Миранда Коули Хеллер

Бумажный дворец

Посвящается Лукасу и Феликсу, моим самым любимым

И моей бабушке, Мюриэль Маурер Коули, чья любовь всегда была неизменна

Жизнь мы полной чашей

Пьем, пока – весна,

Но в улыбке нашей

Искра слез видна,

Те песни любим мы, в которых грусть слышна.

Перси Шелли, «К жаворонку»[1]

Книга первая

Элла

1

Сегодня. 1 августа, Бэквуд

06:30

Картинка появляется откуда ни возьмись. Поначалу в голове пусто, а потом перед глазами вспыхивает груша. Идеально зеленая, с листочком на торчащем черенке. Она лежит среди лаймов в керамической вазе для фрутков, в центре видавшего виды садового стола на старой веранде у пруда, прячущегося в лесу на морском побережье. Рядом с вазой латунный подсвечник, покрытый застывшим воском и пылью, въевшейся за долгую зиму, когда он стоял на открытой полке. Тарелки с недоеденной пастой, нетронутые льняные салфетки, остатки кларета на дне бутылки, доска с грубым домашним хлебом, который не резали, а рвали руками. На столе открыт заплесневевший от сырости томик стихов. Глядя на натюрморт вчерашнего ужина, я вспоминаю, как воспаряла в небеса ода «К жаворонку» – волнующая, болезненная.

– Мне б целый мир внимал, как внемлю я тебе, – так красиво декламировал он. – Посвящается Анне.

И мы все сидели, завороженные, вспоминая ее. Я могла бы вечно смотреть лишь на него и быть счастливой. Слушать с закрытыми глазами, чувствуя, как меня раз за разом омывают его слова и дыхание. Это все, чего я хочу.

Стол окружен полумраком, но за противомоскитными сетками, над пятнистыми деревьями, уже светло, пруд голубеет, а у кромки воды лежат отбрасываемые ниссами густые тени, и лучи солнца не могут разогнать их в этот ранний час. Я разглядываю чашку с оставшимся глотком густого холодного эспрессо, раздумывая, стоит ли его выпить. Воздух свеж. Я ежусь под блеклым лавандовым халатом – маминым, – который надеваю каждое лето, когда мы приезжаем сюда. Халат пахнет мамой и мышиным пометом зимней спячки. Это мое любимое время дня в Бэквуде. Раннее утро у пруда, пока все еще спят. Яркий солнечный свет режет глаза, вода бодрит, козодои наконец-то смолкли.

Между досками крылечка за дверью веранды забился песок – нужно подмести. Метла стоит, прислонившись к сетке, вминаясь в нее, но я, не обращая внимания, иду по тропинке к нашему маленькому пляжу. Дверные петли протестующе взвизгивают у меня за спиной.

Я сбрасываю халат на землю и встаю у края воды, обнаженная. За стеной из сосен и кустов на том берегу пруда яростно ревет океан. Наверное, несет в брюхе шторм откуда-то из открытых вод. Но здесь, у пруда, воздух вязкий, как мед. Я жду, приглядываюсь, прислушиваюсь… к жужжанию крохотных насекомых, к ветру, слишком мягко колышущему деревья. Потом захожу по колено и бросаюсь в ледяную воду. Заплываю на глубину, мимо кувшинок, подгоняемая возбуждением, ощущением свободы и выплеском адреналина, вызванным безотчетной паникой. Чувствую смутный страх, будто из глубины сейчас выплывут кусачие черепахи, чтобы цапнуть меня за тяжелые груди. Или, может, их привлечет запах секса, исходящий, когда я раздвигаю и смыкаю ноги. Внезапно меня охватывает желание вернуться на безопасное мелководье, где видно песчаное дно. Хотелось бы мне быть смелее. Но в то же время мне нравится страх, то, как перехватывает дыхание, как колотится сердце в груди, когда я выхожу на берег.

Как могу, я выжимаю воду из длинных волос, потом сдергиваю потрепанное полотенце с веревки, которую мама повесила между двух чахлых сосен, и ложусь на песок. На сосок мне опускается ярко-синяя стрекоза и сидит там, прежде чем полететь дальше. Муравей переползает через песчаные дюны, которые мое тело только что оставило у него на пути.

Вчера вечером я наконец-то переспала с ним. После всех этих лет, которые я провела, воображая, как это будет, не зная, по-прежнему ли он меня хочет. Но в тот момент я поняла, что это случится: вино, прекрасный голос Джонаса, декламирующего оду, мой муж Питер, одурманенный граппой, лежит на диване, все трое моих детей ушли спать к себе в домик, мама уже у раковины, моет посуду в ярко-желтых резиновых перчатках, не обращая внимания на своих гостей. Наши взгляды встретились и на долю секунды задержались друг на друге. Я встала из-за шумного стола, сняла в кладовке трусы и спрятала их за хлебницей. Потом вышла в ночь через кухонную дверь. Стала ждать в тени, прислушиваясь к звону тарелок, бокалов и столового серебра в мыльной воде. Я ждала. Надеялась. А потом появился он, прижал меня к стене дома, задирая платье.

– Я люблю тебя, – прошептал он. Я судорожно вздохнула, когда он протиснулся внутрь меня. И подумала: обратной дороги нет. Я больше не буду жалеть о том, чего не сделала. А лишь о том, что сделала. Я люблю его и ненавижу себя, люблю себя и ненавижу его. Это конец длинной истории.

1966 год. Декабрь, Нью-Йорк

Я истошно ору. Задыхаюсь от ора, пока мама наконец не догадывается, что что-то не так. Она тащит меня к доктору и воображает себя мисс Клавель[2], пока бежит по Парк-авеню, в ужасе прижимая к себе свою трехмесячную малышку. Отец тоже бежит – по Мэдисон-авеню, от небоскреба Фред-Ф.-Френч-билдинг, с портфелем в руке. В голове у него все путается от страха перед собственным бессилием, как и всегда, за что бы он ни взялся. Доктор говорит, что времени нет – если медлить, ребенок умрет, – и вырывает меня из рук матери. Разрезает мне живот на операционном столе, как спелую дыню. Опухоль сдавила мне кишки железной хваткой, и яд от скопившегося говна расползается по крошечному тельцу. Говно всегда копится, и нужно уметь его выдержать, но об этом я узнаю только спустя много лет.

Добравшись до моих внутренностей, доктор грубо вырезает яичник, торопясь отделить смерть от жизни. Об этом я тоже узнаю только спустя много лет. Когда это случится, мама заплачет во второй раз. «Прости меня, – скажет она. – Я должна была проследить, чтобы он был осторожнее…» – словно в ее власти было изменить мою судьбу, но она не стала.

Потом я, туго запеленатая, с прижатыми к телу руками, лежу в больничной палате. Громко реву, живая, преисполненная негодования от такой несправедливости. Маме не разрешают меня кормить. У нее высыхает молоко. Проходит почти неделя, прежде чем мои руки освобождаются от оков. «Ты всегда была такой жизнерадостной малышкой», – произносит отец. «А после этого, – говорит мать, – ты не прекращала орать».

07:30

Я переворачиваюсь на живот и кладу голову на руки. Мне нравится солоновато-сладкий запах, исходящий от моей кожи, когда я лежу на солнце – мускусный золотисто-ореховый аромат, словно свидетельствующий, что я исцеляюсь. С тропинки, ведущей от главного дома к спальным домикам, доносится тихое хлопанье двери. Кто-то проснулся. Сухие листья шуршат под ногами. Из душевой кабинки слышится шум воды. Трубы стонут, приветствуя новый день. Вздохнув, я подбираю с песка халат и возвращаюсь к дому.

Наша дача состоит из главного строения – «большого дома» – и четырех односпаленных домиков вдоль усыпанной хвоей тропы, что огибает берег пруда. Маленькие, обшитые досками, у каждого дома – двускатная крыша для защиты от снега, слуховое окошко и большие окна, идущие от одного края стены до другого, по обеим сторонам. Старомодно, по-деревенски, безо всяких рюшечек. Таким и должен быть дачный домик в Новой Англии. Полоса из кустов и маленьких деревьев между тропой и прудом – лавр, цветущая клетра и дикая черника – защищает нас от любопытных взглядов рыбаков и чересчур энергичных отдыхающих, которым удается доплыть до нашего берега от общественного пляжа на противоположной стороне. Им не разрешено выходить на берег, но иногда они бродят по мелководью в полуметре от него, прямо перед нашим заслоном из кустарника, не подозревая, что вторгаются в чужую жизнь.

По другой тропе, за домиками, можно попасть в старую баню. Облетающая краска, ржавая эмалированная раковина, покрытая белесыми трупиками мотыльков, слетевшихся ночью на свет лампочки, допотопная ванна на ножках еще с тех времен, когда дедушка построил эту дачу, душевая кабинка на улице – трубы с горячей и холодной водой закреплены на ниссе, вода льется прямо на землю и ручейками бежит по песку.

В большом доме, построенном из шлакоблока и рубероида, всего одна комната – гостиная, она же кухня, с отдельной кладовкой. Дощатый пол, тяжелые балки, массивный каменный камин. В дождливые дни мы сидим здесь, закрыв все окна и двери, слушаем, как трещит огонь, и заставляем себя играть в «Монополию». Но место, где на самом деле проходит наша жизнь – где мы едим, читаем, ссоримся и вместе стареем, – это веранда шириной с сам дом, с видом на пруд. Наша дача не приспособлена для зимы. Нет смысла это делать. В конце сентября, когда начинаются первые заморозки и летние домики закрываются до следующего года, Бэквуд становится одиноким местом – все еще красивым в холодном свете, но суровым и мрачным. Никто не хочет быть здесь после того, как опадут листья. Но когда снова приходит лето, когда лес зеленеет и голубые цапли возвращаются в свои гнезда, чтобы бродить по сверкающему пруду, на земле нет места лучше.

Едва я захожу обратно на веранду, как на меня накатывает волна ностальгии, пробежавшей по моему солнечному сплетению, словно ртуть. Я знаю, что должна убрать со стола, пока остальные не пришли завтракать, но мне хочется сохранить его в памяти – воссоздать вчерашний вечер крошка за крошкой, тарелка за тарелкой, выжечь его образ кислотой в голове. Я провожу пальцами по фиолетовому пятну от вина на белой льняной скатерти, подношу бокал Джонаса к губам в попытке ощутить его вкус. Закрыв глаза, вспоминаю, как он прижался бедром к моему бедру под столом. Еще до того, как я обрела уверенность, что он меня хочет. И я, затаив дыхание, гадала, случайное это прикосновение или намеренное.

В основной комнате все как всегда: висящие над плитой кастрюли, кухонные лопатки на крючках для кружек, банка с деревянными ложками, выцветший список телефонных номеров, пришпиленный к книжной полке, два кресла у камина. Ничего не изменилось, однако когда я иду через кухню в кладовку, мне кажется, будто я очутилась в другой комнате, она приобрела более отчетливые очертания, словно сам воздух пробудился от глубокого сна. Я захожу в кладовку и смотрю на стену из шлакоблоков. На ней никаких следов случившегося. Но это произошло здесь, здесь мы навеки впечатались друг в друга. Молча, мучительно, отчаянно. Внезапно я вспоминаю, что мои трусы так и лежат за хлебницей, и успеваю натянуть их под халатом как раз перед тем, как появляется мама.

– Что-то ты сегодня рано, Элла. Кофе готов? – В ее голосе звучит осуждение.

– Как раз собиралась сварить.

– Только не слишком крепкий. Мне не нравится этот твой эспрессо. Знаю, тебе кажется, что так лучше… – говорит она тем притворно уступчивым тоном, который сводит меня с ума.

– Хорошо. – Мне сегодня не хочется спорить.

Мама усаживается на диван на веранде. Всего лишь жесткий матрас из конского волоса под старым серым покрывалом, но при этом любимое место всех в доме. Здесь можно пить кофе, глядя на пруд, и читать, откинувшись на потрепанные подушки, чьи хлопковые чехлы все в пятнышках ржавчины. Кто знал, что даже ткань может заржаветь со временем?

Вполне в мамином духе – занять лучшее место.

Ее золотистые волосы, теперь подернутые сединой, скручены в небрежный узел. Старая ситцевая ночнушка истрепалась по краям. Однако она все еще ухитряется выглядеть величаво, как фигура на носу новоанглийской шхуны XVIII века, строгая и прекрасная, в жемчугах и лавровом венке, указывающая путь.

– Я только выпью кофе, а потом уберу со стола, – говорю я.

– Если ты уберешь со стола, то я домою посуду. М-м-м, спасибо, – отвечает она, когда я протягиваю ей кружку. – Как водичка?

– Холодная. Идеально.

Лучший урок, который я получила от матери, таков: в жизни нельзя жалеть о двух вещах – о ребенке и купании. Даже в самый холодный день начала июня, когда я стою перед солеными волнами Атлантического океана, с неприязнью глядя на тюленей, которые высовывают свои уродливые бесформенные головы и привлекают сюда белых акул, в моей голове звучит ее голос, побуждающий броситься в воду.

– Надеюсь, ты повесила полотенце на веревку. Не хочу сегодня снова увидеть кучу мокрых полотенец. Скажи это детям.

– Оно на веревке.

– Потому что, если ты не накричишь на них, это сделаю я.

– Хорошо.

– И пусть подметут свой домик. Там настоящий свинарник. И не смей делать это за них, Элла. Твои дети совершенно избалованы. Они уже достаточно взрослые, чтобы…

С пакетом мусора в одной руке и кружкой в другой я выхожу наружу, и ее ворчание уносит ветер.

Худший мамин совет: «Веди себя в духе Боттичелли». Будь как Венера, поднимающаяся из воды, стоя на раковине, с благонравно сомкнутыми губами, целомудренная даже в своей наготе. Этот совет мама дала мне, когда мы с Питером стали жить вместе. Ее слова прибыли на выцветшей открытке, которую она купила много лет назад в сувенирном магазине галереи Уффици: «Дорогая Элинор, мне очень нравится твой Питер. Пожалуйста, постарайся иногда быть покладистее. Держи рот на замке и выгляди загадочно. Веди себя в духе Боттичелли. С любовью, мама».

Я бросаю мусор в бак, захлопываю крышку и крепко завязываю трос, чтобы внутрь не забрались еноты. Это умные создания с длинными ловкими пальцами. Маленькие человекоподобные мишки, более смышленые и зловредные, чем кажутся. Мы воюем с ними уже много лет.

– Ты не забыла завязать трос, Элла? – спрашивает мама.

– Конечно. – Я благонравно улыбаюсь и начинаю убирать со стола.

1969 год. Нью-Йорк

Скоро придет отец. Я прячусь, сидя на корточках за баром, который отделяет гостиную от просторной прихожей. Бар состоит из квадратных секций. В одной – алкоголь, в другой – граммофон, в третьей – папина коллекция пластинок, несколько огромных книг об искусстве, бокалы для мартини, серебряный шейкер. Секция с алкоголем открыта с обеих сторон, как окно. Я смотрю сквозь бутылки, завороженная их топазовым цветом: шотландский виски, американский виски, ром. Мне три года. Рядом папины драгоценные виниловые пластинки. Я веду пальцем по их краям, наслаждаясь издаваемым звукам, и вдыхаю запах их потрепанных картонных конвертов в ожидании, когда зазвонит звонок. Наконец появляется отец, и мне не хватает терпения остаться в своем укрытии. Я не видела его уже несколько недель. Вылетев в прихожую, я бросаюсь в его медвежьи объятия.

Развод еще не оформлен окончательно, но уже близко к тому. Для этого родителям придется пересечь границу и отправиться в Хуарес. Конец наступит, когда мы с моей старшей сестрой Анной будем терпеливо сидеть на краю восьмиугольного, выложенного мексиканской плиткой бассейна в лобби отеля, завороженно разглядывая золотых рыбок, плавающих вокруг островка из тропических растений с темными листьями. Много лет спустя мать расскажет, что в то утро она позвонила отцу с заявлением о расторжении брака в руке и сказала: «Я передумала. Давай не будем этого делать». И хотя развод был всецело ее решением, хотя его сердце было разбито, отец ответил: «Нет, Уоллес. Раз уж мы зашли так далеко, давай с этим покончим». «По-кон-чим» – три слога, изменивших мою жизнь. Но в тот момент, когда я бросала золотым рыбкам крошки своего английского маффина, стуча пятками по мексиканской плитке, я и понятия не имела о дамокловом мече у меня над головой. О том, что все могло пойти по-другому.

Но Мексика еще не случилась. Пока еще отец изображает радость и влюблен в мою мать.

– Элинор! – Он подхватывает меня на руки. – Как поживает мой крольчонок?

Я смеюсь и цепляюсь за него с чувством, приближающимся к отчаянию; мои светлые кудряшки лезут ему в глаза.

– Папочка! – Анна выбегает, как бычок, разъяренная, что я успела первой, и отпихивает меня от него. Она на два года старше, и у нее больше прав. Папа как будто не замечает. Сейчас его заботит только собственная потребность в любви. Я протискиваюсь обратно.

Откуда-то из нашей невзрачной землистого цвета довоенной квартиры доносится голос мамы:

– Генри? Хочешь выпить? Я готовлю отбивные.

– С удовольствием! – откликается он раскатистым голосом, как будто между ними ничего не изменилось. Но в его глазах печаль.

08:15

– Мне кажется, вчерашний вечер прошел успешно, – говорит мама, выглядывая из-за потрепанного томика романа Дюма.

– Определенно.

– Джонас выглядел хорошо.

Мои руки, в которых я держу тарелки, напрягаются.

– Джонас всегда хорошо выглядит, мам.

Густые черные волосы, в которые можно запустить пальцы, светло-зеленые глаза, кожа цвета сосновой смолы – дикое создание, самый красивый мужчина на свете.

Мама зевает. Так она дает понять, что сейчас скажет что-то неприятное.

– Он славный, но я не выношу его мать. Корчит из себя праведницу.

– Это так.

– Как будто она единственная женщина в мире, которая сортирует мусор. И Джина. Даже спустя столько лет я все еще не могу понять, почему он на ней женился.

– Потому что она молода и красива? Потому что они оба творческие люди?

– Была молода, – поправляет мама. – А уж то, как она сверкает своим декольте… Расхаживает так, будто она мечта любого. Ей явно никто нкиогда не говорил, что нужно быть скромнее.

– Действительно, странно видеть женщину, знающую себе цену, – замечаю я, относя тарелки на кухню. – Наверное, родители в детстве ее поддерживали.

– Мне кажется, это некрасиво, – говорит мама. – У нас есть апельсиновый сок?

Я беру чистый стакан с крыла раковины и иду к холодильнику.

– Наверное, поэтому Джонас в нее и влюбился! – кричу я ей оттуда. – Наверное, она показалась ему экзотичной по сравнению с теми невротичками, рядом с которыми он вырос. Как пава среди куриц.

– Она из Делавэра, – заявляет мама таким тоном, словно это решающий аргумент. – Людей из Делавэра не бывает.

– Вот-вот, – отвечаю я, подавая ей стакан с соком. – Она экзотичная.

Но по правде говоря, каждый раз, как я смотрю на Джину, у меня возникают мысли: «Так вот кого он выбрал? Вот чего он хотел?» Я представляю ее: стройное, миниатюрное, как пчелиное жало, тело, ухоженные черные корни высветленных волос. Похоже, легкая неопрятность в образе снова в моде.

Мама опять зевает.

– Давай признаем, умом она не блещет.

– За столом был хоть кто-нибудь, кто тебе нравится?

– Я просто говорю честно.

– Не надо. Джина практически член семьи.

– Только потому, что у тебя нет выбора. Она замужем за твоим лучшим другом. Но вы с ней так и не сошлись.

– Неправда. Джина мне всегда нравилась. Может, у нас и не много общего, но я ее уважаю. И Джонас ее любит.

– Разве не ты как-то плеснула ей вином в лицо?

– Нет, мам. Я не плескала ей в лицо. Я споткнулась на празднике и случайно пролила на нее вино.

– Вы с Джонасом проболтали весь вечер. О чем вы говорили?

– Не помню. О всяком.

– Он был так влюблен в тебя в юности. Мне кажется, ты разбила ему сердце, когда вышла за Питера.

– Не говори ерунды. Он был совсем мальчишкой.

– Нет, это было серьезно. Бедняжка, – говорит она лениво, прежде чем вернуться к своей книге. Хорошо, что она не смотрит на меня, потому что я знаю: у меня на лице сейчас написано все, о чем я думаю.

Вода в пруду неподвижна. Из нее выпрыгивает рыбка, оставляя круги на поверхности. Я смотрю, как они расходятся и исчезают, как будто ничего не произошло.

2

08:45

Стол пуст, посуда свалена в раковину, и я жду, когда мама поймет, что пора отправиться на утреннее купание – и оставить меня одну на десять минут. Мне нужно все обдумать. Нужна ясность. Скоро проснется Питер. Дети. Я жажду времени. Но мама протягивает свою кружку.

– Окажи мне милость, а? Еще полкружечки.

Ее ночнушка задирается, и с того места, где я стою, мне видно все. Мама убеждена, что спать в трусах вредно для здоровья. «Нужно давать телу подышать ночью», – говорила она нам, когда мы были маленькими. Мы с Анной, конечно, не прислушивались к ее словам. Эта идея смущала нас, казалась какой-то грязной. Мы испытывали отвращение при одной только мысли, что у мамы есть вагина и что, хуже того, эту вагину по ночам ничто не прикрывает.

– Он должен ее бросить, – говорит мама.

– Кто? Кого?

– Джину. Она ужасная зануда. Я чуть не заснула вчера за столом под ее нудение. Подумаешь, она «создает» искусство! Правда? Нам-то что с того? – Она зевает и продолжает: – У них даже нет детей, так что это ненастоящий брак. Пусть сматывается пока может.

– Что за бред? Они официально женаты, – вспыхиваю я. Но в то же время думаю: «Она что, читает мои мысли?»

