни.

И рассказала о деревенских новостях:

– Мать всё на ферме мантулит, бабка по дому ковыряется, хулиганистый Петька учится плохо, мать замучилась с ём. Младшая сестра в школу пойдёт. А сын мой, Шурка то есть, стал такой красивый, такой красивый!.. Шофёром работает. Вот обрадую – новость привезу. Чо ни разу в деревню не приехала?

– Училась. Работала. Помогать-то некому.

– Мда-а, – многозначительно согласилась Шуркина мать и для вида полюбопытствовала, – замуж не вышла?

– Нет. Приветы всем передавайте.

– Передам. Молодец, Варюха, выбилась в люди.

Встреча взбаламутила душу, как топкое дно баламутит чистую воду, – Варя два дня проплакала. С возрастом поняла: не лишняя она, а не замечали её, потому как жизнь не располагала… И всё ещё не располагает. «А если и я такой стану?.. – испугалась она. – Нет-нет! Детей буду ласкать, деньгами помогать».

И озадачилась, как проведать родных, – до деревни более трёхсот километров. На выходных не управиться, решила выпросить отпуск и съездить.

* * *

Алтайская весна подходила к концу. Весеннее солнце пригревало, тихий воскресный день, тем не менее, навевал тоску, и Варя, чтобы развеяться, решила сходить в кино – обновить к тому же сезонное пальто, которое в ателье успели ей сшить к весне. Белый цигейковый воротник-стойка, такая же оторочка по всей длине застёжки, белые сапожки, белая вязаная шапочка, белые варежки эффектно смотрелись на ярко-синем фоне пальто. Приобрести такой наряд стоило Варе больших трудов: за сапогами и сукном выстаивала ночами в очереди; затем три месяца, не меньше, ждала, пока в ателье сошьют пальто, – шапочку и варежки связала баба Настя.

– Вы откуда, Снегурочка? – раздалось со спины.

– Из лесу, вестимо, – вполоборота подыграла она.

– А путь куда держите?

– В кинотеатр.

– Не возражаете, если составлю вам компанию?

– А что – можно запретить?

– Можно отказать.

– Отказать в желании посмотреть кино?

Он засмеялся, и они пошли рядом. Фильм «Летят журавли» был про войну и любовь – полтора часа пролетело незаметно. Эмоциональный заряд, полученный от просмотра, делал любые слова незначительным – из кинотеатра выходили в молчании.

Звали его Степан. Он отслужил в Германии, работал на заводе, жил в заводском общежитии, соответствовал образу, который Варя себе нарисовала, и когда предложил замуж, долго не раздумывала. Накупила гостинцев и отправилась в деревню звать на свадьбу. Мама плакала, бабка не узнавала, отчим робел, сестра заискивала и ходила за нею тенью – держался, будто он Царь и Бог, один только Петька.

Скромную свадьбу отыграли в деревне жениха. На неё съехалась вся родня – многих видела впервые. Жить Степан перешёл в съёмную комнату к Варе. А когда родилась дочь, завод осчастливил их 2-комнатной хрущёвкой. Варя обустраивала семейный очаг и – хорошела. Десять лет пролетели праздником и счастливой сказкой…

И вдруг Степан загулял…

После двух-трёх суток, проведённых невесть где, он приходил домой нетрезвый, тихо открывал ключом дверь и попадал в мир, разительно отличавшийся от того, в котором находился. Вся квартира, словно духами, была пропитана покоем, уютом, теплом. Он какое-то время таился в полумраке узкого коридора и прислушивался к звукам в освещённой комнате: пению либо воркованию жены, укладывавшей спать дочурку. Его погрязшая в разврате душа оттаивала, прорываясь тревожной болью… Он осторожно подходил к жене и робко обнимал её.

Варины нервы сбрасывали накопленное напряжение, болезненный чирей рассасывался, струной натянутая душа мякла: «Муж дома!..» Она мягко отстранялась и отправляла его в ванную комнату. Управившись с делами, ложилась рядом и засыпала сном младенца – верила: перебесится, а потому никогда не выговаривала и не ворчала. Сердце, разумеется, просило внимания и поддержки, но кроха-дочь нуждалась в том же – Варя крепилась: посочувствовать могла одна только баба Настя.

Наутро они, умиротворённые, тихо улыбались дочери и себе. Он отводил ребёнка в детский сад, она доделывала на кухне какие-то дела и, счастливая, убегала на работу.

Дочь оканчивала школу, когда у Степана начались неожиданные проблемы со здоровьем. Мобилизовав знания и знакомства, Варя добилась самых современных обследований и пробилась к лучшим специалистам. Прободная язва желудка и двенадцатиперстной кишки требовали хирургического вмешательства. Она строго следила за его режимом, готовила всякие диет-вкусности – была убеждена, что вылечит. Верила: испаряются от нелюбви… Верил и Степан – учился быть образцовым семьянином. Два тревожных года остались позади. Он вернулся на завод, взял в аренду землю под сад – семья получала возможность выезжать по воскресеньям «на природу».

Дочь после университета вышла замуж, родители отпраздновали серебряный юбилей, после которого Степана словно подменили. Почувствовав второе дыхание, он снова загулял.

В возрасте пенсионерки, Варя чернела, седела, худела, глаза расплывались бескрайним морем – мёртвым. Из розовощёкой красавицы, которой любовались пациенты и коллеги, она на глазах превращалась в немощную бабушку. Впрочем, стать бабушкой Варя успела – дочь родила внучку. Степан после работы задерживался, а в конце недели и вовсе пропадал. Её спасало, что в выходные привозили её сокровище – внучку.

В такие дни жизнь снова обретала смысл и расцветала красками – боль, душевная и физическая, отступала, и выцветшая память начинала, как и раньше, кудрявиться кулинарными изысками: Варя готовила вкусности, читала с внучкой сказки, разучивала песни, водила её на аттракционы в парк. В начале рабочей недели начинался детский сад внучки, и быт Вари снова терял смысл. Одиночество парализовывало мозг и тело, подпитывало каждый нерв, кричало уже не в голове – в сердце: «Ли-ишняя!..» К концу светового дня жизнь становилась пыткой. Варвара не выдерживала, поднимала трубку и просила к телефону «эликсир души» – Машеньку. Девочка радовалась, что ей доверяли игрушку, которой пользовались родители; родители радовались, что могут заняться собственными делами; Варвара – что востребована.

Телефонный дуэт бабушки и Машеньки разносил по проводам «Сенокосную пору», «Каким ты был», «Что стоишь, качаясь», «Под окном черёмуха колышется». Говорили и пели до поры, пока не наступало время сна. Расспросив внучку о новостях детсадовского дня, кто обижал, а кто, напротив, оказывал внимание, чему научилась по музыке, бабушка засыпала счастливой. После таких душевных концертов у Варвары поднималось настроение – возникало желание показаться профессорам и лечь на обследование.

Наступавшее утро высветляло, однако, её ненужность и добавляло порцию депрессии. Варвара забывала про завтрак и отправлялась бродить по улицам – только бы не чувствовать, что никому не нужна. Обессилев настолько, что, казалось, ещё чуть-чуть и – она упадёт, брела домой. Что-то проглатывала, включала телевизор, но тут же выключала – на глаза, слух и душу ничего не ложилось.

Бывало, приходил Степан. Голова его заплешивела; потускневшие волосы безжизненно торчали в разные стороны; пожелтевшие, как у бродячего кота, глаза избегали её взгляда.

– Ты как – в порядке? – интересовался он для вида. Она пожимала заострившимися плечами и шутливо прятала обиду: «Где моя любовь ходит-пропадает?»

– На работе, – воровато стрелял он глазами.

Когда внучке исполнилось пять, семья дочери уехала в Германию. И не отлюбившая Варвара осталась одна… Несколько раз заглядывал к ней сводный брат Петька, скандалист и пьяница, однако стопки ему никто не предлагал, и к сестре он вскоре остыл.

После отъезда дочери Степан скрываться не стал; признался – уходит. Варя и ранее не сомневалась, что у него кто-то есть, но когда он открылся, земля ушла из-под ног.

«За что ты, Господи, отмерил мало мне любви?..

Не может нелюбви быть больше, чем любви!» —

вызревала в ней чиреем тоска и жалость. И понимала, что на краю… в другом, нездешнем мире… В реальный – возвращали её мысли о далёкой, но близкой сердцу внучке. Как ей, Варваре, жить одной?.. И, главное, – зачем?..

Время проводила она всё больше в постели— думала… «Жить прилично хотела… Запас готовила. Дочку растила пусть не в изобилии, но в достатке – обидно: любовь матери воспринимала, как смену дня и ночи. Лучшего захотела… А внучка… в обществе бабушки оживала». Нет, Варвара не допустит, чтобы приватизированная квартира и сад достались чужой женщине, – заставила себя подняться, сходить к нотариусу и узнать, что можно предпринять.

Вся воля и смысл существования сводились теперь к заветному «12-му сентября» – дню рождения внучки. И когда теряла сознание, была уверена – очнётся. Приходила в себя и считала… В рассвет 12-го сентября верила – тем и жила…

А вот и он— рассвет!.. Пять утра— в Германии десять. «Пора. Машенька проснулась». Варвара приняла обезболивающее. При мысли, что внучку больше не увидит, в горле застрял ком и перехватило дыхание. Превозмогая слабость, потянулась к телефону. Набрала номер – на том конце шли бесконечно длинные гудки. Она положила трубку. «Господи, ты дал мне сил дожить— дай сил её поздравить…» Набрала номер во второй раз и услыхала знакомое щебетание: «Бабу-уля, бабулечка, здравствуй! А я именинница. Ты меня поздравить? Да?»

– Да, милая.

Голос Варвары, палитра которого была когда-то такой богатой и разнообразной, бесцветно чеканил волю, но она произнесла всё, что наметила:

– С Днём рождения, родная! Будь здорова, счастлива и любима. Дарю всё, что у меня есть: сад и долю нашей с дедом квартиры. Сад переписали на тебя. Приезжай, дорогая! Приезжай каждое лето в Россию, в свой сад. Весной в нём всё цветёт и пахнет. И плодоносит всё. Приезжай и вспоминай бабушку. Я люблю тебя! Очень люблю!

– Спасибо, бабушка, спасибо.

Обессиленная, Варя откинулась на подушку, но, прежде чем сделать последний свой выдох, попросила: «Забери меня, Господи, назавтра!»

«Назавтра» был День рождения Степана…

А телефон на том конце взывал:

– Бабушка! Бабушка! Ты что молчишь? Ба-буш-ка-а!..

Январь 2012

Миша и Гриша

Белолицый, гладколицый, пухлый Миша – в шортах и рубашке навыпуск; в пухлой руке его покоилась, как у профессора, клеёнчатая сумка-планшет. У жилистого Гриши рубашка заправлена в брюки с дорогим ремнём; на безымянном пальце – роскошный перстень, выдающий человека богемы, на плече болталась кожаная сумка наподобие полевой сумки военных лет.

Обоим около шестидесяти. К концу экскурсии они разговорились и признали друг в друге коллег по эстрадному цеху. Миша оказался холост, Гриша – женат. Скрипач с консерваторским образованием, Гриша хорошо помнил голосистого Мишу, самоучку по русской гармони.

– Петь я всегда хотел, – заторможенно растягивал Миша на мягком сиденье вагона. – После армии прочитал я объявление в газете про конкурс в Москве. Я написал и получил вызов. А потом… Короче, я тот конкурс выиграл. С того времени я постоянно пел в хоре – для собственного, конечно, удовольствия. В Германии я десять лет. Нашёл я и здесь хор, но за него надо платить. Два часа в день я на репетиции, теряю время, за потерянное время ещё и плачу. А мне это надо?.. А подзаработать, знаешь, я всегда хотел, да не знал, где…

– 150 «я» в минуту, – шепнула за соседним сиденьем туристка подруге.

– Ну, а ты как? – закончил Миша для приличия.

– В «перестройку» у меня на Украине оставалась лежачая мать, так я машинами промышлял, – обыденно сообщил Гриша. – Туда ездил на машине, оттуда – на поезде.

– А растаможка?.. – испуганно шепнул Миша.

– Говорю же: мать больную поддерживал – машины на запчасти продавал. В год по три раза ездил.

– Таможне платил? – загадочный тон Миши подразумевал криминал, которому нет прощения.

– Вначале платил, потом перестал… – усмехнулся Гриша, исключая намёк на криминал. – Что только они ни вытворяли! А я все равно не платил – понял: после развала страны все в бандитов превратились.

Отвислая губа Миши отвисла ещё сильнее: собеседник интересовал его до поры, пока он проявлял интерес лично к нему – его голосу и таланту…

Практичный Гриша уловил это быстро, но для поддержания разговора и самолюбия Миши со знанием дела сообщил, что хорошо зарабатывают в подземных переходах, – отчего бы ему, Мише, не петь там? Лицензию получить – не проблема.

– В перехо-одах и по лице-ензии? – удивился Миша. – А без?

– А «без» могут прогнать. Тебе это надо – быть мальчиком для битья? Возьми лицензию и – пой-играй, сколько хочешь. Зарабатывай, не прячась и никого-ничего не боясь.

– Да ну, платить налоги…

– Кто играет и одновременно поёт, тому платят больше – и на жизнь хватит, и на налоги.

Оказалось, освоить территорию переходов Миша уже пытался, но его отовсюду прогоняли.

«А Гришу не прогнали бы», – подумала туристка, что сидела напротив и заинтересованно подслушивала…

– Знаешь, – доверительно сообщил Миша, – я одно время про поезда подумывал, но петь и играть по вагонам унизительно.

– Унизительного ничего, конечно, нет, но, повторяю, в переходах зарабатывают больше. Советую взять лицензию.

– Я бы вначале п-попробовал.

– Ну, попробуй. Начнут прогонять – уйдёшь. Скажешь – не знал. Только обязательно извинись.

Гриша раскрыл многие секреты, но утаил, что с того времени, как похоронил мать, зарабатывал тем же.

Встреча вдохновила Мишу. Он обследовал центр города, выбрал выигрышное место и, выспавшись, выехал из дома, прихватив гармонь, – в себе он был уверен. В десять утра поставил на пол деревянную плошку и под собственный аккомпанемент запел «Степь да степь кругом» – широко запел, во всю грудь. Кто-то останавливался – слушал. За полчаса были спеты «По Муромской дорожке», «Как родная меня мать провожала», «По Дону гуляет».

Голос требовал передышки. Миша отошёл в сторону, отвернулся к стене и начал считать… За полчаса 47 евро – фантастика!

– Хорошо заработал, – раздалось за спиной.

Миша вздрогнул: музыкальный слух уловил голос Гриши. «Сторожил меня, идиот», – недовольно отметил он и признался, по обычаю, заторможенно и жалобно:

– Да, малость заработал.

– Да не «малость», а хорошо заработал, а теперь уходи, – сухо велел Гриша.

– Это п-почему «у-уходи»? – начал заикаться Миша, повышая голос. – Т-ты кто – т-такой?

Гриша опустил голову и властно понизил голос:

– Уходи, сказал…

Но рыхлый Миша властности не понял. Он вышел на опробованное место, поставил плошку и растянул гармонь. Гриша положил на гармонь руку – не дал извлечь звук.

– Ты что – не понял? – сквозь зубы произнёс он тем же голосом. – Сказано – «у-хо-ди!»

– А я не уйду.

Гриша нахмурился, выдержал паузу и тихо, но грозно произнёс:

– Я жду.

Туристка, что подслушивала в вагоне, пробежала мимо, узнала и оживилась:

– Ой, это вы, мальчики? Здравствуйте.

Гриша хмуро кивнул – Миша с наигранной весёлостью поднял руку и самодовольно изрёк: «Привет».

Туристка отошла за колонну— понаблюдать… Из любопытства.

– У-хо-ди, – в очередной раз повторил Гриша, глядя внутрь себя. – По-хорошему говорят. Или непонятно?

– А вот и не уйду! – горделиво поднял голову Миша.

– Ах, даже так?.. – повысил голос жилистый Гриша, приблизился и, словно котёнка, поднял невысокого Мишу над головой, подошёл к путям и, ни слова больше не говоря, бросил его вниз, на рельсы.

Глаза Миши округлились… Не от боли – от ужаса: музыкальный слух уловил грохот приближавшегося поезда. Цепляясь за высокие края, он пытался выбраться, но рыхлому телу это было не под силу.

Гриша хладнокровно наблюдал. Время шло на секунды… И, прежде чем высветиться жёлтым фарам грохочущего состава, он шагнул к Мише, молча протянул руку и выхватил его у смерти.

«На-адо ж! До секунды всё рассчитал! – поразилась туристка и посочувствовала: «Эх, Ми-иша, Ми-иша, не тебе бы соваться в волки – хвосту тебя тёлкин».

Люди спешили к вагонам, в недоумении оглядывались, Миша дрожал.

– А теперь уходи. Радуйся, что жив и не отбираю деньги. И забудь про нашу встречу.

Миша заплакал от обиды и пошёл наверх – перевести на лавочке дух. «А как хорошо всё начиналось!..» Но что под этим «всё» имел он в виду – встречу с Гришей или дебют в переходе, – он с полной уверенностью сказать бы не смог. Чем он хуже подлеца Гриши? Разве так можно?.. Они ж люди – не звери… Он талантливее, добрее, за всю жизнь никого не обидел. Жизнь жестока и непонятна!..

Миша поднялся, чтобы уйти, и застыл: слух уловил голос скрипки – печальный, далёкий и неестественно чистый. Он огляделся – откуда?.. Никакие звуки не смогли бы замутнить эту поразительную прозрачность акустики.

Звуки пробивались из-под земли.

«Ах, вот в чём дело!.. Это место Гри-иши… – догадался, наконец, Миша. – К тому же он ещё и с микрофоном…»

Таких хрустально-чистых звуков Миша прежде не слыхал – в театрах так не играют. Забыв, что собирался домой, он слушал, закрыв глаза… Душа наполнялась теплом, покоем и нежностью. Сердце щемило… от восторга – чувства, которое переполняло его всегда, когда он любовался солнцем янтаря.

«Нет, виноват не Гриша – мир несовершенен», – подумал вдруг Миша.

По щекам текли слёзы. Но то были другие слёзы – совсем не такие, как несколько минут назад. Не слёзы обиды, а-а-а… Что-то произошло. Но что? Что!?..

И неожиданно понял: он повзрослел…

август 2012

Шкодник

Раннее воскресное утро, и вдруг!.. – шум на лоджии. Встревоженная Ольга сбросила одеяло, вскочила, подбежала к балконной двери, открыла и парализованно застыла: на зелёном ковре густо чернела земля. Сон тут же прошёл: её субботний труд кто-то свёл на нет.

Она оделась, вооружилась тряпкой, вытерла перила, на которых стояли круглые и продолговатые горшки с геранями, собрала землю, пропылесосила. После завтрака сходила к сестре, что жила невдалеке, приготовила обед и перед сном вышла на лоджию освежиться.

И застыла во второй раз: зелёный ковёр был снова припудрен землёй!.. В недоумении высунув голову, взглянула на верхний балкон. Вышла на лестничную площадку, поднялась на один пролёт – спросить тех, кто живёт этажом выше, чем им насолила, что они осыпают её землёй, и остановилась: «А если не они?»

Вернулась и ещё раз обследовала лоджию. Герани кое-где сломаны, земля в горшках местами вырыта – соседи сверху сделать то не могли.

Нервы гневно отстукивали: «Кто? Кто? Кто?» Надеясь, что шкодник рано или поздно себя обнаружит, чутко прислушивалась к звукам за балконной дверью. Никто себя, однако, не обнаруживал – в цветах как рылись, так и продолжали рыться. Утро начиналось теперь с уборки, мокрая тряпка и пылесос превратились в предметы первой необходимости. «Может, вороны червей ищут… Видимо, в цветах их больше, чем на земле», – мучилась в догадках она.

Стоял конец сентября. Год был щедр на урожай ореховых, и Ольга в один из дней отправилась в лесной массив на сбор орехов. Собрала несколько и у ствола одного из деревьев обнаружила рукотворную горку, прикопанную листьями и травой. Нашла палочку, ковырнула и ахнула: настоящий погребок с грецкими орехами! Оглянулась – никого. Постояла, подождала: «Может, подойдёт хозяин?» Никто не подходил, лишь белки мелькали, пугая тишину. Ольга наполнила сумочку и отправилась домой. На лоджии высыпала орехи на бумагу, где сохли ранее собранные, и убрала то, что напроказил Шкодник.

Через несколько дней её остановила соседка с нижнего этажа.

– Что там у вас на лоджии?

– Не поняла… – насторожённо встрепенулась Ольга.

– В смысле, что там у вас хранится?

– А что?

– Да бельчонок к вам повадился.

– Бельчонок?.. Белки по деревьям лазают – не по лоджиям.

– А вы приглядитесь. Ранним утром по стене он чик-чик-чик – и на лоджию. Конкретно вашу. Я проследила.

– В углу у меня грецкие орехи сохнут. Только зачем им балкон – кругом полно ореховых деревьев!

– У вас готовенькие, в куче, а на деревьях добывать и чистить надо. В эту пору они их где-то прячут, а в голодное время откапывают.

– Значит, Бельчо-онок… – выдохнула Ольга, – определилось имя.

И рассказала, что происходит на лоджии.

В очередной раз, как только за балконной дверью раздались посторонние звуки, она затаилась за тюлем… К добыче Бельчонок двинулся, как партизан: шажок— взгляд на окно, шажок – и снова взгляд. Добрался до цели, затолкал орешки за обе щеки, прыгнул на перила и, озираясь на окно, ковырнул в одном из цветочных горшков рядом с саженцем. Продолжить ему работу Ольга не дала – с руганью, будто он понимал, рванула дверь.

– Ах ты, шкодник! Тебе что – земли мало? Устраивай склад у себя в дупле!