– Не знаю, почему ты ее так защищаешь, Элла. Он же не твой муж.

– Просто ты несешь чепуху. – Я открываю холодильник и снова захлопываю, плещу в кофе молоко. – Брак без детей – это не брак? Да кто ты такая, чтобы так говорить?

– Я имею право высказать свое мнение, – произносит она спокойным голосом, призванным вывести меня из себя.

– Полно женатых людей, у которых нет детей.

– Как скажешь.

– Господи! Твоей невестке сделали радикальную мастэктомию. От этого она перестала быть женщиной?

Мама смотрит на меня ничего не выражающим взглядом.

– Ты с ума сошла? – Она поднимается с дивана. – Пойду искупаюсь. А тебе стоит вернуться в постель и начать день заново.

Мне хочется ударить ее, но вместо этого я говорю:

– Они хотели детей.

– Бог знает зачем.

Дверь за ней захлопывается.

1970 год. Октябрь, Нью-Йорк.

Мама отправляет нас в соседнюю квартиру поиграть с детьми ее любовника, пока его жена за нами приглядывает. Мама с любовником тем временем решают, стоит ли ему расходиться с женой. Я уже старше – еще маленькая, чтобы понимать, что происходит, но все равно думаю, что это странно, когда, посмотрев через внутренний дворик из их окна в наше, вижу, как мистер Дэнси сжимает мою мать в объятиях.

Двухлетний сын мистера Дэнси, сидя на высоком стульчике в тесной кухне, играет с пластиковым контейнером. Миссис Дэнси не отрываясь смотрит на беременную самку клопа, которая лежит на спине в дверном проеме между кухней и столовой. Из нее нескончаемым потоком выползают крохотные клопики и быстро исчезают в щелях паркета. Из спальни выходит Анна с дочерью мистера Дэнси Блайт. Анна плачет. Блайт отрезала ей челку детскими ножницами. Теперь на лбу у Анны торчит неровный полумесяц темных волос. Самодовольная, торжествующая улыбка Блайт напоминает мне сэндвич с майонезом. Ее мать как будто ничего не замечает. Она неотрывно смотрит на рожающую самку клопа, и по ее щеке скатывается слеза.

08:50

Я сижу на диване, устроившись на нагретом месте, которое оставила после себя мама. На маленьком пляже на дальней стороне пруда уже появляются люди. Обычно это арендаторы – туристы, которые случайно забрели в лес и в восторге обнаружили укромный идиллический уголок. «Чужаки», – с раздражением думаю я.

Когда мы были маленькими, в Бэквуде все друг друга знали. Коктейльные вечеринки переходили из дома в дом: босоногие женщины в развевающихся платьях, красавцы-мужчины в белых подвернутых брюках, джин с тоником, дешевые крекеры, фермерский сыр, рой комарья и «Каттер» – средство от насекомых, которое в кои-то веки действовало. Песчаные лесные дороги были испещрены солнечными зайчиками, пробивающимися сквозь ветки сосен и болиголовов. Когда мы шли на пляж, над дорогой поднималась красная пыль, напоенная запахом лета – сухим, сладким, запекшимся, стойким. Посреди дороги росла высокая коричневая трава вместе с ядовитым плющом. Но мы знали, чего избегать. Проезжающие мимо машины останавливались, предлагали подвезти нас на подножке или на капоте. Никому не приходило в голову, что мы можем упасть под колеса. Никто не боялся, что течение утянет ребенка в открытый океан. Мы бегали вокруг без присмотра, купались в пресноводных прудах, заполонивших Бэквуд. Мы называем их прудами, но на самом деле это озера – некоторые широкие и глубокие, другие мелкие, с чистым дном, – образовавшиеся в конце Ледникового периода, когда отступающий ледник оставил после себя тающие глыбы, такие тяжелые, что в земной коре появились вмятины – глубокие котлованы, которые потом заполнились чистейшей водой. В нашем лесу девять прудов. Мы купались в них всех, проходили по чужим участкам к маленьким песчаным бухточкам, вылезали из воды на стволы упавших деревьев. Ныряли бомбочкой. Никто не обращал на нас внимания. Все верили в древнее право прохода, и тенистые тропки вели к черным входам старых домов, которые были построены еще тогда, когда на мысе появились первые грунтовые дороги, и до сих пор стоят, сохранившиеся благодаря снегу, морскому воздуху и жаркому лету. И мы рвали жеруху, растущую в ручьях – чужих ручьях, чужую жеруху.

Та сторона мыса, что обращена к заливу, выглядит более цивилизованной, пасторальной. Пологие холмы, поросшие клюквой, сливой и лавром. Но сторона, обращенная к океану, всегда была дикой. Волны неистово разбивались о берег, дюны были такими высокими, что можно было сбежать с них, как с горы, глядя, как земля несется навстречу, и упасть на теплый песок. В те годы никто из маминых подруг не брюзжал, как сегодня, что дети разрушают дюны, когда играют на них, как будто их маленькие ножки могут соперничать с суровыми зимними ветрами, жадно сжирающими куски берега.

По вечерам, сидя у костра на пляже, взрослые и дети угощались хрустящими от песка бургерами со сладким соусом, разложенными на столах из плавника. Наши родители пили джин из банок и исчезали в темноте за пределами света от костра, чтобы поцеловаться в высокой траве со своими любовниками.

С течением лет двери стали закрываться. Появились таблички: «Частная собственность». Дети первых поселенцев, которые застроили эту территорию – художников, архитекторов, других представителей интеллигенции, – стали воевать друг с другом за место на мысе. Усобицы начинались из-за шума на прудах, из-за споров, у кого больше прав любить эту землю. За заборами стали лаять собаки. Сейчас даже на пляжах кругом таблички «Не ходить»: огромные участки огорожены, чтобы защитить гнездовья куликов. Птицы – единственные, у кого осталось право прохода. Но это все еще мой лес, мой пруд. Место, куда я езжу вот уже пятьдесят лет – каждое лето моей жизни. Место, где мы с Джонасом впервые встретились.

С дивана на веранде я смотрю, как мама проплывает полуторакилометровое расстояние через пруд. Ее руки рассекают воду с почти механической размеренностью. Мама никогда не поднимает головы, когда плывет. У нее как будто есть шестое чувство, подсказывающее, в какую сторону двигаться, как у китов, которые мигрируют, повинуясь древним инстинктам. И я, как это часто со мной происходит, задумываюсь, а не улавливает ее эхолокатор нечто большее, чем песни китов? «Он должен ее бросить». Это то, чего я хочу? Джина с Джонасом – наши давние друзья. Мы проводили вместе почти каждое лето нашей взрослой жизни: вскрывали устриц и живьем высасывали их из раковин; смотрели, как над морем встает полная луна, слушая жалобы Джины на то, что из-за луны у нее все сильнее болит при месячных; молились, чтобы местные рыбаки истребили тюленей; передерживали в духовке индейку на День благодарения, спорили по поводу Вуди Аллена. Джина же крестная мать моей дочери Мэдди! А если Джонас действительно бросит Джину? Неужели я смогу совершить такое предательство по отношению к ней? Хотя я уже совершила. Я вчера трахнула ее мужа. И при воспоминании об этом мне хочется сделать это снова. Дрожь пробегает по мне блестящей ртутью.

– Доброе утро, женушка. – Питер целует меня сзади в шею.

– И тебе доброе утро, – отвечаю я, стараясь вести себя как обычно.

– Кажется, ты о чем-то глубоко задумалась, – говорит он.

– Кофе готов.

– Отлично. – Он лезет в карман и достает оттуда сигареты. Закуривает. Садится на диван рядом со мной. Мне нравится, как его длинные ноги торчат из-под выцветших шортов. По-мальчишечьи. – Поверить не могу, что ты вчера дала мне заснуть на диване.

– Ты падал от усталости.

– Наверное, из-за джетлага.

– И не говори, – отвечаю я, закатывая глаза. – Эта часовая разница с Мемфисом меня убивает.

– Серьезно. Я еле-еле проснулся. На часах было девять, но, клянусь, мне казалось, что еще восемь.

– Смешно.

– Я слишком много выпил.

– Это еще мягко сказано.

– Я сделал что-то глупое?

– Помимо того, что отказался читать оду Шелли в честь Анны и начал спорить из-за квакеров?

– Ну, все же согласны, что они практически фашисты, – защищается он. – Такие агрессивные.

– Ты засранец. – Я целую его в очаровательно щетинистую щеку. – Тебе надо побриться.

Он поправляет очки на носу и пытается пригладить кудрявые русые волосы, уже начинающие седеть на висках. Мой муж – роскошный мужчина. Не красивый, а именно роскошный, как в старом кино. Высокий. Элегантный. Британец. Уважаемый журналист. Из тех мужчин, что сексуально смотрятся в костюме. Философ. Терпеливый, но страшный в гневе. Умеет хранить секреты. Редко что-то упускает. Сейчас он смотрит на меня так, будто чует исходящий от меня запах секса.

– Где дети? – Питер берет большую белую ракушку из числа тех, что обрамляют наш подоконник, переворачивает ее и тушит в ней сигарету.

– Я дала им поспать подольше. Мама терпеть не может, когда ты так делаешь. – Я забираю у него раковину, отношу на кухню, вытряхиваю бычок в мусорку и споласкиваю. Мама почти доплыла до противоположного берега.

– Бог ты мой, эта женщина умеет плавать, – говорит Питер.

Единственный известный мне человек, который мог бы победить маму в соревновании по плаванию, это Анна. Анна не плыла через пруд – она летела. Оставляла всех позади. Я слежу за скопой в небе, которую преследует маленькая черная птичка. Ветер колышет кувшинки на поверхности пруда. Они вздыхают.

09:15

Питер готовит на кухне яичницу. До меня на веранде долетает запах жарящегося лука. На бумажных полотенцах на кухонном столе лежит, истекая жиром, подкопченный на яблоневых дровах бекон. Нет ничего лучше яичницы с беконом после похмелья. А точнее, нет ничего лучше бекона. Пища богов. Так же, как руккола, нефильтрованное оливковое масло и маринованные баклажаны. Набор продуктов, который я взяла бы с собой на необитаемый остров. И еще пасту. Я часто фантазирую о том, что делала бы, чтобы выжить на необитаемом острове. Питалась бы рыбой, построила бы дом, высоко на дереве, чтобы никакое животное не могло до меня добраться; мое тело стало бы поджарым. В этих фантазиях я всегда нахожу полное собрание сочинений Шекспира, каким-то образом вынесенное на берег, и, не зная, чем еще заняться, трепетно перечитываю каждую строчку. Под влиянием этих обстоятельств я наконец становлюсь лучшей версией себя – раскрываю тот самый скрытый потенциал. В других фантазиях я попадаю в тюрьму или в армию – куда-то, где у меня нет выбора, где каждая секунда моего дня подчинена распорядку, где слишком страшно потерпеть неудачу. Самообразование, сто отжиманий и сухари с водой – вот о чем были мои детские грезы. Джонас появился в них уже позже.

Я захожу на кухню и тянусь к бекону. Питер шлепает меня по руке.

– Не таскай. – Он перемешивает яйца с тертым сыром, сыплет перец из мельнички.

– Почему ты делаешь это в кастрюле? – Терпеть не могу, как британцы готовят яичницу. Ясно же: нужно использовать сковородку и побольше сливочного масла. А после этого дурацкого томления на медленном огне мне остается кастрюля, которую практически невозможно отмыть. Приходится заливать водой на два дня.

– Гр-р-р, – я тычу в него лопаткой.

Рубашка Питера заляпана жиром.

– Отвали, красотка. Я готовлю яичницу. – Он идет к хлебнице и берет нарезанный батон. – Сделай тосты, пожалуйста.

Я чувствую, как краснею: меня обдает жаром при воспоминании о спрятанных за хлебницей трусах, кучке черного кружева, о наготе у меня под юбкой и его пальце, скользящем по моему бедру.

– Элла, прием! Земля вызывает.

В мамин тостер можно поместить только два куска. Хлеб в нем подгорает с одной стороны и остается мягким с другой. Поэтому я включаю духовку и выкладываю хлеб на противень. Беру масло, размышляя, стоит ли намазать его сначала или после.

– Когда будет готово?

– Через восемь минут, – отвечает Питер. – Максимум двенадцать. Иди будить детей.

– Надо подождать маму.

– Яичница засохнет.

Я смотрю на пруд.

– Она уже на полпути обратно.

– Кто плавает, тот ест остывший завтрак.

– Ладно. Тогда ты будешь разбираться с последствиями.

Когда мама чувствует себя оскорбленной, она делает так, чтобы все, кто находится поблизости, тоже страдали. Но Питера этим не пронять. Он просто смеется над ней, говорит, чтобы она перестала сходить с ума, и она почему-то слушается.

1952 год. Нью-Йорк

Маме было всего восемь лет, когда ее мать, Нанетта Солтонстолл, вышла замуж во второй раз. Нанетта была светской львицей – эгоистичной и прекрасной, знаменитой своими чувственными, жестокими губами. Детство ее прошло в богатстве, она была избалована отцом-банкиром. Но все изменилось с началом Великой депрессии. Семья переехала из особняка на Пятой авеню в темную тесную квартирку в Йорквилле, где единственной роскошью, которую позволял себе мой прадед Джордж Солтонстолл, был коктейль водка-мартини, который он каждый день в шесть часов делал в хрустальном шейкере, помешивая ложечкой из чистого серебра. Красота старшей дочери осталась его единственным активом: Нанетта должна была выйти за богача и спасти семью. Таков был план. Вместо этого она поступила в школу дизайна в Париже и влюбилась в моего деда, Эймори Кушинга, бостонского брамина, но при этом нищего скульптора, единственным достоянием которого был ветхий дом на берегу пруда в далеких лесах мыса Код, в Массачусетсе. Он унаследовал дом и пруд от какого-то дальнего родственника.

Дедушка Эймори построил нашу дачу в тот короткий период, когда они с бабушкой были влюблены друг в друга. Он выбрал длинный узкий участок, скрытый от его дома изгибом берега. У него была задумка сдавать домики на лето, чтобы иметь дополнительный источник дохода, который помог бы обеспечивать очаровательную молодую жену и двух маленьких детей. Снаружи эти домики крепкие, водонепроницаемые: они выдержали множество суровых зим, ураганов и поколения бранящихся родственников. Но у дедушки закончились деньги, поэтому внутренние стены и потолок он сделал из прессованного картона, дешевого и практичного, и назвал дачу Бумажным дворцом. Чего он не предусмотрел, так это того, что бабушка бросит его до завершения строительства. Как и того, что картон обожают мыши, которые прогрызают дырки в стенах каждую зиму, отрыгивают кусочки и кормят ими, как хлопьями, своих крошечных детенышей, рожденных в ящичках стола. Каждое лето тот из нас, кто открывает дачный сезон, должен вытряхнуть мышиные гнезда в лес. Сложно на них сердиться: зимы на мысе жестоки, как это в свое время узнали отцы-пилигримы. Но мышиная моча воняет, и я всегда ненавидела писк ужаса, с которым они падали из деревянных ящичков в кусты.

После развода с дедушкой бабушка Нанетта несколько месяцев колесила по Европе, загорая топлес в Кадакесе и попивая холодный херес с женатыми мужчинами, пока мама и ее маленький брат Остин ждали в лобби отелей. Когда деньги подошли к концу, Нанетта решила, что пора вернуться домой и сделать то, чего изначально хотели родители. В общем, она вышла замуж за банкира. Джима. Он был человеком из хорошего общества. Из Андовера, учился в Принстоне. Купил Нанетте квартиру с видом на Центральный парк и длинношерстную сиамскую кошку. Маму с Остином отдали в дорогие частные школы Манхэттена, где мальчикам-первоклассникам полагалось ходить в пиджаке и галстуке, а мама выучилась говорить по-французски и готовить десерт «запеченная Аляска».

За неделю до своего девятого дня рождения мама впервые сделала минет. Сначала она смотрела, как маленький шестилетний Остин держит в крохотных дрожащих ручках пенис отчима, чтобы тот затвердел. Джим сказал им, что в этом нет ничего такого, разве они не хотят его порадовать? Хуже всего, говорила мама, когда наконец рассказала мне эту историю, была липкая белая сперма. Остальное она, пожалуй, могла бы вытерпеть. Это и еще тепло пениса, исходивший от него легкий запах мочи. Джим пригрозил прибить их, если они когда-нибудь расскажут матери. Они все равно рассказали, но та обвинила их во лжи. Нанетте некуда было идти, у нее не было своих денег. Застукав мужа, когда тот трахал няню в комнате для прислуги рядом с кухней, она сказала ему не быть вульгарным и захлопнула дверь.

Как-то раз в субботу Нанетта рано вернулась с обеда в клубе. У ее подруги Мод разболелась голова, и бабушке не хотелось идти в музей Фрика одной. В квартире было пусто – только кошка обвилась вокруг ее лодыжек в прихожей, соблазнительно выгнув спину. Бабушка бросила шубу на лавку, сняла каблуки и прошла по коридору в спальню. Джим со спущенными штанами сидел в кресле. Мама стояла перед ним на коленях. Бабушка подошла к ним и отвесила маме пощечину.

Мама рассказала мне эту историю, когда мне было семнадцать. Я была в ярости, потому что она дала Анне денег на новый блеск для губ, а меня заставила остаться дома и мыть посуду.

– Бога ради, Элла, – сказала она, когда я, надувшись, стояла у раковины. – Тебе пришлось помыть тарелку, тебе не достался блеск для губ… Мне приходилось отсасывать отчиму. А Остин всего лишь должен был ему подрочить. Что мне тебе сказать? Жизнь несправедлива.

09:20

«Как странно, что мама потеряла уважение к женщинам, но не к мужчинам», – думаю я, пока иду к домику детей. То, что отчим оказался извращенцем, было жестокой правдой, но именно слабоволие и предательство матери превратило ее сердце в лед. В мамином мире мужчины заслуживают уважения. Она верит в стеклянный потолок. Питер не может сделать ничего плохого. «Если хочешь порадовать Питера, когда он приходит домой с работы, – советовала мне мама много лет назад, – надень свежую блузку, втяни живот и улыбайся».

Веди себя в духе Боттичелли.

3

1971 год. Апрель, Нью-Йорк

Мистер Дэнси пристально смотрит на маленькую квадратную ванну в комнате для прислуги рядом с нашей темной кухней. Миссис Дэнси переехала. Мистер Дэнси часто приходит в гости, из-под закатанных рукавов его рубашки выглядывают мускулистые руки. На эмалированном кране, который он сейчас закручивает, значатся буквы «Г» и «Х». Под прохладной водой блестит старый медный слив. В ванне плавает крошечный аллигатор. Мистер Дэнси купил его в Чайна-тауне в качестве питомца для своих детей. Ему сказали, что это особый вид карликовых аллигаторов, который не вырастает больше 30 сантиметров. Теперь он понял, что его облапошили. Этот аллигатор просто еще детеныш. Скоро он вырастет и станет опасным. Даже сейчас, в этой маленькой ванне, в его глазах горят зловещие огоньки. Я опускаю в воду деревянную палочку для еды и смотрю, как он сердито щелкает зубами в испуганных, безуспешных попытках ее схватить.

– Дай мне палочку, – требует Анна, наклоняясь так низко, что оказывается в опасной близости от воды. – Дай сюда!

Ее длинная черная коса болтается у поверхности воды, как приманка.

Я отдаю ей палочку, и она тычет в животное. Мистер Дэнси смотрит, поглаживая густые усы цвета ирисок. Потом вытаскивает маленького аллигатора из воды за гребнистый хвост и заносит над унитазом. Тот извивается в воздухе, пытаясь укусить его за запястье. Я завороженно смотрю, как мистер Дэнси роняет аллигатора в унитаз и смывает.

– Мы не можем его оставить, – говорит он. – Он вырастет и превратится в чудовище.

– Карл, – доносится откуда-то из квартиры мамин голос, – хочешь выпить? Ужин почти готов.

1971 год. Июнь, Нью-Йорк

Первая неделя, которую мы с Анной проводим в папином новом жилье. Это всего лишь маленькая неопрятная квартирка на Астор-Плейс, но он делает так, чтобы она казалась экзотической и навевала мысли о приключениях. Воздух здесь душный, спертый, кондиционера нет – проводка слишком стара для этого, но он купил нам вентилятор. И пообещал, что, как только получит следующую зарплату, купит каждой из нас по кукле Барби из той серии, что представляют разные страны. Я хочу Голландию. Он обещает много чего замечательного, но в конце концов мы понимаем, что не стоит ждать от него исполнения обещаний. «Теперь здесь только мы с моими девочками». Мы прыгаем на нашей новой выдвижной кровати, танцуем под группу «Манкиз» и едим черничные йогурты. Если долго размешивать варенье на дне, то йогурт будет становиться все темнее и темнее, говорит нам папа, включая вечерние новости.

В понедельник утром он тщательно одевается в синий полосатый костюм от дорогого бренда и обувает коричневые туфли, которые до блеска натер замшей. От него пахнет одеколоном и пенкой для бритья. Он смотрится в зеркало в прихожей, расчесывает волосы на пробор маленьким черепаховым гребешком, поправляет галстук так, чтобы тот находился ровно посередине между краями накрахмаленного воротничка, подворачивает манжеты и вставляет золотые запонки. «Ваш отец в юности славился своей красотой, – рассказывала нам мама. – Его называли королем бала, когда он играл в футбол в Йеле. Эта дурацкая игра испортила ему колени».

Я держусь за полу его пиджака, пока мы спускаемся по темной скрипучей лестнице. Мои волосы похожи на воронье гнездо. Никто не напомнил мне их расчесать. У меня сводит живот от нервов. Сегодня наш первый день в летнем лагере «День триумфа». Нам с Анной предстоит самим ехать на автобусе. Мы обе одеты в форму лагеря: темно-синие шорты и белые футболки с надписью «Триумф» на груди. А на спине надпись: «Все девчонки – чемпионки».

– В мире очень мало девочек, которым повезло носить такие футболки, – говорит нам папа. По пути на автобус он покупает в кофейне сэндвичи из финикового хлеба со сливочным сыром нам с собой на обед. Я не хочу, чтобы он сердился, но слезы выдают меня, сами собой наворачиваясь на глаза. Не люблю сливочный сыр, говорю я, когда он спрашивает, что случилось. Папа отвечает, что мне обязательно понравится, и протягивает бумажный пакет. Я вижу, что он взвинчен, и это меня беспокоит. Когда он сажает нас на лагерный автобус, я умоляю его не посылать меня туда. Но не могу же я разорваться, отвечает он. Ему надо зарабатывать на жизнь. Писать рецензии на книги. Журнал ждет. Но папа будет здесь, когда мы вернемся. И в лагере нам очень понравится, обещает он.

Когда автобус присоединяется к потоку машин на Шестой авеню, я смотрю, как папа становится все меньше и меньше. Отрываю кусочек от своего пакета с сэндвичем и жую, пока бумажка не превращается в шарик. Что мне делать, если я захочу писать? Как я пойму, куда идти? Мне хочется получить значок по плаванию, но мне не разрешено по возрасту. Анна, не обращая на меня внимания, болтает с девочкой на соседнем сиденье и съедает половину своего обеда еще до того, как мы доезжаем до Уэстчестера.

Лагерь «День триумфа» расположен на озере. Мы проезжаем мимо бейсбольных площадок, полей с мишенями для игры в дартс, огромного вигвама. Водитель останавливается в хвосте длинного ряда желтых автобусов. На парковке море девочек. Все в одинаковых футболках с надписью «Триумф».

Наши вожатые представляются как Джун и Пиа. Они в таких же футболках, только ярко-красных.

– Добро пожаловать, группа от пятилеток до семилеток! Для новеньких: если мы вам нужны, ищите красные футболки, – говорит Джун. – А теперь поднимите руку те, кто был здесь в прошлом году.

Большинство девочек в моей группе поднимают руку.

– Значит, вы уже чемпионки! Ладно, давайте по порядку. Сначала сходим к вашей комнате, чтобы вы могли оставить обед там. Мы в «Маленькой стреле».

Джун строит нас в шеренгу и ведет к большому коричневому зданию. Пиа замыкает процессию.

– Чтобы никто не потерялся, правило первое: никогда не отходите от группы. Но если вы все-таки оказались одни, не двигайтесь. Сядьте там, где стоите, и ждите. Кто-нибудь из нас обязательно за вами вернется, – объясняет нам она.

На краю каждой кровати прилеплен белый скотч с именем и датой рождения, написанными маркером. «Элинор Бишоп, 17 сентября, 1966». Я кусаю себя за палец. Теперь все узнают, что мне нет еще и пяти, и не будут со мной играть. Рядом с моей кровать Барбары Даффи. Ей семь лет, и на ее контейнере с обедом изображены «Битлз».

– Хватайте свои рюкзаки! – зовет Джун. – Сейчас будет перерыв на туалет, а потом мы переоденемся в купальники. Кто-нибудь умеет держаться на воде в вертикальном положении? Вот здесь творческая мастерская, – показывает она на комнату, мимо которой мы проходим; оттуда доносятся запахи клея и цветного картона.

Раздевалка поделена на кабинки. Я захожу в свою и задергиваю занавеску. Уже раздевшись до трусов, понимаю, что папа забыл положить мой купальник. К тому моменту, когда я снова одеваюсь, все уже ушли на озеро. Я сажусь на деревянную скамейку.

Джун и Пиа не замечают, что меня нет, до самого перерыва на перекус, когда пересчитывают детей по головам после купания. Из раздевалки я слышу: зовут меня. Потом раздается свисток, пронзительный и встревоженный.

– Всем выйти из воды! – кричит спасательница на пляже. – Сейчас же!

Я тихо сижу, дожидаясь, когда кто-нибудь вернется за мной.

09:22

Ступеньки крыльца у домика детей – три старые сосновые доски, скрепленные скобами, которые заржавели еще до моего рождения, – прогибаются под моим весом. Я колочу в дверь. Металлическую, со стеклянной панелью и москитной сеткой, которые можно поднять или с приятным щелчком опустить на место. Трое моих детей уютно лежат в постелях; выкрашенный ярко-желтой краской пол завален купальниками, плавками и мокрыми полотенцами. Мама права. Они действительно свиньи.

– Эй! Завтрак! – стучу я в дверь. – Подъем!

Джек, мой старшенький, поворачивается на другой бок, смотрит на меня с холодным презрением и натягивает на голову шерстяное одеяло. Его насильно переселили к мелким на несколько ночей, пока мама окуривает его домик от муравьев. Семнадцать – сложный возраст.

Младшие высовываются из своих коконов, моргая сонными глазами в утреннем свете.

– Еще пять минут, – стонет Мэдди. – Я еще даже не хочу есть.

Мадлен десять лет. Она удивительно красива, совсем как моя мать. Но в отличие от большинства женщин в нашей семье она миниатюрная, с нежно-розовой английской кожей, серыми, как у Питера, глазами и густыми темными волосами, как у Анны. Каждый раз при взгляде на нее я дивлюсь, как такое создание могло выйти из меня.

Финн вылезает из постели в своих милых мешковатых трусах и протирает глаза от песка. Боже, как же я его люблю. На его щеках вмятины от подушки после сна. Ему всего девять – еще почти ребенок. Но скоро он тоже начнет относиться ко мне с презрением.

Когда родился Джек, я посмотрела на крошечного, по-поросячьи очаровательного младенца у меня на руках, поцеловала его в веки и сказала: «Я так тебя люблю, но когда-нибудь ты возненавидишь меня, что бы я ни делала. По крайней мере, на какое-то время». Такова жизнь.

– Ладно, котики. Хотите – приходите, хотите, – нет. Но ваш отец делает яичницу, и вы знаете, что это означает.

– Полный трындец, – говорит Джек.

– Точно. – Я шумно спускаюсь с крыльца. – Выбирай выражения! – кричу я ему через плечо, когда иду по усыпанной сосновыми иголками тропе.

Дождавшись, когда дверь моего домика захлопнется у меня за спиной, я позволяю себе выдохнуть – в первый раз с того момента, как Питер незаметно подошел ко мне на веранде. Привычная обстановка нашей комнаты кажется нереальной. Одежда на допотопных металлических плечиках на самодельной деревянной вешалке. Наш дубовый комод, нижний ящик которого заедает, когда идет дождь. Кровать, на которой мы столько лет спали с Питером, свернувшись, как молодые побеги папоротника, сплетенные в поту, сексе и поцелуях, в его кисло-сладком запахе. Он оставил кровать незаправленной.

Я вешаю халат на ржавый гвоздь, который служит крючком. Рядом мутное зеркало в полный рост, состарившееся за полвека влажности и морозов. Я всегда была благодарна за его тусклое отражение, его щербинки. И сейчас я смотрю на себя сквозь серебристую рябь, скрывающую все мои недостатки: неровный шрам на подбородке, оставшийся с тех пор, когда к нам с Питером вломился грабитель, длинный тонкий шрам, пересекающий живот, все еще заметный спустя пятьдесят лет, и белый шрамик под ним.

Джек родился сразу. Но после Джека – никого. Как бы мы ни старались, какие бы позы ни пробовали: ноги вверх, ноги вниз, напряженно или расслабленно, сверху или снизу. Безуспешно. Сначала я думала, что это из-за Джека. Может быть, что-то порвалось во мне во время родов. А может быть, я любила его слишком сильно, чтобы позволить себе им делиться. Наконец доктор сделал маленький надрез над моей лобковой костью и ввел внутрь меня камеру в поисках ответов.

– Что ж, юная леди, – сказал он, когда я отошла от анестезии, – кто-то порядочно вас искромсал, когда вы были младенцем. Рубцы как в спагетти-вестерне. Хуже всего, что хирург умудрился оттяпать вам левый яичник. Но есть и хорошие новости, – говорит он, когда я заливаюсь слезами. – Рубцовая ткань пережала вашу здоровую трубу. Яйца не могли пройти. Я ее освободил.

Спустя год родилась Мэдди. А еще через одиннадцать месяцев – Финн.

– Поздравляю, – сказал доктор нам с Питером, когда я лежала на кушетке. – У вас ирландские близнецы.

– Ирландские близнецы? – повторил Питер. – Это невозможно.

– Конечно, возможно, – ответил доктор.

– Ну, – сказал Питер. – Если вы окажитесь правы, то я найду того пьяного ирландца, который трахнул мою жену, и сброшу его с самого высокого утеса в Килкенни прямо в море.

– В Килкенни нет моря, – сказал доктор. – Я был там несколько лет назад на турнире по гольфу.

Я становлюсь перед тем участком зеркала, который лучше всего сохранился, и разглядываю свое обнаженное тело в поисках чего-то, что выдавало бы правду, скрытую внутри меня панику, голод, сожаление и неистовое желание большего. Но вижу лишь ложь.

– Завтрак! – кричит из большого дома Питер. – Бегом-бегом!

Я надеваю купальник, хватаю парео и несусь по тропинке, попутно постучавшись к детям. Но, не дойдя до большого дома, я сдерживаю себя, замедляю шаг. Не в моем духе вот так сразу бежать на зов, и Питер это знает. Я пролезаю сквозь кусты на берег, закапываюсь пальцами во влажный песок. Посреди пруда мама равномерно водит ногами, оставляя за собой белый след. Вода голубеет. Скоро даже прозрачные коричнево-зеленые участки на мелководье будут отражать небо. И плавающие вокруг своих круглых песчаных гнезд пескари и большеротые окуни как минимум эти несколько часов будут не видны. То, что лежит под поверхностью, будет скрыто от нас.

1972 год. Июнь, Бэквуд

Я бегу в своей хлопковой ночной рубашке через лес, по узкой тропе, соединяющей нашу дачу с домом дедушки Эймори. Тропа идет то вверх, то вниз, вдоль неровного берега пруда. Папа прорубил ее между двумя участками, когда они с мамой только сошлись. Дедушка Эймори называет ее «тропой философа», потому что, по его словам, она все петляет, петляет и никак не дойдет до сути. Приблизившись к дому дедушки, она круто уходит вниз по склону. Я бегу по ней, стараясь не наколоть босые ступни пеньками от кустов, которые срубил отец. Эти дурацкие маленькие пеньки – единственное, что осталось здесь после него.

На цыпочках прокравшись мимо дедушкиного окна, чтобы не разбудить его, я бегу в конец его деревянного пирса. Сажусь, свешиваю ноги и чешу живот, стараясь сидеть неподвижно. Ноги покрывают микроскопические пузырьки, словно карбонизированные ножны. Скоро появятся. Надо сидеть тихо. Не шевелиться. Пусть ноги будут приманкой. Потом из темного участка воды вылетает стремительная тень. Смелость берет верх над страхом, и наконец я чувствую пощипывание. Одна за другой маленькие рыбки целуют мне ноги, ссасывая с них кусочки мертвой кожи и прилипшей лесной земли. Обожаю этих рыбок. Они того же цвета, что и вода, у них пятнистые спинки и мило поджатые губы. Каждое утро я приношу им свежие ноги на завтрак.

Когда я возвращаюсь домой, мама с мистером Дэнси еще в постели. Одно окно их домика выходит на пруд. Я без стука влетаю к ним в комнату, залезаю на их пружинистый матрас мокрыми ногами в песке и начинаю подпрыгивать. Моя ночнушка взлетает каждый раз, как я приземляюсь.

– Вон отсюда! – рычит мистер Дэнси в полусне. – Черт возьми, Уоллес.

Из окна я вижу в воде Анну и ее лучшую подружку на лето Пегги: они плещут друг в друга. Пегги рыжая и веснушчатая.

– Это еще что такое? – показывает мама мне на живот. – Стой смирно!

Я перестаю прыгать, задираю ночнушку и даю маме осмотреть живот. Он усыпан красными точками.

– Вот же блин, – говорит она. – Ветрянка. Где ты ее подхватила? Нужно проверить Анну.

– Чешется, – жалуюсь я, спрыгивая с кровати.

– Сиди здесь, – приказывает мама. – Схожу возьму лосьон от ожогов.

– Я хочу купаться.

– Сиди в комнате. Мне не нужно, чтобы ты еще заразила Пегги.

Я отпихиваю ее и бегу к двери.

Мистер Дэнси крепко хватает меня за руку.

– Ты слышала, что сказала тебе мать.

Я пытаюсь вырваться, но его рука сжимается сильнее.

– Карл, хватит. Ей же больно, – говорит мама.

– Нужно научить ее, как себя вести.

– Да ладно тебе, – заступается мама. – Ей всего пять лет.

– Не указывай мне.

– Конечно, нет, – отвечает мама успокаивающим тоном.

Он отбрасывает одеяло и принимается натягивать одежду.

– Если бы я хотел возиться с избалованными сопляками, то провел бы время с собственными детьми.

– Что ты делаешь? – Мамин голос звучит напряженно, пронзительно.

– Увидимся в городе. Здесь я не могу расслабиться.

– Карл, пожалуйста!

Дверь за ним захлопывается.

– Не двигайся с места, – говорит мама. – Если я увижу тебя на улице, ты очень пожалеешь.

И выбегает вслед за ним.

Я сажусь на кровать, смотрю, как Анна надевает маску и дыхательную трубку. Она опускается на корточки лицом к берегу, погружает маску в пруд, потом выливает из нее воду и плюет в нее. Пегги за ее спиной заходит все глубже и глубже. С каждым шагом еще несколько сантиметров ее тела скрываются из виду. До меня доносится шум мотора. Я слышу, как мама кричит: ее голос звучит все слабее, пока она бежит по дороге за машиной мистера Дэнси. Я вижу, как скрываются концы рыжих хвостиков Пегги. Над водой остается только ее голова, парящая, бестелесная. А потом только макушка, похожая на спинку черепахи. И наконец только пузырьки на поверхности воды. Я представляю, как рыбки дарят ей свои мягкие поцелуи. Пузырьки исчезают. Я жду, когда Пегги вынырнет. Стучу по стеклу, пытаясь привлечь внимание Анны. Я знаю: она меня слышит, но не утруждается поднять голову. Я снова стучу, сильнее. Анна показывает мне язык и садится на песок, чтобы надеть желтые ласты.

4

10:00

В пепельнице возле Питера уже пять окурков. Еще одна сигарета свисает у него изо рта. Он как ни в чем ни бывало пьет кофе, не вытаскивая ее. Без рук. Как фокусник. Когда он глотает, из его губ вырывается тонкая струйка дыма. Он достает из кармана оранжевую зажигалку, крутит ее в руке, как четки, и, перевернув страницу газеты, слепо тянется за беконом. Если бы можно было курить во сне, он бы это делал. Когда мы только стали встречаться, я постоянно пилила его, умоляя бросить. Но это было все равно что просить курицу взлететь. Видит бог, я хочу спасти ему жизнь, но он единственный, кто в силах это сделать.

Дети развалились на диване, приклеившись к своим экранам, из каждой розетки торчит белая зарядка, грязные тарелки все еще на столе, потрепанный мамин роман сброшен на пол. Бо́льшая часть яичницы и весь бекон уже съедены. Я смотрю, как мама выходит на берег, стряхивая с себя воду. Яркие капли брызжут во все стороны. Мама распускает волосы, выжимает их, потом быстро закручивает снова и закалывает. Берет старое мятно-зеленое полотенце, которое повесила на ветку дерева, и заворачивается в него. Я откусываю тост. В семьдесят три года она все еще красавица.

В то утро, когда Пегги утонула, я стояла почти на том же месте, что и сейчас, глядя, как она исчезает в воде. А потом появилась мама, все еще в неглиже, и, закричав на Анну, с плеском ринулась в пруд, нырнула. И когда выплыла, держала за волосы Пегги. Та вся посинела. Мама выволокла ее на берег за хвостик, стала колотить по груди и вдыхать воздух ей в рот, пока Пегги не исторгла из себя воду, возвращаясь к жизни. В отрочестве мама работала спасательницей на пляже и знала секрет: некоторые утопленники могут восстать из мертвых. Я смотрела. В то время как моя мама изображала Всевышнего. В то время как мистер Дэнси навсегда уезжал из нашей жизни. В то время как Анна тыкала веткой в ноги Пегги, пытаясь ее разбудить.

Теперь я смотрю, как мама подставляет лицо теплому ветру. Ее руки покрыты старческими пятнами. На бедрах и под коленями видны сосудистые звездочки. Она растерянно озирается, потом пожимает плечами, и по этому движению я догадываюсь, что она восклицает: «Ага!» – после чего подбирает с каноэ предписанные ей доктором солнечные очки, которые там оставила. Я уже сотню раз видела эту сцену, но сегодня мама кажется какой-то другой. Постаревшей. И от этого мне становится грустно. В маме есть какая-то константа. Она умеет вывести из себя, но обладает большим чувством собственного достоинства. Иногда она напоминает мне Маргарет Дюмон из фильмов братьев Марксов. И это достоинство не напускное, а естественное. Надо было ее дождаться, прежде чем приступать к еде.

– Не передадите мне тост или вы уже и их все слопали? – говорит мама, заходя на веранду и притягивая к себе кресло.

Питер смотрит на нее из-за газеты.

– Хорошо поплавала, Уоллес?

– Так себе. Опять появилась пузырчатка. Все из-за этих несносных рыбаков. Притаскивают ее на днищах лодок бог весть откуда.

– И тем не менее выглядишь сегодня ослепительно.

– Пф-ф, – фыркает мама, протягивая руку за тостом. – Лесть тебе не поможет. И уж точно не вернет бекон.

– Тогда я пойду и поджарю еще.

– Твой муж сегодня в непривычно хорошем настроении, – обращается мама ко мне.

– И правда, – говорит Питер.

– Ты, наверное, единственный человек в мире, которому поездка в Мемфис пошла на пользу.

– Я тебя обожаю, Уоллес, – смеется Питер.

Я встаю.

– Сделаю еще бекона. И яичницу. Эта остыла.

– Боже, не надо! – восклицает мама. – И испачкаешь еще больше посуды! Там есть хоть одна кастрюля, которую вы не использовали?

– Яичницу или отварить всмятку? – Я уже снова ее ненавижу. – Джек, убери со стола и принеси бабушке джем.

– Мэдди, сходи принеси Уоллес джем, – бубнит Джек, не поднимая глаз. Мама всегда настаивала, чтобы внуки звали ее по имени. «Я не готова становиться бабушкой, – заявила она, когда Джек еще даже не умел говорить. – И уж точно не жди, что я буду с ним сидеть».

Мэдди не обращает на Джека внимания.

– Але, гараж! – Я упираю руки в боки.

– Ты же уже встала, – говорит мне Джек. – Сама и принеси.

Я задерживаю дыхание на десять секунд, чтобы не взорваться. Представляю, что я под водой и разглядываю рыбу сквозь зеленоватую муть. Закрываю глаза. Я Пегги. Я выбираю тишину камышей.

Питер снова закуривает.

– Джек, делай, что тебе говорят. Хватит придуриваться.

– Да, Джек, – соглашается мама. – Ты ведешь себя, как последняя сволочь. Не подобает так себя вести.

1956 год. Гватемала

Бабушка Нанетта переехала в Центральную Америку после того, как ее оставил третий муж. Она наконец развелась с чудовищным Джимом, но не могла выжить в этом мире без поддержки мужчины. Ее спасательным кругом стал Винс Коркоран – миллионер, что в те времена еще кое-что значило. Винс сколотил состояние на импорте и экспорте фруктов и кофе. Он не мог похвастаться внешностью, но был по-настоящему хорошим человеком – великодушным, добрым к детям, страстно влюбленным в их мать. Она вышла за него из-за денег. Ей был невыносим запах у него изо рта, и когда они занимались сексом, с его лба ей на лицо падали крупные капли пота. Ей это казалось омерзительным. Она умирала от стыда за то, что унизилась до замужества с торговцем бананами, но благодаря ему у нее были дом в Грамерси и кабриолет «Роллс-Ройс». Винс развелся с ней, когда прочитал все это в ее дневнике – по крайней мере, такова версия, которую я слышала. Все, что досталось бабушке при разводе, это машина, небольшое месячное содержание и огромная вилла в Гватемале, которую она даже ни разу не видела. Винс выиграл виллу в покер у коллеги несколько лет назад. И вот Нанетте, одинокой женщине, трижды разведенной в тридцатитрехлетнем возрасте, пришлось оставить светскую жизнь Нью-Йорка позади: она продала свои меха, собрала кожаные чемоданы, посадила двенадцатилетнюю Уоллес с десятилетним Остином в «Роллс-Ройс» и укатила в далекую долину на окраине Антигуа, красивого испанского колониального городка, расположенного в тени вулканов.

Каса-Наранхаль[3] оказалась ветхим, заполоненным игуанами поместьем. На его территории раскинулись сады, где росли лаймы, апельсины и авокадо. По весне лавандовым фейерверком распускалась жакаранда. Гроздья бананов тяжело висели на дребезжащих ветках. В сезон дождей вода в реке поднималась и выходила из берегов. Поместье было огорожено стеной, оберегающей от любопытных взглядов местных крестьян. Старый беззубый дон Эзекиль охранял массивные деревянные ворота. Обычно он сидел в тени глинобитной хижины и ел бобы с лезвия ножа. Мама любила сидеть рядом с ним на твердом земляном полу и смотреть, как он ест.