Её тираду и последовавшее ворчание Бельчонок дослушивал на высокой сосне за окном. Орешки Ольга убрала в пластмассовую упаковку, и с того дня на лоджии воцарилась чистота. Выследить Бельчонка не удавалось – он всегда был настороже. Стоило чуть-чуть колыхнуть тюль – он тут же испарялся, мелькал лишь рыжий хвост. Если его не пугали, добирался до пластмассовой упаковки и бил по ней лапками.

Ольга выложила на перила тыкву. Бельчонок приблизился, понюхал и скрылся. Видать, блюдо пришлось не по нраву – тыква всю неделю так и пролежала. Выложила яблочные дольки. Они начали пропадать лишь подвяленные.

При очередном визите Бельчонка Ольга отодвинула тюль – вниз в этот раз, он, к удивлению, не юркнул. И вот уже через стекло они глядят глаза в глаза: Бельчонок – насторожённо, Ольга – с любопытством. Как только она сделала шаг к двери на лоджию, он отвернулся и молниеносно спустился по стене, цепляясь цепкими коготочками за мельчайшие неровности, – скалолаз да и только!

Наступили холода. Ольга занесла цветы, выложила на перила несколько орешек, но Бельчонок стал появляться всё реже и вскоре совсем исчез.

Зимой из цветочных горшков полезли незнакомые ростки. После очередных ростков Ольга догадалась расковырять землю и, к изумлению, выкопала беличьи «ухоронки» – орехи!.. Выкопала, да, видать, не все: всю зиму то тут, то там в цветах появлялись теперь уже ей привычные ростки.

Когда весной на лоджию Ольга вынесла цветы, на ковре снова появилась земля. Чьи это проделки и кого выслеживать, для неё загадкой уже не было – предстояло лишь подкараулить, когда Бельчонок примется скрести и обнаружит свой тайник. Как только она делала шаг к двери, нежданный гость мгновенно исчезал. И всё же он поймался. В том месте, где он зацарапал, Ольга вырыла два прошлогодних ореха.

Запасливый трудоголик помнил, где девять месяцев назад сделал «ухоронку»!.. Память без признаков альцгеймера – обзавидуешься!..

16.12.2015

Ку-Ку в свою пользу

– Здравствуйте, – раздалось со спины, и Татьяна, вздрогнув, недовольно поздоровались.

– Я Нина Свихрева, вот посмотрите, мы у массажиста встречались, забыли? – вытащила женщина себя, Нину Свих-реву, из сумки. – Смотрите: это моя золотая свадьба. Платье из жёлтого шёлка, клёш до пола. Длинный, длинный пояс переходит в большой бант— видите? Сумочка тоже жёлтая, а как же – в цвет платья. Туфли белые, но с золотой полоской. А это я с мужем, – тыкала она на костюм мужчины, из нагрудного кармана которого торчал жёлтый уголок под цвет галстука из того же шёлка, что и платье. – В итальянском ресторане отмечали. Порции там большие, столы богатые. Цветов надарили, едва унесли!

Выдав всё это, Нина Свихрева с гонорливым выражением умолкла, и Татьяна вспомнила поликлинику, очередь на массаж и квадратное лицо с чёрной „химией”, что делала квадратное лицо ещё квадратней. Возраст накладывает на лица стариков, как правило, печать доброты, сочувствия, либо отстранённости, а тут – самодовольство и надменность. „Интересно, кем она проработала и чьей была женой?”– неожиданно подумала Татьяна.

Оказалось, жили они в одном доме, а фото, которые Нина постоянно носила с собой, служили приманкой для знакомств – в очередях, магазинах, парках, улицах, общественном транспорте, вокзалах. Если к фото проявляли интерес, она вытаскивала другое, насаживая встречных всё глубже на крючок.

– А это мой балкон. У меня на Украине и сад был лучше всех.

Случалось, с нею соглашались:

– Да-а. Балкон убеждает.

– А работала я старшим бухгалтером в Министерстве Внутренних дел города Артёмовска. Мои друзья – порядочные люди: учителя, врачи, артисты, профессора.

После этих слов одни подозрительно вращали глазами, замолкали и теряли к ней интерес, другие начинали заискивать: с профессорским кругом знакомятся не каждый день… Если фото не вызывало интереса, Нина начинала убеждать, что не выдумывает, – она-де честная, порядочная, никогда не обманывает; её и соседи любили, и на работе уважали.

Узнав, что Татьяна собирается в Египет, Нина стала убеждать весь двор, что объездила полсвета, что каждый год («бывало, и два раза в году») ей выделяли путёвку на курорт либо в дом отдыха, потому как её любили, ценили, уважали.

Знакомые по Артёмовску, которым Нина названивала каждый день, присылали к праздникам открытки, которые она, как и фото, носила всегда с собой. Читать открытки Нина навязывала не только Татьяне, но и всем, кто хотя бы раз имел „счастье” видеть её фото. Чтобы не ссориться, Татьяна пробегала глазами по открыткам и возвращала их со словами:

– Хорошие у тебя друзья, Нина.

– А я, значит, нехорошая?

– А что ж в открытках нет ни слова о твоём Николае?

– Так мне же пишут!

– Ну да, глаза слезятся от книг, а не открыток, – намекала Татьяна на то, что книг Нина не читала.

Мужа Николая называла она не иначе, как „Моё сокровище”, на что он обычно реагировал хмыканием. «Не достойная этих хмыканий» Нина отплачивала ему упрёками либо бойкотами. Когда она выдумывала то, чего никогда не было, либо все разговоры сводились к ней, чистюле („под тумбочкой по нескольку раз в день протираю”, „салфетку на гладильной доске меняю в зависимости от цвета полотенца”), Коля хлопал дверью, садился на велосипед и на весь день уезжал в лес, однако от упрёков, что он не дорожит репутацией жены, его это не спасало.

Однажды Коля согласился поехать с нею на экскурсию. Группа восхищалась красотами и экзотикой, Нина реагировала по-своему:

– В моём саду было лучше, а сейчас на балконе лучше.

И в доказательство вытаскивала фотки. В конце дня экскурсовод дал группе час свободного времени и назначил время и место встречи. Нина и Коля вернулись «по разные стороны баррикады».

– Что случилось? – спросила в стороне от других Татьяна.

– На экскурсии вместе мы в первый и в последний раз! – отрезал в сердцах Николай.

– За так ему это не пройдёт. Меня уже всю трусит, он не даёт мне выглядеть более выигрышно, – квасилась Нина.

Женщину со вкусом это, видимо, задевает, а Нина – женщина со вкусом. Ну и что, что одевается из магазина «Вторые руки», – все её шарфики соответствуют цвету либо куртки, либо чему-то другому. И в квартире у неё, как у «хозяйки с утончённым вкусом»: неживые цветы гармонируют с обоями, посуда – с настенной картинкой, люстрой либо, на худой конец, ковриком на полу.

На её 70-летии из чужих были только Татьяна и некая Фрида. На столе привлекала не столько еда, сколько причудливое разноцветье хрустальных и фарфоровых вазочек: лебедей, кошек, собачек, слоников из уценённых магазинов и церквей, где малоимущим раздавали продукты, одежду, посуду.

– Красиво, как в музее, – отозвалась Татьяна, – забываешь про еду.

– К юбилею собирала. Я достойна…

– Поздравим именинницу, – перебил её Николай, – за твоё здоровье, милая.

И опрокинул в рот рюмку. Татьяна поддержала тост:

– Здоровья тебе, Нина! За то, что красоту замечаешь.

– Пора бы и нарушить её, – улыбнулся старший сын и наложил в тарелку немного съестного. Зачем и для кого производилось впечатление, было непонятно. В конце концов, застучали ножи и вилки.

– Подождите, подождите, надо сфотографировать! – остановила всех Нина.

Коля хмыкнул, а в голове Татьяны разрешился ребус, «зачем и для кого впечатление». С этими фото Нина будет приобретать знакомства и поднимать самооценку. С фото этими, золотой свадьбы и балкона она и в Артёмовск уехала. Николай на вопросы соседей, как он без жены, смеялся:

– Отдыхаю от её «ку-ку»!

Смеялись и соседи, не зная, в шутку он или всерьёз. После приезда Нины во дворе на полгода хватило разговоров, что «18 человек ждали очереди – не знала, к кому пойти. Одни золотой кулон подарили, другие – цепочку, третьи – кольцо». Если Коля пытался свести разговор к политике, ценам либо мировым проблемам, Нина выруливала к себе – «честной, порядочной, в жизни ничего чужого не присвоившей».

– Ну, начало-ось… Ку-ку в свою пользу, – говорил Коля, садился на велосипед и уезжал.

Однажды Татьяна столкнулась в магазине с Фридой, и та поинтересовалась, как «там Нина».

– В Артёмовск ездила, ей там много золота надарили.

– И вы верите?

– А почему нет?..

– Я тоже из Артёмовска – мы работали вместе. Всё это она купила за левые деньги бухгалтера ещё в советские времена, а теперь достала и говорит, что надарили.

– Вы и Свихревы из одного города?

– Из одного. Послушать – так все её любят, ценят, уважают. Всё совсем наоборот, на работе её держали, благодаря Коле, – он в милиции работал. У неё по жизни «ку-ку»: любит набивать себе цену. Этим «ку-ку» в свою пользу она уже всех достала: Колю, детей, родных, знакомых. Неужели вы не замечали?

– Да ка-ак сказа-ать… – замялась Татьяна.

– А Коля с этим «ку-ку» жизнь прожил.

После её приезда Коля слёг на операцию по щитовидной железе. Он шёл на поправку, Нина жаловалась:

– Меня от него уже всю трусит. Он загонит меня в могилу.

Однажды Татьяна вышла прогуляться и заметила, как со двора выехала скорая. Оказалось, Колю увезли с инфарктом. Когда его привезли, Нина вновь начала жаловаться, что он не уделяет ей внимания. Встретив их вместе, Татьяна спросила:

– Как дела, Коля?

– Нормально.

– Нина жалуется – не хочешь гулять.

– Она что, одна гулять не может? Ей бы покрасоваться, а мне это надо?

Татьяна оставила их вдвоём, а вечером по двору разнеслась новость о скоропостижной смерти Коли.

Нина ежедневно ездила теперь на кладбище, где не было более ухоженной могилы, чем могила её «любимого» Коли: «Рядышком и себе место заняла». Без фото Коли она не завтракала, не обедала, не ужинала – во всяком случае, на людях… Коллекция её фото пополнилась теперь могилой Коли. Часто вызывала «скорые» и показывала пригоршню таблеток, которые, якобы, ежедневно принимала.

* * *

И случилось так, что соседка на площадке, одинокая Лидия, решила доверить Нине, «порядочной, честной, в жизни ничего не присвоившей», свои запасные ключи. Переняв новый гаманок с четырьмя ключами, Нина открыла в серванте крышку хрустальной вазы и бросила туда гаманок:

– Никуда они отсюда не денутся – не думай.

– Я и не думаю.

Через неделю телефонный звонок разбудил полусонную Лидию, и на её голову обрушилась тягомотина Нины, будто она «так переживала, так переживала!.. Спать не могла: внучик ключи потерял. Пришлось купить новый гаманок. А в погребе нашла старый с ключами. Они ж кому-то нужны… Порядочный человек, я их не выбросила».

Это повторялось заезженной пластинкой, Лидия не выдержала и крикнула:

– Отнеси потерю в жилуправление, там быстро найдут хозяина!

Свою шарманку Нина пела б, возможно, ещё долго, если б Лидия не оборвала её:

– Всё, кладу трубку – мне пора уходить. После чего Нина скороговоркой закончила:

– А в связке «много маленьких-маленьких ключиков». «Маленьких-маленьких» насторожило: лет пять назад Лидия потеряла гаманок с ключами, среди которых были и «маленькие-маленькие» от чемоданов.

– А взглянуть на них можно?

Как только Нина открыла дверь, Лидия с порога велела:

– Ну, показывай.

И впала в ступор: Нина протягивала ей старый, со сломанным замком гаманок; на месте была даже красная верёвочка!

– Это мои ключи, – выдохнула Лидия. – Как они попали в твой погреб?

– Коля, наверное, перед смертью положил.

– Как попали к Коле?

– Откуда я знаю! Он не успел сказать.

– На Колю сослаться теперь легче всего. А куда девался ключ от мусорки?..

– Откуда я знаю! – крикнула Нина тоном «чего, мол, прикопалась?»

– Ну, ладно. И на том спасибо.

На следующий день Нина снова позвонила.

– Возьми свой ключ, я его в погребе нашла.

Лидия не сразу сообразила, о каком ключе речь. А когда выяснилось, что это её потерянный ключ от мусорки, удивилась:

– А зачем ты вынула его из связки?

– Я не вынимала!

– Раз такое дело, отдай мой новый гаманок с четырьмя ключами.

– Ка-акой такой новый гаманок? Ты мне ничего не давала!

– Ка-ак— не давала!? Неделю назад я доверила тебе на хранение ключи. В новом гаманке. Ты бросила его в эту хрустальную вазу. Здесь нет ключей! Куда ты их девала?

– Ты чего меня терроризируешь? – таращила Нина глаза, что, казалось, вот-вот выпрыгнут из орбит. – Меня уже всю трусит.

От подобной наглости Лидию закачало, и она вышла. Пришла домой, успокоилась и решила ещё раз поговорить. Прошла всего неделя – не могла Нина забыть, что ей доверили ключи.

Дверь Нина не открыла. Сунув в её почтовый ящик записку «Не вернёшь ключи – обращусь в полицию», Лидия вышла прогуляться. Во дворе столкнулась с Татьяной.

– Ты куда такая – без лица? Кто тебя так? – узнав, что причина расстройства Нина, Татьяна удивилась. – Не может быть! Несколько дней назад она хвасталась, что ты ей доверяешь; что «честной, порядочной, в жизни ничего чужого не присвоившей» ты отдала на хранение ключи.

– Что-о?.. Хвасталась?.. Тебе-е?.. А мне говорит: никаких ключей я ей не давала. Ты от своих слов не откажешься?

– Зачем? Как было, так и скажу.

Прошёл день, прошло два – Нина молчала. Убедившись, что она дома, Лидия вызвала полицию. На звонки, стук и крики полицаев Нина не реагировала – притаилась. Однако, как только получила официальную повестку— реакция последовала тут же.

Вначале позвонил старший сын.

– Мама всё забывает. У неё начались странности, что были свойственны её тёте, переставшей узнавать собственных детей. Мы поищем ваши ключи.

– У неё не «странности», она по жизни такая. Зачем, зная, что я переживаю потерю ключей, она пять лет назад присвоила их и всё это время держала у себя? Зачем вынула ключ от мусорки? Зачем отдала его только на другой день? Зачем присвоила ключи уже в новом гаманке? За что она мне мстит?

– Поверьте, я вам сочувствую, нам с нею тоже тяжело. Мы вас не оставим.

На следующий день позвонил младший сын:

– Я с мамой сейчас в больнице. Поискал ваши ключи, но не нашёл.

– Давайте поговорим с нею в вашем присутствии, – предложила Лидия.

– Это невозможно.

– В таком случае, пусть объясняется с полицаями – скажет, зачем устроила эту канитель.

После чего начались концерты Нины. Её «трусило»; она клацала зубами, заикалась; звонила Татьяне, чтобы та вызвала «скорую»; жаловалась врачам, что её донимает соседка. В первый приезд «скорой» Нину выкатили в кресле – из больницы, однако, вернулась в тот же день самостоятельно. Во второй раз её вывели под ручки. В конце концов, и под ручки перестали выводить – выходила на своих ножках. Весь двор был вовлечён в спектакль «Нина и скорая».

Лидия не сомневалась, что Нина имитирует болезнь, что её «трусит» от страха ответственности, но зачем присвоила ключи пять лет назад, а теперь ещё и новую связку, разум отказывался понимать.

Вспоминались хмыкания Коли, думалось о причине его инсульта. Напрашивалась аналогия с вампирами… Разница в том, что они питаются кровью, а Нина – повышенным вниманием к собственной персоне. Всех, кто был к ней безразличен либо не согласен, она доводила до стресса, опасного для сердечников, каким Коля и был. А стресс, что пережила Лидия, был платой, что не пела ей дифирамбы.

Вскоре снова позвонил младший сын:

– Я ещё раз осмотрел все углы. Ключей нет. Может, вам помощь нужна?

– Не нужна мне помощь – верните ключи. Она растоптала моё доверие, в душу плюнула.

– Давайте я деньги вам дам – купим новый замок.

И Лидия согласилась. Ей вставили новый замок, и она написала в полицию, что просит закрыть дело. В тот же день Нину перестало «трусить», а двор – оглашаться воем сирен.

* * *

Ка-ак, вам не встречалась «честная, порядочная» Нина Свихрева? Её встречали и продавцы в магазинах, и проводники в поездах, и стюардессы, и случайные люди на улицах, и даже служители кладбища. Она и пережила всех – даже сыновей.

По-гоголевски грустно: жизнь убивают мелочи жизни…

июнь 2015

Ловелас

Успехом у женщин высокий, стройный, шевелюристый Иван пользовался и в пятьдесят. Директор большого завода, он родился в рабочей семье в Тюмени, однако высшее образование получил в Москве. О себе был высокого мнения и в глубине души считал, что Тося, простушка со средним образованием, на которой он женился по настоянию родителей, ему не ровня.

Родив шестерых детей, Тося видела смысл жизни в детях и служении мужу. Любила она его беззаветно – была и домработницей, и домашним секретарём-менеджером. Её преданность Иван чувствовал кожей и потому всем любовницам отвечал коротко:

– У меня обязательства перед Тосей.

Подобная фраза отрезвляла решительных и меркантильных— тех, кто претендовал на квартиру, машину, статус. Надолго привязывались лишь те, кто искал того, в чём Бог Ивана не обидел, – секса. Но случилось так, что он потерял голову, и «обязательства перед Тосей» отошли-отодвинулись. И виной тому стала сдобная 40-летняя Анна, всё ещё стройная и кокетливая. Жила Анна в пригороде, и он каждый день бывал у неё. Домой, к жене и выросшим детям, возвращался поздно и сразу же отправлялся спать.

По гороскопу лев, он, тем не менее, оставался львом и в жизни – оберегал семью. Тося это ценила. Усталость мужа объясняла занятостью на общественной работе, и деловые бумаги, что приходили по электронной почте, подносила на подпись утром.

Мысли о любовнице преследовали его, как наваждение. Он обрывал их усилиями воли, однако после рабочего дня машина мчала его к Анне – той, с которой становился молодым и сексуальным. В конце концов, он набрался мужества, усадил против себя после утреннего завтрака жену, что по привычке мыла и скребла на кухне, выдержал паузу и придал голосу доверительный тон:

– Тося, ты хорошая мать, хорошая жена. Я ценю и уважаю тебя, но, прости, ничего не могу с собой поделать, полюбил я – ухожу… С собой возьму только машину и кое-что из одежды. И тебе, и детям буду помогать, если возникнет необходимость. Мой телефон ты знаешь, – встал, вышел с камнем на душе, сел в машину и на максимальной скорости выехал со двора.

Тося продолжала сидеть – от удара в спину не было сил подняться. «Ловелас, старый ловелас», – мысленно обругала она его вдогонку, понимая, что это её, бабий, конец: впереди маячила пустота. В последнее время у них редко случалась близость, но он был рядом – его присутствие наполняло жизнь смыслом. Для него убирался дом, для него готовилась еда, для него оставалась она опрятной и чистой, для него продолжала много читать, так как в гостях, когда речь заходила о русской и зарубежной классике, он адресовал всех к её эрудиции и компетенции: «Надо спросить Тосю», «Моя Тося знает». И она поддерживала этот статус начитанной дамы – не столько для себя, сколько для него.

Тося поднялась, не зная, что делать и как жить дальше. Зачем ей этот дом? Для кого его содержать? Жить для себя она не умела. Фокусом света и смысла в её жизни всегда оставался муж; дети и внуки в этом фокусе были явлением переменным. Тося потеряла аппетит, слоняясь по дому, как робот, но время, известно, лучший лекарь.

Приходя мало-помалу в себя, она училась жить без него, как учатся жить без любви после смерти родного и близкого человека. Жизнь входила в новую фазу, какой она ещё не знала, – «фазу осмысления». Год страданий укрепил её дух, подвёл итог всей жизни. В молодые годы, когда жизнь кажется вечной, хочется одного – любви; всё остальное кажется второстепенным. Жизненные фазы: материнство-отцовство, удачи-неудачи – для молодых космос, в котором они не бывали.

О том, что жизнь с рождения запрограммирована на периоды, в молодости не думают. И это правильно: периоды – удел стариков.

Фраза «жизнь – не только удовольствия» для стариков банальна, как библия, потому как они уже всё испытали: взлёты, падения и даже невесомость. Они знают, что в голод – один смысл жизни, в болезни – другой, в войну – третий. Познав и пережив многое, старики просветляются – становятся безгрешными. Такими и уходят. А иначе и рая бы не было; рай младенцев Тося объясняла безгрешием с рождения. Рождение и смерть – это таинство одиночества, но, отправляя людей на тропу жизни, Бог запрограммировал им тропу непросветлённых. Рассуждая так, или приблизительно так, она себя успокаивала.

Главный смысл жизни – продолжение рода – она выполнила. На новом этапе её смысл сводился к простой истине: не быть обузой детям, то есть быть здоровой телом и духом. Что ж, она начнёт путешествовать, больше бывать на природе, займётся здоровьем – тем, на что никогда не оставалось времени. И проживёт эту фазу достойно до поры, пока не получит знак свыше; знак, что путь просветления пройден и она входит в последнее таинство одиночества, – дорогу смерти.

Интересоваться здоровьем бывшего мужа было для неё так же естественно, как интересоваться здоровьем родственника. Если бы ей раньше сказали, что такое возможно, она бы посмеялась, а, может, и в глаза плюнула. Раньше без Ваниных рук, ног и даже храпа тело теряло силу, тепло, защиту. Без него она не засыпала, как не засыпала без тёплого одеяла. «Вы давно с отцом встречались?» – спрашивала она детей и пеняла им, что они не находят для него времени.