К поместью прилагались небольшой штат прислуги, повариха и три лошади, которые свободно разгуливали по территории. Красивый темноволосый садовник, весь в белом, собирал на завтрак мангостаны, прогонял с лужаек броненосцев и выуживал толстых червей из мутного бассейна. Бабушка все дни проводила, запершись в спальне, преисполненная ужаса перед незнакомым миром, который спас ее, неспособная поговорить ни с кем, кроме своих детей. Ее спальня располагалась на верхнем этаже восьмиугольной башенки, увитой бугенвиллией. А прямо под ней находилась парадная гостиная с высоким потолком и массивными дверями, из которых открывался прекрасный вид. Днем присутствие матери в жизни детей заключалось лишь в звуке ее шагов по плиточному полу над их головами.

Колоннада соединяла гостиную с кухней, где кухарка каждое утро готовила начинку для тортилий и сальсу из зеленых томатов. Между колон висели позолоченные клетки с пестрыми попугаями. Уоллес с Остином ели одни за длинным обеденным столом и кормили птиц кусочками своих жареных бананов, а попугаи болтали с ними по-испански. Мама всегда утверждала, что именно так она и выучила этот язык. Ее первыми словами были: «Huevos revueltos? Huevos revueltos?»[4]

Три месяца дети не ходили в школу. Бабушка Нанетта понятия не имела, как это организовать. (Мама обожает рассказывать мне эту историю, когда я переживаю за образование своих детей. «Не будь такой узколобой, Элла, – говорит она. – Тебе это не идет. Оставь правила для заурядных людей». Позиция, основанная преимущественно на том, что она сама с трудом умеет считать, о чем мне нравится ей напоминать).

Остин боялся выходить за пределы поместья, но мама часто гуляла в одиночестве со старым фотоаппаратом, который ей подарил отец, – фотографировала белых быков в пустых полях, раздувшихся от голода диких лошадей в руслах высохших рек, прячущихся в тени поленницы скорпионов, брата, попивающего лимонад у бассейна. Ее любимым местом было кладбище за пределами деревни. Ей нравились запертые Мадонны, душистые охапки цветов, которые приносили местные, надгробные памятники, покрытые розовой штукатуркой и похожие на игрушечные соборы, разноцветные склепы, увешанные бумажными цветами: оранжевые, бирюзовые, лимонно-желтые – это зависело от любимого цвета покойного. Она приходила на кладбище почитать, свернувшись в тени надгробия, чувствуя умиротворяющее воздействие мертвых душ.

После обеда мама обычно садилась на любимую лошадь и ехала через долину, а потом вверх по крутому холму в Антигуа. Там она привязывала лошадь к столбу и гуляла по мощеным улочкам, осматривала руины старинных церквей и монастырей, разрушенных землетрясениями, все еще разбросанные по городу. Ей нравились крошечные талисманы, которые продавали старухи на главной площади, в виде отрубленных рук и ног, глаз, легких, птиц, сердец, которые вешались на серебряные цепочки. А под конец она заходила в собор и зажигала свечку, ни о чем не молясь.

Как-то вечером, когда она спускалась обратно в долину по крутой тропе, сужавшейся между двух валунов, дорогу ей преградил вышедший из-за камней мужчина. Он схватил поводья ее лошади и велел ей слезать. Положил руку на мачете, потер свой пах. Мама сидела, онемев от страха. Хватит, подумала она. И, ударив лошадь пяткой в бок, понеслась прямо на незнакомца. По ее словам, она до сих пор помнит, как хрустнула его нога и как хлюпнуло копыто в животе. Тем вечером, пока они ужинали, она рассказала матери за супом из индейки о том, что сделала.

– Надеюсь, ты его убила, – сказала Нанетта, макая в суп тортилью. – Но Уоллес, дорогая, – прибавила она, – девочкам не подобает так себя вести.

10:15

Потрясение от того, что бабушка назвала его сволочью, побудило Джека встать с дивана. Надо тоже как-нибудь попробовать, но, скорее всего, это приведет только к ору, после которого я зальюсь слезами, а Джек испытает подростковый триумф. Мне не хватает маминой надменности.

Мой мобильный вибрирует. Питер тянется через стол и успевает взять его раньше меня.

– Тебе пишет Джонас. – Он открывает сообщение.

Блин, блин, блин, блин. У меня останавливается сердце.

– Они хотят встретиться на пляже. В одиннадцать. Они возьмут сэндвичи.

Спасибо тебе, Господи.

– У меня неприятное ощущение, что я договорился об этом с Джиной вчера, прежде чем вырубиться, – говорит Питер.

– Мы правда хотим торчать несколько часов на пляже? Я бы лучше повалялась в гамаке.

– Не хочу показаться грубым. Джина может рассердиться.

– Она не будет возражать. У нас у всех похмелье, – отзываюсь я, но мои слова звучат неискренне даже в моих собственных ушах.

Питер допивает кофе.

– Никогда не перестану удивляться. Джонас – замечательный художник. Успешный. Выглядит, как телезвезда. Он мог бы жениться хоть на самой Софи Лорен. Мне кажется, он сошелся с Джиной, только чтобы позлить мать.

– Достойная причина, – вставляет мама.

Питер смеется. Он обожает, когда она отпускает ядовитые замечания.

– Хватит вам уже, – говорю я.

– Так что, зайчики мои? Хотите съездить на пляж? – спрашивает Питер.

– Когда отлив? – интересуется Мэдди.

Питер переворачивает местную газету и ведет пальцем по расписанию приливов и отливов.

– В 13:23.

– А можно мы возьмем доски? – спрашивает Финн.

– Можно нам взять доски, – поправляет его мама.

– Я не поеду, – говорит Джек. – Мы встречаемся с Сэмом в гоночном клубе.

– Как ты собираешься туда добраться? – спрашиваю я.

– Возьму твою машину.

– Ни за что. У тебя есть велосипед.

– Издеваешься? Это в двадцати пяти километрах отсюда.

– Последний раз, когда ты взял мою машину, ты забыл заправиться, и у меня чуть не закончился бензин. Я еле-еле доехала до заправки.

– Но мы уже договорились. Он будет ждать.

– Напиши ему. Скажи, что планы изменились.

– Мам!

– Конец дискуссии.

Мой телефон снова вибрирует. На этот раз я успеваю первой. «Так что по поводу пляжа?» – пишет Джонас. Я чувствую его на той стороне, чувствую, как он держит телефон, касается меня сквозь него, печатает, каждое слово – тайное послание мне.

– Нужно ответить Джонасу, Пит. Что мне ему сказать?

– Скажи, в половину двенадцатого.

Джек идет в гостиную и берет со стола мою сумку. Я смотрю, как он роется в ней, вытаскивает ключи от машины.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Верну с полным баком. Обещаю.

– А ну-ка дай сюда. – Я протягиваю руку за ключами. – Либо едешь с нами на пляж, либо добираешься до клуба на велосипеде, и точка.

– Зачем ты это делаешь? Ты как будто нарочно стараешься испортить мне жизнь. – Джек бросает ключи на пол и распахивает дверь. – Не понимаю, почему ты не разведешься с этой сукой! – кричит он через плечо, вылетая на улицу.

– Хороший вопрос, – со смехом отзывается Питер.

– Пит, ты издеваешься?

– Расслабься. Он же подросток. Ему положено грубить матери. Это часть процесса сепарации.

Я вся ощетиниваюсь. Ничто так не напрягает, как когда тебе говорят расслабиться.

– Грубить? Он назвал меня сукой. А твой смех его только поощряет.

– Хочешь сказать, это я виноват? – вздергивает бровь Питер.

– Конечно, нет, – бросаю я с раздражением. – Но он равняется на тебя.

Питер встает.

– Съезжу в город за сигаретами.

– Мы не закончили разговор.

– Нужно еще что-то купить? – Его голос холоден как лед.

– Бляха-муха, Питер!

Мэдди и Финн замирают, точно зверушки на водопое, наблюдающие, как комодский варан подкрадывается к буйволу. Они не привыкли видеть отца таким сердитым. Питер редко выходит из себя. Обычно он все воспринимает со смехом. Но сейчас смотрит на меня прищурившись, словно чувствует, что молекулы вокруг меня вибрируют на другой волне – словно поймал меня за преступлением, только не понимает, каким.

– Не мог бы ты захватить сливок? – кричит мама с кухни, откуда прислушивается к разговору, делая вид, что подогревает кофе. Я слышу у себя в голове ее голос, который говорит: «Веди себя в духе Боттичелли». Благоразумная часть меня знает, что она права: нужно пойти на попятную. Все-таки я вчера трахнулась в кустах со своим самым давним другом. А Питер всего лишь посмеялся над тем, как наш сын-подросток хамит мне, что происходит ежедневно. Но угроза в его голосе подстегивает меня.

– Не переводи все на себя, Питер.

– Это я перевожу все на себя? Ты уверена, что хочешь продолжить этот разговор, Элинор?

Завтрак подкатывает к горлу. Внезапная паника. Я оглядываюсь на Мэдди с Финном на диване, на испуганное выражение их лиц. На их невинность. Беспокойство. На то, что я вчера сделала. На ужасную ошибку, которая навсегда останется со мной.

– Прости, – говорю я. Потом, затаив дыхание, жду, что последует.

1972 год. Август, Коннектикут

В конце лета в сельской местности Коннектикута находиться невмоготу. К восьми утра воздух уже как в парилке из-за влажности, удаленности от моря и бесконечной удушающей зелени. После обеда мне нравится прятаться в тени дедушкиного кукурузного поля, перебегать с одного края на другой под легкими ударами ленивых початков, лежать на темной полоске вспаханной земли в укромном месте между рядами, слушая тихий шелест и наблюдая, как муравьи-солдаты тащат свою тяжелую ношу через борозды. Ближе к вечеру откуда не возьмись налетает рой мошкары, и нам приходится прятаться в доме, пока они снова не исчезают в тени кислой сливы.

Каждый вечер, проведенный на дедушкиной ферме, мы ждем, когда станет прохладнее, чтобы прогуляться после ужина. Днем асфальт на дороге плавится от жары. Но вечером по нему приятно ходить, совсем как по зефиркам: он мягкий, но не липкий, и от него приятно пахнет лавой. Дедушка Уильям, папин отец, берет с собой трость из орехового дерева, трубку и кисет табаку, который кладет в карман брюк. Мы вместе идем мимо кукурузного поля, мимо старого кладбища через дорогу от дома, белой церквушки с темными окнами и дощатым пасторским домиком с задернутыми кружевными занавесками, сквозь которые просачивается свет ночника. Поднимаемся на холм, с которого слышится звяканье овечьих колокольчиков, доносящееся из сумрачной низины, где расположена соседская ферма.

В наших с Анной карманах кубики сахара, и мы бежим, торопимся покормить с ладони пегого коня Стрейтов. Он ждет на краю поля, по брюхо в крапиве; его теплые ноздри раздуваются, почуяв наш запах. Анна чешет его между глаз, отчего он фыркает и бьет ногой. К нашему возвращению у бабушки Миртл всегда наготове сидр и домашнее сахарное печенье. «Как бы мне хотелось, чтобы вы могли остаться здесь насовсем, – говорит она – развод вредит детям. Я всегда восхищалась вашей матерью, – произносит она. – Уоллес – очень привлекательная женщина».

Рядом с церковью есть небольшая детская площадка для учеников воскресной школы – с горкой и качелями, – но мы с Анной предпочитаем играть на кладбище с его большими тенистыми деревьями и постриженными лужайками. Бесконечные ряды надгробий идеально подходят для пряток. Наше любимое место – могила самоубийцы. Она лежит особняком, на склоне холма. Самоубийц нельзя хоронить вместе с остальными, потому что они согрешили, объяснила нам бабушка Миртл. На могиле нашего – высокое каменное надгробие, гораздо выше меня, а по бокам от него по кипарису. Их посадила вдова покойного, сказала бабушка. «Сначала это были совсем маленькие кустики. Но это было уже очень давно. Ваш дедушка помог вырыть ямки под них. После этого она переехала в Нью-Хейвен. Когда Анна спросила, как самоубийца умер, бабушка Миртл ответила: «Его зарубил ваш дедушка».

Сбоку от могилы широкие мраморные ступеньки. Для цветов, сказала бабушка, но она не слышала, чтобы кто-нибудь когда-нибудь навещал покойного. В знойные дни нам с Анной нравится сидеть здесь, в прохладной тени надгробия, где нас не видно с дороги. Мы стали делать бумажных кукол. Мы рисуем их на бумаге, а потом вырезаем. Анна всегда делает лица и прически: хвостики, афро, каре, косички, как у Пеппи Длинныйчулок. Мы вырезаем крохотную, раскрашенную мелками одежду из квадратиков, потом прикладываем к куклам и загибаем края: брюки-клеш в фиолетовую полоску, кухонные передники, кожаные куртки, белые облегающие сапоги, длинные юбки, галстуки. Бикини. «У каждой куклы должен быть свой гардероб», – важно заявляет Анна, осторожно вырезая микроскопическую сумочку.

Мы как раз сидим на ступеньках у могилы, когда слышим, как на гравиевую дорожку у нашего дома сворачивает машина.

– Он здесь! – говорит Анна.

Папа приезжает на целую неделю. Мы не видели его уже вечность, он уезжал по работе. Я скучаю по своим зайчатам, повторял он, когда бабушка давала нам поговорить с ним по телефону. Не может дождаться, когда нас увидит. Свозит нас на ярмарку и на озеро. У него для нас сюрприз. Возможно, мы его не узнаем, говорил он. Он отрастил усы.

Мы берем кукол и несемся вниз с холма, зовя его, сгорая от нетерпения увидеть сюрприз. Папа выходит из машины, которая стоит у дома. Дверь переднего сиденья открывается.

11:00

После нашей ссоры с Питером его машина с ревом уносится, а Финн с Мэдди возвращаются к своим книжкам и гаджетам, как морские птицы после бури.

– Не возражаете, если я втиснусь, пупсики?

Они двигаются, не поднимая головы.

– Хочу еще раз вас потискать.

– Мам! – восклицает Мэдди, раздраженная, что к ней лезут.

Я откидываюсь на спинку дивана и закрываю глаза, преисполненная благодарности за знакомый запах детей, их яичное дыхание, за временную передышку. Джек все еще дуется в своем домике, не желая выходить. Вполне в его стиле. Джек был упертым еще в утробе. Сколько бы рыбьего жира я ни пила, он отказывался покидать свое безопасное влажное гнездышко. И наконец согласился вылезти на две недели позже срока, во время нескончаемых мучительных родов. Я помню, как в какой-то момент не сомневалась, что умру на родильном ложе. А на следующее утро уверилась, что ребенок внутри меня погиб, хотя доктор велел прикрепить ко мне семнадцать мониторов, и они все пищали, передавая ровное сердцебиение Джека. Я была в ужасе от мысли, что потеряла существо, которое люблю сильнее всех в мире, еще до того, как мне будет позволено его любить. Но в конце концов он вышел, розовый и орущий, с длинными перепончатыми ступнями, весь сморщенный, мигающий рыбьими глазами. Создание воды. Первобытное. Вытертое и укутанное в голубое одеяльце. Переданное мне. Мягкость, завернутая в мягкость, у меня на руках, одновременно внутри меня и снаружи.

Когда медсестры унесли Джека, чтобы дать мне отдохнуть, я отослала Питера домой. Мы оба много часов провели без сна. А потом я проснулась в полумраке. Я слышала, как рядом с моей головой сопит Джек, как он тихонько попискивает во сне. Медсестры прикатили его обратно, пока я спала. Я вытащила его из кроватки и попыталась приложить к груди, понятия не имея, как это делается, чувствуя себя самозванкой, притворяющейся настоящей матерью. Я плакала, когда мы пытались соединиться. Счастье и горечь. Внутри и снаружи.

В дверь палаты постучали. Медсестра, подумала я с облегчением. Но на пороге оказался Джонас. Джонас, с которым я не общалась вот уже четыре года. Который с болью и гневом ушел из моей жизни, когда я вышла замуж за Питера. Который теперь был женат на Джине. Джонас, мой самый давний друг, стоял в дверях с огромным букетом белых пионов в коричневой бумаге, глядя, как я лью слезы над новорожденным сыном.

Он подошел к кровати, осторожно взял у меня Джека, не спрашивая разрешения, зная, что оно ему не нужно. Отодвинул голубое одеяльце от мягкой щеки Джека, поцеловал его в нос и сказал:

– Мне кажется или она правда похожа на мальчика?

– Иди к черту, – улыбнулась я. – Не смеши меня. Все болит.

– В промежности? – спросил он озабоченно.

– Боже, – засмеялась я сквозь слезы. Счастье и утрата.

Сейчас я представляю, как Джек лежит на кровати, скрестив руки за головой, с помощью наушников отгородившись от мира, и думает, стоит ли ему простить меня, – гадает, прощу ли я его. «Да и да!» – хочется мне закричать ему. Нет ничего, что нельзя было бы простить, для людей, которые любят друг друга. Но едва эта мысль возникает у меня в голове, как я понимаю, что это неправда.

Случайно залетевшая на веранду муха не может выбраться наружу. Она, жужжа, бьется о сетку, скребется лапками и крыльями о металлические нити. Периодически замирает, чтобы поразмыслить, и тогда на веранде воцаряется тишина, которую нарушают только шелест страниц и тихий звук, с которым лопается слюна Финна, сосредоточенного на игре. На маленьком общественном пляже на противоположном берегу пруда люди уже застолбили участки песка на день и выкладывают на хлопковые скатерти еду, чтобы не дать другим занять это место. Не надо было мне поддаваться на уговоры Питера встретиться с Джонасом и Джиной на пляже. Не могу представить, как увижу Джонаса в ярком свете дня, как буду есть приготовленные Джиной сэндвичи с тунцом и фальшиво улыбаться, вспоминая вчерашний вечер. Нет ни одной причины, по которой я должна поехать. Это Питер договорился встретиться. Он может взять детей. Никому не будет дела, что меня нет. Кроме меня. Потому что тогда все они увидят Джонаса, а я – нет. Они смогут положить свои полотенца рядом с его на горячем песке. При мысли о том, что я его не увижу, меня охватывает мучительное желание прикоснуться к нему, дотронуться до его руки в воде, голод. Одержимость. Как у тех, кто слышит пение сирен. «Сирена с пенисом», – думаю я и начинаю хохотать.

– Что смешного? – спрашивает Мэдди.

– Ничего. – Я осекаюсь. – Ничего смешного.

– Ты ведешь себя странно, мам, – говорит она, возвращаясь к книге. – Смеешься без причины. Как клоун-маньяк.

Она расчесывает комариный укус на лодыжке.

– Чем больше чешешь, тем сильнее чешется.

Дети все еще в пижамах. На рукаве Финна – засохший свечной воск, попавший на него вчера, когда они с Мэдди пришли пожелать спокойной ночи пьяным взрослым.

– Мы слышали, как вы поете, – сказал Финн, заходя через сетчатую дверь с лукавым выражением лица, говорившим: «Знаю, что должен быть в постели, но вот он я».

– Господи, вы уже давным-давно должны спать, – сказала я.

– Вы слишком шумите, – откликнулась Мэдди. – Джек спит. Отрубился.

– Залезай, – сказала я, затаскивая Финна на колени. – Только на пять минут.

Он нагнулся содрать со свечи сталактит застывшего воска. Несколько капель упало ему на рукав.

– Можно я задую свечи?

– Нет, нельзя.

– Вы нас не проводите? Я что-то слышал в кустах. Может быть, там волк.

– Нет там никаких волков, дурак, – сказала Мэдди. – Пойду налью себе молока.

Финн слез с моих коленей и свернулся клубочком на диване рядом с Питером, который продолжал разговаривать с Джиной, поглаживая Финна по спине, как будто тот был котом. На другой стороне стола крестный отец Анны Джон Диксон и Памела, жена дедушки, спорили с матерью Джонаса из-за гнездовий куликов.

– Это наш пляж, – говорила Памела. – По какому праву парковая служба его огородила?

– Не могу не согласиться. Просто птицам на смех, – сказал Диксон, хохоча над собственным каламбуром.

– Пляж принадлежит матери-природе, – ответила мама Джонаса. – Вас действительно больше волнует, куда положить полотенце, чем возможное вымирание целого вида?

– Не откроете мне дверь? – Мэдди вышла из кладовки, осторожно неся два стакана молока.

Питер поднялся и, нетвердо держась на ногах, открыл дверь веранды, после чего взлохматил дочери волосы.

– Папочка! Я же пролью, – засмеялась Мэдди, проливая молоко на пол.

Финн, встав на четвереньки, вылакал лужицу с пола.

– Я – кот, – заявил он.

– Фу! – сказала Мэдди и послала мне воздушный поцелуй. – Спокойной ночи, мама. Люблю тебя. И всем остальным спокойной ночи.

– Спокойной ночи, лапоньки, – ответил Питер, ложась обратно на диван. – И больше чтобы вас тут не было.

Я смотрела, как Джонас отдирает застывший воск, совсем как Финн только что. Потом рассеянно мнет его. Сначала получился шарик, потом лебедь, потом черепаха, потом кубик, потом сердце – словно пальцы Джонаса выражали его мысли посредством пластилинового мультика. Внезапно мне вспомнилось, что мы с Джонасом впервые встретились, когда он был в возрасте Финна. Милым маленьким мальчиком. Невозможно представить, что и мой лохматый сынишка когда-нибудь станет ураганом в чьей-то жизни. Джонас поднимает глаза и видит, что я смотрю на него.

– Балуешь ты детей, – заметила мама, когда они скрылись в темноте. – В мои времена детям полагалось вести себя так, чтобы их было видно, но не слышно.

– Жаль, что это правило больше к тебе не относится, Уоллес, – отозвался Питер.

– Твой муж – сущий ужас, – довольно сказала мама. – Не знаю, как ты его терпишь столько лет.

– Слава богу, любовь слепа. Или, по крайней мере, моя жена, – засмеялся Питер. – В этом секрет моего счастья.

– В мои времена мы просто разводились и женились заново, – заявила мама. – Это гораздо проще. Даже как-то омолаживает. Как покупка новой одежды.

– А мне помнится, что это было совсем не так, – сказала я. – И если бы Анна была здесь, она стопроцентно бы со мной согласилась.

– Ой, хватит, – отмахнулась мама. – Ты выросла совершенно нормальной. Но кто знает, что бы из тебя вышло, если бы мы с твоим отцом не развелись. Может быть, ты выросла бы счастливой сентиментальной идиоткой. Стала администраторшей в отеле. Развод детям на пользу. – Поднявшись, она стала собирать вилки. – Несчастные люди всегда интереснее.

Я почувствовала, как внутри меня разгорается привычный мятежный порыв, но Джонас придвинулся ко мне и прошептал:

– Не обращай внимания. Когда выпьет, она всегда говорит то, что на самом деле не думает. Ты же знаешь.

Я кивнула, налила себе граппы и передала ему бутылку. Наши пальцы соприкоснулись, когда он взял ее у меня, чтобы налить себе.

– Предлагаю тост. – Он поднял бокал.

– За что пьем? – спросила я, стукаясь бокалами.

– За слепую любовь. – Его глаза не отрывались от моих.

Выждав несколько минут, я вышла из-за стола.

Мама стояла у раковины, спиной ко мне.

– Мне не помешала бы помощь с посудой, Элинор. Горячая вода опять отказывается нагреваться.

– Подожди минутку. Я иду в туалет.

– Пописай в кустах. Я всегда так делаю.

Я выскользнула за дверь на кухне и стала ждать в тени, гадая, правильно ли я все поняла и как я себя буду чувствовать, если ошиблась и останусь стоять здесь, как жалкая шестнадцатилетняя школьница. Дверь веранды открылась, на песчаной дорожке зазвучали шаги. Джонас остановился, огляделся в темноте, нашел меня. Мы стояли там под плеск воды и громкое кваканье лягушек.

– Меня ждешь, Элла?

– Тс-с-с. – Я прикладываю пальцы к его губам. Из дома доносится приглушенное пение. Кажется, кто-то поставил пластинку.

– Повернись, – прошептал он, задирая мне юбку. – Положи руки на стену.

– Хочешь меня арестовать?

– Да, – ответил он.

– Быстрее!

– Мам!

Я чувствую, как меня тянут за рубашку.

– Мам! Ты вообще слушаешь? – говорит Мэдди. – Можно мы пойдем поныряем или нет?

– Вчера мы нашли рыбье гнездо, – сообщает Финн. – Там может быть икра.

– Ну? Можно? – повторяет Мэдди. – Мам!

Я мотаю головой, пытаясь взять себя в руки.

– Маски и ласты в первом домике, – удается произнести мне. Я чувствую себя грязной, оскверненной и отчаянно желаю очиститься изнутри. Мое сердце разбито. Потому что я знаю, что радиация уже проникла сквозь брешь в защитном костюме моего тела, и не уверена, что смогу выжить.

1973 год. Май, Брайрклифф, Нью-Йорк

Чудесное весеннее утро. День папиной свадьбы. На мне кружевное платье, лакированные кожаные туфли и белые гольфы до колен. Мне шесть лет. Папа женится на своей девушке Джоанне. Джоанна – популярная писательница, «настоящая находка», как говорит папа, когда знакомит нас с ней.

– Нет ничего привлекательнее сильной женщины, – рассказывает он. От ее волос пахнет шампунем.

– Просто вашему папе нравится, когда им помыкают, – смеется Джоанна. А потом они целуются прямо у нас на глазах.

Джоанне всего двадцать пять. «Мы могли бы быть сестренками!» – говорит она Анне. Она хорошенькая, крепко сбитая, и у нее пальто из овечьей кожи. Меня беспокоит, как же овечка будет жить без кожи. Они с папой перебрались в пригород. Папа каждый день ездит в город на работу, но мы все равно теперь редко с ним видимся.

Джоанна ездит на новом красном «Мустанге». Мама заявляет, что красный цвет – безвкусица, когда я ей об этом рассказываю после того, как впервые вижу машину. Нужно было выбрать синий. Потом фальшиво смеется. Синий цвет благороднее, говорю я. Ты даже не знаешь, что это означает, вклинивается Анна и больно щиплет меня за руку.

Джоанне нравится Анна, но мы с Джоанной «просто слишком разные», говорит она Анне, которая все пересказывает мне. Иногда Джоанна приезжает в город и устраивает особый «девчачий день» для них с Анной: они вместе разглядывают игрушки в дорогих магазинах, обедают в кафе, катаются на коньках. Она покупает Анне сумку от «Маримекко», цвета апельсина и фуксии, с блестящими серебряными застежками, похожими на монеты. Джоанна без ума от густых темно-каштановых волос Анны и учит ее расчесывать их по десять минут в день, чтобы они блестели.

Каждый вечер, ровно в шесть часов, Джоанна выпивает виски с содовой, пока папа готовит ужин и открывает вино, чтобы оно подышало. Ему нравится добавлять в еду лук-шалот, и он разрешает мне сидеть на высоком табурете на кухне, чтобы я помогла ему почистить морковку. Он готовит в большом черном чугунном сотейнике, который потом приходится отмывать маслом вместо жидкости для мытья посуды. Это испортило бы сотейник, говорит он, а масло его лечит. «Лечит от чего?» – спрашиваю я.

Джоанне не нравится, что папе приходится платить алименты на детей. Каждый раз, когда она привозит нас обратно на вокзал в воскресенье вечером, она дает нам сложенный листок бумаги – список того, что она вычла из алиментов: «8 кусков хлеба, 4 ч. ложки арахисового масла, 6 йогуртов, 2 замороженных пирога с курицей, солсберийский стейк…»

Теперь я смотрю, как отец идет по проходу в церкви. Рядом со мной сидит бабушка Миртл с прямой, как палка, спиной, поджатыми губами и сбившейся шляпкой-таблеткой. Ей тоже не нравится Джоанна. В последний раз, когда Джоанна с папой отвезли нас к дедушке с бабушкой, наши чемоданы были полны грязного белья. «Эта женщина просто неряха, – сказала бабушка. – И ленивая, как кошка. Пусть ваш папа и закончил с отличием Йельский университет, но когда дело доходит до того, что ниже пояса, его мозг не работает. Как он мог ее выбрать? Нужно проверить вас на клещей».

Я смотрю на складки белого кружева у себя на подоле, ковыряю засохшую ранку на коленке. Мои ноги покрыты коростой, оттого что я упала на жесткий бетон с лестницы на детской площадке. Бабушка Миртл берет меня за руку и ободряюще пожимает. Мне нравится прикосновение ее потертого серебряного обручального кольца к моим пальцам. Она кладет наши руки мне на колени. Я провожу пальцем по тонким голубым венам у нее на руке. Я так сильно ее люблю.

Анна в темно-синем. Она стала пухленькой, и Джоанна решила, что этот цвет ей больше пойдет. Я нервно постукиваю ногой по полу. Анна пинает меня в голень. Мне велено не ерзать. На алтарь падает красный луч. Я смотрю, откуда он исходит – из витражного окна под потолком. Это кровь Христова, струящаяся из открытой раны. Папа идет мимо меня к священнику. Я выбегаю в проход и бросаюсь ему под ноги, цепляюсь за него и не отпускаю. Он пытается освободиться, не переставая улыбаться гостям, но я держу крепко. Я – ураган белого кружева, слез и соплей. Он кое-как движется дальше, делая вид, что не замечает повисшего у него на ногах ребенка. Я та рыбка, что питается кожей.

Мы с папой приближаемся к алтарю. Органист начинает играть свадебный марш. Гости встают, несколько неуверенно. Теперь по проходу плывет Джоанна в большой воздушной фате, скрывающей ее ярость. Она выбрала атласное платье-мини, из-под которого торчат ее толстые ноги. Они похожи на сардельки, втиснутые в крохотные туфельки. Она перешагивает через меня, берет папу за руки, кивает священнику. Пока они произносят свои обеты, я лежу на полу, свернувшись вокруг его лодыжек. «Почему она не надела трусы?» – думаю я, когда они говорят «Да».

1973 год. Тарритаун, Нью-Йорк

Сегодня «выходной у папы». Он собирался часто брать нас к себе по выходным, но сегодня мы видимся с ним в первый раз за месяц. Они с Джоанной постоянно в гостях. У Джоанны слишком много друзей, и все они хотят познакомиться с ее стариком, рассказывает он нам. «Каким еще стариком? – спрашиваю я. – А мы с ним знакомы?»

У них коричневый дом. С голого дерева во дворе свисает веревка: раньше это были качели. Каменистый кряж за деревом спускается к мутному маленькому пруду. Плавать в нем нельзя, говорит папа, но зимой он замерзнет, и можно будет кататься на коньках. Гостиная узкая и длинная, с огромным окном, которое выходит на «озеро», как его называет Джоанна. «Дом у воды почти невозможно достать», – говорит она. Единственное место в доме, где пол не покрыт мохнатым ковром от стены до стены, это кухня.

Суббота, послеобеденный час. Мы с Анной сидим на кухонном полу и играем в шарики. На улице хмуро, в окна нескончаемо бьет дождь. Я почти выигрываю, когда на кухню, размахивая расческой, влетает Джоанна. Она вытаскивает из расчески волосы и трясет ими у меня перед лицом.

– Ты взяла мою расческу, Элинор. Хотя я сказала тебе, что не разрешаю.

– Ничего я не брала, – отнекиваюсь я, хотя на самом деле брала.

– В этой вашей шикарной новой школе эпидемия вшей. Теперь придется ее кипятить. – Она вне себя от ярости. – Если расческа испортится, я потребую, чтобы ваша мать за нее заплатила. Она из кабаньей щетины!

– Это не я!

– У кого еще светлые волосы? Я не потерплю вранья в этом доме. – Она нагибается и хватает наши шарики.

– Отдай! – кричу я.

Папа возвращается из гаража.

– Ну хватит вам. Не деритесь.

– Не разговаривай со мной, как с ребенком, Генри, – вспыхивает Джоанна.

– Она забрала наши шарики и не хочет отдавать, – жалуюсь я.

– Элла взяла расческу Джоанны без разрешения, – ябедничает Анна.

– Неправда! – кричу я.

– Это всего лишь расческа, – говорит папа. – Конечно, Джоанна не против. Я вам рассказывал, что ваша бабушка в школе была чемпионкой по игре в шарики? – Он открывает морозилку и заглядывает внутрь. – Как насчет пирога с курицей на ужин? Мы с Джо идем в гости.

– Не хочу, чтобы ты уходил, – канючу я. – Ты всегда уходишь.

– Мы будем недалеко. И мы нашли отличную девочку, которая посидит с вами.

– Можно мы посмотрим телевизор? – спрашивает Анна.

– Все что захотите.

– Мне здесь не нравится, – говорю я. – Этот дом уродский. Я хочу домой.

– Заткнись, – фыркает Анна. – Хватит все портить.

Я в слезах выбегаю из кухни.

Джоанна у меня за спиной говорит сквозь собственные сердитые слезы:

– Я больше так не могу, Генри. Я не подписывалась быть матерью.

Я бросаюсь на кровать, утыкаюсь лицом в подушку. «Ненавижу ее, ненавижу ее, ненавижу ее», – повторяю я, точно молитву. Когда папа приходит меня утешать, я отворачиваюсь от него, сворачиваюсь, как мокрица.

Он сажает меня к себе на колени и гладит по голове, пока я не перестаю плакать.

– Я никуда сегодня не пойду, крольчонок. Все хорошо. Все хорошо.

– Она злая.

– Она не нарочно. Вам обеим тяжело. Джоанна – хорошая женщина. Пожалуйста, дай ей шанс. Ради меня.

Я прижимаюсь к нему и киваю, хотя знаю, что это – ложь.

– Умница.

– Бога ради, Генри! – восклицает Джоанна, когда он объявляет ей, что останется дома с нами. – Мы же договорились со Стрипами несколько недель назад.

– Все будет в порядке. Стрипы все равно скорее твои друзья, чем мои. Шейла приготовит что-нибудь восхитительное. А я так давно не видел девочек.

– Сегодня суббота. Я не собираюсь идти в гости одна.

– Еще лучше. Оставайся дома со мной и девочками. Посмотрим кино, сделаем попкорн.

– Сиделка уже едет. Мы не можем просто взять и отправить ее восвояси. – Она поворачивается к нему спиной и, глядя в зеркало в прихожей, надевает большие круглые золотые серьги. Приглаживает брови и щиплет себя за щеки.

– Мы оплатим ей дорогу. Она поймет.

Я завороженно смотрю на отражение Джоанны в зеркале, вижу, как ее ноздри раздуваются и уменьшаются, раздуваются и уменьшаются. Ее губы сжались от ярости в прямую линию. Когда она ловит мой взгляд, я триумфально улыбаюсь.

Но в конце она побеждает. С тех пор папа, встретив нас на вокзале, сажает в машину и отвозит к родителям Джоанны, которые живут в получасе езды от него. Каждую неделю нас ждет новое объяснение: у Джоанны критические дни, и она плохо себя чувствует, дом обрабатывают от гнили, их пригласили в гости в Роксбери, и Джоанна считает, что нам там будет скучно, но на следующей неделе мы обязательно остановимся у него, обещает он. У него грустный вид, когда он машет нам на прощание из машины, и я знаю, что это я виновата.

Отец Джоанны, Дуайт Бёрк, известный поэт. У него приятный хрипловатый голос, и он выходит к завтраку в костюме. Всегда поднимается к себе в кабинет по утрам с бокалом американского виски. Его жена Нэнси – дородная женщина. Католичка. Она носит с собой четки в кармане передника и спрашивает меня, верю ли я в Бога. Печет круглые белые булочки и называет обед «трапезой». Ее волосы всегда аккуратно причесаны. Они из тех родителей, о которых я знаю только по книгам. Добрые и домашние. Понятия не имею, как они могли воспитать эту ужасную корову.

Младший брат Джоанны Фрэнк все еще живет в родительском доме. Ему пятнадцать. Фрэнк стал для нас сюрпризом. «Божье благословение», – говорит нам Нэнси, когда Анна спрашивает ее, почему Фрэнк настолько младше Джоанны. «Она имеет в виду случайность», – поясняет Фрэнк. Он прыщавый, со светлыми, по-военному постриженными волосами. Когда он наклоняется, его брюки сползают, и показывается полоска между ягодицами.

Бёрки живут в белом трехэтажном кирпичном доме, окруженным дельфиниумом и рядами ароматной пахизандры, с видом на ленту реки Гудзон. Здесь постоянно пахнет дрожжами, и полно шоколадных лабрадоров с именами вроде Коры и Меланхолика. В воскресенье утром мы ходим в церковь.

У нас с Анной есть своя комната рядом с кухней. К ней ведет потайная лестница из чулана для веников в кладовой. «Комната горничной», – называет ее Нэнси. Никто больше не пользуется этой частью дома. Наши ромбовидные окна выходят на крутой серый склон скалы, которая плачет холодной водой из какого-то подземного источника.

Мы с Анной снова друзья. Мы играем в «море колышется» в саду, делаем бумажных кукол, сидя на деревянной лестнице, и читаем, свернувшись в кроватях. Никто нас не тревожит. Никто на нас не кричит. Когда наступает время обеденной трапезы, Нэнси звонит в колокольчик, и мы бежим вниз по лестнице в столовую, где всегда горит огонь, даже в начале лета. Нэнси нам очень рада, говорит она. Она душит нас в объятиях, покрывает поцелуями и перекладывает вещи из наших чемоданов в комод из орехового дерева.

У Фрэнка есть своя комната отдыха в глубине дома, где он выращивает в аквариумах мышей, хомяков и песчанок. Они таращатся через комнату на удава Уолдо, который живет среди них в самом большом аквариуме. Вечером, после ужина, Фрэнк заставляет нас смотреть, как он кормит змею крохотными мышатами. Розовенькими. Я умоляю его выпустить меня, но он преграждает дверь. В комнате пахнет кедровой стружкой и страхом.

– Веселитесь там, ребята? – окликает из кухни Нэнси, домывая посуду.

– Мы кормим Уолдо! – кричит в ответ Фрэнк. – Вот возьми, – он сует извивающегося мышонка в руку Анне.

– Я не хочу. – Она пытается вернуть зверька, но Фрэнк держит руки в карманах.

– Если ты не покормишь Уолдо, он останется голодным. Может быть, попытается ночью выбраться из аквариума. Ты знаешь, что даже молодой удав может задушить человека за несколько секунд?

Анна убирает крышку на аквариуме змеи, закрывает глаза и отпускает мышонка. Я смотрю, как он падает в мягкую тополиную стружку. Пять долгих секунд он мигает и оглядывается в облегчении оттого, что жив. Уолдо подползает к нему, потом бросается. Мышонок исчезает. Все, что от него осталось, это маленький комок, выпирающий из горла Уолдо. Мы смотрим, как мышцы плавными рывками проталкивают комок к желудку.

Фрэнк любит змею, но еще больше он любит своих хомяков. Он разводит их на продажу, чтобы заработать денег на карманные расходы. Они – самое ценное, что у него есть. В один наш приезд Голди, его любимица, сбегает из аквариума. Фрэнк вне себя. Он зовет ее, бегая по лестницам, заглядывая под диваны, снимая книги с полок. Уверенный, что ее съел кто-то из собак, он пинает по ноге самого старого лабрадора, Мэйбл. Та взвизгивает и отходит, прихрамывая.

– Все в порядке? – кричит Нэнси с кухни, где тушится жаркое из говядины.

Фрэнк поворачивается ко мне. Обвиняет меня в том, что я скормила Голди Уолдо.

– Ты думаешь, что я урод, – допытывается он. – Я слышал, как ты это сказала.

Он прижимает меня к стене на лестнице. У него изо рта пахнет молоком и «Читос». Я смотрю на ядрено-оранжевый порошок от кукурузных палочек у него вокруг рта и клянусь, что я этого не делала.

Вечером, когда Нэнси поднимает одеяло Анны, чтобы ее укрыть, на кровать падает безжизненное тело Голди. Ее расплющило между кроватью и стеной. Нэнси берет совок и веник, открывает окно и выбрасывает хомячиху в заросли гортензии.

Фрэнк смотрит с порога. Высокий захлебывающийся звук вырывается из его горла. Его лицо перекашивается, прыщи наливаются темно-красным. Я уверена, что он задыхается. Завороженно смотрю, думая, что сейчас он умрет. Но вместо этого он издает сдавленный всхлип. Мы с Анной в ужасе переглядываемся, а потом разражаемся хохотом. Фрэнк с красным от стыда лицом убегает. Я слышу топот его ног по нашей деревянной лестнице, хлопанье двери вдалеке. Нэнси смотрит в темноту, спиной к нам.

Когда мы в следующий раз сходим с поезда на вокзале, папа говорит нам, что мы проведем выходные с ним и Джоанной. Дуайт с Нэнси решили, что так будет лучше.

6

11:30

В семье моей матери развод – всего лишь слово из шести букв. Как «скучно» или «ошибка». Оба ее родителя вступали в брак трижды. Дедушка Эймори, который построил Бумажный дворец, жил в своем доме на пруду до самой смерти, рыбачил, плавал на каноэ и рубил дрова в походных сапогах, наблюдая, как меняется экосистема пруда. Выискивал кувшинки, выслеживал больших голубых цапель и считал расписных черепах, которые нежились на упавших деревьях, гниющих и сереющих на мелководье. Перед смертью дедушка Эймори завещал дом Памеле, своей третьей и последней жене. Она единственная оказалась достойна этого места, понимала его очарование, чувствовала его душу – приняла культ Пруда. Бумажный дворец дедушка оставил маме. Ее брат Остин, так и оставшийся в Гватемале, не хотел иметь к нему никакого отношения. Но для мамы это было любимое место на земле.

На стене моего кабинета в Нью-Йоркском университете висит мамина фотография, сделанная в Гватемале. Мой кабинет – мечта для искателей кладов: книги падают с полок, стол завален дипломными работами, огрызками карандашей, рефератами по современной литературе, которые надо проверить, и посреди всего этого – унылый кустик авокадо, за которым я вынуждена ухаживать, как какая-то старая дева, потому что Мэдди «сделала» мне его на день рождения, когда ей было шесть. Единственное свободное пространство – это белые стены, совершенно голые, если не считать одной-единственной фотографии. На этом снимке мама сидит верхом на паломиновой лошади. На ней расшитая крестьянская блуза, подвернутые синие джинсы и кожаные мексиканские сандалии, волосы заплетены в длинные косы. Ей пятнадцать лет. У нее за спиной пыльная дорога, по которой идет мальчик в белом, толкая деревянную тачку, и открытые поля, тянущиеся до самых отрогов застывшей лавы у подножия прячущегося в облаках вулкана. Одной рукой мама держится за вытертый до блеска рожок своего ковбойского седла. В другой руке – початок кукурузы. Она улыбается в объектив, расслабленная, счастливая – с выражением внутренней свободы, какого я никогда не видела у нее на лице. У нее ровные белые зубы.

Мама рассказывала, что фото сделал красивый садовник, а мальчик – его сын, через несколько секунд после этого задел лошадь острым краем тачки, та понесла и сбросила маму, из-за чего мама сломала себе руку и два ребра. Больше верхом она не ездила. Следующей осенью мама уехала из Гватемалы в фешенебельную школу-интернат в Новой Англии, где играла в теннис в белой юбке и каждое утро ходила в капеллу. Она никогда не оглядывалась на то, что оставила.

Мне всегда нравилась эта фотография. Она напоминает мне Давида Микеланджело – секунда, застывшая в вечности, мгновение до броска, до того, как все изменится, случайные события, побуждающие нас повернуть направо или налево или просто сесть на пыльной дороге и больше не двигаться. Мальчик со своей тачкой, лошадь, падение, решение мамы уехать из Гватемалы, вернуться в родные леса подарили мне наш пруд.

Я смотрю с веранды, как Мэдди с Финном плещутся на мелководье. Мэдди показывает на кувшинки, рядом с которыми что-то шевелится. Финн отступает, но Мэдди по-матерински берет его за руку.