Десять лет уже. Без него. Она научилась спать, есть, ездить к морю, посещать выставки и вечера, выращивать летом овощи. Уверовав в то, что «просветляется», вела, тем не менее, активный образ жизни.

Однажды отправилась в больницу проведать приятельницу, страдавшей гипертонией, – соседка по палате страдала тем же. Рассказывая, как две недели отдыхала у моря и как к ней клеился один старик из Томска, Тося в сценках представляла то себя, то воздыхателя, и палата временами взрывалась от смеха. Эта весёлая безудержность насторожила медицинскую сестру; она вошла отругать их – им-де покой нужен, но, измерив давление, успокоилась: «Положительные эмоции – таблетки от болезней». При расставании больные женщины изъявили желание проводить Тосю этажом ниже. В весёлом настроении шли они по коридору, и вдруг больной, которого провозили мимо, выдохнул:

– То-ося!

Она взглянула и – застыла: муж! Похудевший и почерневший, он мало напоминал того Ивана, которого она знала, любила, помнила. Перед нею лежал старый, беспомощный, беззащитный человек.

– Ва-аня, ты-ы? – пришла она, наконец, в себя. – Что случилось?

Санитар сообщил, что больного везёт на операцию.

– Какую? – пошла она рядом с кроватью.

– Позвоночник, – слабо уточнил Иван.

– Можно тебя навещать?

– Конечно. Надеюсь, жив останусь.

– А твою… Её не впустили?

– Мы разбежались. Уже давно.

Тося хотела уколоть, что молодым-де старые да больные не нужны, но промолчала. В душе боролись обида, жалость и любовь – ангел молодости и надежд. Победило, к счастью, последнее – вспомнила, как вдвоём разъезжали они по Сибири, Испании, Чехии, как была она счастлива от его заинтересованного взгляда и энергетики, под крылом которой жизнь была содержательной, спокойной, защищенной, и сказала банальное:

– Всё будет хорошо. Бог даст – поправишься.

За два месяца он пережил две сложнейшие операции. И всякий раз, когда приходил в себя, рядом была она, его Тося. Приходили дети, внуки. Слушая их рассказы о личных и вселенских проблемах, он обретал утраченное было ощущение семьи и востребованности, испытывал радость, что его воспринимают своим, родным и близким, – тем, с кем делят тревоги, планы, радости. По утрам он ждал её и, когда в дверях палаты появлялась она, его взгляд загорался по-молодому.

– Ну что, прогуляемся? – спрашивала Тося и, не дожидаясь ответа, отправлялась за креслом. Он сползал в него, и она везла его в парк. Там с её помощью поднимался, и они медленно начинали своё шествие по аллеям. Держась за спинку кресла, он катил его – она шла рядом, всё о чём-то рассказывая и следя, чтобы он не споткнулся. Со стороны казалось, что встретились друзья, которые давно не виделись.

После выписки он коротко спросил: «Мне можно домой?»

– Ну, разумеется, Ловелас, – улыбнулась она.

Когда открылась дверь и он попал в плен родных, знакомых стен, на глаза его навернулись слёзы. Скосив взгляд в его сторону, Тося достала из кармана носовой платок и, вытирая ему, как ребёнку, глаза, сказала проникновенно и просто:

– Не надо.

– Тося, поверь, я никогда не любил тебя так, как люблю сейчас. Мужики, мы все проходим через предательство. Сейчас я способен чувствовать любовь не только низом живота, но и сердцем, а это гораздо важнее. Прости, если можешь.

Когда дети, внуки или знакомые интересовались, какие годы были у них самыми счастливыми, они улыбались друг другу, и он признавался:

– Последние четверь века, что прожили вместе.

май 2018

Три встречи

Тёплые дни «бабьего лета» на Алтае – лучшее время года: пора кровососущих мошек и комаров прошла, хрустально чистый воздух звенит, солнце греет ещё по-летнему. Земля насытилась влагой; поля – теплом; огороды – людской заботой и лаской. Всё дышит сытостью и истомой, однако тяжёлая послевоенная пора ещё ощущается. На пятки наступают разруха, голод, нищета, разбои, воровство и подозрительность – суровые нравы сурового времени.

Сосед собирался утром увезти на станцию свою дочь, что каждый месяц приезжала из города за продуктами, и мать Веры уговорила соседа «прихватить» ещё и Веру с детьми. Клади набралось много, но на подводу уложили все узлы. С вечера Вера вымыла дождевой водой голову, искупала в корыте сыновей четырёх и двух лет, ранним утром встала, причесала волнистые, короткие до плеч волосы, разбудила малышей, принарядила их во всё лучшее. Глядя на обилие узлов, сосед удивился:

– И как усё до вагона дотащишь? Поезд ждать ня буде: за минуту и добяжать надо, и у вагон вскарабкаться.

– Свет не без добрых людей, помогут, – отозвалась миниатюрная, похожая на девочку-подростка Вера: 25 лет и дети не делали её взрослее.

– Так у кажного свой груз, а у табе ж не то ко узлы – детки ишшо. Их жа на руки узять надо, шоб ня потярялись.

– Помоги ей, Матвеюшка, – попросила мать, – я «бутылочкой» рассчитаюсь, как приедешь.

– Бог даст, помогу.

Вокзал – новый, красивый, с двумя залами ожидания по обе стороны от входа. В каждом зале – аркообразная дверь. Народу много и все с узлами – всё больше льняными мешками. Мама нашила Вере мешочков, чтоб под силу было поднять: три – с картошкой, один со свёклой-морковью, один с мукой, с луком-чесноком, ведро яиц и сумка с одеждой для детей да едой на дорогу.

В один из залов занесли все Верины узлы. Она усадила малышей на колени и стала ждать, когда сосед занесёт вещи дочери: со знакомыми как-то надёжней. Двери беспрестанно открывались и закрывались, но сосед не появлялся – определил дочь в другой зал. Зал, в котором находилась Вера, гудел пчелиным роем, и она вдруг кожей почувствовала, как этот монотонный гул начал приглушаться. Тишина воцарялась сама собою, без всякой команды, и в полной почти тишине пронёсся шёпоток: «Леньковская шпана во главе с… идёт сюда». Была названа фамилия, но Вера её не расслышала.

Народ рванул во второй зал, и в опустевшем не осталось никого, кроме неё, – узлы стояли в ногах и за спиной. Дверь открылась, шум разбойной ватаги наполнил зал, и Вера в тревоге притянула к себе детей.

– Да мы, оказывается, не только красивые, но ещё и храбрые! – крикнул главарь, направляясь к ней. Тем из его команды, кто кинулся ко второму залу, резко скомандовал:

– Всем оставаться здесь!

Расселись, где кто хотел. Главарь, красивый высокий парень, демонстративно уселся против Веры и устремил на неё пристальный взгляд тёмных глаз. Тонкая полоска бровей. Правильный нос. Пушок над припухлыми губами. Русая голова окантована пышной стрижкой. Открытый взгляд вызывал доверие, но страх, спровоцированный паникой, сковывал её. Насторожённый вопрос в дерзком взгляде он озвучил своеобразно:

– Ты не убежала – к тем. Не боишься?

Чувство скованности медленно отступало – к ней возвращалась уверенность.

– А тебе не стыдно своего вопроса? Приятней, когда уважают, а не боятся. Ты не урод, а симпатичный мальчонка – чего тебя бояться? – словом «мальчонка» ей хотелось подчеркнуть разницу в возрасте.

– Я мальчонка, ты девчонка, – хмыкнул он.

– Я женщина-мать – у меня дети.

– Смотри-ка!.. Разговаривает как!.. С досто-оинством, – хохотнул он в сторону шпаны, поддержавшей смешок. – Меня, слышь, либо боятся, либо оскорбляют. Такие слова, как «шваль», «подлец», ворюга», слышала?

– Я ж среди людей живу – слышала, конечно. Тебе бы не людей пугать, а учиться. Ты ж с царьком в голове. Это ж по глазам видно.

– Ух ты!

Так неплохо, в какой-то степени даже философски, проговорили они более часа до прихода поезда. Шпана слушала молча, а главарь всё вставлял свои «ух ты…», «ишь ты…», «смотри-ка…» Перед посадкой люди из второго зала и часть шпаны рванула на перрон – Вере оставалось просить помощи у своего собеседника. Он протянул было руки к старшему сыну, но тот прижался и испуганно закричал: «Ма-ама!»

– Давай, братва, помогай. Да чтоб… по совести! – обратился он к оставшимся рядом.

Схватил два мешочка и понёсся к поезду рядом с Верой, спешившей к общему вагону с детьми на руках. Двоих нести было тяжело, и она опустила старшего: «Сыночка, беги сам, а то уроню». Главарь подхватил малыша, и она мёртвой хваткой уцепилась за его локоть, чтобы в людской толчее не потерять его из виду. Шпана заняла две нижние полки. Всех, кто намеревался сесть рядом, главарь останавливал окриком:

– Сюда нельзя! Не занимать!

Пассажиры шарахались и искали другие места.

– Всё на месте или чего не хватает? – спросил он Веру, когда, казалось, они закончили грузиться. Она пересчитала узлы:

– На месте всё.

Он сел рядом, коснулся её волос:

– Красивые…

Она улыбнулась и оправдательно произнесла:

– Природные.

– Если б все были такие, как ты… – помолчал и закончил, – бесстрашные, я бы не был таким…

– Возьми в качестве платы мешочек с картошкой.

– Смеёшься? – усмехнулся он и уже на ходу выскочил на перрон.

– Постарайся сделать себя счастливым! Пожалуйста, постарайся! – прокричала она с площадки тамбура и помахала ему вслед.

По приезду в город муж удивлялся, как с двумя детьми и таким грузом она доехала одна.

* * *

Прошло пятнадцать лет.

Заочно Вера окончила юридический факультет Томского университета и теперь работала судьёй Центрального района. Однажды её с коллегой, членом краевого суда, откомандировали в один из сельских районов края проверить работу суда. О результатах проверки в те годы было принято докладывать партийно-советским органам. Справку надо было оставить в райкоме Партии села, но, так как первый секретарь Партии на тот момент отсутствовал, они отправились к главе администрации (в те времена – председателю райисполкома). Доложили об итогах проверки, оставили справку, попрощались и направились к выходу.

Хозяин кабинета остановил их:

– Вера Николаевна, у меня к Вам вопрос. Наедине, – и, обратясь к члену краевого суда, попросил: Подождите, пожалуйста, в приёмной.

Вера заняла прежнее место. Хозяин помолчал, улыбнулся и, наконец, спросил:

– Ты и в самом деле меня не узнаёшь или только притворяешься?

Она удивлённо вскинула брови:

– А почему вдруг – на «ты»? Я вижу Вас в первый раз.

– Ты стала ещё красивее. Короткая стрижка не портит. Строгий серый костюм тоже.

В глазах Веры заиграло любопытство.

– Если мы встречались, скажите, где и когда.

Молчит. Смотрит. Загадочно улыбается. Вера напрягает память, но – увы…

– Мне не нравится эта молчанка. Вы официальное лицо – я тоже. Извините, коллега ждёт, – приподнялась она.

– Помнишь станцию, пустой зал, узлы, шпану и её главаря?.. Это я.

И Вера замерла – впилась взглядом, полным удивления. Да, лицо, и впрямь, напоминало молодого главаря: острый взгляд открытых глаз, те же тонкие брови, продолговатое лицо, правильный прямой нос, рот с пухлыми губами, и только нити серебра – в чёрной стрижке. Во взгляде – тот же насторожённый вопрос, но вместо дерзости – снисходительная мягкость, свидетельствовавшая о мудрости.

– Ты-ы?.. Ты-ы – тот самый главарь?

– Я.

– Ка-ак? Такой пост? Что помогло? – она крепко сжала его руки. – Рада. Очень. В тебе и тогда был виден характер. Рада, что сумел себя сделать Личностью.

– Не я сумел – ты, – открыл дверь в приёмную и попросил: Подождите, пожалуйста, минут тридцать. Помогло не ЧТО, а КТО. И этот КТО – ты. Ты уехала, а я всю ночь не спал. Перед глазами стояла ты, в ушах звучал твой голос. Прошёл день, прошла неделя, а ты – всё перед глазами… И понял – влюбился. Впервые. Дела шпаны стали неинтересны. Они это чувствовали, начали упрекать.

– Да пошли вы!.. Гусь свинье – не товарищ, – послал их, куда подальше, и ушёл. Навсегда. Ходил на вокзал – надеялся встретить. Искать было бесполезно – не знал ни имени, ни фамилии, но мысленно называл своей черноволосой ласточкой. Пошёл к секретарю комсомольской ячейки села и расплакался. Рассказал о грабежах, кражах, о желании учиться. Он выслушал и предложил стать бригадиром отсталой тракторной бригады. «Вытянешь в передовые – поверю, что чего-то стоишь. Нет – пеняй на себя». В бригаде все – опытные технари, а техника стоит. Но это был мой шанс, и я боялся его потерять. Бригада надо мной издевалась, так как в технике я был ноль. Двое старых, тракторист и комбайнер, пожалели меня и начали объяснять, как и что надо делать. Я кричал: «Негодяи, бездельники», заставлял бригаду работать, а меня посылали куда подальше. И тогда с помощью тех двоих, пожилых, начал вникать в поломки сам. Работал ночами. И когда однажды, весь грязный и в мазуте, я завёл трактор, бездельники (те, кто точил лясы) ахнули: «Смотри-ка – завёл!» И меня начали слушаться. Мы отремонтировали всю технику и весной выехали в поле. Так бригада стала передовой. Повысились зарплаты. Словом, меня зауважали. Потом окончил местное сельхозучилище, позже – техникум, а потом и институт. Разумеется, заочно. И стал я высококвалифицированным специалистом в сельском хозяйстве. Не раз избирали депутатом. По служебной лестнице я поднимался всё выше и выше. Понимал, что вряд ли встречу тебя, и всё же верил. И когда сегодня вошла ты, у меня помутнело в глазах. Всё ждал, что и ты меня узнаешь.

– А с личной жизнью – что?

– Ничто. Все годы передо мною стояла ты. Твой взгляд. Твоё бесстрашие. Ум. И чудные каштановые волосы. Не встретил такую, как ты.

– Мне 39.

– А мне 32.

– Я старше тебя.

– Семь лет— какое же это «старше»? Тогда, мальчишкой, я чувствовал твоё превосходство – начитанность и образованность. И захотел стать таким же. Я и сегодня учусь. Изучаю английский. Так что мой ангел-хранитель – Ты…

– Спасибо за добрые слова. Если нужна будет помощь, знаешь, где меня найти. Пора мне – перед коллегой неудобно.

– Подожди. Расскажи о себе, своей личной жизни.

– Я замужем.

– А сыновья?

– Учатся. Старшему – 19, младшему – 17.

– Счастлива?

Вера замялась, но взяла себя в руки и скороговоркой произнесла «да».

– Я бы детей твоих усыновил и любил, как своих.

– Ты во всём успешен. Женись. Это единственное, что тебе ещё надо сделать. Устрой свою личную жизнь.

– Я не хочу снова потерять тебя. Мне тяжело прощаться. Он подошёл, сделал движение – обнять, она отстранилась.

– Годы сделали тебя ещё красивее… – помолчал и продолжил совсем в другом духе – В городе с продуктами тяжело. У нас в районе богатая пасека. Скажи – мёд нужен?

Вера открыла дверь, спросила коллегу, нужен ли мёд. Он сказал, что нужен, и вскоре подъехала машина с янтарными банками – пол-литровыми и литровыми. Вера купила литровую, коллега – две.

– А это подарок детям. От меня, – протянул он упаковку сотового мёда, и машина увезла их на станцию. Она три раза оглянулась – он всё стоял на крыльце.

Всю дорогу думалось о нём – жалела: не спросила, как его зовут. Спросить у коллеги имя и фамилию человека, с которым полчаса разговаривала наедине, было неудобно. «Приеду – посмотрю по справочнику, кто глава муниципалитета в том районе», – решила Вера, однако по приезду попала в водоворот бытовых проблем, в том числе с изменами мужа. Заболела гепатитом, попала в больницу, а после выписки стало не до воспоминаний – надо было срочно забирать из деревни старушку-мать.

В 2017 году Вере исполнилось 79. Её пышная стрижка стала пепельной. Шпана и романтичный главарь забылись. В связи с запущенной формой диабета профсоюз выделил ей путёвку на курорт.

* * *

Госпитализация в двенадцать дней выпала на начало февраля. В один из дней она возвращалась с лечения на свой пятый этаж. Ступила одной ногой в лифт и упала, но сильные мужские руки её подхватили. Моложавый старик взглянул на неё и воскликнул тоном удивления и восхищения:

– Вера Николаевна! Ве-ера Никола-аевна!? Лет сорок, наверное, прошло, как мы не виделись, но, как видите, я Вас узнал.

– А я, простите, нет.

– Не удивительно: сорок лет— целая жизнь. Но на тебя время не действует. Изменилась, конечно, и ты, но всё такая же притягательная. В этот раз я не буду ходить загзагами, лишь скажу: вспомни вокзал, пустой зал, шпану…

– Ты-ы?! – загорелась она, не дав ему докончить. – О боже, узнаю… Не я, а ты всё такой же красивый. Жаль, мне выходить. Надеюсь, увидимся.

И вышла из лифта. На следующий день Вера возвращалась с лечения. Вышла в коридор – он перед нею. Они отошли в сторону.

– У тебя диабет? Это же очень серьёзно, но у него всегда есть причина.

– У любой болезни есть причина.

– Не совсем. И давно ты больна?

– Давно. Все годы, что не виделись. А о причине мы, диабетики, говорим, что она находится на психологическом уровне.

– Ну, и в чём же состоит этот психологический уровень?

– В недостатке любви – организму хочется жизнь подсластить. С мужем мы вместе 60 лет, но мы разные. Я ласковая – он нет. Самец, он огонь. Я – вода. Первые годы упрекала, а потом поняла, что надо принять таким, каким его сделала природа.

– Мне слышать это и больно, и грустно. Теперь понимаю, отчего в твоих красивых глазах прячется грусть и усталость. Они и тогда, в первую нашу встречу, были такими. Я не понимал, а хотелось. Не смог… Со мной эта болезнь к тебе бы не прилипла – я бы на руках тебя носил. Но, несмотря на болезнь, ты всё ещё стройная, и в сравнении с другими женщинами – самая-самая… У тебя всё ещё царственная осанка и царственная походка. Если б мы были вместе, я бы звал тебя своей белой лебёдушкой.

– Умеешь ты, однако, зубы заговаривать. А ты с чем лежишь?

– Сердце.

– А семья?

– После последней нашей встречи хотелось встретиться, чтобы расставить все акценты. Поехал в город, нашёл суд, где ты работала, поговорил с главным судьёй. Он сказал, что ты счастлива и семью свою никогда не разрушишь, и я понял, что ждать и надеяться бессмысленно, – надо жениться. И вот уже 37 лет, как женат. Вырастили дочь, подрастает 11-летний внук. Живут они в Лондоне. Мы часто ездим к ним в гости. В совершенстве владею английским.

– Молодец. Я рада за тебя. Искренне.

– Если бы тогда ты не заговорила меня своей умной речью, я бы не состоялся. Так что хвала не мне, а тебе. Из всех встретившихся на моём пути женщин ты оказалась самой уникальной. У тебя девственно чистая душа, и я буду помнить тебя до последнего вздоха. Верь мне. Мне так хочется тебя обнять – можно?

– Я не против, но кругом люди. Меня через день-два выписывают. Прости, пойду.

На следующий день Веру навестила бывшая коллега с пакетом угощений, и они долго говорили, вспоминали. Когда Вера по переходу возвращалась в своё отделение, увидела его, стоявшего у окна. Он подозвал её.

– Вера, мы два очень взрослых человека. С нами каждый день может случиться самое худшее. Можно мне тебя обнять?

Вера поставила пакет с угощениями на подоконник, скрестила на груди руки и покорно прильнула к его груди. Большими, сильными руками и плечами он накрыл её всю – казалось, она вся поместилась в его руках. Он прижимал её так нежно, словно боялся раздавить, и Веру пронзили эти флюиды. Её душа купалась в энергетике любви и нежности. Такую силу неземной ласки она никогда ещё не испытывала. Два пожилых человека стояли молча, не двигаясь, купаясь в этом озере счастья. Ощущение было божественным – казалось: она в раю. Как долго продолжалось это блаженство, Вера сказать не смогла бы. Не смогла бы сказать, проходил, нет ли кто по переходу, видел их кто или нет, – реакция со стороны после нежности и любви, что заполнили душу, была ей теперь безразлична.

Она чуть отстранилась и прошептала:

– Нагни голову.

Он склонил голову, она прижала её ладошками за виски и поцеловала его в глаза:

– Спасибо тебе за это волшебство. Ты подарил мне столько любви, сколько я не испытала за всю жизнь.

– Сейчас я люблю тебя больше, чем когда-либо. У меня отдельная палата. Давай поднимемся.

– Мне думается, я тоже полюбила тебя, но… – прости, нет. Секс и любовь, на мой взгляд, – не одно и то же. Эти минуты блаженного счастья и тебя в них – грешно разрушать. Эти минуты, что я испытала впервые, останутся во мне и со мной до конца. Может, в другой жизни я снова не узнаю тебя – ты окликни меня. Я обрадуюсь. Прости и – прощай.

Вера взяла с подоконника пакет и ушла… Он навсегда останется в её благодарном сердце. Сердце, что испытало волшебную ауру любви. Как его зовут, она снова не спросила, но – какое это имело значение. Они были созданы друг для друга, и потому Богу угодно было свести их трижды. Ему встреча с Верой помогла обрести любовь, что его совершенствовала, – ей эта встреча помогла понять истинную глубину любви.

Как-то её поразили слова о любви апостола Павла из его 1-го послания корифнянам: «Любовь долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит, никогда не перестаёт…» Как мудро и как – точно!

Отправляя на тропу жизни новорожденных, Бог одаривает их любовью. Наши герои приняли в свои сердца этот небесный дар, не растрясли его и вернули планете Любовь.

май 2018

Курятник и «Семнадцать мгновений весны»

Не мороз был причиной пустых улиц февраля 1975-го – виной тому был сериал «Семнадцать мгновений весны».

* * *

Спросите, как пройти на Новосибирскую 2а, – пожмут плечами. Спросите, как пройти к «Курятнику», оживятся и тут же укажут, потому как почтовый адрес 5-этажного заводского общежития никто не знал; знали кликуху общежития – «Курятник», на каждом этаже которого размещалось не менее десяти семей. Комфортом в «курятнике» была одна на всех кухня и один на всех санузел: старый грязный унитаз, ржавая раковина и почерневшая чугунная ванна, на поверхности которой оставалось не более 10 % белого фарфорового покрытия. Семьям из четырёх человек и более предоставляли большие комнаты – 17,5 кв. м; маленькие комнаты в 8–9 кв.м. заселяли молодожёнами.

Семья Эльвиры проживала в большой угловой комнате с балконом. Из мебели в ней стоял стол, раскладной диван – спальное место супругов, – коляска трёхмесячной дочери, решётчатая кроватка 7-летнего сына и три стула, что со свёрнутым вдвое матрасом превращались ночью в кроватку дочери. В углу, рядом с входной дверью, до потолка возвышался «шкаф» – бумажные коробки с постельным бельём и одеждой. В семье много чего недоставало, зато на столе красовался ящик-телевизор, рядом – ночная лампа. Всё бы хорошо – беда, что в морозы промерзала угловая стена.

За окном хозяйничал сибирский мороз, рисуя узоры на стёклах. Муж приходил уставший; его встречала не менее уставшая от домашних дел и забот с детьми Эльвира, зато по вечерам отдыхали у телевизора, и в такие часы их комната превращалась в кинозал. На вымытый к тому времени пол усаживались впритык жильцы всего этажа и при свете ночной лампы смотрели сериал «Семнадцать мгновений весны». Тишину во время сеанса нарушали негромкие вздохи, охи, ахи и возгласы: «Это ж надо! И чо ж дале-то?..»

В конце февраля Эльвире вздумалось освежить комнату к Международному женскому дню 8 Марта. Проводив сына в школу, мужа – на завод, вынесла в коридор нехитрую мебель и коробки с одеждой, застелила диван газетами, развела в ведре извёстку. Перед тем, как приняться за побелку, накормила Машеньку, и она вскоре уснула. Уложив её в коляску, укрыла одеяльцем и выставила коляску в коридор.

К концу рабочего дня в комнате пахло извёсткой, чистотой, свежестью – мебель к тому времени Эльвира успела расставить по местам. Накормив мужа и сына ужином, она туго перепеленала дочку в байковые пелёнки и уселась с нею на диван – покормить. Муж включил телевизор. Наступало блаженное время отдыха. Держа дочь у груди, Эльвира откинула голову на спинку дивана и… не заметила, как уснула. Жильцы этажа – взрослые и дети – без стука, бесшумно, один за другим заходили, как к себе домой, «на кино», что начиналось после программы «Время». Молча, по-азиатски, усаживались на полу— в предвкушении, что им выдаст маленький экран «ящика».

Сериал в тот вечер Эльвира не смотрела – с дочерью у груди перед экраном так и проспала. Калачиком в кроватке свернулся сынишка и тоже уснул, накатавшись днём на санках и надышавшись кислорода. Несмотря на холодное дыхание невысохшей стены, от скученности людей сделалось душно – пришлось открыть в коридор дверь. После сериала жильцы с чувством благодарности бесшумно и поочерёдно покидали «кинозал» с пожеланиями спокойной ночи хозяевам.

Муж проводил гостей, и после вечерней гигиены разбудил Эльвиру. Она в полусонном состоянии уложила дочку на вдвое сложенный матрас, забыв накрыть её ватным одеяльцем и отодвинуть стулья от всё ещё мокрой стены. Легла и, словно в бездну, провалилась. Ночью муж подошёл к дочери и обнаружил, что мокрые пелёнки примёрзли к стене.

– Ё-твою мать! Ты чего девчонку не укрыла?! – проворчал он громко, разбудив Эльвиру. – Где одеяльце?

Не понимая, каких признаний от неё требуют, Эльвира, что секунду назад была радисткой Кэт из сериала и прятала-спасала от фашистов своего и чужого ребёнка, насторожённо удивилась:

– Какую девчонку? Какое одеяльце?

– Ты чо… твою мать! Гляди – пелёнки к стене примёрзли! Помоги их отодрать.

С трудом выйдя из образа киношной радистки, Эльвира кинулась спасать свою реальную дочь. Холодные и мокрые пелёнки примёрзнуть к тельцу, к счастью, не успели. Эльвира перепеленала девочку, супруги успокоились и снова погрузились в сон. Повернувшись спиной к мужу, Эльвира в очередной раз приложила малышку к груди. Обнимая её левой рукой, чтобы не скатилась на пол, для надёжности прижала её правой рукой вместе с общим супружьим одеялом.

И вот уже Эльвира – не Эльвира, а радистка Кэт. Чтобы войти в доверие к штандартенфюреру, её забросили в тыл противника в большой, красивый двухэтажный особняк с холодильником и стиральной машиной – предметами, которые облегчали быт и о которых мечталось Эльвире. Всё бы хорошо, беспокоило сверхсерьёзное задание – добыть секретные сведения для разведчика Штирлица…

Переодевшись в костюм горничной, «Кэт» в один из воскресных дней проникла в офис штандартенфюрера. Держа на согнутом локте левой руки охапку колотых дров, она поднялась в его кабинет, придерживая их правой рукой. Но тут её взгляд приковала красивая, с росписью под гжель печь, что напоминала камин. Печь гипнотизировала, и Кэт забылась… Размышляя, как из обычной синьки для побелки получить такой же оттенок, чтобы разрисовать, к всеобщей зависти соседей, стены своей комнаты, она заворожённо разглядывала узоры, пытаясь их запомнить.

Удерживать в левой руке дрова, что оттягивали руку, становилось всё тяжелее – от боли «Кэт» пришла в себя и вспомнила о задании. Испугавшись, что его провалила, решила, что должна освободиться от дров. Разжав локоть левой руки, она выпустила дрова из объятий, с силой бросила их на пол, с облегчением вздохнула и начала отряхивать руки. Освободившись от тяжести, легко подошла к столу, выдвинула ящик с секретными документами и лихорадочно принялась фотографировать, но тут в комнату вбежал муж и закричал:

– Ё-твою мать! Ты чем занимаешься? Куда ребёнка девала?

Крик вернул Эльвиру в реальность – Машеньки рядом не было.

– А где Машенька? – испугалась она.

– Вот именно – где? Одеяло сбрасывала… Руками размахивала… Куда дочку девала?

– Я-я – размахивала? Сбрасывала?

– Про то и толкую. Где дочь?! – властно прохрипел он.

Эльвира встала, нажала на кнопку ночной лампы, поискала – Машеньки не было. Мороз, похоже, крепчал: угловая стена покрылась инеем, снежные узоры на большом окне превратились в сплошной белый бархат, но, к счастью, от горячей батареи шло тепло. Эльвира села, прикрыла лицо руками и тихо завыла. И вдруг, уставившись мокрыми глазами в лицо мужа, заёрзала, ничего не объясняя. Медленно соскальзывая с дивана, она заталкивала босые ноги всё глубже под диван, точно что-то нащупывая. Вскочила, нагнулась и – о Боже! – знакомый свёрток… Под выдвижной частью дивана, у спинки каркаса, лежала Машенька.

– Да моя ты золотая! Да моё ты солнышко! Даже не пикнула… Виновата я, моя маленькая, моя сладкая. Это не я, это сила искусства меня подвела, – лепетала Эльвира, извлекая из-под дивана дочь, которая продолжала тихо посапывать.

Мороз крепчал. В комнате было свежо, чисто и уютно. Семья досыпала, набираясь сил для завтрашних будней.

сентябрь 2019

История пропавшего фото

Немецкое Поволжье. Мариенталь. 24 февраля 1941-го. В семье Германов праздник. День рождения Лиды – красавицы, любимицы семьи, отличницы и школьной активистки. Из двенадцати детей Фроси (Euphrosina) выжило лишь три девочки. У двух взрослых дочерей свои семьи и дети. Лида – последыш, родилась, когда детей уже не ждут. Сегодня ей двенадцать. Подарок, кружевной воротничок из белых ниток, Фрося связала ей и 3-летним внучкам – близняшкам Ирме и Ане.

В бревенчатый домик из кухоньки и просторной комнаты, где спали, ели, встречали гостей, сходились семьи старших дочерей и близких родственников. Фотограф задерживался. Дети играли в сторонке, взрослые за столом вели тревожные разговоры. Вспоминали первую мировую, немецкие погромы в России, что, слава Богу, не коснулись Мариенталя, и говорили о войне в Европе: «В СССР пока, к счастью, спокойно, но всяко может быть: война на то и война – неожиданным вихрем налетает». В дверь постучали, и всё пришло в движение – заговорили шумно, весело, дети запрыгали, захлопали: «Фотограф, фотограф приехал!» Он определил, куда с учётом солнечного света повесить задник, и 12-летнюю Лиду поставили в центр, а по бокам – 3- летних близняшек.

– На всю жизнь память будет, – поправляла Фрося кружевные воротнички, – после слова «внимание» не моргайте, а то слепыми получитесь.

* * *

Затем продолжилась обычная, со своими хлопотами жизнь. Лида при случае напоминала, что повзрослела, – 12 лет и через два дня 5 месяцев. Но!.. 22 июня 1941 года взорвалось радио: «В 4 часа утра без объявления войны…» И женщины, как с ума посходили: «О Езус! Война!.. Война!.. Война!..» Плакали, падали на колена, кричали, охали-ахали, будто наступал конец света. Те тревожные дни начала войны врезались в память Лиды навсегда по реакции женщин и их крикам. И позже, когда заходил разговор о войне, снова и снова всплывали раскрытые и орущие рты, безумные глаза, поднятые к небу руки и крики на все лады. Эту сцену, бывало, она видела и во сне. Война в её сознании ассоциировалась не с голодом и трудностями, какие выпали на долю депортированных немцев, а с женщинами – орущими, бегущими, падавшими на колени и молившими о пощаде.

* * *

Наступил август и его трагическая для немцев дата – 28… И всех немцев с ярлыком «шпионы-диверсанты» начали выселять за Урал. Люди попадали в разные эшелоны, разные обозы… Многие умирали по дороге в морозную Тьмутаракань, где трудно выживают. Терялись родственные связи. Семья Германов оставалась, к счастью, всё ещё монолитом. Конечным пунктом, куда их привезли, стал Алтай – Степной Кучук Родинского района. В селе была 7-летняя школа, и Лида возобновила занятия в классе, в каком ей и полагалось быть, – пятом. Она быстро овладела русским языком и быстро сошлась с русскими одноклассниками.

* * *

И в неё влюбился русский мальчик— Миша Цапко, что оказывал ей знаки внимания и провожал из школы. Однажды, увидев их вместе недалеко от дома, Фрося на немецком (русского языка она не знала) велела дочери не задерживаться на морозе. Маму было принято слушать, и, чтобы выйти из затруднительного положения, Лида пригласила Мишу в гости. Угостить было нечем – спросила:

– Хочешь посмотреть наши фото?

– Хочу.

Мама Фрося открыла сундук, достала в тёмно-синей тряпице узелок, вынула из него в твёрдом картоне массивную папку, где хранились документы, отобрала пакет с фотографиями и села за стол. «Давайте смотреть вместе», – пригласила она на немецком. Миша подставил Лиде табурет, а сам уселся на колоду. Мама объясняла, дочь переводила: «Это папа с мамой, бабушка с дедушкой, тёти, дяди, соседи, моя одноклассница…» Фотографию Лиды с племянницами Миша рассматривал долго. Просмотренные откладывал, а эту из рук не выпускал. Фото закончились, и Фрося принялась складывать их снова в пакет, чтобы вернуть его в папку с документами, однако фото Лиды с близняшками Миша отдавать не хотел.

– Я возьму его с собой, покажу маме, – спрятал он руку за спину.

Фрося запротестовала, жестами изображая «не-не», но Лида убедила маму, что Миша вернёт фото. Вскоре, однако, отца Лиды арестовали без права переписки, всех немецких мужчин и женщин взяли в трудармию, и Фрося осталась одна с несовершеннолетней Лидой и шестью внуками, младшему из которых было пять месяцев – было не до фото, и о нём забыли. Монолит распался… Как выживали, одному Богу известно. Спасала корова, что, по указу, взамен оставленной в Мариентале, выдал им колхоз, лебеда-крапива да добрые русские люди, вроде семейства Цапко, что тайком подбрасывала то лепёшку, то картошку, то жмых, а то и овсяных зёрен.

* * *

После десяти классов – достойное по тем временам образование – Лида около четырёх лет проработала в Степном Кучуке учительницей. В 1953 г. умер Сталин, и вскоре для немцев начались послабления. Мишу призвали в армию, Лида вырвалась в столицу Алтая Барнаул и заочно поступила в пединститут. В очередной рабочий отпуск Лида решила навестить в Степном Кучуке Мишину маму.

– Я Лида Герман, мы дружили с Мишей, – представилась она после приветствия.

– Ли-ида! Не узнала тя, – обрадовалась женщина. – Как же, как же, помню… Дуже хорошо помню! Похорошела… Миша мне все уши про тя прожужжал.

– Тётя Мария, я пришла взять фото, где я вместе с племянницами. Миша обещал его вернуть, но нам, сами понимаете, было тогда не до фото, – объяснила Лида цель визита после расспросов, где и как она.

– Ну да, в горе людям не до фото. Помню, как вам было. Но правда, Лидочка, рано ли поздно ли всё одно выныривает— вынернет она и про твово отца, и про наших русских немцев.

– Тёть Мария, отдайте мне то фото.

Женщина задумалась, поднялась и подошла к стене, где в большой раме под стеклом разместилось много маленьких фото.

– Нет, Лидочка, без Миши я те фото не отдам. Он во флоте служа и наказал яго беречь, как само дорого, шо у его есть. Так шо подождём Мишу из армии. А фото – вот оно! На стене. Я в передний угол яго определила вместе с другими, тож для нас дорогими. Иди, глянь. Отсюда оно никуда не денется, потому шо Миша наказал его беречь. «Ежли пропадёть, – пужнул он меня, – мне счастья не буде».

Лида подошла и, чтобы скрыть слёзы, умышленно долго разглядывала и другие фото. Вспоминая себя счастливой в тот, свой двенадцатый День рождения, когда ещё были живы отец и мать, какое-то время не могла говорить. Успокоилась и попросила:

– Тёть Мария, давайте, я аккуратно его выну. Миша не обидится.

– Не, не-е, Лидочка, и не уговаривай. Без Миши – ни за что!

* * *

В разные уголки большой страны уехали из Степного Кучука семья Цапко, Лида и сёстры-близняшки: попробуй – разыщи. Лида вышла замуж и уехала в Германию, замуж вышли близняшки – женился, видимо, и Миша.

Позади – полвека. Из многочисленной родни, видевших то фото, в живых оставалась Лида, её сестра – мама близняшек, и они сами. Когда собирались вместе, смотрели альбом, говорили о жизни «дома» – на Волге. Сожалели об утерянном фото: «Вот бы его найти!» Попытки отыскать семью Цапко делали они не раз, но… безуспешно. Взглянуть ещё раз на фото не удалось, к сожалению, ни главной героине Лиде, ни её маме Фросе, ни матери близняшек – не дожили…

* * *

Уж 20 лет, как Планета отсалютовала третье тысячелетие и новый, XXI век… Из тех, кто помнил фото, в живых оставались лишь близняшки Ирма и Анна, каждой из которой ни много ни мало – 82…

В один из горячих майских дней 2020-го Анну в пять утра разбудили шумные взмахи у изголовья. Она постучала по стене – отпугнуть нечистую силу. Поднялась, выглянула в открытую дверь балкона. Пусто. Решив, что хлопки либо почудились, либо были с соседнего балкона, снова легла. Минут через пять взмахи, похожие на царапания, повторились. Обследовала постель. Пусто. Снова легла. Едва задремала – снова «царапания»… Открыла глаза, повернула голову на звуки, и тело покрылось гусиной кожей: глаза в глаза на неё грустно глядел чёрный дятел, точно молил о пощаде… Желая отпугнуть его, Анна замахала рукой. Птица не исчезала – видимо, застряла между спинкой кровати и стеной. Анна поднялась, отодвинула деревянную кровать, и птица, словно раненая, захлопала крылышками – для взмахов не хватало места. Анна выпустила на волю несчастную блудницу и озадачилась: «Быть известию, но… какому?»

Днём заиграл телефон, и в нём защебетала Ирма:

– Ань, слушай, что расскажу! Сегодня нам был звонок: «Вы Ирма Рудольфовна?» – «Я». – «А фамилия Цапко вам знакома?» – «Ещё как знакома!» – крикнула я и рассказала историю про фото. «Поразительно», – произнёс мужчина в трубке и сообщил, что видел такое фото в семье своего дяди – Миши Цапко, что женился на Нине Маховицкой. У меня мурашки: да мы же с Ниной подружки были, учились в одном классе! Миша, царствия ему небесного, помер, а Нина живёт с детьми в Подмосковье.

От радостного известия в старушках ожила жизненная энергия. Казалось, проживут ещё одну жизнь – смеялись, пели, танцевали, словно молодые. Через два дня вместе с приветами от Нины мужчина прислал по электронной почте фото, что длиною в жизнь – 79 лет – путешествовало по Миру. Вместе с фото сёстры впервые увидели ещё одно: на нём улыбалась молодая Лида – видимо, высылала Мише в армию.

* * *

– Судьбы нет. Есть Человек, что судьбой управляет, – внушали детям в школах СССР.

Подростки не соглашались:

– Не было б судьбы, ею б не управляли. Судьба есть у всего, даже у воздуха, воды, земли: воздух, к примеру, загрязняют, реки осушают и перенаправляют.

Случилась судьба и у фото нашего повествования. Израненное, оно многое повидало, но – о чудо! – ангелам-хранителям захотелось противостоять Судьбе. Они, жаль, не успели вернуть фото главной героине и её маме, но успели зажечь энергию праздника, восторга, торжества в душах двух живых ещё оригиналов, успели вдохнуть в них энергию жизни, юности, воспоминаний об ушедших временах и предках. Ангелы успели… Мистика – да и только!

24.07.2020

Стихи

Ты меня собою наполняешь

Вглядываюсь в лица я прохожих —

разных и нисколько не похожих.

И тебя вдруг замечаю, – знаешь,

ты меня собою наполняешь.

Прячут в хмурый день морозный лица —

на моём же солнышко искрится:

поцелуи вспоминаю… Знаешь,

ты меня собою наполняешь.

Я в твоих глазах себя лишь вижу,

счастливо скользим вдвоём на лыжах.

Сосны и снега, как в сказке… Знаешь,

ты меня собою наполняешь.

Я спешу к трамваю, на работу, —

муравьями мельтешат заботы.

Нам бы супчику на ужин… Знаешь,

ты меня собою наполняешь.

Вот уж гомон в доме слышен детский,

Скачут малыши орехом грецким.

Улыбаемся друг другу… Знаешь,

ты меня собою наполняешь.

Чувствую я: холод в спину дышит,

оттого что ты меня не слышишь.

Страстью новой нынче ты охвачен —

смак семьи тобою, жаль, утрачен.

февраль 1990

Супружеская ссора

Голос де́вичий, медовый —

нынче медный, громовой,

бабий,

ржавый,

и калёный,

и рычащий,

жестяной.

Это ссорятся супруги

на повышенных тонах.

Не перечит муж —

испуган.

Слово скажет —

лишь в сердцах.

А жена всё атакует,

раскалилась докрасна.

Он к двери —

затылком чует

тихий плач:

«А ты куда?!»

Повернулся у порога:

– Ухожу подальше прочь.

– Да-а?.. Уходишь?.. Как ты можешь!

Без тебя мне

жить невмочь!

Рассмеялся… Не сдержался

у двери —

на рубежах.

А она к нему:

«Твоя я!»

и повисла на плечах.

январь 2004

Пригодичу

Я не поэт – ждала:

Заговорят о нём

Не прозой, но стихом.

Грустят

Уж много дней:

Ушёл в проём…

Видать, ему важней

«Храм. Распятье. Иконы»

В царство Вечности – бронь.

Тьма. И свет. Перезвоны…

Доброй памяти – трон!

Из той космической дали

Прошу: минутку удели!..

И не забудь потом – в тиши

«Целую ручку» отпиши…

декабрь 2009

Ответ ерша зловредным…

Ухи Митяня без ерша,

Понятно, вкусной не сготовит.

Что делать? Дать ему леща,

Пульнуть под стол – пусть думает…

А ёрш средь ножек под столом

За ногу цапнул Повара.

Тот разразился, словно гром,

Схватил ерша и – в озеро.

С тех пор Митяня средь ершей

Не ищет больше уж поэтов.

Теперь он повар кислых щей

И автор дёрганых куплетов.

2009

Плагиат, или Искусственный интеллект

Хотел блеснуть талантом и умом…

Увы, на них не кот наплакал – Бог.

И оттого талантлив он в другом:

ворует строки. Доказать подлог

лишь можно ядом меткого стрелка,

что убивает выжигу-сачка.

2009

Мини-строфы

* * *

Не хочу участвовать «во имя»…

Лить я кровь «во имя» не хочу.

Я хочу для блага – не «во имя» —

зажигать для каждого свечу.

2009

* * *

Просторы мне милы и степи,

Ковыль, бураны, круговерти.

И говорок сибирский русский,

Что в умных книжках прозван суржик.