– Не бойся. Водяные змеи не ядовиты, – доносится до меня ее голос. Они смотрят, как черная голова змеи поворачивает туда-сюда, когда та, извиваясь, ползет через камыши.

– Смотри! Мальки, – говорит Финн, и они вместе с Мэдди исчезают под водой. Ярко-желтые кончики их трубок рисуют на поверхности цифру восемь.

– Никто не видел мои солнечные очки? – спрашивает мама, выходя на веранду из кухни. – Я помню, что оставила их на полке. Наверное, кто-то переложил.

– Вот они, на столе, – говорю я. – Там, где ты их и оставила.

– Схожу к Памеле. Я обещала принести ей кувшинчик молока и два яйца.

– Надо было попросить Питера купить ей продуктов.

– Вот уж нет. Все, у кого есть здравый смысл, понимают, что не стоит приближаться к твоему мужу, когда у него из ушей валит дым. Но только не ты, Элинор, ты подходишь к нему со спичкой и поджигаешь все вокруг. Я удаляюсь со своим молоком и яйцами. Вернусь, когда вы с мужем перестанете вести себя, как детсадовцы, на глазах у отпрысков. Постарайся быть уступчивее, дорогая. Он хороший человек. Благоразумный. Тебе повезло с ним.

– Знаю.

– И прими что-нибудь от похмелья, – говорит мама. – Ты вся зеленая. В холодильнике есть имбирный эль.

Мама всегда была немножко влюблена в Питера. И она права. Он замечательный человек. Могучее дерево. Добрый, но не мямля. Сильный, как полноводная река. Уверенный в своих суждениях, вдумчивый и побуждающий к размышлениям других. С сексуальным британским акцентом. Умеет рассмешить. Обожает меня. Обожает детей. И я обожаю его в ответ, любовью сильной и глубокой, как корни деревьев. Иногда мне хочется порвать его в клочья, но, наверное, так в любом браке. Туалетная бумага может привести к Третьей мировой войне.

Мама исчезает за деревьями в дальнем конце нашего пляжа, с корзинкой яиц в одной руке и кувшином молока – в другой. Три минуты спустя я слышу, как она издает приветственный возглас, выходя из леса на участок дедушки. Пусть он уже много лет как мертв, но это всегда будет его дом. Я слышу, как открывается дверь, раздаются бессвязные крики, смех, и Памела восклицает: «Боже!» Хотя она на десять лет старше мамы, они лучшие подруги. «Она единственный человек в округе, которого я еще могу терпеть, – говорит мама. – Но моим глазам было бы легче, если бы она хоть иногда носила что-нибудь не фиолетовое. А попробовав ее стряпню, можно подумать, что благодаря ей появилось расстройство желудка. Я как-то обнаружила у нее в холодильнике сыр, который превратился в масло. Все говорят, папа умер от старости, но я подозреваю, что она его случайно отравила».

Под шорох песка и гравия к дому подъезжает машина Питера. Я готовлюсь к тому, что последует. Все? Ничего? Что-то среднее? Момент беспомощности. Незнания, чего ожидать. Я слышу, как он идет по тропинке ко мне, и у меня екает в животе. Я поворачиваюсь на диване спиной к затянутой сеткой двери, принимаю невозмутимую позу и беру свою книгу, чтобы он не мог прочитать выражение моего лица. Как в дзюдо. Но он идет мимо веранды к домикам.

– Джек, открывай! – колотит он по двери. – Выходи! Сейчас же!

Я поворачиваюсь и пытаюсь разглядеть лицо Питера с того места, где сижу. Джек выходит и садится рядом с отцом на крылечко. Мне их не слышно, но я вижу, как Питер что-то втолковывает, а Джек слушает его с надутым видом, после чего заливается смехом. Все мое тело расслабляется. Муж и наш долговязый сын встают и идут ко мне. Оба улыбаются.

– Мадам, вы успокоились? – Питер лезет в карман за сигаретами, похлопывает себя в поисках зажигалки. – Я привел вам вашего пристыженного отпрыска. Он понимает, что вел себя по-скотски и никогда больше не должен говорить с матерью в таком тоне. Извинись перед мамой. – Он ерошит Джеку волосы.

– Прости, мам.

– И… – подсказывает Питер.

– И больше никогда не буду так с тобой разговаривать, – говорит Джек.

Питер берет меня за руки и поднимает с дивана.

– Улыбнись, ворчунья. Видишь? Твой сын тебя любит. А теперь на пляж? – Он подходит к двери и кричит Мэдди с Финном: – Эй! Вылезайте из воды! Выезжаем через пять минут!

Они плещут друг в друга и прячутся от брызг под водой, не обращая на него внимания.

– Так можно я возьму машину? – спрашивает Джек.

– Только в своих мечтах, дружище.

– Можете тогда хотя бы высадить меня у дома Сэма?

Не прошло и двух секунд, как Джек вернулся к роли несправедливо ущемленного подростка. По идее я должна была бы возмутиться. Но сейчас, когда мое сердце слетело с оси, его предсказуемое поведение для меня спасательный круг. Я подставляю ему щеку.

– Поцелуй маму.

Он неохотно чмокает, но я знаю, что он меня любит.

Питер смотрит на часы.

– Черт. Ужасно опаздываем. Собирай своих котят, Элла. Я заведу машину. Джек, набери Сэма и скажи, чтобы встретил тебя у поворота через десять минут.

Я кричу Финну и Мэдди, потом иду в ванную. У меня таинственным образом исчез запечатанный пакет со всеми нашими кремами от солнца. Я знаю, что вчера оставляла его в кладовке. Рывком открываю широкий нижний ящик комода, куда мама запихивает все, что валяется не на своем месте и, по ее мнению, портит вид. Конечно же, пакет там, вместе со шлепанцами Мэдди, которые я не могла найти, и мокрыми плавками Питера, они уже пованивают плесенью, как будто их три дня не вытаскивали из стиральной машинки. На дне ящика обнаруживается большой мамин термос в красную клетку, еще с тех времен, когда я была младше Мэдди. Когда-то к нему прилагалась симпатичная бежевая пластиковая кружка, которая аккуратно закручивалась наверху, как крышка. Я вынимаю пробку и принюхиваюсь. Прошло, наверное, лет двадцать с тех пор, как мама в последний раз пользовалась этим термосом, но от его твердых пластиковых стенок все еще идет слабый запах застоялого кофе. Я мою его, наполняю водой из-под крана и делаю глоток. У воды легкий металлический привкус от труб. Нужен лед.

Выйдя обратно на тропинку, я на мгновение останавливаюсь, глядя, как мой очаровательный муж выходит из-за угла с тремя досками для бугисерфинга на голове, полотенцами под мышкой и следующими за ним по пятам детьми. Я его не заслуживаю.

– Питер, – зову я.

– Да?

– Люблю тебя.

– Конечно, любишь, дурашка.

7

1974 год. Май, Нью-Йорк

Сезон цветения вишни. Холм за Метрополитеном превратился в море розового. Я бы съела его, если бы могла. Я залезаю на низко свисающие ветки дерева и прячусь в балдахине цветов. Сквозь лепестки мне видны древние иероглифы на Игле Клеопатры.

Мама внизу расстилает на усеянном лепестками склоне клетчатое покрывало, достает из корзинки одноразовую тарелку и вываливает на нее из мешочка очищенные вареные яйца. Потом разворачивает квадратик фольги, в которую насыпала соли с перцем, макает острый конец яйца в смесь и кусает.

– Вкуснотища, – говорит она вслух. Достает из корзинки красный термос, откручивает пластиковую крышку-кружку и наливает себе кофе с молоком.

– Элинор, спускайся! Нам скоро пора идти.

Я осторожно слезаю с дерева. Под джемпером я одета в новое трико с колготками, и мне не хочется их порвать. Из парка мы отправимся прямо на мое первое занятие по балету.

– Держи, – мама протягивает мне коричневый бумажный пакет и маленький пакетик молока. – Есть масло, арахисовое масло и ливерная колбаса.

Сегодня суббота, в парке полно народу, но никто больше не удосужился перелезть через камни, чтобы попасть в эту потаенную рощицу. Я нахожу сухое местечко, расстилаю на траве свой кардиган и сажусь рядом с мамой. Она погружена в чтение романа, поэтому мы едим в тишине. Небо у нас над головами пронзительно голубое. Я слышу далекий стук бейсбольного мяча, внезапные радостные выкрики болельщиков. Камни пахнут чистотой и сладостью. Сегодня первый день весны, и они проветриваются на солнце после долгой зимней спячки под покровом снега и собачьего дерьма.

– Я взяла печенье с пеканом, – говорит мама. – Хочешь последнее яйцо?

– Я хочу писать.

– Сходи за камень.

– Не могу.

– Не будь такой неженкой, Элинор. Тебе семь лет. Кто вообще на тебя посмотрит?

– Но я в трико и колготках.

– Ну, тогда терпи, пока мы не доберемся до места. – Она заламывает страницу, кладет книгу в сумку и начинает сворачивать наш пикник. – Помоги мне все собрать.

Уроки балета – подарок от папы, нежеланный подарок. Я хотела заниматься гимнастикой, как все остальные девочки у меня в классе. Делать колесо и вставать на мостик. Анна говорит, что я слишком широка в кости для балета. Но хуже всего – я пропустила первый урок, поэтому другие девочки уже ушли вперед.

Мама смотрит на часы.

– 14:25. Надо бежать, иначе мы опоздаем.

Когда мы добираемся до студии мадам Речкиной, остальные девочки уже выстроились у зеркальной стены, их аккуратные маленькие пучки затянуты черной сеточкой. Я задыхаюсь от бега, мои колготки заляпаны грязью.

– Мам, мы слишком опоздали.

– Ерунда.

– Мне надо в туалет.

– Все будет хорошо. – Она открывает дверь студии и слегка подталкивает меня внутрь. – Увидимся через час.

Мадам Речкина улыбается мне, не размыкая губ, и жестом показывает девочкам, чтобы они освободили мне место в центре. Я встаю рядом с ними. Ставлю ноги в первую позицию. Пианист играет менуэт.

– Плие, мадемуазель! – Мадам проходит вдоль ряда и поправляет.

– Плие, encore![5] Изящнее руки, пожалуйста!

Я смотрю на девочку впереди и стараюсь повторять за ней.

– À la seconde![6] – командует мадам.

Я шире расставляю ноги и сдвигаю колени. На блестящем деревянном полу подо мной разливается большая лужа, пропитывая края моих розовых балетных туфелек. Позади меня раздается визг. Музыка останавливается. Я в слезах выбегаю из зала, оставляя за собой на безукоризненно чистом полу мокрые следы, и запираюсь в уборной.

– Мисс Жозефина! – зовет мадам помощницу. – Швабру, s’il vous plaît[7]. Vite, vite![8]

На следующей неделе мама заставляет меня продолжить занятия.

– Элинор, – говорит она строго, – в нашей семье нет трусов. Нужно смотреть в глаза своему страху. Иначе ты проиграешь битву еще до ее начала.

Я умоляю ее разрешить мне остаться дома с Анной, но она только отмахивается.

– Не глупи. Думаешь, остальные девочки никогда не писались?

– Но не на пол же, – говорит Анна, надрывая живот от хохота.

12:53

Парковка у пляжа пышет от жара. Я вылезаю из машины на песок и взвизгиваю.

– Ах ты ж! – Я прыгаю обратно в «Сааб». – Кажется, я сожгла себе подошву.

Я шарю ногами по полу в поисках шлепанцев и нахожу их застрявшими под сиденьем.

– Наденьте носки. Песок горячий, как сковородка. – Я протягиваю Финну пару белых носков, которые достала из сумки. – Мэдди?

– Мне и так нормально. Я в босоножках, – говорит она.

– Обожжешь стопы.

– Мам. – Мэдди смотрит на меня страдальческим взглядом. – Я не собираюсь надевать босоножки с носками. Фу!

– А что не так? – Питер выходит из машины и принимается разгружать багажник. – Сандалии и носки – заграничная форма англичанина.

Дождавшись, когда все выйдут, я опускаю солнцезащитный щиток и смотрюсь в зеркало. Поправляю волосы, щиплю щеки, заново завязываю парео, чтобы оно сидело ниже на бедрах. Чуть дальше от нас я вижу побитый пикап Джонаса.

Питер открывает дверь с моей стороны.

– Иди сюда. – Он берет меня за руку и вытаскивает наружу.

Я достаю с заднего сиденья полотенца и термос с ледяной водой.

– И пожалуйста, будь милой с Джиной, когда она станет выговаривать нам за то, что мы опоздали на час. Никакой стервозной Элинор. Только милая Элинор.

– Я всегда милая. – Я пытаюсь пнуть его по заднице, когда он проходит мимо, но он ухитряется уклониться.

Поднявшись на дюну, мы видим перед собой сотню зонтов. Одноцветных. Полосатых. Синих, белых и красных. Вода чистейшего бирюзового цвета. Никакого красного прилива, никаких водорослей. Идеальный день для пляжного отдыха. Как в «Челюстях». Дети метают фрисби, строят замки из песка и выкапывают вокруг них рвы, которые сразу же наполняются водой из-под земли. Юные красотки самоуверенно расхаживают в бикини, делая вид, что не замечают, как за ними наблюдают. Я ищу взглядом Джонаса. Он всегда поворачивает налево.

Питер видит его первым. Они с Джиной установили палатку в бело-желтую полоску. Она похожа на цирковой шатер, закрытый со всех сторон, кроме той, что смотрит на море. Рядом с палаткой стоит Джина и машет нам полотенцем цвета фуксии. Мэдди и Финн сбегают к ней по дюне, Питер – за ними. Я медлю, собираясь с духом перед тем, что последует. Вдруг Питер почувствует, что что-то изменилось между мной и Джонасом? Вдруг Джина вчера заметила, что мы оба вышли одновременно? Я пытаюсь вспомнить, как выглядела комната перед тем, как я выскользнула за дверь. Джонас сидит за столом, откинувшись на стуле, за пределами круга света от свечи. Питер лежит на диване, Джина смеется над какой-то шуткой Диксона, мама наливает граппу в чашки для эспрессо, убирает тарелки, моет в раковине стаканы. Мне точно помнится, что Джина была повернута ко мне спиной. Сейчас Джонас сидит на песке и смотрит на море. Я делаю глубокий вдох. В нашей семье нет трусов.

1976 год. Июль, Бэквуд

Я лежу на синем надувном матрасе. Мои глаза закрыты, лицо подставлено солнцу. Под сомкнутыми веками пляшут в красном мареве черные точки. Я дрейфую, слушая собственное дыхание и позволяя ветру вынести себя на середину пруда. Вокруг никого, кроме меня. Ничего, кроме меня. Идеальный момент. Я свешиваю руку с матраса, разжимаю ладонь, чувствую сопротивление воды, когда она проходит сквозь пальцы. Воображаю, будто я утка. В любую секунду с холодного дна поднимется кусачая черепаха, схватит меня за желтую перепончатую ногу и утащит на глубину. Издалека доносится стук деревянных весел, брошенных на дно каноэ. Анна и ее подружка Пегги переплыли в нем на другую сторону пруда. Оттуда рукой подать до пляжа. Открыв глаза, я различаю крошечные огоньки их ярких оранжевых спасательных жилетов, когда они вытаскивают лодки на берег и исчезают за деревьями.

Мама с ее бойфрендом Лео поехали в город, чтобы встретить его детей на автобусной остановке. Они приезжают к нам в гости на десять дней. Лео – джазовый музыкант из Луизианы. Саксофонист. У него густая черная борода, он часто хохочет. Верит, что физические упражнения – для слабаков. Его любимая еда – креветки. Анна пока не понимает, как к нему относиться, но мне он кажется славным.

Дети Лео, Конрад и Розмари, живут в Мемфисе, со своей матерью. У них сильный южный говор, и они постоянно глотают гласные. Розмари семь лет. Она похожа на мышь. «Незначительная, – говорит про нее Анна. – И пахнет странно». Конраду одиннадцать, на год старше меня. Он низенький и широкий, в толстых круглых очках и с выпученными глазами. Всегда стоит слишком близко. Мы видели их всего один раз, в кафе, когда они приехали навестить отца в Нью-Йорке. Розмари заказала стейк с кровью и говорила о первородном грехе.

– Его бывшая жена хочет, чтобы он сдох, – проронила как-то мама, болтая с подругой по телефону на кухне. – Если бы это зависело от нее, Лео бы никогда больше не увидел своих детей. Честно сказать, – сказала она тише, – я с ней солидарна. Это не очень приятные дети. Хотя, наверное, чужие дети мало кому нравятся. Лео говорит, что мальчишка терпеть не может воду, так что находиться с ним на пруду в эту адскую жару будет адским кошмаром. Надеюсь, он хотя бы моется.

Она велела нам вести себя как следует.

В середине пруда, где глубже всего, со дна поднимается лес пузырчатки. Рыбам нравится прятаться в ней. Перевернувшись на живот, я заглядываю через край матраса. Отбрасываемая мною тень создает линзу, сквозь которую мне отчетливо видно все, что находится внизу. Среди стеблей кувшинок и гниющих трав шныряет косяк мальков. Из зеленой мути медленно выплывает на поверхность расписная черепаха. Далеко внизу, лениво колыхаясь, сторожит свое гнездо бдительная маленькая рыбка. Наклонившись, я опускаю лицо в воду и открываю глаза. Мир становится расплывчатым. Я лежу так, слушая воздух, столько, сколько могут вытерпеть мои легкие. Если бы я могла дышать под водой, я бы осталась здесь навсегда.

С берега доносится хлопанье автомобильной двери, раскатистый смех Лео. Они здесь.

12:35

Джонас сидит, откинувшись на локти; его черные волосы блестят, как маслянистые утиные перья. С плеч свисает тонкая белая хлопковая рубашка. Обручальное кольцо блестит в лучах солнца. Он не поворачивается, когда мы приближаемся. Может быть, он не хочет меня видеть после того, что мы сделали. Или может быть, теперь, когда он наконец заполучил меня после стольких лет ожидания, я для него всего лишь очередная женщина, с которой он переспал и должен разобраться. А может, он, как и я, хочет оттянуть момент признания, еще ненадолго удержать свою прежнюю жизнь перед тем, как все изменится. Потому что это случится в любом случае.

Питер садится рядом с ним, показывает на что-то на горизонте. Джонас придвигается, чтобы ответить. От песка исходят волны жара, от которых кружится голова.

– Эй! – кричит Джина, прищурившись, и идет ко мне по песку. Я смотрю на пирсинг у нее в пупке, то показывающийся, то снова исчезающий под верхом от танкини. Финн с Мэдди расстелили рядом полотенце и брызгают друг на друга кремом от солнца.

Джонас не оборачивается, но мне кажется, что я замечаю, как слегка напряглись его руки.

С возрастающим ужасом оглядываюсь на детей.

– Серьезно, Элла! – говорит Джина, с воинственным видом приближаясь ко мне.

– Мам, – зовет Финн. – Мне надо, чтобы ты затянула мне очки.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но не могу найти слов. «Какие бы у тебя ни были претензии, – думаю я, – пожалуйста, озвучь их тихо».

– Мы прождали вас больше часа. Сэндвичи все размокли.

Усилием воли я заставляю голос звучать ровно, спокойно, уверенная, что выражение моего лица выдает меня с головой. Руки под ворохом полотенец дрожат.

– Прости, пожалуйста. Надо было позвонить. Мы поругались с Джеком из-за ерунды, и все вышло из-под контроля. Дай мне только положить полотенца. Я сбегаю на рынок и куплю свежих сэндвичей.

Джина смотрит на меня так, будто я с дуба рухнула.

– Элла, ты чего? Я же шучу! Поверить не могу, что ты серьезно подумала, будто я могу разозлиться из-за сэндвичей!

Она смеется, но на ее лице на долю секунды появляется странное выражение, и я гадаю, не почувствовала ли она, как все мои внутренности разжались от облегчения.

– Конечно нет. – Я выдавливаю из себя смех. – Я просто сама не своя. Либо из-за таблеток, либо у меня скоро начнется менопауза.

Джина, приобняв меня, тянет к остальным.

– Я просто рада, что вы наконец добрались. Джонас отказывается лезть в воду. И это в такой прекрасный день!

– Слишком жарко.

– Мне никогда не понять вас, местных. Ведете идеальную жизнь в самом красивом месте на планете, и все, что вы можете сказать, это «слишком жарко». Джонас все утро ведет себя так, будто ему ничего не хочется. Время купаться! – окликает она Финна и Мэдди. – Кто последний, тот проиграл! Пора встать на доски. – Она слегка трясет задницей. Мэдди оглядывается на меня с выражением неприкрытого ужаса, но вместе с Финном бежит за ней к воде, соревнуясь, кто первый окунется.

– Эй, мадама! – зовет меня Питер. – Не кинешь мне воды? Умираю от жажды.

Я прицеливаюсь и запускаю в него термосом. Тот проносится в воздухе и опускается точно на донышко у его ног.

– Здорово, – говорит Питер.

Джонас поворачивается. Смотрит прямо на меня. Поднимается, отряхивает руки от песка, приближается ко мне с распростертыми объятиями, берет у меня полотенца и наклоняется поцеловать в щеку.

– Я скучал по тебе, – шепчет он мне на ухо.

– Привет, – тихо говорю я. Не могу этого вынести. Это слишком для меня. – Я тоже скучала.

Он проводит кончиком пальца вниз по моей руке, и я покрываюсь мурашками.

– Кто в воду? – кричит нам Питер. – Я сейчас сварюсь!