2010

* * *

Луна беременна сегодня,

циклопом смотрит с высоты,

как все мы любим первородно

внизу двуглазо: я и ты.

2013

* * *

Базар волнуется, хитрит, ловчит —

но все ему наносят свой визит.

Юнец ты иль старик – не важно:

в большом гареме всё продажно.

2013

* * *

Всё после зимней летаргии оживает,

как после спячки пробуждается медведь.

Коль доброта, тепло и солнце

нас пронзают,

готовы с Дьяволом делить мы чебурек.

2015

* * *

Случается, порой галиматья

гремит, как небо в грозы.

В веках же остаётся лишь строка

и слово «виртуоза»:

«В душе Ванятки – серый день.

Дела его – все набекрень.

Прислала Зоя эсемес —

к делам взыгрался интерес».

2015

* * *

Модель стиха, фасон его

и точность умной мысли

определяют то лицо,

что на бумагу вышло.

2017

* * *

«Не лги, не укради и не убий», —

нас учат с детства мамы, школы,

но заповеди взрослым не указ,

и, вырастая, маленький Андрий

строчит уже не Бога – свой приказ

по праву силы, а не протокола.

2015

Осенние женщины

Осенняя пора. Дары и разнотравье.

Пленительная радуга цветов.

И в этом мире, красочном, нарядном,

мы услаждаемся обилием плодов

и женщинами в возрасте осеннем,

чьи частные плоды уж подросли.

В любви они искусней, совершенней:

ромашковою осенью сильны!

июнь 2017

Стерва

Хочу быть тобою растерзанной

Хочу, как тогда, допьяна.

Не знала, что можно быть стервою, —

Сегодня я стерва до дна.

Уже от тебя не прячу

Голодное тело своё.

Ты любишь меня, Кукарачо,

Волшебное счастье моё.

Давно уж не слушаю толки —

Люблю и постыдно грешу…

Сегодня туда, в задворки,

Стремлюсь на свиданье – спешу.

Встречает меня нетерпенье

И похоть от Бога в глазах.

Я радуюсь воскресенью —

Витаем не в облаках.

март 2010

В борьбе за кресло

Умолк Орфея чести голос,

Стал пленником земли сырой,

Упал немой, как хлебный колос,

В нечестной, с пулями, борьбой.

Звучал тот трубный голос веско,

Без пафоса фальшивых нот,

Но Зависть, Ненависть и Некто

Раскрыли свой смердящий рот,

И кресло занял гнусный Янус,

Родня министра, совесть – ржа,

Теперь глядят они, как Страус…

Плевать на толки:

власть – Госпожа!

апрель 2010

Сестре Изольде

Откуда ей в детстве знать было про то,

Сколько всего в ней будет ИЗО?..

ИЗОляция в тьмутаракани,

ИЗОбилие инь и яни,

ИЗОбражение на песке,

ИЗОстудия – в слепой мечте.

ИЗОгнуть предстояло не лень,

но Усталь в Усмерть

ИЗО дня в день…

Вся ИЗО льда и золота —

от тяжких трудов

ты измолота.

2011

Миграция

(в шутку и всерьёз)

Ещё Земля-шкатулка

бурлит

японцем, немцем и венгром.

А где лежат останки

бинит?

И где найти нам

гуронов?

Поют, танцуют татары,

Как пели до них

хазары.

Мир всё ещё

помнит римлян,

А что он знает

про динлян?

Теряет Мир

народы и страны.

Но живы, к счастью,

печки… Иваны.

А, значит, —

вечен Мир и миряне!

Надеюсь, с ними —

и россияне.

сентябрь 2011

Фукусима

Случается,

смерть налетает порой

цунами —

кривой дугой.

Случается,

дышит она Фукусимой —

воздухом Херосимы.

В томительной боли

планета Земля

Вмиг съёжилась,

словно застыла.

Я выжил —

погибла семья и родня.

Нет смысла мне жить —

без тыла.

Но вдруг у стены

сдетонировал голос

отчаянный… детский —

страдания сторож.

Заплакало горе кровавым дождём.

Мы – выживем, верю.

Мы сила – вдвоём!

сентябрь 2011

Талант, успех и вороньё

Талант – печать небесная от Бога.

Успех обязан связям, деньгам, толкачу,

и потому обычный макинтош в дороге

нежданно зачастую сходит за парчу.

Талант от времени, как и стекло, мутнеет

в угоду воронью с душой крыла чернее.

Огрех чужой оно раскаркает удачно

в расчёте на себя – и, поверьте, смачно.

Так вороньё коварством пауком Фалангой

присвоило алмазы – было, как в аду.

Летало и кричало матом над ярангой,

что даже чукча понял: где ворон – жди беду.

декабрь 2011

Помню сердце твоё

Я не помню лицо – помню сердце твоё.

Грусть-тоска на душе и мурашки…

Я не помню лицо, но всегда жил во мне

запах папы и запах рубашки.

Помню мягкие руки твои и тепло,

Помню, в вальсе с нами кружился.

Я забыла лицо – столько лет пролегло…

Ты на корточки вдруг опустился,

Прошептал: „Ангелочки, – к себе нас прижал, —

я вернусь… Остаётесь вы с мамой».

И накрыло нас вскоре, как девятый вал,

безутешной бедой – панорамной.

Ты прости мне, отец, я не помню лицо —

помню сердце твоё золотое.

Это сердце во мне наливалось свинцом,

но ни разу не знало простоя.

Я не помню лицо – помню сердце твоё…

июнь 2012

Горькая память – Богу упрёк

Как угадать бесполой пули свист,

Что знай себе танцует смертный твист?

Ей все равно, с каких солдат краёв, —

Ни генералов ей не жалко, ни бойцов.

И кланяются вечности бойцы,

Что наши-ваши – Богу все свои.

Как далеки жена, отец и мать!..

Хотя бы раз-разочек всех поцеловать!

А в глубине России их сыны,

Обласканные ласками войны,

Росли-мужали в сёлах трын-травой,

Ютясь с клопами, вошью и блохой.

Давно уж нет отцов и той страны,

Дошаркивают нищие сыны —

Свидетели тех чёрных, грозных лет,

Но мёртвым до живых теперь и дела нет…

У них и дом другой – погост и крест,

Смиренье в нём да тишина окрест.

Поют в нём ангелы, поёт Христос…

Зачем, Господь, живых

бросаешь нас в хаос?

2016

Баллада о военном детстве

Настенька грустно плелась под горой —

Женщина бродом спешила домой.

Дочку признала, крикнула: «Ты?..

Что-то случилось? – и, прыг, из воды. —

Милый мой ангел, радость моя,

Что привело тебя грустной сюда?

Кто-то обидел?.. Животик болит?

Чем объяснить, признавайся, твой вид?»

Настенька сжалась: как грусть рассказать?..

(Было малявке всего только пять.)

Смотрит с вопросом и болью в глазах —

Скоро уж личико будет в слезах.

«Домик наш, мамочка, он, как сарай,

Шурка сказал: сама в нём играй.

С мамой живёт он и вместе с отцом.

В домике светлом, с высоким крыльцом.

Сад у них есть, ещё книги в шкафу —

Я только Бимом похвастать могу.

Встанет на лапки, пролает пять раз,

Шурка похвалит и хлеба подаст —

Белый, пахучий такой каравай.

Руку протянет, кричит: догоняй!

Шурка на речке купается с папою —

Я в огороде траву только тяпаю.

Ты весь день в поле, я всё одна;

С Шуркою – бабушка, тётя, родня.

Где, скажи, папа, хочу под крыло,

Пусто и грустно мне без него!..»

Девочка стихла, приникла плечом —

Сердце у матери сжалось клубком.

В шоке несчастная смотрит на дочь…

Что ей сказать? Как печаль превозмочь?

«Мир этот – круглый, огромный, большой…

Всякий живёт в нём: здоровый, больной,

Хмурый, весёлый, богатый и бедный,

Ласковый, смелый и трус бесполезный.

С добрыми рядом найдётся и злой,

Главное – не озлобиться душой.

Есть и счастливые, есть и несчастные.

Бог сотворил людей разномастными —

Белыми, чёрными, даже раскосыми,

Лысыми либо роскошными косами.

Рядом с одними пирует удача,

Рядом с другими горюшко плачет,

Но не бывает и так, чтобы только

Счастье всегда или только беда.

Нашего папу убила война —

Я же с тобою, в окопе дрожа,

Выжить хотела, и верю, что ты

Осуществишь все наши мечты».

Девочка к маме прижалась щекой —

Мысли кипели в ней бурной рекой.

«Знаешь, я думаю, с Шуркою мы

Будем бороться – и против войны».

ноябрь 2016

Без тебя я – льдинка

Элле Александровне Германн

Без тебя я стала льдинкой,

Что на солнце лишь блестит.

Без тебя на сердце дымка,

Голос твой во мне журчит.

Слабый, властный и весёлый,

Он в семье, как камертон.

В праздники – пирог с паслёном,

Жмыха кус, пустой бульон.

А весною – солнца нега,

И в логу журчит вода.

И картошка из-под снега —

Тоже сносная еда.

В стужу были мы водою —

Той, что в реках, подо льдом.

Лето нежило прохладой,

Пахло тёплым молоком.

Нас готовя к жизни взрослой,

Где любовь поёт и плачет,

Утепляла домик мохом

Белкою, увы, незрячей.

Без тебя я стала льдинкой.

Будет время – растоплюсь,

Лёгким облаком, пушинкой,

Кем, не важно – воскрешусь…

Нащебечемся мы вволю,

Вспомним недругов, друзей,

Что не выстрелят укором

За ошибки на Земле.

декабрь 2016

Люди снуют…

Люди снуют… В бутылках – водица.

Голубь воркует в бросовой пище.

В ящике с мусором нищие роются —

дамочка и старикашка ощипанный.

Им бы окурок… Блаженствуют, если

что-то отыщут. Уйдут неспеша,

чирк – зажигалкой, затянутся вместе…

Люди снуют, видать, неспроста.

Парень спешит на свидание к милой —

новый костюм отутюжен с утра;

встретил невесту с улыбкой невинной —

язвой хихикает вслед детвора.

Кто-то на кладбище рвётся с цветами —

кто-то уж с кладбища рвётся домой.

Едут в автобусе между домами

и вспоминают: он был молодой…

Дочь провожает знакомых отца,

не отрывая с мобильника глаз:

ищет супруга, партнёра, вдовца —

кто ж повстречается ей в этот раз?

Чтобы томаты спасти от мороза,

бабушка в сад спешит, но в метро

дует, сквозит, нет электровоза —

пляшет от холода в старом пальто.

Завтра плюс тридцать, хотя непохоже,

но поливать садоводы рванут.

Вёдра и лейки в руках у прохожих.

Мирно планетствуют – всяко живут.

декабрь 2016

Память пеленгует…

Память пеленгует эшелоны, детство,

где легко дышалось даже в мрачный день.

Жмых и корку хлеба мы делили честно,

щедрые, как лето, с мозгами – набекрень.

Рай наш назывался голытьбой счастливой,

жизнь казалась вечной, как сегодня – день.

Обнимали всех мы – даже злых, ворчливых,

лишь бы нас любили, как бабушкин пельмень.

Видели мы сны, цветные и весёлые, —

в них врывался вороном чёрный цвет войны.

Были мы, видать, не по годам серьёзные,

с непреложной истиной: все взрослые добры.

В добродетель верили, в справедливость, честь.

Ждали дня Победы – святости в раю.

Не слыхало детство: «Каин», «Авель», «Месть» —

знало лишь землянки, голод, степь, тайгу.

Город увидали многие лишь в двадцать,

в нём бурлила жизнь кипятком в котле.

Каин, Авель, Месть… И – мёртвые отцы.

В сказку хоть бы раз на сказочной метле.

Сказки не случилось. В сердце шрамы, гаммы

страха, резерваций, унижений, нищеты.

К букварям рвались мы рьяно и упрямо

не благодаря, но – вопреки.

декабрь 2016

Сказ о музыкальном храме

Деревянный, двухэтажный,

В центре города чернеет

Дом старинный, эпотажный.

В нём звучат поперенно

Моцарт, Штраус и Чайковский.

Был здесь госпиталь в войну,

Нынче – «музыкалка».

Брат ведёт сюда сестру

С нотною тетрадкой.

Не залечивают раны

В доме лет уж пятьдесят.

В нём давно уж нет страданий,

И бойцы в тиши не спят —

Дети музыку творят.

Чинно в дом приводят внуков

бабушки и дедушки.

В их морщинках – света лучик:

За дверями слушают.

Перестройка девяностых

Наглым власть передавала.

– Как нам быть? – с таким вопросом

Обратились к власти мамы.

Ей сказали: нынче Тани

Чистить школу будут сами.

Плачут бабушки и дети:

Штукатурка уж кусками

Валится, и ранен третий.

«Русские» – те, «новые»,

Всё кричали, убеждали,

Что дома торговые

В людном месте прибыль дали б —

Школьный дворик им-де дайте!..

Власть опешила: «А дети?..»

Спорили, дрались – ей-ей.

Разошлись уж на рассвете —

Утро вечера мудрей.

Год учебный завершён,

Сторож постоянно в школе.

Ключ от всех дверей при нём,

Раз законности нет боле

И одни кругом разбои.

Жил директор в доме рядом

Окнами на школьный двор.

Ночью видит: экскаватор…

Возле – двое ведут спор.

Вскоре в дворике том школьном

Рык машины прохрипел.

Закричал директор: «Во-оры,

Вы ж творите беспредел!»

Помешать чтоб яму рыть,

В барабаны начал бить.

Распахнул окно и видит:

К школе люди уж бегут,

Издали кричат-орут.

Сел директор к телефону.

Поднял всех, кого он смог.

Собрались у школы с Богом

На рассвете, в самый срок, —

Коллектив был в сборе полном.

Экскаваторщик сбежал,

Заглушив мотор махины.

Ко двору народ стекал —

Все, кто нищетой гонимы.

Митингуют и кричат,

В суд бумагу написали,

И решили, что отрядом

Надо вора задержать,

Ну, а лучше – в морду дать.

Положили – быть дежурству

Круглосуточному, чтобы

Прекратить это безумство

Новых русских. «А не то мы!..»

– Плачет уж по ним тюрьма!

– Мы в райком пойдём – поможет…

– Это ж, братцы, кутерьма.

– Школу разрушать негоже.

– Ране было всё ж построже…

Вот уж вечер. Прокурор

К школе подкатил на «Волге»

И с толпою разговор

Начал нехотя, невольно.

– В пригороде школа есть,

На трамвае – час езды.

Магазин, поймите, здесь

Прибыльнее раза в три,

Как на это ни смотри.

Комплексов торговых в центре

Не хватает городу.

Мы по договору ренты

Многим дали б фору.

– Слышь, законник-прокурор!

Чо на мо́зги капаешь?

Свой на заднице фурор

Ты чего нам сватаешь,

Чо лапшу нам вешаешь?

– Детям нашим вырастать

Для народа и страны.

Прибылью своею жрать

Вы не нас – себя должны.

Экскаватор месяц целый

Во дворе стоял без дела.

Власть, все «за» и «против» взвесив,

Душ людских не отогрела —

Все стеной стояли смело.

Тёмной ночью вражья власть

По приказу прокурора

Ту махину со двора

Вывезла без разговору.

Деньги скромные по смете

В целлофановом пакете

Получил директор в банке.

Уж строитель на примете —

Широко известный Петя.

Штукатуры красят, мажут,

Пишут план учителя,

Ждут детей – стоят на страже

Увлечённые сердца.

Старый храм стоит сегодня

С надписью мемориальной.

Звуки льются. Сольными

до, ре, ми, фа, си, ля, соль

Дышит воздух школьный.

Приезжают в дом артисты —

Ходят парами они.

И дивуются туристы

Уголочком старины.

декабрь 2016

Хамов мы видали всяких

Слово на заборе

с буквой Ха —

то же самое,

что пентюх, хлюст, мужлан,

мордоплюй, хамло иль хулиган.

Кратко в них выстреливают:

«Хам»!

Он альфонс везде:

в кругу семьи,

в коллективе,

в дружеской попойке.

Чаю даст глоток зимой коли,

бухнет:

аллилуйя вы мне пойте!

Хам бабулю с лёгкостию клюнет,

мать, жену толкнёт —

на слабых накричит,

но пред властными

распустит слюни,

раболепно и услужливо

смолчит.

Шавка, принцип чей

«купи-продай»,

Он слуга любой продажной власти.

Ради славы

очернит, предаст

и любого матами

сгорластит.

Хам не слабоумен,

не дурак —

слабоумна в нём одна лишь совесть.

Нет в ней, жаль,

понятия «антракт» —

можно б отдохнуть

от наглословий.

январь 2017

Я не сюсюкала

Я не сюсюкала с детьми

и не заигрывала с властью,

не знала слов: долги, взаймы,

хоть рвались жилы и запястья.

И сэкономить чтоб копейку,

кроила детям из старья.

Так – из подкладки шёлка в клетку

дочурке шила платьица.

Из старых чёрных брюк отца

парадные строчила сыну.

В них щеголял он лет в двенадцать —

был знаменосцем он дружины.

И голодно коль очень было

во взрослой жизни у меня,

в бор по грибы с детьми ходила —

вся вечером сыта семья.

Я не сюсюкала ни с кем,

хотя бывало и не сладко.

Невмоготу уж коль совсем —

поплачу в кулачок украдкой.

Порою кажется: мат, точка,

но лампочка ещё горит.

Вонзаю в слабость ноготочки —

душевной силы дефицит.

февраль 2017

Прорвусь к потомкам

Прорвусь травой я

меж камней,

потомков

чтоб увидеть звенья.

Ковром я мягким поверней

Приму собой

их боль паденья.

И в бурях,

грома перекатах

о двоедушных дам я знать,

что в стае

сверху

средь пернатых

опорожняют свой рюкзак.

Защита,

коль она корыстна,

колючкой прорастёт внезапно —

на рык и злобу

закулисья

смолой горячею я

капну.

Прорвусь к потомкам

чрез века

сказать им:

мир внутри тебя,

он сердце, тело и вода,

Он наша форма

бытия.

Жаль, эту форму изменить

не в силах я —

лишь укажу

огня ориентир. Он освещает

мглу,

что сковывает душу.

февраль 2017

Свет вечерний в окнах

Люблю я вечерами наблюдать

за окнами, горит в которых свет.

Семья уж в сборе – можно рассказать,

как день прошёл, какой оставил след.

В одном окне свет теплится едва

желтком яичным без эффекта,

в другом висят брильянты с потолка —

сияют радужные спектры.

Свет синий, розовый иль желтоватый

раскроет, видно, нам секрет любви,

пускай банальной, незамысловатой,

но всё-таки без крика: «Пощади!»

Вон в том окне невзрачный, грязный тюль,

плафон простой – горит в нём слабо лампа.

Мужик по пояс голый у кастрюль

на кухне взял еду и вышел с банкой

и доверху наполненной тарелкой.

Садится на диван. Ест, глядя на экран, —

жена меж тем снует по дому белкой.

Живёт, пожалуй, так и таракан.

А здесь чрез жалюзи сквозит уют.

Подросток у стола читает книгу —

готовится к зачёту. Все уснут —

он всё читает. Сдаст-не сдаст – интрига.

Вот бархатом зашторено так плотно,

что кажется: внутри пылает пламя.

За кажущейся сытостью, возможно,

там вызревает чирей – малодрама.

Подслеповатый либо яркий свет в домах —

высотных, низких, дачных, деревенских,

роскошных, каменных, изысканных дворцах —

триумф богатых, средних либо бедных.

март 2017

О выборах

Уж скоро выбирать нам президента,

из трёх голов нужна всего одна.

В квадрат Малевича всех оппонентов

впихнуть, жаль, удаётся не всегда.

Нутро престижно-мрачного квадрата

заполнит гонка хлёстких увертюр…

Но продвигают, жаль, лишь кандидата,

в кармане у кого полно купюр.

В финальном трио-танце всё ж случится —

квадратом замалюют лишних двух.

Вещает пресса… Ей бы умудриться

скрыть глупость власти – сплетничать не вслух:

„Один красивых женщин всё целует,

второй в гостинице насилует портье,

а третий у любовницы ночует

и наспех пожирает яйца Беранже.

У первого – о Боже! – изо рта воняет,

второго лишь заботит портмоне,

а третий… ну, что он понимает?

Не на подтяжках носит брюки – на ремне.”

Чернят от разу к разу всё сильней,

лишь обнажая низость нравов,

однако жизнью битые мудрей:

протестно голосуют – браво!

апрель 2017

Раньше нас кусали вши

Раньше нас кусали вши,

грызли тигры, волки, львы,

ели всех живьём клопы —

нам твердили: потерпи.

Беспокоили всегда

комары, клещи, мошка

саранча, жуки, грызун,

цветоед, блоха-прыгун,

выдры, рыси, леопарды,

росомахи и гепарды.

Нынче нас кусает бизнес

и законы Сильных Мира-с,

потому как нынче страны

ничего не значат сами,

потому как нынче бизнес —

знамя для паразитизма

Хамов, Толстяков и Франков,

Троллей, Никсов и Адамов.

Жил когда-то добрый малый

по соседству с негодяем,

горделивым стариком,

безобразным толстяком.

Лексиконил он в три буквы,

исподлобил на всех букой.

Миру широко знакомы

криминальные драконы,

что, стреляя всюду кровью,

разряжаются грозою,

сея на планете смерти

вихревые, точно смерчи.

Ну, а малый между тем

строил на века эдем

для отцов, детей и внуков,

для любви и для науки,

блага, радости, добра,

для здоровья и тепла,

не прислушиваясь к сплетням,

целясь вдаль – в тысячелетья.

Как-то раз Злодей-сосед

заявился разодет

и с уставом у порога

начал сразу монологом:

«Загордился ты уж больно,

Хватит, пожил ты привольно.

Раз не любишь прогибаться,

я велю со мной считаться.

На тебя по праву силы

напущу лихих громилов».

Верно, было так с Каддафи

И со многими Аджафи.

Коль не в партии Злодея —

станешь жертвою Злодея.

Бандерят дома, страну,

почему – в толк не возьму.

Может, стало эталоном

жить сегодня без закона?

Дом-страна – одна семья,

и живут в ней стрекоза,

саранча, жуки, грызун,

тигры, львы, блоха-прыгун,

мухи, крысы, кролики,

пони-трудоголики,

терпеливые ослы,

гуси, гордые орлы,

беззащитные птенцы

и красавцы-жеребцы.

Плавают в морях дельфины,

что спасают в дни пучины.

Свой у них менталитет —

может нравиться иль нет.

Всё у них для нас чужое:

пение там горловое,

радость вся с притопом,

беды все с прихлопом,

горе, вроде бы, – без слёз,

так у них уж повелось.

Там и любят по-другому,

не по-нашему – дурному…

Не удастся сделать в мире

всех святыми либо гирей

гнид прихлопнуть неугодных,

что кусают и сегодня.

Всякий пусть живёт, как хочет,

иль хотя бы так, как может.

Со своим уставом лезть

в дом чужой – добро не есть.

апрель 2017

Не родись спесивой

У отца сапожника —

сыновья-художники,

доченька-красавица,

что пока слюнявится, —

ей с утра до вечера

в доме не перечили.

Подросла едва она,

очень быстро поняла:

слава будет и почёт,

если стильно запоёт.

Выбрана была арена,

и малявица запела

на крыльце, чтоб сверху вниз

видеть всех, кто собрались.

На концерт сходились дети,

суетясь в кордебалете.

Гордость всякого отца —

взрослая красавица:

ум, и рост, и стать пленяют —

все её боготворяют.

Незаметно для родных,

для себя и для других

возмужавшая Светена

растеряла то добро,

что нам в неведении

Бог дал при рождении.

С той минуты девочку

кликали припевочкой…

Недовольная судьбой,

всем грубила день-деньской.

Поднимала жуткий вой,

что тому-де все виной!..

И советы отвергала,

опыт старших презирала —

мать-отца измучила,

всем родным наскучила.

И случилось… небо вдруг

прорвало слои дерюг.

Возмутился сверху Вождь:

грянул гром, и град, и дождь.

Молнией огнём стрела

вмиг в спесивую вошла.

И сгорела девушка —

гордая Светенушка.

От тепла седого пепла

всё в родителях поблекло.

Ветер пепел разбросал —

к счастью, искру отыскал.

И родилась новая

девочка бедовая.

В этот раз родители,

наставники-хранители,

мудрость чтут народную,

но не чужеродную:

– Это – можно, то – нельзя.

Этот – враг, а те – друзья.

– Не родись спесивой,

а родись счастливой.

– Не гордись собою,

но гордись сестрою.

– Успевай работать —

жизни век короток.

– Счастье не в безделии —

в детях, рукоделии.

Сеют в дочке доброту,

благородство, теплоту.

май 2017

Бабульки

(полушутливо)

Скамейки и заваленки —

в платках:

бабульки заседают

во дворах.

Судачат

о прохожих и делах

на разных языках и скоростях.

«Мой сказывал,

что пенсию прибавят, —

сказала баба Дуня-инженер, —

поедем к внучке,

очень будет рада,

я ставлю всем другим

её в пример.

И с праздником

всегда она поздравит,

про день Рожденья спросит,

и не раз.

Мне брошку купит,

дедушке – сандали,

так угадает —

будто на заказ».

«Щасливая, —

вздохнула баба Соня, —

а мой балбес

всё тратит на вино

Вчерась, ой, не сдержалась

и на сотню

расщедрилась я,

к радости его.

Да мне ж не жалко,

ежли деньги в дело,

на галстук, на костюм

али колечко

девчоночке хорошенькой.

Я б пела —

скажи он то ко доброе словечко!..»

«Во многом мы

и сами виноваты, —

скороговоркой молвила Ирина. —

При детях я на мужа:

и куда ты,

хрыч старый,

навострился?

Кобелина!»

«Нас жизнь учила, —

перебила Нина. —

Не ангелы мы —

грешники, конечно.

Грешна была

и наша пуповина…

Плоды случаются

и поперечны».

Так,

потчуя друг друга пирогами,

судачат бабы на скамейках

о супах,

о жизни,

внуках,

о погоде,

о грибах —

шуршат,

как в парке листья под ногами.

июнь 2017

На смерть Баталова

И лоб высоченный, и взгляд пытливый —

воистину, интеллигент.

Играл, как и жил… Сыскать бы учтивей

хотя б ему эквивалент.

Как он, уже душу не подмечают,

бессребреность нынче не в моде.

Тусуются с пользою. Лишь рассуждают

о выгоде – том, что съедобно.

Летят журавли рогатулькой вдали,

курлыча друг с другом любовно,

а ёжик в тумане нам голос дарил —

звук, ищущий истину Божью.

Все девушки были в него влюблены,

Все мамы и бабушки-тёти.

И, коль надвигался сумрак души,

естественно, был он в заботе.

Признаюсь, я тоже любила его

с соседской девчонкой вдвоём.

Мы в возрасте зимнем и – оттого,

влюблённые, так и умрём.

* * *

Прошу эликсир для бессмерья людей —

талантливых, умных, красивых.

Пусть смерть существует для бойких теней —

чванливых, заумных, блудливых.

июнь 2017

Ждёт поцелуя солнца

Молчит берёзка голая зимой…

Печально и стыдливо-одиноко

ждёт поцелуя солнца, чтоб весной

вином хмельным наполниться и соком.

В предчувствии любви и днём, и ночью

объятий жаждет, и тепла, и света.

И вот уже беременеют почки —

и воскресает юная принцесса.

За боль любви, надрежут если ствол,

поплачется слезою благородной,

чуть сладкой и живительно-святой,

всегда и всюду лишь здоровьеродной.

Начнёт шептаться клейкая листва,

начнут рождаться нежные серёжки.

От поцелуя солнца и тепла

задорно закудрявятся берёзки.

октябрь 2017

Где был, где пропадал, я не спрошу

Где был, где пропадал, я не спрошу —

и без того ты слишком мрачен.

Не упрекну, не накричу – смолчу…

Пусть стонет всё внутри и плачет.

А тишина набатом колокольным

кричит, и нервы рвёт, и сердце.

И дышит в воздухе насторожённом

трагедия детей – не скерцо.

Знать, оскорблённое молчание —

не лекарь ни любви, ни мира.

Томлюсь от боли и отчаянья:

делить с тобой должны квартиру.

Мы постарели. Внуки подросли.

Цветы на даче, яблони, фасоль.

Обида и тревога отошли —

во сне законсервировалась боль.

ноябрь 2017

Листья и люди

(первый вариант)

Листья отмирают, чтоб порой весенней

к жизни возродить родимый отчий ствол,

чтобы шелестеть музыкой прелестной,

танцевать на ветках весёлый рок-н-рол.

Ипостась людская несколько иная:

нас дорога жизни уносит к небесам.

Смерть опустошает и, не возрождая,

направляет души к призрачным Богам.

сентябрь 2017

Листья и люди

(второй вариант)

Листья отмирают, чтоб весной

к жизни возродить родимый дом.

Им приятно в мире кружевном

вальсы танцевать затем вдвоём.

Люди же уносятся в гарем,

чёрный – на земле, светлый – у небес.

Волею Богов если кто воскрес,

дом осиротевший, жаль, исчез.

сентябрь 2017

Оконтуженный дед

В заграницу к сыну из деревни

дед приехал, к праздной жизни чуждый.

Внука в школу проводил напевно:

– „Единицей” вечерком нас разутюжишь?

Оставаясь днями сам с собою,

вяло на диване щёлкал кнопки.

Задержался, привлечённый словом:

„Это что ещё за зверь такой – Акрополь?..”

Оказалось, это город на горе,

от врага в нём укрывались в войнах.

Под горой было опаснее вдвойне —

под горою начинались войны.

Ночью деда мысли одолели,

и наутро он, тоской гонимый,

вышел из дому осиротело

солнышком погреться в парк любимый.

В нём росли лекарственные травы,

вишни, яблони и абрикосы,

пихты и орехи, груши, айвы —

птицы плавали в пруду меж сосен.

Жаль, красой никто не любовался.

Мчались мимо на велосипедах,

любовались лишь собой – на скейтах,

бордах, пенни, роликах, сегвеях.

Рядом с яблоней заметил дед арабку.

Медленно побрёл к ней мимо сосен

и остолбенел – заметил шляпку

белого гриба, что венценосен.

Огляделся… Боже, да их много!

Но во что собрать земное чудо?

Снял он майку, не возился долго —

так и обошёлся без посуды.

Дома усмехнулся „парадоксам”:

в школе не „отлично” – „единица”;

строят не внизу, а сверхвысоко,

и сорвать грибочек всяк стыдится!..

А в горах Алтая, на Белухе,

ветры, снег, морозы. На высотах

скалолазят альпинисты, духи —

люди так с горами сводят счёты.

Строят в том краю дома в затишье,

где вода, леса и ягоды-грибы,

припасают для зимы дровишек,

чтоб зимой не остудить избы.

Наготовил дед крестьянский ужин,

из грибов – жаркое, на гарнир – пюре,

но был снова внуком оконтужен:

– Де-еда! А грибы растут не на земле…

январь 2018

Люблю я… Пародийно

Отец ругался: Глеб твой с Верой!

Я не расстроилась ничуть.

И если даже… нет, он – мой!

Вам Глеба не перешагнуть.

* * *

Температурит он и бредит,

бормочет что-то про себя.

Слова любви кому-то шепчет —

переживает за меня!

* * *

Сказать ему в глаза люблю —

лишь самомнение развить.

Во тьме его приголублю —

он крепче будет так любить.

* * *

Ругаюсь на него порою —

молчанием его казню…

И не выдерживаю первой:

Тебя я, Глебушка, люблю!

Люблю твои глаза и губы,

твой взгляд лукавый, озорной,

твои обветренные скулы,

твой мозг живой и юморной.

Я без тебя себя не мыслю,

мне без тебя весь свет не мил —

я в гроб к тебе живою прыгну,

чтоб Бог Любовь благословил.

январь 2018

Мы все – из темноты

Мы в Мир пришли из темноты и втайне,

и также втайне в темноту уйдём,

но в жизнь ворвёмся ветерком бескрайним,

все возрасты сезонные пройдём.

Прочувствуем и солнца теплоту,

и град, и радугу весны цветенья,

но осень жизни встретим на бегу,

чтоб избежать зимы-оцепененья.

Встречаются же с нею все двояко.

Одни всё хмурятся, другие стонут,

а третьи пчёлкой трудятся, однако

поют, танцуют – держат жизни тонус.

Приходим мы на Свет из темноты

в любви к родным краям, плодам и звёздам,

но ягодка одна на всей длине лозы —

совсем не то, что налитые гроздья.

апрель 2018

Рифмованного слова ипостась

Рифмованного слова ипостась

иная, чем у прозы.

В стихах и в двух строках таится власть —

Троянская угроза.

Чарует распушённая весной

цветущая мимоза,

но навсегда пленяет глубиной

стихов премудрых доза.

Они – река, и айсберг, и звезда

в одной всего лишь строчке,

а проза – многоликая толпа,

но!., не в одном горшочке.

Нас ёмкой силою стихи разят,

а проза – поводырь

в миры, где любят, губят и едят

и лезут где в пузырь.

Рифмованного слова ипостась —

и песня, и заноза,

нарыв и юмор, что взрывают страсть

совсем не так, как проза.

март 2018

Генетический код

С рождения дарил нам Бог печать – геном,

ансамбль генетического кода.

Боюсь: удержится в трёх тысяча втором

тьма Дэ Эн Ка, что из Гулага родом.

Боюсь: обрушится в трёхтысячном айкью.

Боюсь: смартфоны роботом взорвутся.

Но, если роботы задвинут ум в тайгу,

Могилы предков стоном отзовутся…

Известно: робот, плод айкью людей,

как поражает, так и созидает.

И всё-таки железный прадобрей

злокачественен: он не сострадает!..

Мертвец же, божья тварь, уж тем святой,

что вечно спит, но – с памятью генома.

И, коль воскреснет рой молчавших ртов,

все роботы узнают силу лома.

июнь 2018

Плакучая ива

Мы прятались детьми в чащобах лозняка

на берегу Кучук-речушки на Алтае.

Нам было всё едино: прут, розга, лоза —

Мы ивы вавилонской не видали.

Наткнувшись на неё лишь в загранице,

мы ахнули от тюля афрокос:

роскошная красавица-царица

стыдливо прикрывалась ширмой кос.

Воздушной занавеской до земли

спадала бахрома уютной юртой,

маня и соблазняя: «Ну, входи

в прохладу лёгкой, тенистой каюты».

Мы сели на скамейку у ствола

и вспомнили село Степной Кучук

да стариков, плели что короба,

кошёлки, вазы, хлебницы, шкатулки,

диваны и игрушки, стулья, люльки,

узорный тын, скрывался где паук.

И, сравнивая, в иве находили

шатры, веранды, водопады, ниши

и рюши, что спадали горделиво

с загадочной китайской чудо-крыши.

Нежданно вдруг янтарным сентябрём

подъехала машина к статной даме,

и зажужжали пилы – тем сырьём

питался в ту минуту бизнес хама.

И пытка началась. И в инвалида

красотку превратили упыри.

Летели вниз веранды геноцида

и занавески, что спасали от жары.

Вздыхаем, натыкаясь на обрубки:

„Разумною была придумана Земля —

жаль, есть на ней плакучие голубки… ”

Господь хотел, как лучше, —

вышло, как всегда.

август 2018

Медицина – там и тут

Лежали в клиниках мы часто.

В немецких – здесь, а там – в советских.

* * *

В советских, ясно, было бедно:

в палате – десять человек,

не те кровати и постели,

но всё ж какой ни есть ковчег.

Перловка постная – на завтрак,

солянка постная – в обед.

Котлета мясою не пахнет,

на весь этаж – один клозет.

В него больные утром рано

мужчины, женщины – в строю;

забыв свой пол, подряд все матом

кляли судьбу и маяту.

* * *

В немецких, ясно, всё, как в райских.

Палаты – чаще на двоих,

кровати с прибабахом – сказки;

паёк, ей-ей, – не из сухих.

Больной меню сам выбирает.

На завтрак – сыр и ветчина.

Гарнир в обед, но с птицей, мясом,

и соки, йогурты, вода.

Горячий кофе, чай – весь день

(во флюре в термосах стоит).

Хошь – с молоком, а хочешь – без.

Мёд, конфитюр, и всё дразнит…

И с туалетом нет проблемы.

Не боле на двоих – один.

Не туалеты то – поэмы,

эх, жил бы в них я – господин!

И, вроде, ладно всё, но только

сердечника без вирусов

везут не в кардиологию —

к заразным пневмовирусам!..

Понять их можно. Персонал

(ну, врач, сестра иль санитар),

они те люди, что устали, —

кто – мёд, кто – соки, кто – нектар.

В палату в кресле привезут,

и улыбнутся: щас, приду.

Врач обнаружит только утром:

забыли сделать процедуру.

* * *

Исчез, жаль, врач-универсал —

советский русский терапевт,

по коже что, моче, глазам

диагноз ставил – не секрет.

Практически ж его диагноз

лишь подтверждал старик Рентген

да кровь – из вены ваш анализ.

Вот всё,

чем врач владел на тот момент.

В одном лице и ревматолог,

и ларинголог (проще, лор),

хирург, нефролог, гинеколог —

надёжный, главный технадзор.

И безнадёжного на ноги

он ставил – нынче всем в пример,

вселял здоровье, словно Боги,

был и – поэт, и – акушер.

* * *

У немцев терапевт – хаусарцт —

обыкновеннейший диспетчер,

что всех разруливает… Бац!

больной хирургом искалечен.

Исчез советский стоматолог,

что корнем зуба дорожил,

что ставил всем мосты надёжно,

и зуб служил, как старожил!

Зубник сегодня – бизнесвумен.

Он в рот глядит с прицелом.

(Пусть пациент и полуумен…) —

возьмёт «пятьсот» меж делом.

* * *

Живём в тоске по медикам,

что для больных – целители.

Дай, Бог, нам врачевателей —

ави-ценнослужителей!..

февраль 2019

Мы все – от Бога

Мы все – от Бога.

Мы часть его и неба.

И так же, как

и небо, все бездонны.

Мы – свет, но не полсвета.

Мы все – от Бога,

что дал гормонам силу.

И сделались

одни – светлоголовы,

другие – легкокрылы.

Мы все – от Бога

заказаны в утробе

по-разному.

И есть средь нас особы —

их называют «снобы».

Да, всё – от Бога,

что сотворил планету, —

ковчег для жизни.

Он, богомаз природы,

нам даровал рассветы.

Мы все – любовь Его,

и сами себе боги,

порою – с хитрецой.

Мы часто – твердолобы,

не говорим – злословим.

Мы все – глаза Его,

однако скверну видим

лишь в других.

Себе мы, инвалиды,

отнюдь не очевидны.

Наш ум – от Бога,

что нам устроил Мир.

Предстанем же пред Богом,

лишь коль в его чертоге

мы божье сохраним.

март 2019

О счастье и несчастье

Мяч в ворота – для кого-то счастье,

но удачно мяч для всех не кинешь.

Атом счастья – конкурент несчастью:

счастье и несчастье – полюс, финиш.

Девочка сыграла на экзамене

«Лунную сонату» без запинки.

Засветилась в партере от гордости

мать от счастья тихо, под сурдинку.

Замерзал в Сибири Ванечка в степи,

в январе, когда пуржила вьюга.

«Подобрали, отогрели на печи», —

плакал он от счастья с перепуга.

Кроху хлеба вынул из кармана дед,

пережив несчастья и войны беду.

Внука взгляд вмиг ожил, загорелся:

голод умертвил многих в том году.

Сердце чтоб и душу каждого баюкал

манною небесной атом счастья,

Мир от войн не должен обезлюдеть:

звёзды ярко не горят в ненастье.

май 2019

Край детства

Взрослеют люди, но земля,

что с детством связана была,

Врастает в душу навсегда.

Мой свёкор век провёл в лесу.

Не верил он, что я люблю

Алтая степи, их красу.

«Любовь к степям? – смеялся он. —

Пустые, голые, они

лишь для кочевников годны.

Мы в голод выжили в лесах

с грибами, ягодой, зверьём.

С сырьём всяк жил себе – царём».

Не знал ковыль он распушённый,

простор степей, их миражи

и бесконечности земли.

И слёзы матери по Волге,

её тоску не разделял:

влюблённости не понимал.

Познала к старости я Мир…

Край гор, лесов и край снегов

так хороши – сказать нет слов.

Край детства, пусть и бедный, голый,

он навсегда. Он до конца.

В нём бабушка моя ушла.

Торчит занозой он в раю —

о нём обычно слёзы лью.

июль 2019

Бессребреникам

Литература – Kunstwort,

жаль, – не бизнес,

но литфанаты,

к счастью, всё же есть.

И этот феномен

необъяснимый,

как злая тёща,

редко —

добрый тесть.

Диагнозы

туманностей не любят,

и ясен потому

слог Чехова-врача,

где в отчем доме

жили все сугубо

на гонорары сына-простачка.

Сегодня гонорары

все элитны.

И пишет нынче не перо —

компьютер.

Идеям же,

всё чаще не ликвидным,

лишь вольные бессребреники служат.

Свободные от

язвы конъюнктуры,

их темы и идеи поражают,

как космос, мир, жизнь-смерть,

чьи амплитуды

разъединяют и соединяют.

Исследуя зигзаги и причины,

Бессребреник

творит не в суматохе.

По текстам же,

Пусть даже нафталинным,

Мир изучает

летопись эпохи.

январь 2020

Варианты любви

По-разному звучат

«люблю, любил» —

бывает, мы не бескорыстны.

Но всем,

родился кто в любви,

дан шанс любви для

новой жизни.

Все любящие дети старикам

Звонят два раза в день

с любых фронтов.

Всё камертоном скажут

голоса,

что выдают

к родителям Любовь.

Читает фронтовой поэт

стихи

любимой в перерыве меж боёв.

И эхом

отзывается в тиши

та магия

поэзии любви.

Болезнь идёт за нами по пятам —

в нас много

для недугов островов.

Признательны мы тем

святым врачам,

являют что

к профессии любовь.

И снова солнце.

Воскрешают силы.

И свыше нам даруются

призы:

подснежники, тепло, ежи, скворцы.

Но это – от

Создателя любви.

* * *

Любовь горит в живых

к кому-чему-то.

И пусть она всего лишь только хобби.

В душе коль нет огня,

мы без маршрута —

барахтаемся

рыбой в мелководье,

плутаем,

словно жертвы непогоды.

февраль 2020

Пещерные

«Пещерных», жаль, сегодня больше,

Чем много тысяч лет назад.

* * *

«Пещерные пещерно мыслят…» —

так думают, возможно,

в детстве.

Мозг взрослых

по-иному вышит —

в другом «пещерных»

видят свете.

Далёкий наш неандерталец

ходил на мамонта

с дубиной.

Жил по карману.

Был скиталец.

И, чтобы выжить,

гнул он спину.

С объёмом меньшим мозга —

с Дыней,

худым в ней фаршем полушарий,

«пещерные» живут

и ныне —

Буржуй и даже Пролетарий.

Не гнут уж спину,

чтобы выжить,

крадут,

сдают,

бьют в спину,

лгут…

Потворствуют не книголюбам —

тугой мошне…

Что ж, бизнес – кнут.

* * *

Не бизнес-кнут

царём быть должен,

что нынче схож со словом

«блуд».

Пробьётся если царство Божье,

под суд отправят

бизнес-плут.

Авторитетней станет

книга:

мильоны в банках

смерть лишь жнут…

март 2020

Импульсы

(в шутку и всерьёз)

Импульс нервных стрел —

элементы мозга,

что внедряются в живых,

как нежданный гость:

в сердце – чтоб любить,

в мышцы – чтобы двигать,

в почки – фильтровать,

в печень – чтоб решать.