1977 год. Февраль, Нью-Йорк

Пятый класс. Идет снег. Мы с Анной приехали на неделю к ее крестному Диксону. Папа с Джоанной живут в Лондоне – его перевели туда по работе, – а мама поехала с Лео на его выступление в Детройте. Они собираются пожениться в мае. Диксон – «клевый» друг мамы. Все любят Диксона. Он собирает длинные русые волосы в хвост и ездит на пикапе. Знаком с Карли Саймон. Мама говорит, что ему не нужно работать. Они лучшие друзья еще с тех пор, когда им было два года, – сомневаюсь, что в противном случае он вообще заговорил бы с ней. Они ходили в один детский сад и вместе проводили лето в Бэквуде, где купались голышом и выковыривали из мокрого песка моллюсков во время отливов. «Хотя я их всегда терпеть не могла, – вспоминает мама. – Но Диксон умеет убеждать».

Как-то давным-давно Анна спросила маму, почему та не вышла за Диксона. «Потому что он бабник», – ответила мама. А мне представился человек, который помогает бабушкам.

Диксоны живут в большом старом доме на 94-й Восточной улице у самого парка. Дочь Диксона Бекки – моя лучшая подруга. Старшая сестра Бекки Джулия одного возраста с Анной, но они как-то не сошлись. Джулия – гимнастка. Их мать ушла от них в какую-то коммуну два года назад. Мы с Бекки бо́льшую часть времени проводим сами по себе, играем в веревочку, ходим в Центральный парк кататься на роликах, придумываем отвратительные блюда и заставляем друг друга их есть. Сегодня утром мы приготовили в блендере шейки из пивных дрожжей и клубничного пудинга быстрого приготовления. Диксон сказал, что ему плевать – главное, чтобы мы ели. Последний раз, когда мама оставляла нас у Диксона, он повел нас в кино на «Избавление». Потом мы все выходные бегали вокруг с криками: «Давай визжи, как свинья!» Маму чуть удар не хватил, но Диксон сказал ей не быть такой зашоренной пуританкой. Он единственный, кто может позволить себе так с ней разговаривать.

На город опустилась странная тишина. За окном ничего не видно, кроме слепящего белого вихря. Я прислушиваюсь к дребезжанию горячего пара в трубах, которые растягиваются и сокращаются. В квартире душно, рядом с моими ногами пылает металлический обогреватель, и я, подавшись вперед, всем телом налегаю на тяжелое окно, чтобы его приоткрыть, но створка стоит намертво.

– Кто-нибудь, помогите, пожалуйста. Мне нужен воздух.

Но никто не двигается. Мы играем в «Монополию», и Анна только что угодила на дорогую улицу. Ей нужно подумать.

Диксон и его новая жена Андреа все утро провели в спальне за закрытой дверью. «У них там кровать с водяным матрасом», – говорит Бекки, как будто это все объясняет. Андреа и Диксон познакомились на индейской церемонии в Нью-Мексико. Андреа на шестом месяце беременности. Они уверены, что ребенок от него.

– Она ничего, – отвечает Бекки моей маме, когда та спросила, что она думает по поводу новой мачехи.

– Мне кажется, она милая, – говорю я.

– Милая? – Мама выглядит так, будто только что подавилась оливковой косточкой.

– Почему это плохо? – спрашиваю я.

– Милое – враг интересного.

– Она разговаривает с нами, как со взрослыми, и это здорово, – рассказывает Бекки.

– Но вы не взрослые. Вам одиннадцать, – отвечает ей мама.

– Недавно за ужином она спросила меня, предвкушаю ли я, когда у меня начнутся месячные, – говорит Бекки.

И тут я впервые увидела, как мама лишается дара речи.

– Элла, – зовет меня Анна, – твой ход.

Я сажусь на пол гостиной и бросаю кубик. Деревянные полы всегда вкусно пахнут. Тем же воском, который использует мама.

Я смотрю в конец длинного коридора, ведущего к спальне, и пытаюсь решить, стоит ли мне использовать карточку выхода из тюрьмы, когда дверь открывается. В коридор выходит Диксон, совсем голый. Рассеянно почесывает яйца. Вслед за ним выходит Андреа. Она потягивается, изогнувшись, как кошка.

– Мы сейчас так хорошо потрахались, – сообщает всем она. В квартире тускло, но нам хорошо все видно: ее густые рыжие заросли, курчавые волосы, как у Дженис Джоплин, и сытую улыбку.

Диксон проходит мимо нас через гостиную, садится на корточки у проигрывателя и ставит иголку на пластинку. Мне видны темные волосы в трещине у него между ягодицами.

– Послушайте, какой бэк-вокал, – говорит он. – Клэптон – гений!

Я не отвожу глаз от миниатюрной серебристой тачки у меня в руке, мечтая провалиться сквозь землю.

Бекки толкает меня, чуточку сильнее, чем нужно.

– Ты ходишь или нет?

8

12:45

– Так вы идете в воду? – спрашивает Питер.

– Через пять минут. Мне надо прийти в себя после перехода через эту чертову Сахару. – Я выхватываю у него термос и пью из горла.

– Очаровательно, – говорит Питер. – Мои жену вырастили волки.

Джонас смеется.

– Я знаю. Я был одним из этих волков.

Питер протягивает мне крем от солнца с защитой SPF 50.

– Можешь намазать мне спину?

Я сажусь на колени позади него и выдавливаю крем в руку. Каким-то образом тюбик уже весь в песке, и я с раздражением чувствую, как песчинки прилипают к рукам, когда втираю крем в плечи Питера. Джонас смотрит, как я глажу его кожу.

– Готово. – Я похлопываю Питера по спине. – Теперь ты официально защищен.

Вытерев руки о полотенце, я заползаю под сень палатки.

– Так-то лучше, – говорю я.

Питер поднимается и берет доску.

– Не задерживайся. Не хочу посинеть, пока тебя жду.

Едва Питер уходит, как я жалею, что не пошла с ним, потому что теперь мы с Джонасом остались наедине, и я никогда в жизни еще не чувствовала себя так неловко. Мы тысячу раз бывали вместе на этом пляже с тех пор, как были подростками: гуляли вдоль линии прибоя в поисках ракушек и морских ежей, подсматривали, выглядывая из-за дюн, за жутковатыми голыми немцами, гадали, каково это – утонуть в море. Но здесь и сейчас, когда я сижу, свернувшись, под сенью палатки, мне кажется, что он незнакомец.

На боковой стороне палатки маленькое сетчатое окно. Я смотрю из него на Джонаса, который сидит совсем рядом, но в то же время отдельно от меня. Он сосредоточенно рисует что-то на песке острым краем ракушки. Мне отсюда не видно, что.

– Где юный Джек? – спрашивает он, не поднимая головы.

– Протестует.

– Против чего?

– Я не разрешила ему взять машину.

– Почему?

– Потому что он вел себя, как козел, – поясняю я, и Джонас смеется. Джина машет нам среди волн, зовя к себе. Джонас машет в ответ. Придвигается к сетчатому окошку.

– Можно войти?

– Нет.

– Тогда не выслушаешь ли мою исповедь?

– Сомневаюсь, что, если ты трижды произнесешь «Аве Мария», тебе это сильно поможет, – говорю я.

Он прижимается ладонью к сетке.

– Элла?..

– Не надо, – останавливаю я. Но кладу руку напротив его. Мы сидим так, молча, не шевелясь, соприкасаясь ладонями через тонкую сетку.

– Я влюблен в тебя с тех пор, как мне было восемь.

– Вранье, – говорю я.

1977 год. Август, Бэквуд

В кронах деревьях надо мной есть просвет. Я лежу на мшистом берегу ручья, глядя на почти квадратный кусочек неба. Сначала оно голубое и чистое, а уже через минуту по нему проплывает облачко, похожее на роспись на церковном потолке. В квадрат залетает чайка. Я слышу ее скорбные, ищущие крики еще долго после того, как она исчезает из виду. Сунув руку в карман, я достаю ириску. Я прихожу сюда почти каждый день. Иногда мама спрашивает, где я была, на что я отвечаю: «Гуляла» – и она кажется удовлетворенной ответом. Я могла бы отправиться автостопом в город и оказаться в одной машине с серийным убийцей, а она бы ничего не заметила. Все ее внимание поглощено Лео и Анной. Они ругаются по любому поводу. Это продолжается с тех пор, как мама с Лео поженились. Я теперь боюсь садиться за стол за ужином. Начинается все нормально: Лео читает нам лекцию по поводу Китая или того, почему документы Пентагона все еще важны. Но уже очень скоро начинает наезжать на Анну. Ему не нравится ее подруга Линдси: она одевается, как проститутка, не по годам развита физически и отстает в развитии умственно, думает, что красный кхмер – это цвет губной помады, ее родители голосовали за Джеральда Форда. Почему Анна получила тройку по математике? Почему она сидит сиднем и не помогает, пока мать накрывает на стол? Ее юбка слишком короткая. «А ты чего пялишься, извращенец?» – говорит Анна, а когда Лео встает со стула, убегает к себе в комнату и запирает дверь.

– Это все гормоны, – говорит мама Лео, пытаясь примирить их. – Все подростки – сущий кошмар. А девочки тем более. Подожди, когда Розмари достигнет пубертатного возраста.

Лео обещал стараться держать себя в руках. Но с тех пор, как мы приехали в Бэквуд, их отношения стали еще хуже. Лео решил «проявить твердость». Теперь он отправляет Анну в домик каждый раз, как она начинает пререкаться, а мама отказывается вмешиваться. «Прости, но я не могу постоянно быть судьей в ваших спорах», – говорит она Анне. Анна лежит на кровати, сдерживая слезы, и орет на меня, если я пытаюсь войти.

Как-то утром в июле Лео и Анна так разошлись, что мама швырнула яйцо о кухонную стену.

– Все, больше ни минуты не могу это терпеть. Я иду в гости к отцу и Памеле. – Она протянула мне банан. – Рекомендую тебе отправиться куда- нибудь погулять на целый день, если не хочешь оглохнуть.

Я иду к океану, фантазируя о том, как отравлю Лео – стану той, кто спасет Анну, раз уж мама не хочет, – когда спотыкаюсь о корень и случайно выдираю ремешок из шлепанца. Сев на дороге, я пытаюсь заправить его обратно в дырку. Под низкими ветвями деревьев виднеется едва заметная тропа – возможно, оленья. Я заползаю в кусты и иду по тропе, пока она не исчезает в густых зарослях. Я уже поворачиваюсь обратно, когда вдруг слышу шум бегущей воды. Что не поддается объяснению, потому что всем известно: в этих краях нет ни рек, ни ручьев. Поэтому отцы-пилигримы и отправились дальше, туда, где сейчас Плимут, после того как высадились на нашем мысе. Я осторожно раздвигаю ветку за веткой полотенцем, пролезаю через заросли, стараясь не слишком расцарапать ноги, и оказываюсь на небольшой прогалине. Посередине бьет родник; его пресная вода, бурля, бежит дальше узким ручьем. Деревья-великаны расступились, оставив внизу ковер бархатного мха. Я ложусь на берег ручья и закрываю глаза. «Возможно, яд – слишком явное орудие убийства», – думаю я. Может быть, нам с Анной нужно убежать из дома, поселиться здесь. Мы могли бы построить дом на дереве с платформой и крышей из веток. Свежая вода у нас есть, и мы могли бы ловить рыбу на пляже – рано утром, пока никто не проснулся, – и собирать дикую голубику с клюквой, чтобы не заболеть цингой. Я стала составлять в голове список всего необходимого: пустые банки из-под кофе, чтобы хранить воду, свечи, спички, леска и рыболовные крючки, мыло, две вилки, запасные трусы, спальные мешки, средство от насекомых. Мама еще пожалеет, что никогда не становилась на сторону Анны и позволяла Лео ее наказывать. Может быть, не сразу, но в конце концов она станет по нам скучать.

Но День труда уже на носу, а единственное из списка, что мне удалось собрать, это две ржавые кофейные банки, старые плоскогубцы и несколько свечных огарков. Высоко надо мной стая птиц, точно мимолетная мысль, пересекает квадратик голубого неба, рисуя в нем знак победы. На мое лицо падает тень. Я застываю. Пытаюсь стать невидимкой.

– Привет.

На меня сверху вниз смотрит маленький мальчик, лет шести-семи, который подошел так тихо, что я ничего не услышала. У него густые черные волосы до плеч. Светло-зеленые глаза. Он босиком.

– Меня зовут Джонас, – говорит он. – Я заблудился.

Он не выглядит ни растерянным, ни напуганным.

– Элла, – представляюсь я. Я видела его семью на пляже. У его матери курчавые волосы, и она кричит на нас, когда мы оставляем на песке яблочные огрызки. Они живут где-то в Бэквуде.

– Я следил за скопой, – рассказывает он, как будто это все объясняет. Потом садится на мшистый берег рядом со мной и поднимает глаза к нему. Долгое время мы оба молчим. Я слушаю шелест деревьев, плеск воды на камнях. Я помню, что Джонас здесь, но ему каким-то образом удается стать тенью.

– Это окно, – наконец говорит он.

– Знаю. – Я поднимаюсь и отряхиваю землю с джинсовых шортов. – Надо идти домой.

– Да, – отвечает он с серьезным лицом. – Мама будет вне себя от беспокойства.

Мне становится смешно, но я молча беру его за руку, веду назад по тропе и возвращаю матери, которая благодарит меня с таким видом, будто отчитывает.

12:50

– Это правда.

Финн, Мэдди и Джина добрались до конца отмели, туда, где резко становится глубоко. Питер с плеском идет за ними по неровному дну, таща доску. Мне хочется плакать.

– Нет, неправда. Помнишь тот пикник на пляже, когда я познакомилась с Джиной? Ты очень доходчиво рассказал мне, что теперь влюблен в Джину и, «слава богу», наконец-то забыл обо мне. Это было лет двадцать назад.

– Я сказал это, только чтобы тебя ранить.

– Я в точности помню, где мы стояли. Как ни иронично, но это было на этом же самом пляже. Я даже помню, во что была одета. Во что был одет ты. Мне казалось, будто мое тело внезапно стало пустым – как когда ухаешь вниз на американской горке.

– Ты была в джинсах, – тихо говорит Джонас. – Края внизу намокли.

Мэдди ловит волну и едет на ней до самого берега. Врезавшись в песок, она встает, слегка пританцовывает в триумфе и бежит обратно в море.

– Блин, блин, блин. Что мы наделали? – Я задыхаюсь от ужаса. Перед прошлым. Перед настоящим. Перед всей этой историей.

– То, что должны были сделать уже давно.

– Нет, – говорю я.

– Вчера была лучшая ночь в моей жизни. Первая ночь.

Я качаю головой, все мое тело содрогается, будто от рыданий.

– Уже много лет как слишком поздно.

Он убирает руку. Я чувствую себя так, будто мне дали пощечину: теперь мне отчаянно хочется его вернуть. Затем что-то касается моей ноги. Рука Джонаса прорыла в песке туннель и оказалась в палатке. Он проводит рукой вверх по моей ноге, находит внутреннюю сторону бедра.

– Мне нравится эта часть тебя, – шепчет он.

– Хватит. – Я отбрасываю его руку.

– Мягкая кожа, как у ребенка. – Его пальцы тянут за мой купальник.

– Джонас, я серьезно. Они же рядом. Я вижу детей.

– Они в сотне метров от нас. Ляг. Закрой глаза. Я посторожу.

– Нет, – сопротивляюсь я. Но, накрыв бедра полотенцем, ложусь на песок. Сквозь нейлоновую стенку палатки у меня за головой доносятся шаги. Я слушаю, как шуршит по песку липучка на распашной двери. Как ритмично стучит резиновый мячик под ударами деревянных бит. Откуда-то долетает запах кокосового масла.

Джонас отодвигает низ моего купальника, обводит меня по краю, просовывает внутрь самый кончик пальца.

– Здесь же Джина, – шиплю я. – И Питер.

– Тс-с-с… – отвечает он. – Они далеко. За прибоем. Я смотрю прямо на твоего мужа.

Он засовывает в меня палец, потом вытаскивает его так медленно, что я едва могу дышать, открывает меня. Я испускаю стон, молясь, чтобы ветер заглушил звук. Тогда он трахает меня пальцами, быстро и жестко. Я двигаю бедрами, насаживаясь на его пальцы, желая, чтобы внутри оказалась вся рука. Я на людном пляже. Мои дети играют в волнах. И мысль о том, что Джина и Питер на расстоянии брошенного камня, заводит меня сильнее, чем когда-либо в жизни.

– Джина выходит на берег, – шепчет Джонас. Зажимает мой клитор. Я кончаю, содрогаясь всем телом, проглатывая крик, пока Джина идет к нам.

– Еще не поздно, – говорит он. Потом вытирает руку о песок, встает и идет навстречу жене.

9

1978 год. Сентябрь, Нью-Йорк

Унылая пора между окончанием лета и началом учебного года. Сегодняшний день вполне подошел бы, чтобы купить новую обувь – а потом получить бесплатный соленый крендель и комикс. Ни грома, ни молний, ни льющейся с неба серы. Но сегодня Анну отправляют в школу-интернат в Нью-Гэмпшире. Ее автобус отходит в полдень с остановки на пересечении 79-й улицы и Лексингтон-авеню. Спустя неделю после того, как мы вернулись в город, Лео шел домой с концерта и увидел Анну с ее подругой Линдси, клянчивших мелочь на углу. Они рассказывали какому-то мужчине в костюме, что их ограбили и им нужны деньги на автобус до дома. Мужчина выудил из кармана десятку и сказал девчонкам поймать такси. Лео дождался, когда он уйдет, а потом вышел из тени.

– Анна, – позвал он благодушно, – что ты здесь делаешь? Уже поздно. Разве ты не должна быть дома?

– Я провожаю Линдси на автобус, – сказала Анна.

– Я так не думаю.

– Это потому, что ты вообще не думаешь, – огрызнулась Анна.

– Я видел, что вы делаете.

– Правда? Что?

– Обманываете. Воруете. Ведете себя, как дешевые проститутки с 14-й улицы.

– Ты извращенец, – сказала Анна.

Лео протянул руку.

– Дай сюда деньги. Сейчас же. Мы с мамой обсудим, что с тобой делать.

– Он думает, что может мне указывать, – насмешливо бросила Анна Линдси. – Но он мне не отец. Слава богу. Пошли отсюда.

– Твоего отца нет, – сказал Лео.

– Он есть. Просто живет в Лондоне.

– Если бы он хотел с тобой увидеться, он бы это сделал.

– Иди в жопу, – взбесилась Анна. – Хотя погоди, тебе же именно этого и хочется, так ведь?

Лео утверждает, что не помнит, как поднял руку и ударил ее по лицу, но Линдси сказала мне, что у него был такой вид, будто он хочет сделать ей больно. Теперь Лео жалуется, что при виде нее каждый раз чувствует себя чудовищем. Один из них должен был уйти. И это оказалась Анна. Я не против ее отъезда. На прошлой неделе она застукала меня, когда я примеряла ее лифчик, и порвала мое сочинение, которое задали на лето. Но мне жаль ее. Ведь я знаю, что она напугана и уже тоскует по дому, хотя еще не уехала. И еще ей хочется, чтобы наша мама выбрала ее.

Я сажусь к ней на кровать и смотрю, как она укладывает последнее, что нужно взять, в чемодан. Снимаю с дверной ручки ее игрушку-антистресс в виде шариков на веревочке.

– Не трожь мои вещи. – Она выхватывает у меня шарики и бросает их в шкаф. – И только попробуй надеть мою одежду!

– Можно я возьму это? – Я достаю из мусорной корзины старый журнал. Донни Осмонд смотрит на меня немигающим взглядом.

– Ладно. – Анна садится на чемодан и застегивает молнию, потом беспокойно оглядывается, как будто что-то забыла. На ее комоде стоит флакончик туалетной воды. Анна идет к нему. – Держи, – протягивает она его мне. – Раз уж меня не будет здесь на твой день рождения.

Она сняла свои постеры, на стенах повсюду остались кнопки и грязные темные квадраты, похожие на слепые окна. На одной кнопке все еще висит обрывок глянцевой бумаги. Вот и все, что осталось от Анны, – кусочек альбома Джеймса Тейлора, как деталь от пазла, остальное смято и брошено в мусорку.

– Почему мне нельзя жить в твоей комнате? – говорю я. – Почему ее отдали ему?

Анна заливается слезами.

– Я тебя ненавижу, – всхлипывает она.

Хуже всего, что Анну заменили. Мать Конрада решила, что не может справиться с тринадцатилетним мальчишкой. Она оставит себе чудачку Розмари с ее жутковатой одержимостью григорианскими хоралами и первородным грехом, а Конрад достанется нам. Противный таращащийся Конрад с его коротким плотным телом, как у борца. Анна утверждает, это из-за того, что его мать застукала его, когда он дрочил в туалете. Мы поедем в аэропорт встречать его, после того как посадим Анну на школьный автобус. Анне страшно ехать одной, и мама это знает, но Лео настоял, чтобы мама встретила вместе с ним его сына, поэтому она не может отвезти Анну в Нью-Гэмпшир. «Я не могу быть в двух местах одновременно», – сказала она Анне.

– Лучше бы ты поехала жить к папе, – говорю я сейчас.

Анна подходит к столу, открывает нижний ящик и вынимает оттуда письмо в голубом конверте авиапочты.

– Я написала ему летом. Рассказала, как все плохо между мной и Лео. Спросила, можно ли мне переехать к нему в Лондон.

Она протягивает мне конверт.

Папино письмо коротко. Он пишет, что ему очень хотелось бы, чтобы Анна жила с ним, но они сейчас не могут позволить себе квартиру побольше. У них не так много денег, а Джоанне нужно уединение, чтобы писать. Если бы это было его решение, то, конечно, она могла бы к нему переехать. Он уверен, что все наладится. Лео – хороший человек. А внизу подпись: «С любовью, папа».

– Я ему не нужна, – говорит Анна.

– Он же сказал, что это не его решение, – отвечаю я.

– А чье тогда, тупица? – прошипела Анна.