Стыд и наш язык —

сигналы

для оргазма.

Факт сей существует

так же, как и плазма.

Сердце получает

импульс для стихов,

но избыток мыслей

требует щелчков.

Щитовидке импульс дан

как указатель.

Зрению дарован он, как

соискатель

красоты,

уродства,

чистоты и грязи,

что живут нередко

во взаимной связи.

Импульс слуховой —

нотная таблица.

С нею петь легко

и легко влюбиться.

Можно разругаться,

можно помириться,

зло

коль не успело

импульсом внедриться.

Запахи дурманные

нос распознаёт —

импульсом фильтрует,

как гранатомёт.

Подари свой импульс,

нерв, прошу,

Душе,

награди талантом,

помоги мечте.

Ранить ты стрелою

вправе

лишь коварных,

лживых, лицемерных и паразитарных.

Всем другим прошу дать

импульсы здоровья

да ума Планету

спасти

от многокровья.

июль 2020

Поводки

Хотим иль не хотим,

но все мы на Земле

с утробы матери живём

на поводке

у света,

тьмы,

талантов,

бездарей,

труда, страстей,

безденежья, властей,

добра и зла,

любви и сил природы,

мы даже все на поводке

у моды!..

Ещё к нам

тянутся

костляво

по пятам

паучьи щупальцы

загадочной Мадам.

И боремся всю жизнь

с её мы поводком,

что клещеватым

обнимает ободком.

По жизни

зримо и незримо

с нами,

мы поводок

с годами

ищем сами.

17.10.2020

Эпиграммы

на дискуссию вокруг рассказа «Отвоевался»

Вебер, Рюмин, кроха Ткач…

Лица-маски – что Палач.

То ль их много и в говне,

То ль одно и всё на «же…»,

То ль боятся, что дорогу

Перейдут им? Что ж, в подмогу

Взяли желчь свою Гуру,

И в ДэКа пошло «пу-пу»…

А маэстро наш Куклин

Ставит – нет, не крест, но блин,

Даже вспомнил молоко

Михалкова – не своё.

И известнейший наш Лом,

Тож устроил мне погром.

Саша Климов защищает,

Про штаны не забывает,

Пан Киркевич, как комар,

Отбивается – кошмар!

Ну, а Герман и Волкович,

Чтобы мне покой сберечь,

МургулИса вспоминают

И, понятно, утишают.

Эйснер так и эдак – вдруг

Завертелось всё вокруг.

Марина с Аллой заодно —

Сердце ж чуяло моё!

Алла что-то возмутилась

И с Киркевичем схватилась.

Только мудрые они —

Потушили те огни.

Ну, а я вдруг поняла́:

Маска ведь, как та вода, —

Взбаламутит, утечёт…

А «ЭрПэ» кто ж нам спасёт?..

на «Жили-были» Андрея Журкина

Андрюша Журкин очень мил

«Жили-были» сотворил!..

Козявка в них и Огурец,

Ларва, ПЭНы, ЛукавЕц,

лупоглазый Мужичонка

и плюгавый Лягушонка.

Здесь и перелётный Птах,

Кулак, Планета, Льдинка,

обитает на ступнях

Носок, а в пятке дырка.

Разные здесь лица,

и жизнь в них искрится…

Всех и вся он узнавал —

лишь себя не замечал.

Отчего ж над «Жу», друзья,

порезвиться мне нельзя?

на Б. Альтшулера

Еврейкой с мальства называли,

Хотя в свои садилась сани.

Распорядилась так судьба —

Фашисткой в детстве уж была.

С Альтшулером в раю я встречусь,

За лысый чуб его схвачусь,

И за фольксдойче отметелю,

С метлой и Богом прокачусь.

на интернет

Корысть, коптеть, костёр, копна —

Словарь на «ка»… Всё грамотно.

А Интернет…

Он «жжот, казёл»,

в нём лазают

«пацстулистол».

Матом кроют,

патамушта

далека от них «Алушта».

И котрабасят уж давно…

И пишет всяк своё фуфло…

Не мешало б клизмой страха

припугнуть иного птаха.

на Yuli

Учились на нарах, печах, под столом,

Не знали, что встретимся с Yuli потом.

И вдруг закавыка случилась одна:

В долг попросил он дурного ума.

В РП прилетал, щёлкал в темечко нас —

Ума сундучок держал про запас.

Ястребом шествовал средь «дураков»,

Нещадно стегал и хлестал, как рабов.

Выдал свой княжеский титул в инете

И съёжил братву: обос… ал, как в Совдепе.

на Бульбу

Загорелся наш Валера

Новодворскою химерой —

Для Бульбашонка нет проблем

У коМуняков стырить эМ.

на двух критиков

Один членораздельно

связать двух слов не может,

другой, кубинский мачо,

чудачеством чудачит.

Технарь вовсю технарит,

чудак базар базарит —

Короче, базтехнарят.

Тюри

Я ж работаю

– А почитать вас можно? – спросила парикмахерша, энергично лязгая ножницами.

– Для того и пишу.

– А книги где взять?

– Купить.

– Да-а? – зависли в воздухе короткие и ритмичные звуки.

– А как же! Вы свой труд продаёте, я – свой.

– Так я ж работаю!..

История России-СССР XX век

В России-СССР XX столетия неугодных «уходили»:

– в 10-е годы свергали и подавляли…

– в 20-е «чистками» выявляли «вредителей»…

– в 30-е раскулачивали и расстреливали «врагов народа»…

– в 40-е ссылали «шпионов», «диверсантов» и «дезертиров»…

– в 50-е разоблачали культ и вдохновляли целинной оттепелью.

– в 60-70-е приспосабливали в «психушках»…

– в 80-е дали глоток свободы…

– в 90-е бросили в беспредел…

– с 2000-х учат улыбаться – шагать в ногу…

декабрь 2012

Писатель влюбился

Писатель влюбился…

Выразить это состояние могли лишь особенные слова, а они не находились. И он написал: «Писатель воспринимает слова, как композитор ноты, но, как певцу, ему не всякая нота по силам» и отложил ручку.

Надолго ли? Кто знает… Может, навсегда…

Верующие

Обе молились неистово.

Первая сокрушалась, что верующие нынче «непредсказуемы», со «сложным» характером, «в глаза всё лезут да о себе всё думают» – она-де грехи их отмаливает…

Вторая молилась молча: ему виднее, кто живёт «по-божески» здесь, а кто лишь занят мыслями о «вечной жизни» там…

Две старушки

100-летняя споткнулась и упала, 80-летняя сочувственно запищала:

– Недотё-ёпы мы, на ро-овном месте спотыкаемся.

– Какие ж «недотёпы» – на своих двоих? – басом возразила 100-летняя.

– Ничего-то уже не мо-ожем…

– Падать можем, расшибаться и вставать! – выпорола себя 100-летняя и громко рассмеялась.

Мелкий бисер 80-летней составил ей компанию лишь после длинной паузы.

А кто рисовал?

Преподавать начала она после войны – с шестнадцати лет. К первому уроку рисовала всю ночь на тетрадном листке цветными карандашами наглядное пособие – лошадь. Утром с чувством выполненного долга прикрепила рисунок к доске.

– М. И., а кто вам коня рисовал? – ахнули утром ученики.

Человек и река

Человек обуздывает реку, но, вырвавшись на волю и мстя за стремление ограничить её свободу, она всё разрушает на своём пути.

Так и человек… Вынужденно находясь в неволе, он вырывается на свободу, по существу для него дикую, а дальше – что на роду написано… Насытившись, он, как и река, возвращается либо в прежнее русло жизни, либо погружается в болото обывателя, либо испаряется – незаметно исчезает от болезней и жгучей людской жестокости.

2008

Выпучил глаза

В гости муж и жена явились не в настроении.

– Что это с вами? – улыбнулась хозяйка.

– Да поругались утром, – призналась жена.

– А с чего?

– Да я, как обычно, выговаривалась, а он взял да и выпучил глаза.

Я – дома!

Бывший гражданин СССР – ныне Германии – приехал в гости к бывшей улице, увидел в грязной луже грязных поросят и закричал:

– Хорошо-то как! Я дома! Наконец-то…

Оздоровление

В 70 он решил заняться здоровьем.

Начал с ходьбы – километра в день. Его обгоняли дети, взрослые, старики. В 71 проходил он два километра. Его обгоняли дети, взрослые, старики. В 79 проходил девять километров. Его обгоняли…

В 80 он умер.

Эхо

Зависть, склока, ненависть, ложь, жестокость, желчь, тьма, клевета, измена – свойства женского рода. Он убежал от них в горы, но, превратясь в ЭХО, они и здесь его настигли.

И вспомнил он средний род.

– До-бро, до-бро, – начал кричать он с гор.

– О-ро, о-ро – насмешливо вторил хор.

Какие гены сильнее

Светловолосая девочка с иссиня-зелёными глазами казалась в весёлой четвёрке черноволосых и черноглазых румынских малышей приёмной. Оказалось, она была похожа на прабабушку-немку, на которой в русском плену женился прадедушка.

Светлые гены напомнили о себе лишь в четвёртом поколении…

Какая в мозгу память

На одном из курортов Германии российская немка услышала русскую речь. Россиянка бросила подружку, коренную немку, с которой обычно гуляла вдоль набережной, и устремилась к родным голосам. Вернулась к немке и на русском выдала:

– Слушай, я земляков встретила.

– Ja-a, aber könnte ich doch nur ein Wort russisch! (Да-а, если б я по-русски знала хотя бы слово!) – засмеялась коренная.

А российская никак не могла взять в толк, отчего это подружка заговорила вдруг по-немецки.

Прошитый памятью «родины по жизни», мозг утратил память «родины по крОви».

Вес страданий

– Ну, подумаешь, страдал!.. – возмутился он. – Какое ж это страдание? Так себе, цветочки…

Но как, скажите, измерить силу и вес страданий? Один поседел в день похорон любимого, другой – потеряв в войну хлебную карточку, третий не вынес измены…

Вздохи разочарования

На стадионе никто не хотел пропустить встречу с броской, выточенных форм креолкой и белолицым атлетом с тёмной шевелюрой – на трибунах взгляды к ним, как присосались… Сблизившись, они затормозили, словно перед обрывом, и прокричали друг другу что-то очень злое.

Зрители разочарованно вздохнули: не оправдывалась гармония плоти…

Кошачье внимание

Молодой кот на согнутых задних лапах и выгнутых передних аппетитно и вожделенно следил за хозяйкой.

Муж улыбнулся и пожалел, что был глубоким уже стариком.

Русский немец и русский еврей

Русский еврей при виде коренных немцев замолкает либо переходит на немецкий – русский немец продолжает громко русачить на русском.

Диалог еврея и российского немца

Немец: (ворчливо) Холокост… Холокост… А у нас что – не холокост был?

Еврей: Докажите. Мы – доказали.

Лукавый вопрос

– Вы по какой линии в Германии – еврейской или немецкой? – выдал он себя: российскому немцу, кроме Германии, выезжать было больше некуда.

Саквояж

Высокая, некрасивая и худая, она на экскурсиях обращала на себя внимание маленьким за спиной рюкзачком и вместительным в руках саквояжем.

Всех раздирало любопытство: «Что в нём за сокровища?..

Три года вздохов

Черноглазый красавец, он приезжал из соседнего села по субботам на танцы. 15-летняя, она тайно по нему вздыхала. Через два года он пригласил её на вальс.

Так знакомились в середине двадцатого столетия.

Сила плоти

Одинокий и далеко уже не молодой, он напросился в гости. И случилось то, что обычно происходит между мужчиной и женщиной, – нерастраченное насыщалось…

Кто благословил эту неутомимую Осень?

Вероятно, сам Господь…

2006 г

Аларм

Дочь помогала матери осваивать мобильник.

– Ну, что – всё в порядке? – спросила дочь после работы.

– У меня-то в порядке, а с мобильником проблемы: его вычислили.

– Как это – «вычислили»? Кто?..

– А кто его знает… Звонят и звонят. Через каждые пять минут.

– Кто звонит-то?

– Аларм какой-то. Я всё: «Алло да алло! Вам чего?..» – молчат.

– «Ма-ам! Аларм» – это будильник! – зашлась колокольчиком дочь.

На своём

– Ты на каком языке любишь говорить – на немецком или на русском? – спросили малышку. Она высунула язык и на чисто русском выдала:

– На своём. Вот этом.

А меня бабушка любит

У книжного шкафа папа с 3-летней Машей на руках беседовал с бабушкой Сони. С высоты папиных рук Маша победоносно поглядывала на сиротливо стоявшую 3-летнюю Соню, что росла без отца под присмотром бабушки, пока мама была на работе. И тогда Соня придвинула к книжному шкафу стул, взобралась на него и потянулась к бабушке. Бабушка улыбнулась, обняла и поцеловала её.

«А меня бабушка любит, вот…»– говорил взгляд, устремлённый на Машу.

Сентябрь 2016

Бабушка!

– Машенька, прибери игрушки. Вырастешь, кто, кроме тебя, наведёт порядок в твоём в доме?

– Бабушка!

июнь 2017

Ревность

В зале ожидания на одном стуле – мама, на другом – красивый дядя. Они мило беседуют… В сторонке девочка трёх лет ковыряет пальцем в носу – наблюдает…

– Мам, я сесть хочу, – подходит она.

– Садись – свободных мест много.

– На них не отдыхается.

Дядя вскакивает— мама поднимает малышку на колени. Усаживаясь с видом победительницы, она томно опрокидывает на грудь матери головку и – высовывает красивому дяде язык.

Страшилки бессильны

6-летний сын просился с отцом в город. Отец пугал:

– У въезда сидит сморщенная баба Яга. Её надо поцеловать, а изо рта воняет. Поцелуешь в губы – разрешит проезд, не поцелуешь— не разрешит. Как— поцелуешь старуху?

– А чо – и поцелую.

декабрь 2016

Не чиновники – госслужащие!

На европейском курорте встретились две русскоговорящие: одна – низкорослая, другая – в теле.

– Вы откуда? – обрадовалась низкорослая.

– Из России, – гордо ответила та, что «в теле».

– Как там сейчас живётся?

– Хорошо.

– Лучше, чем в перестройку? – продолжала расспросы низкорослая.

– Там и в перестройку хорошо жилось.

– Хоро-шо-о!?.. Зарплат и пенсий не выдавали, сбербанки разграбили… И – «хо-р…»?

– Не рассказывайте сказки! – прервали её.

– Ска-азки?!.. – возмутилась низкорослая. – А вы-ы… кем работали?

– Мы с мужем госслужащие!

– А-а-а, ну да… Чиновники себя не обделят.

– Не чиновники – госслужащие!

январь 2013

Картофель впрок

В Германию Берта с мужем приехала в августе. Пока картофель в магазинах не перевёлся, решили запастись им впрок – купили на зиму, как и в Сибири, 250 кг.

Зимой соседи ели ядрёный картофель из магазина, а Берта с мужем – вялый, с ростками из погреба.

Зубочистки по-немецки

(из ауссидлеровской жизни)

«Ваит-1» («Дерево-1»)

В переселенческом лагере у Ирмы закончились зубочистки, а как они называются, никто не знал.

Поискала в магазине рядом – не нашла. Наутро отправилась в другой.

– Что вам угодно? – улыбнулась продавщица.

Понять – Ирма поняла, но как ответить?.. Показала на зубы. Не переставая улыбаться, продавщица кивнула и принесла зубную щётку. Ирма маятником закачала головой – продавщица принесла пасту. Ирма опять закачала – серповидные брови продавщицы сломались, кончики губ опустились, плечи взбугрились. Ирма запилила у раскрытого рта (чего, мол, такая непонятливая?) – продавщица глядела шпионкой… И тут от негодования у Ирмы заговорила школьная память.

– Baum! (Дерево!) – крикнула она.

Лицо продавщицы сгофрировалось, глаза спрятались, вся она ссутулилась.

В магазин вошла старушка. Продавец пожаловалась на «немую» покупательницу, и старушка двинулась к Ирме.

– Was willst du? (Что тебе угодно?) – спросила она.

– Baum, Baum, Baum! (Дерево, дерево, дерево)! – пилила Ирма рукой у рта.

Старушка приложила палец ко лбу, глянула внутрь себя и двинулась к полочке. Что-то достала, винтом крутанулась и… по выражению покупательницы поняла, что попала в точку.

Уходила Ирма под дружный смех, но с желанной покупкой.

2008

«Ваит-2» («Дерево-2»)

Ирма – в зубоврачительном кресле Германии.

– Чем чистите зубы? – поинтересовалась врач.

Ирма изобразила тюбик.

– Das? (Это?) – показала врач пасту.

Ирма радостно кивнула.

– Und noch? (А ещё?)

Ирма изобразила щётку.

– Das? (Это?) – достала врач щётку.

Удивляясь сообразительности врача, Ирма жизнерадостно закивала.

– Und noch? (А ещё?)

Напрягая память, Ирма громко выдохнула:

– Baum! (Дерево!) – и заколыхалась, видя, как невозмутимая врач приближается к ней с зубочисткой – очередное «Das?» («Это»?) не потребовалось.

Сбросив надутую важность, врач заколыхалась вместе с пациенткой.

2008

Переводчик

Русскую жену Альфред сопровождал к врачу как переводчик.

– Что он сказал? – спросила она за дверью.

– Надо сдать мочу.

Надо так надо – сдали. Через неделю пришли за результатом.

– Что он сказал? – спросила она.

– Надо сдать мочу.

– Ты правильно понял, Альфредик? Давай переспросим.

Заметив их в дверях, врач повысил голос:

– Was wollen sie noch?! (Что ещё?!)

– Urina – noch?.. (Мочу – ещё?) – спросил Альфред.

– О mein Gott! (О Господи!) – схватился за голову врач. – Und das ist ein Dolmetscher?!.. (И это переводчик?!..)

апрель 2013

Выхлебать можно, если…

Её депортировали в 5-летнем возрасте. Голодала, тонула, горела, много работала – не сломалась. Она и в старости не выглядела дряхлой. От длительных трудностей мы застываем, как после длительного томления застывает холодец.

Выхлебать нас можно, лишь если разогреть…

август 2016

Комментарии излишни…

В СССР её принуждали отказаться от отчества Адольфовна: попахивает гитлеризмом, имя не русское, трудно произносимое. В Германии принуждали отказаться от русской фамилии мужа: попахивает русизмом, фамилия не немецкая, трудно произносимая.

Комментарии излишни…

март 2017

Унаследовали судьбу

В России, местах депортации, на немецком до конца жизни говорили меж собой бабушки – в Германии, местах иммиграции, на русском до конца жизни говорили меж собой их внуки.

Унаследовали судьбу – навыворот…

июнь 2017

Парадоксы

Он думал по-немецки в СССР дитём – по-русски на Неметчине думал стариком.

Среагировала милиция…

В сибирской деревне, куда его депортировали ребёнком, учили здороваться. Впервые оказавшись в городе, он раскланивался налево и направо: «Здравствуйте! Здравствуйте!» Те, кто реагировал, таращил глаза и вертел пальцем у головы. И тогда он звучно запел: «Русский баба Seele нет— Мачка hot kein яйца» (у русской бабы нет души: без яиц – матрёшка).

Среагировала милиция…

Человек и Собака

Скрестя руки на спине, Старик лениво и задумчиво брёл по плюшевому дну оврага; шагах в двадцати за ним – старая, как и он, Собака. Старик оглянулся – Собака засеменила мелкой рысью, притворясь, что догоняет. Старик повернулся и лениво продолжил путь – собака сделала то же…

Взгляд, поворот головы, дыхание, шаги – это всё слова…

июль 2015

Не слова – ласка!

На аллее парка – молодая мать с плачущим 2-3-летним малышом. Мать увещевает— он не унимается. К ним приближается женщина в шляпе. Улыбаясь, она выбрасывает руки, садится на корточки, прижимает малыша и шепчет: «Тс-с-с!» Он замолкает на полувздохе и с мокрыми от слёз глазами доверчиво прижимается к ней.

Бывает, слова не нужны – достаточно приласкать…

август 2015

И районный центр – Рим

Степной Кучук на Алтае – деревня моего детства. Вспоминаются почерневшие от давности дома, спящие и заросшие лопухом подворья, их старожилы…

Им не до Рима, им и районный центр – Рим…

ноябрь 2015

Рентгены

Она вышла из подъезда. Из толпы детей рванул светлокудрый малыш с фарфоровым лицом, обнял её за ноги, прижался, и, глядя снизу, заговорил, точно боялся не успеть признаться в любви:

– Я тебя каждый день из окна вижу, когда ты выходишь на работу. Ты добрая – я знаю.

– Ты кто? – опешила она. – Учишься? В школе?

– В школе мне нельзя. Меня дома учат.

– Дома?.. А в каком классе?

– В четвёртом.

– В четвёртом и…такой маленький?

– Я уже давно не расту.

– Поч-чему?!.. – выдохнула она.

– Болею, – произнёс он с чувством вины.

Улыбнувшись, она с щемящим чувством обняла бледнолицего ангела и спросила, стараясь не выдать смятения:

– Ты, наверное, любишь учиться?

– Очень люблю. У меня одни пятёрки. Я буду таким, как ты.

– Ты обязательно поправишься. А я… добрая не всегда.

– Неправда. Я чувствую… Ты не умеешь кричать. У тебя голос добрый!

Через месяц он умер. От белокровия.

Смертельно больные, как рентгены, – смотрят и видят насквозь.

Октябрь 2016

Истинные

Истинные не равнодушны к банальным вещам: отчего падает яблоко, отчего разноцветна земля, отчего по-разному воспринимают слова, звуки, краски…

Истинный писатель читает того, на кого махнули рукой; истинный музыкант слушает музыку уличных музыкантов; истинный художник не пройдёт мимо неизвестной картины. Истинные не зависят от чужого мнения, они просты и внутренне свободны. Зависть, равнодушие, слава – не их болезнь.

Не потому ли они гениальны?

Август 2016

Не сошлись во мнении

На одной из улиц Потсдама спорили двое.

– Верлибры пришли к нам извне, – твердил мужчина в шляпе.

– А что, скажите, пришло не извне?

– Верлибры – это философия, а стихи – песня, – упорствовал тот, что в шляпе.

– Верлибры – тоже песня.

– Нет! – крикнула «шляпа» и зашагала прочь.

Отчего двое не могут сойтись во мнении, несмотря на одни и те же увлечения?

Август 2016

Не красота – приятное подобие

Собачку на поводке заметила на противоположной стороне улицы такая же собачка на поводке. Обе залаяли и рванулись друг к другу… Обернувшись, 3-летний малыш нос к носу столкнулся с 3-летней малышкой. «Ой», – обнял он её. 40-летний мужчина проводил восхищённым взглядом 40-летнюю незнакомку. 60-летний старик почтительным поклоном поздоровался с незнакомой 60-летней старушкой.

Привлекает не красота – приятное подобие.

март 2017

Время – убийца

Оживлённый встречей, отец рассказывал приехавшему сыну о деревне, её жителях: «А помнишь Василиху? А многоводную речку? Помнишь?.. Помнишь…»

Слушая старческий голос и поглядывая на подоконники с геранями, на ходики с куском ржавого железа и старой гирей, сын недоумевал: «А ведь этот доископаемый период я когда-то я любил…»

Пахло затхлым. Дома, стены, улицы, деревня потускнели, уменьшились в размере.

Время – убийца: отчуждает.

февраль 2015

Погоде – Ивановых…

– Иванов опасен – он непредсказуем…

– А ты?..

– Я не Иванов, я – Сидоров.

– Знаешь, 4-го января (заметь: зимой!) город проснулся от раскатов грома, а 5-го января пошёл снег. Так и лежит.

– Погоде – Ивановых; людям – Сидоровых.

январь 2017

Взглядом лишь сторонним

На новогоднем корпоративе она в костюме бабы Яги веселила народ.

– Надо ж, такой уродиться!.. И кто только с нею спит? – нашёптывал своему заму полупьяный директор. – Я не смог бы… будь она трижды доброй.

– По-моему, это твоя жена, – засмеялся помощник.

февраль 2016

Восемь сыновей

Первый сын любил железки. Второй быстро считал. Третий не сходил с круга, когда танцевали. Четвёртый, красавец, плохо учился. Пятый постоянно что-то напевал-насвистывал. Шестой рисовал на стенах. Седьмой легко заучивал тексты и писал интересные сочинения. Последний, восьмой, рос драчуном.

Первый стал землепашцем, второй – бухгалтером, третий – танцором, четвёртый спился и рано умер, пятый – знаменитым певцом, шестой – модельером, седьмой – писателем, восьмой – военным.

Все удивлялись, отчего у отца-молчуна и матери, рядовой медсестры, дети такие разные. Отец пожимал плечами, мать находила более научное объяснение: «Унаследовали разные гены».

Рожала она после каждой поездки на море – раз в два года.

март 2017

Только семьдесят

По скайпу разговаривают две сестры: одна – из Ганновера, другая – Лос-Анджелеса.

– Приезжай в гости, – предлагает та, что из Ганновера.

– Ну, что ты!.. Я молодой приезжала, и то тяжело было, – отвечает та, что из Лос-Анджелеса.

– Что-то я не припомню, чтоб ты молодой приезжала.

– Ну, как же – мне было только семьдесят.

июнь 2017

Кокон защиты

Три малыша играют в парке на детской площадке. За ними наблюдает молодая мама. Дети время от времени подбегают к ней – она их обнимает, целует. Зарядившись порцией любви, они снова погружаются в свои «дела».

Связь детей и матерей – обоюдно защищающий кокон

Старость выпрашивает по-детски

Перед началом церковной службы Старик, что многие годы сидит рядом с супружеской парой, достаёт из кармана освежитель рта – горошек «бон-бон» – для себя и для соседей. Не желая оставаться в долгу, жена супружеской пары ныряет всякий раз в дорогой клатч и протягивает соседу дорогую конфету. Старик изучает этикетку с улыбкой, выставляет большой палец и с возгласом: о-о-о! – блаженно кладёт её в рот.

Одинокая старость выпрашивает внимание по-детски.

Петухи и политики

Петухи на окраине Берлина поют, как и петухи в селе Степной Кучук на Алтае. У всякой твари, одной и по паре, одинаковые голоса – разные они только у политиков.

июнь 2017

Крапива – помнит, люди – нет

Рядом с прогулочной тропинкой для пешеходов и велосипедистов из года в год вырастает крапива, оставляя плешину на месте сливы, которую выкорчевали четыре года назад.

Крапива – помнит, люди – нет.

июнь 2017

Был ли другом?..

По парку шли, занятые весёлым разговором, три мальчика: немец, француз и еврей, с левого плеча которого свисал объёмный кошелёк. Плюхнув на скамью спиной к друзьям, что прошли вперёд, увлечённые разговором, он вынул из кошелька дорогую конфету и, постреливая боковым зрением, затолкал её в рот. Съел и – догнал друзей.

Был ли он другом – вопрос.

Вечность – невечность

Ржавеет железо; трескается асфальт; седеют рощи, поля, люди – на невечности держится вечность.

сентябрь 2017

Пришпилили за компанию

Раскулаченные Шкурупий, Убий-конь, Тягнирядно уверяли, что виноваты фамилии, – Песенко пришпилили за компанию.

сентябрь 2017

Слёзы зависти

У соседки Берты – старая электроплита, у Мины – со стеклокерамическим покрытием. Увидев плиту Мины, Берта заплакала: «Твоя плита экономит электроэнергию и легко моется!»

Что делать?..

В Сингапуре на улицах города принято не плеваться. А что делать тем, кто не может не плеваться?..

Тоном собственника

По центру Берлина идёт китаянка с мужчиной.

– Нам сюда, – произносит Она на чисто русском языке.

– Откуда ты знаешь? – удивляется Он.

– Это мой район! – прозвучало тоном собственника.

Крепость – не гарант…

Для потомков и себя всяк роет норку-крепость, однако дворец римского императора Диоклетиана достался не потомкам, а врагам – хранителям его гробницы.

Крепость-замок – утопия свободы и парадоксов феномен.

ноябрь 2019

Смерть и сила мысли

Российский немец, Петрович из Воркуты, умирал в Германии, где проживал последние 30 лет. Задыхаясь, он плачущим детям говорил шёпотом быстрым, обрывочным, точно боялся унести с собой самое главное – затаённое, запретное…

– Всё путём. Дай Бог… и вам… до 80. В Сибири… мы изгои были… «фашисты»… «враги народа»… Мышей ели. Воркута спасла… уравняла… уголовниками… Поминают блокадников… Мы тоже… блокадники… Тоже умирали… от голода, только… одних поминают, других нет… Дети… были виноваты… что немцами… родились. Я любил вас. И вы любите… Дай вам Бог… не пережить… что видели мы. Дай Бог… Дай Бог… Да-ай Бо-ог… – и рука сползла с кровати.

Смерть сердца и смерть мозга… Нам не ведомо, что первично, но ясность и сила мысли поражают…

январь 2020

О жизни

Жизнь складывается из ⅛ детства, ⅛ отрочества, ¼ юности, ¼ зрелости и ¼ старости, в которой сохраняется ⅛ детства.

Уберите её – умрёт человек.

февраль 2020

О вкусах не спорят

Наполеон любил запах пота Жозефины, конюх— запах лошадиной мочи в конюшне. О вкусах не спорят…

февраль 2020

Причины ностальгии

Мы затрудняемся сформулировать причины тоски по малой родине – убогом домике детства, песчаной улице, прозрачной речушке, ледоходе, старой школе. И только в преклонные годы понимаем: ностальгия, что пронзает нас до гусиной кожи и слёз, – это тоска по жизни, что из нас уходит.

март 2020

Кто счастливей…

– И чего это я такой бедный?

– Не казнись. Бедные счастливы ожиданием праздника, а богатым всё одно – что праздник, что не праздник. Вот и раскинь – кто счастливей?

март 2020

Щедры на доброе слово

На тропе «здоровья» – бегуны, велосипедисты, родители с детьми.

– Красиво смотритесь, – оглядывается велосипедистка на седовласую женщину с шведскими палками.

Девочка 9-10 лет катит с матерью коляску. Руками очерчивая на голове воображаемый нимб, мать обращается к женщине:

– Издали показалось: идёт святой.

– Спасибо, – смеётся женщина с палками, – хорошего вам дня.

Художественные натуры не скупятся на доброе слово.

апрель 2020

В фокусе «трио» – планета Любви

На лице отца, наблюдавшего за сыном, что делал первые шаги, – Любовь. Встретив влюблённый взгляд жены, папа и мама послали аукающему малышу любовь в квадрате.

В такие минуты в фокусе «трио» – планета Любви, что к Миру извне закрыта.

май 2020

«Видели видео» и языковая культура

В 30-е XX в. (годы репрессий!) модной была культура письменного и устного Слова, что превратила лапотную Русь в языковую общность современной России. Сегодня модно не Слово – «Видели видео». В итоге газеты, журналы, интернет пестрят ошибками. Передать вкус любви, силу чувств, красоту природы могут далеко не все служители телевидения и прессы.

Языковая ущербность и безграмотность разрушают один из постулатов любого государства – государственный язык.

15.05.20

Девушки и женщины

«Мадмуазель», «дама», «госпожа», «женщина»… В XIX веке каждое из этих слов несло на себе определённую смысловую нагрузку. В XX веке всякую приличную девушку называли «мадмуазель» либо «девушка». В XXI остались просто «девушки» – бабушки, партнёрши, проститутки…

Кто омаразмил россиянам мозг, выбросив из лексикона слово «женщина»?..

27.05.20

Камарильи скандала

Иваны-Хансы не поладили… Что ж, скандал – дело житейское… Невыносимо, однако, когда скандалы окучивают в интернете камарильи идиотов и убийственно, когда подобные камарильи определяют политику Мира.

май— 2020

Могилы – полынные знаки…

Немые могилы свидетельствуют… Цветы – о любви; памятники – о почтительной оправе; скафандр мраморной плиты – о равнодушии: сделали – забыли; декорация сказки – о духовном мире усопшего.

Могилы – полынные знаки…

июль – 2020

Чем не хлестаковщина?

– Вы где оканчивали вуз?

– В Красноярске.

– А я в Москве, – спесиво, словно для поцелуя, вытянул он губы, будто столичное образование и знакомство с авторитетами прибавляют ума и знаний.

Чем не хлестаковщина?

август – 2020

Итоги «разборок»

Тактика «разборок» у воров в «законе» и политиков одна – ложь. Разница лишь в том, что на воровских сходках убивают главарей, в политических погибают простые люди.

Итог один – смерть. У воров в «законе» – криминальных «папаш», у «революций» – стран и их общественного устройства.

июль – 2020

Всё, как у людей

Чтобы выжить в дикой природе, волки, птицы, рыбы одного вида живут стаей-клином-косяком; фламинго, пингвины, тюлени, кролики – колониями; львы – группами; лебеди, обезьяны, пингвины, лисицы, бобры – семьями. Сами по себе живут лишь кошки.

Всё, как у людей…

И у бомжей есть КОРОЛИ!..

2021 год. Берлин. S-Bahn Savignyplatz. На мосту— поезда. Под мостом – машины, мотоциклы. 10 января. 17 вечера. – 1°. Снег с дождём. Темно. 11 февраля. 9 утра. – 12°. Мороз и снег, точно в Сибири…

Одни спят в спальном мешке на бумажном картоне; другие – на двух матрасах; третьи – на широком диване и матрасах под картонным балдахином. По его периметру свисает гирлянда, угол одной из «стен» поддерживается ёлочкой. У стены под пуховым одеялом лежит женщина, с краю – чернобородый с мобильником в руках. Промёрзшие ботинки стоят, как на выставке, у «дивана».

И у бомжей есть КОРОЛИ!..

11.02.2021

Тюри на литературные темы

Грамоте выучились – пишут…

В купе плацкартного вагона разговор зашёл о литературе. Говорливый Алексей недовольно зажестикулировал:

– Писа-атели!.. Пи-ишут, пи-ишут, а читать нечего.

– А вы кого читали?

– Книга какая-то попалась. Прочитал листа два – ничего не понял. Пишут… О чём пишут, и сами не знают. Грамоте выучились…

август 2015

Читают второе столетие

– Г-мм, – недобро усмехнулся он, – написал рассказик, и писателем себя называет. Вот моего отца-писателя знала вся страна, но он называл себя «автор».

«Нам не дано предугадать»… «Автора» не помнят, а «рассказик» охотно читают второе столетие.

август 2015

На евреев похожи

– Российские немцы в Германии на евреев похожи.

– На евреев – почему?

– Все безработные и все пенсионеры становятся писателями.

август 2015

Кровожадные вожди…

– Дедушка, нам сегодня учительница рассказывала про Гёте. Он поэт.

– И?..

– Я сказала, что и ты поэт.

– И?..

– Она сказала, что российский немец в Германии должен писать на немецком.

– Дура она, твоя учительница.

– Завтра я ей это скажу.

Дед обнял внучку, помолчал, вздохнул:

– Не говори – обидится. И не поймёт.

– Учительница и не поймёт, что «дура»?

– Милая моя, говорить на русском российским немцам велели кровожадные «вожди». Немцы выучили русский и забыли немецкий. Если мои стихи на русском не хочет знать Германия, значит, кровожадные «вожди» есть и в этой стране. Поняла?

– Поняла.

– А учительница поймёт?

– Не знаю. А стихи… Вот выучусь и переведу их.

сентябрь 2015

Иванова знали в заграницах

Редактор обратился к дочери известного литератора.

– В этом номере хотим поставить стихи Вашего отца.

– Стихи отца – ря-ядом с Ивановым?.. Ни за что!

Прошли годы. Известного литератора никто не читал и никто не знал – Иванова читали и знали в заграницах.

август 2015

В мусор

Его романы помнят по количеству – тридцать. Вдова после его смерти выбросила рукописи в мусор…

август 2015

Умный я, понимаешь?

– Дед, и чего ты всё пишешь?

– Умный я, понимаешь? Не напишу – умрёт всё со мной. Внуку тоже захотелось быть умным – начал конспектировать лекции.

август 2015

Только себя

Других не читал – только себя. С годами писал он всё хуже…

август 2015

Зерну́шки

° Писатель воспринимает слова, как композитор ноты, но, как певцу, ему не всякая нота по силам.

° Прошитый памятью «родины по жизни», мозг утрачивает память «родины по крови».

° Знаки препинания – это музыка автора и ноты для чтеца.

° Завистники охаивают, чтобы возвыситься самому.

° Если двухлетний ребёнок безжалостно давит ползающую по земле тварь, воспитание бессильно: генетическая жестокость коррекции не поддаётся.

° Если в особи нет чутья на ограничительные барьеры, стены бесполезны.

° Нелюбовь – это когда не совпадают пазлы.

° Деньги стреляют, мозг – консервирует, душа сопереживает.

° Жизнь – это процесс преодоления предательств.

° Мания величия – зреющий чирий.

° Каждого понимают настолько, насколько точно он выразился или насколько хотят понять.

° Мороз и в модном Париже шапку-ушанку натянет.

° Напыщенность, что водяной пузырь, – держится недолго.

° Гришка-китаец стал россиянином, как и арап Ганнибал, – национальная политика подчиняет.

° Невежда уверен в своём совершенстве.

° С бессовестным говорить – что воду в решете носить.

° Для нахала совесть – что для слепого свет.

° Хаму, что он хам, ты не докажешь – дураку, что он дурак, не скажешь.

° Скрывает неприязнь не всякая улыбка, но помнить о её пользе полезно всем.

° Редкий писатель внимательно читает другого – всё чужое плохим ему кажется.

° Нет лабиринта, из которого нельзя выбраться.

° Нравственные ценности определяются эпохой, общечеловеческие – Богом.

° Кино – школа эмоций; книги – школа Слова.

° Пародируют что-то стоящее либо того, кто стоит что-то.

° Писатель, прежде всего – рассказчик и лишь потом художник, мыслитель, политик, философ, учёный.

° Льстецы, как «Кукушка и Петух» расхваливают друг друга по Крылову, однако у правдолюба Ивана своя расхвала.

° Свободное сердце и в тюрьме свободно.

° Свобода – это добровольное рабство.

° Лес презирает несвободу

° Старик хотел предостеречь – юнец не слушал эту речь.

° Старые родители в компании молодых и энергичных детей – молчаливый антиквариат, подчёркивающий их личностную ценность.

° Родители – камертон отношений к бабушкам-дедушкам.

° В сложных семейных ситуациях самыми верными являются советы всё понимающих матерей – жаль, воспринимают их зачастую самыми непонимающими.

° Счастье – это желанный финиш: корочка хлеба – в голод; тёплая печь – в мороз; пятёрка – на экзамене.

° В судах зачастую торжествуют изворотливая наглость и крепкие нервы.

° Талант всё чувствует подсознательно.

° Талант умён, даже если не образован.

° Только щедрое сердце похвалит лучшее, завистливое – никогда.

° Тузы, что белые боровики, живут не вместе, но вблизи – голяки же тороватые живут гурьбой – опятами.

° Раньше знатным фараоном был лишь тот, кто с бородой. Нынче фараон вельможный даже тот, кто безнадёжный.

° Уравниловка в детском доме, в пустыне, на пожарах и наводнениях – благо.

° Учитель «с приветом» для гения – не помеха.

° У Личности для выживания два пути: первый – натянуть панцирь согласия и притворства, второй – стать независимым и самостоятельным.

° Умение внимательно выслушивать – достоинство не меньшее, чем умение говорить красиво, умно и грамотно.

° Жизнь сказочной – и мир в целом – делают люди сами.

° Чтобы захотеть помочь, надо захотеть узнать.

° Чем больше убеждают, тем меньше верят.

° Шагать в ногу со всеми – обуза для Личности.

° Эмоции хороши в искусстве – не в политике.

° Энергия добра и зла заразительна: нежелательные в купе соседи рождают неприязнь, война – смерть, любовь – жизнь.

° Взрослеют всю жизнь – умирают детьми.

° Юность любит независимо от времени – лживо-жестокого, военного либо мирного.

° Беда не в том, что мыслишь ты высоко – беда, когда высо́ко мыслишь о себе.

° Без хлеба и тёплая печь ни к чему.

° В среде мышей быть ланью невозможно.

° В молодости, боясь опоздать, стремятся к наукам, искусствам и моде – в старости, боясь не успеть, спешат оставить опыт и мудрость.

° В детстве день – время, в инертной старости – миг.

° К любому услуженью он – дайте только миллион.

Примечания

1

Частные лица, что возили товар в больших сумках издалека, в т. ч. из заграницы.

2

Склад старой одежды, инвентаря уборщиц, постели для охранников и т. д.

3

Господи, смилуйся!

4

Министерство Внутренних Дел

5

камеру предварительного заключения

6

Доел.: Давид Федер – кукурузный пушок (рыльца).

7

Отбросы молотьбы.

8

Отопительно-варочная печь.

9

Он внёс в фонд Красной армии около 200 ц пшеницы, 475 кг масла, более 13 тыс. яиц, 1490 кг мяса, 3770 л. молока.

10

Саман – кирпич-сырец из глины с добавлением сухих травянистых стеблей.

11

С укр. – будешь работать в куспроме (швейной мастерской).

12

Будьте добры, садитесь за компанию.

13

Письма на немецком языке почта адресату не отправляла.

14

Небольшая баночка с горючей жидкостью и фитилём.

Content

Антонина Шнайдер-Стремякова
Винтики эпохи. Невыдуманные истории

Повести

Проба

Рулетка жизни (повесть-хроника немецкой семьи из Украины)

Довоенное детство

Судьбою двигала война

Лагерная маята

Начало самостоятельной жизни

Жизнь на руднике

Пунктиры семейной жизни

Престиж и корысть

Нина

Житомир

Квартиранты

Чиновничья карусель

Непредвиденное

Винтики эпохи (повесть в форме художественных рассказов)

Лексические ошибки

Зарницы деда Миши

Броня интернационального трио

В тисках идеологических катаклизмов

Рассказы

Канун рождества и – кошелёк

Лишняя

Миша и Гриша

Шкодник

Ку-Ку в свою пользу

Ловелас

Три встречи

Курятник и «Семнадцать мгновений весны»

История пропавшего фото

Стихи

Ты меня собою наполняешь

Супружеская ссора

Пригодичу

Ответ ерша зловредным…

Плагиат, или Искусственный интеллект

Мини-строфы

Осенние женщины

Стерва

В борьбе за кресло

Сестре Изольде

Миграция (в шутку и всерьёз)

Фукусима

Талант, успех и вороньё

Помню сердце твоё

Горькая память – Богу упрёк

Баллада о военном детстве

Без тебя я – льдинка

Люди снуют…

Память пеленгует…

Сказ о музыкальном храме

Хамов мы видали всяких

Я не сюсюкала

Прорвусь к потомкам

Свет вечерний в окнах

О выборах

Раньше нас кусали вши

Не родись спесивой

Бабульки (полушутливо)

На смерть Баталова

Ждёт поцелуя солнца

Где был, где пропадал, я не спрошу

Листья и люди (первый вариант)

Листья и люди (второй вариант)

Оконтуженный дед

Люблю я… Пародийно

Мы все – из темноты

Рифмованного слова ипостась

Генетический код

Плакучая ива

Медицина – там и тут

Мы все – от Бога

О счастье и несчастье

Край детства

Бессребреникам

Варианты любви

Пещерные

Импульсы (в шутку и всерьёз)

Поводки

Эпиграммы

Тюри

Зубочистки по-немецки (из ауссидлеровской жизни)

Тюри на литературные темы

Зерну́шки

Примечания