Когда уже пора выходить, Анна запирается в ванной. Она открывает воду на полную мощность, но мне все равно слышно, как она плачет. Лео куда-то убежал по срочному делу, поэтому Анна покидает дом без неловких прощаний. Спуск на лифте проходит в молчании. Мы смотрим, как пол каждого этажа уплывает вверх, пока наконец консьерж не дергает за бронзовую ручку, останавливая лифт, и не открывает кабину.

– Бон вояж, – говорит нам жилистый швейцар Джо, когда мы гуськом проходим через вестибюль, не отрывая глаз от черно-белого мраморного пола. – Возвращайся скорее домой, Анна. Мы будем по тебе скучать.

Анне удается улыбнуться.

– Похоже, вы единственные. – Она одаривает маму ледяным взглядом.

– Вызвать вам такси, девочки?

– Нет, Джо, спасибо, – отвечает мама. – Мы справимся. Если мой муж вернется домой, пожалуйста, скажи ему, что мы ушли провожать Анну на автобус. Элинор, помоги сестре с чемоданом.

Мы тащимся по Лексингтон-авеню мимо торгового центра, аптеки и кафе, в котором делают коктейль из рутбира с мороженым, вниз до перекрестка, где ждет школьный автобус.

– Может быть, это будет похоже на летний лагерь, – размышляю я. – Тебе же всегда хотелось поехать в лагерь.

– Может быть, – вторит Анна. А потом хватает меня и заставляет взять ее под руку. – Жаль, что ты не можешь поехать со мной, – добавляет она.

Это самое приятное, что она мне когда-либо говорила.

– Прости, – отвечаю я.

Мы запихиваем ее чемодан в багажный отсек, потом встаем вместе рядом с автобусом.

– Не дай ему победить, – бросает напоследок Анна. Потом, ни слова не сказав маме и не оборачиваясь, она залезает в автобус.

13:15

Я стою по колено в море. Каждый раз, как в меня ударяет волна, я напрягаю мышцы, поворачиваюсь боком и впиваюсь пальцами в песок. Не хочу, чтобы меня сбило с ног и накрыло с головой.

Питер и дети еще плавают на своих досках далеко в море. Я обвожу взглядом воду вокруг них, высматривая плавники. Высматривая тени. Давно минуло то время, когда я купалась здесь безбоязненно. Теперь каждый раз, как мы приходим на пляж, я представляю подплывающую акулу. Я первая ее вижу. Представляю, как кричу им, как они с отчаянным визгом наполовину плывут, наполовину бегут ко мне, к безопасному берегу. Представляю, как зову на помощь, а потом, когда никто не приходит, сама бросаюсь в воду навстречу опасности. Вытаскиваю их из пасти акулы, рискуя жизнью ради детей. И каждый раз у меня в голове возникает вопрос: если бы в воде был только Питер, ринулась бы я его спасать?

Питер машет мне.

– Обед! – кричу я, жестом показывая, чтобы он привел детей.

Оглянувшись через плечо, он видит приближение большой волны и гребет к ней со всей силы. Ловит волну и проносится мимо меня на ее гребне. На его лице чистая радость.

Джина разложила еду в тени палатки. Я вижу вмятину, оставшуюся на песке от моего тела, возле одноразовой тарелки с сэндвичами с тунцом.

– Джонас пошел в туалет, – сообщает мне Джина, передавая стаканчики с лимонадом. – Смотри, – говорит она. – Какой он милый.

Она показывает на рисунок Джонаса на песке. Тот, что мне не видно было из палатки. Это сердце. В нем написано: «Я люблю только тебя».

Джина передает детям пакет с мини-морковками.

– Можешь себе представить такого романтичного мужа? – говорит она Мэдди.

– Тебе очень повезло, Джина, – отвечает Мэдди.

– Это правда, – соглашаюсь я.

– А я что, вареная печенка? – спрашивает Питер.

– Ага, – отвечает Мэдди. – Но милая вареная печенка.

– Ненавижу печенку, – морщится Финн. – Никогда не заставляйте меня ее есть. Потому что я ее ненавижу.

Я смотрю, как Джонас возвращается из дюн.

– Эй, чувак! – окликает его Питер. – Ты пропустил отличные волны.

– Я был слишком занят тем, что флиртовал с твоей женой.

Джонас ложится на песок рядом со мной, скрестив руки за головой. Я чувствую тепло его кожи рядом с моей кожей. Небольшое расстояние между нами заполнено не воздухом, а водой. От этой недозволенной близости у меня мурашки бегут по коже.

– Она твоя за правильную цену, – смеется Питер. – Я как раз ищу покупателя, – говорит он, запихивая в рот последний кусок сэндвича.

– Я пришлю своих людей к твоим людям, – отвечает Джонас Питеру, на мгновение прижимаясь рукой к моей. Я позволяю себе вдохнуть его запах, а потом сажусь и отодвигаюсь.

– Ха-ха, – говорю я.

У Питера на щеке осталось пятно от майонеза.

– У тебя что-то на лице. – Я слюнявлю краешек полотенца и вытираю его.

– Фу, – морщится Финн.

– Это всего лишь слюна, дурачок. И Питер! Никогда больше не говори: «Эй, чувак». Никогда.

Джина обкладывает камешками и сухими черными водорослями сердце, которое Джонас нарисовал для меня на песке. Мэдди помогает ей собирать гальку и ракушки. Она подбегает к нам с плоским морским ежом в руке.

– Смотрите! – кричит она с таким восторгом, как будто нашла сокровище Сьерра-Мадре.

– Идеально, – говорит Джина и кладет ежа в центре слова «люблю».

Я не могу смотреть на Джонаса.

– Пора идти, – говорю я Питеру.

– Я хочу остаться подольше, – ноет Финн.

– Не канючь, – шикаю на него я.

– Я тоже, – вставляет Мэдди.

– Я сейчас сгорю.

Питер смотрит на часы.

– Детям весело. Можем остаться еще на полчаса.

Он прав. Дети хорошо проводят время. Они не виноваты, что я переспала с Джонасом.

– Оставьте их с нами, – предлагает Джина. – Мы завезем их домой.

– Отличное решение, – отвечает Питер прежде, чем я успеваю отказаться от предложения. – Сможете окунуться в пруду. Смыть с себя соль.

– Замечательно, – говорит Джина.

Я смотрю на Джонаса, мысленно побуждая его придумать какую-нибудь отговорку. Но он только улыбается, позабавленный происходящим.

Питер начинает собирать наши вещи.

– Часа в три?

– Идет, – кивает Джонас всем, но смотрит исключительно на меня. – Если ты меня дождешься, я переплыву с тобой через пруд, Элла.

– А я сделаю всем «Маргариту», – говорит Питер.

– Посоли мне бокал, – отвечает Джина.

Когда мы оказываемся в машине, Питер кладет руку мне на бедро.

– Наконец-то одни, красотка.

– Не благодаря тебе. Я пыталась от них избавиться. Теперь они заявятся к нам и проторчат до ужина.

– Но теперь у нас есть несколько часов свободного времени. Мы могли бы искупаться в Черном пруду.

Он придвигается ко мне, утыкается носом мне в шею.

– Голышом, – уточняет он, не скрывая намека. – Из-за этого купальника у меня встает.

– У тебя встает от этого старого потрепанного черного купальника?

– Вообще-то от моей старой потрепанной белой жены.

Я смеюсь. С Питером так всегда.

– Давай, будет весело. – Он просовывает руку мне между ног, гладит по бедру под распахнувшимся парео. – Когда ты в последний раз занималась сексом в публичном месте?

Моя нога вздрагивает. При воспоминании о руке Джонаса.

– Знаешь что? Это отличная идея, – говорю я, пытаясь исправить ситуацию. – Мы сто лет этого не делали.

– Прекрасно, – отвечает он, но убирает руку.

10

1979 год. Июнь, Коннектикут

Из большого окна в столовой дедушки с бабушкой, где я накрываю на стол к ужину, открывается вид на покатые холмы до самой соседской фермы. Их коровы жуют траву у заграждения из колючей проволоки. Верхушки деревьев вдали горят медью в закатных лучах летнего солнца. Папа разводится с Джоанной. Он объясняет это тем, что слишком скучал по своим девочкам, а Джоанна отказывалась возвращаться в Америку. Он выбрал нас. Мы проводим июнь вместе.

Сейчас папа с бабушкой Миртл ругаются приглушенными голосами в гостиной, где смотрят шестичасовые вечерние новости. Я на цыпочках обхожу вокруг стола, кладу серебряные ножи справа от тарелок, серебряную вилку на каждую салфетку и прислушиваюсь, стараясь остаться незамеченной.

– Чушь! – возмущается бабушка Миртл. – Эта невыносимая женщина тебе изменяла. Как по мне, так это стало для тебя благом. – Она делает звук телевизора громче. – Кажется, я уже начинаю глохнуть от старости.

– Ошибаешься, мама, – отвечает папа. – Я скучал по девочкам.

Но в его голосе какая-то безвольность, отчего мне на ум приходят пустые комнаты.

– Эти девчонки – единственное хорошее, что у тебя получилось, – заявляет она.

Я слышу, как папа встает и идет к бару, слышу как падают кубики льда в стакан с виски.

Анна лежит на кровати в нашей комнате рядом с кухней, пялясь в потолок.

– Мне нужно убраться отсюда, – говорит она, когда я вхожу.

Мы здесь всего два дня, но она уже хочет уехать. Ее интернатская подруга Лили пригласила ее погостить три недели в летнем «коттедже» ее семьи в Ньюпорте. «У них членство в загородном клубе. Ее брат Леандер – профессиональный игрок в теннис».

– Ты ведь даже не умеешь играть в теннис, – говорю я.

– Блин, как же ты меня раздражаешь.

– Если ты уедешь, мне будет нечего делать.

– Мне не улыбается застрять тут на месяц просто потому, что папа решил вернуться домой. – Она встает, выуживает из сумки журнал и снова плюхается на кровать.

Я смотрю, как Анна читает.

– Хватит на меня пялиться, – говорит она.

– Хочешь завтра пойти купаться?

– Нет.

– Хочешь покататься на велосипедах?

Она не удостаивает меня ответом.

Я сажусь на край своей кровати, оглядываюсь.

– Если бы тебе нужно было до конца жизни отказаться от «Марса» или от «Сникерса», что бы ты выбрала?

– Мне не нужно выбирать.

– Я знаю, но гипотетически.

– Гипотетически я могу тебя ударить, если ты не заткнешься.

– Папе будет грустно, если ты уедешь.

– Не дави на жалость, – говорит она. – У него нет ни малейшего права заставлять нас помогать ему загладить вину. Он бросил нас. А теперь мы должны быть благодарны только за то, что он вернулся?

Тихий стук в дверь. В комнату заглядывает папа.

– Вот они, мои девочки, – произносит он жизнерадостным тоном. – Ужин почти готов. Бабушка потушила мясо.

– Я не голодна, – отвечает Анна.

Он садится рядом с ней на кровать.

– Что читаешь, малышка?

– Журнал. – Она удосуживается поднять на него взгляд.

– Вы уже, наверное, на целую голову выше, чем когда я видел вас на Пасху. Как прошел весенний семестр в школе? – спрашивает он Анну. – Мама сказала, что ты получила пятерку по французскому. – Mademoiselle, tu es vraiment magnifique![9]

Его чудовищный французский повисает в воздухе.

Анна смотрит на него с презрением.

– Ну, – произносит он. – Идите мыть руки и помогите бабушке накрыть на стол.

– Закрой за собой дверь, – говорит Анна.

Должно быть, еще рано. Узкие полоски серого света падают на мое одеяло сквозь жалюзи. Тоскующая голубка зовет своего голубка. Я лежу в постели, слушая ее печальную песнь. Анна спит. С кухни доносятся приглушенные голоса. Я слезаю с кровати и тихонько ступаю по покрытому линолеумом полу. Наша дверь приоткрыта. Папа сидит за кухонным столом, обхватив руками голову. Бабушка Миртл стоит у рабочей поверхности спиной к нему и делает основу для пирога. Я смотрю, как она кладет в муку куски масла, потом тонкой струйкой наливает ледяную воду.

– В пятницу утром есть автобус, отходит в 11:20. Я посмотрела расписание. Идет до Нью-Хейвена.

Она открывает шкафчик и достает пакет сахара.

– Анна так на меня сердита.

– Ну а чего ты ждал, Генри? Ей пятнадцать, и она почти не знает своего отца. Ей нужна будет юбка для тенниса. Можем съездить завтра в Данбери.

– Мама, скажи мне, как все исправить.

– Нечего тут говорить. Ты сам все посеял. Теперь думай, как будешь жать.

Из окна спальни мне видно дедушку, который уже стоит на коленях на влажной земле вниз по склону холма. Он рвет сорняки на грядке с ревенем, рядом стоит полная корзина сахарного гороха. Хлопает затянутая сеткой дверь. Папа идет к нему через лужайку. Бабушка Миртл достает из нижнего ящика скалку.

Я натягиваю джинсовые шорты с футболкой и иду завтракать. На столе меня ждет половинка грейпфрута, ее розовые треугольники уже очищены от кожуры и покрыты сладкой корочкой коричневого сахара. Рядом лежит серебряная ложка на льняной салфетке. Я целую бабушку в мягкую, покрытую пушком щеку и сажусь за стол.

– Я хотела сегодня сводить вас с Анной искупаться в пруду Вессельманов. – Она целует меня в макушку. – Не забывай надевать шляпу, Элинор. Твои волосы так выгорели на солнце, что стали почти такими же белыми, как мои.

– У меня от шляп лоб чешется.

– А потом можно взять новых книжек в библиотеке. Я делаю бараньи ребрышки на ужин. Поможешь мне нарвать спаржи с грядки?

– Не хочу, чтобы Анна уезжала, – говорю я.

– Знаешь, спаржу не так-то легко выращивать. Твой дедушка боялся, что олени и кролики съедят все побеги весной.

– Мне не с кем будет общаться.

– Нет никаких оснований портить твоей сестре лето просто потому, что твой отец решил жениться на этой ужасной женщине. – Бабушка протягивает мне тарелку с намасленными тостами из белого хлеба и баночку домашнего яблочного джема. – Твой отец – хороший человек, но ему не хватает внутреннего стержня. – Она садится рядом со мной. – Вот у тебя, Элинор, стержень есть. Анна крепкая, как дубленая кожа, видит бог, но ты стоик. – Она наливает себе стакан пахты. – Я виню себя за слабоволие твоего отца. Я его избаловала.

Позади нас скрипит половица. Там стоит папа. Настенные часы над плитой отсчитывают секунды. Я не поднимаю глаз с тоста, представляя, как ему должно быть стыдно, мечтая исчезнуть, чтобы спасти его от унижения.

– Мы с Эллой подумываем сходить искупаться, – начинает бабушка как ни в чем не бывало. – Я позвонила Вессельманам. Джой говорит, что их кусты буквально ломятся от черники.

– Я хотел сводить девочек искупаться в карьере сегодня, – говорит папа.

– Я уже сделала корочку для пирога. – Бабушка встает, принимается хлопать дверцами шкафчиков. – Куда же я положила ведерки для сбора ягод?

Я жду, что папа возразит, но он только смотрит в кухонное окно, засунув руки в карманы.

– Черный орех, который мы с папой посадили в прошлом году, хорошо прижился, – замечает он.

– Вообще-то, ба, я бы искупалась в карьере с папой. Можем собрать для тебя чернику потом.

Папа выпрямляется, поворачивается ко мне, и на его лице появляется такая широкая улыбка, что я лишаюсь дара речи.

– Конечно, дорогая, – отвечает мне бабушка. – Раз тебе так хочется, то это отличный план.

Карьер прячется во впадине между двумя холмами, вырастающими за фермой Стрейтов. Я убедила Анну пойти с нами. Теперь, когда она знает, что уезжает в пятницу, ее настроение улучшилось. Втроем, с полотенцами в руках, мы карабкаемся по склону, по ведущей к широкому лугу коровьей тропе. На плоской вершине холма пасутся черно-белые коровы, мотают хвостами, отгоняя мух, с вымени капает травянистое молоко. Повсюду коровьи лепешки: одни уже такие сухие, что годятся для растопки, от других еще идет пар. В тени рощи на другом конце луга лежит карьер – глубокая дыра в земле, наполненная чистой водой, – его гранитные склоны скользки от влаги и мха, с грубых каменных выступов удобно нырять в бодрящий холод. Но сначала нужно пробраться через коровьи лепешки.

Папа снимает ботинки и ставит их ровно, как в армии.

– Кто первый добежит! – говорит он нам, улыбаясь во весь рот, и несется через поле, умело перепрыгивая с места на место. Папа ходит сюда с детства.

– Кто последний, тот тухлое яйцо! – кричит он через плечо. Он выглядит таким счастливым, беззаботным, что мне тоже делается радостно на душе. Анна сбрасывает кеды и бежит вслед за ним по полю, желая прибежать первой. Я, смеясь, бегу за ней, ветер бьет мне в лицо, полотенце развивается у меня за спиной, как баннер. Вокруг бродят жующие коровы, мягко покачивая круглыми боками, не обращая ни малейшего внимания на проносящихся мимо девчонок.

14:00

Дорогу к Черному пруду почти невозможно разглядеть, посередине растет трава, такая высокая, что задевает нам подвеску со звуком, похожим на шум ветра в прерии. Дорога поворачивает, разветвляется, потом еще раз и еще, пока не упирается в сломанный железный забор. За ним видна заросшая тропа. Я вылезаю из машины и иду за Питером вниз по крутому склону холма к маленькому песчаному пляжу, огибая по пути оставленные койотами кучки, серые от кроличьей шерсти и чертополоха. Черный пруд – самый маленький в этих лесах, о нем знают только местные. Наш пруд шире и прозрачнее. Его красота в размере, в полутора километрах водной глади, безоблачно голубой, как небо. Этот пруд древнее, мудрее, он сжался от времени и хранит много секретов. Бездонная дыра посреди дремучего леса, половину дня проживающая в тени.

Пляж усыпан толстыми сосновыми иголками, на нем ни следа человеческой деятельности. Здесь давно никто не появлялся. Когда я была ребенком, здесь устраивали пикники. Сюда приходили по особым случаям. И каждый раз приходилось вспоминать, куда поворачивать на развилке. По пути сюда легко было заблудиться. Как-то раз, когда мы пришли сюда с Анной, на пляже занималась сексом голая парочка. Женщина лежала на спине, раздвинув гигантские бедра, а мужчина пыхтел сверху. Было в этом что-то ужасно похабное. Не в самом половом акте, который напугал и заворожил меня, а в том, как расплющилось на жесткой земле, словно тесто, ее тело, в том, что ей было как будто плевать, что мы их увидели. Мы попятились и помчались обратно домой, хихикая от стыда и восторга.

Теперь мы с Питером садимся на берегу. Он вытаскивает из кармана сигарету. Зажигает.

– Помнишь первый раз, как ты привела меня сюда?

– Наше самое первое лето.

– Я все еще думаю, что это был самый романтичный момент моей жизни.

– Это мало что хорошего говорит о нашей супружеской жизни.

Питер смеется, но в моих словах есть смысл. Я привела его сюда искупаться перед ужином. Потом, когда мы занимались любовью на пляже, мне вдруг вспомнилась та голая парочка, раздвинутые ноги женщины, плотскость всего происходящего, и я застонала так, что над прудом загуляло эхо. Питер сразу же кончил. Я всегда знала, что во мне есть что-то дурное, какое-то тайное извращение, которое я старалась скрыть от Питера. И которое, надеюсь, он никогда не увидит.

– Слушай, – говорит он, беря меня за руку, – я должен извиниться.

– За что?

– За то, как вел себя сегодня утром. И вчера вечером. Я знаю, ты расстроилась, что я не стал читать стихотворение Анны.

– Да, в тот момент я была расстроена. Но Джонас прочел его очень красиво. И главное, что мы читаем его каждый год.

– И все-таки я прошу у тебя прощения. Я вел себя как свинья и сожалею об этом.

– Мы все слишком много выпили. Тебе не за что извиняться. Правда.

Не за что.

– Но сейчас в машине ты вздрогнула, когда я положил руку тебе на ногу.

– Я не вздрагивала, – произношу я, ненавидя себя за ложь. – На самом деле мне хочется, чтобы ты делал это чаще.

Он тушит сигарету о песок и смотрит на меня скептически, как будто желая удостовериться, что я говорю правду.

– Ну, тогда хорошо.

Придвинувшись ближе, он целует меня. У его губ привкус соли и дыма. С бревна в метре от нас соскальзывает на мелководье черепаха.

Поднявшись, я принимаюсь стаскивать купальник.

– Так что насчет того, чтобы искупаться?

Я не могу сейчас заняться с ним сексом. Только не после того, что мы сделали с Джонасом. Я не могу подвергнуть его еще и такому унижению. Питер пытается схватить меня, но я отскакиваю и мчусь к воде в надежде, что она меня очистит. Питер, голый, шлепая бежит за мной. Я задыхаясь плыву к противоположному берегу, стараясь держаться в десяти гребках впереди него. Но он сильнее, быстрее и в конце концов он довольный, хватает меня.

– Поймал! – ликует Питер, прижимаясь пенисом к моей скользкой спине.

– Давай отложим, – говорю я, выкручиваясь из его объятий. – Нам правда надо домой.

– Пять минут ни на что не повлияют, – отвечает Питер.

– Вот именно, – смеюсь я. – Мне нужно хотя бы десять.

С этими словами я ныряю, оставляя его позади, и плыву к берегу, к своей одежде, туда, где, как мне кажется, я оставила свою душу.

1979 год. Июль, Вермонт

Ряд за рядом. Море трепещущей зелени. Я никогда не видела столько кукурузы. Поля Уильяма Уитмена устрашающе бесконечны. Они покрывают склоны холмов до самой его фермы, как вражеский батальон. Уитмен – самый давний друг Лео. Они лучшие друзья еще с младшей школы. В воскресенье у Уитмена день рождения, и нас пригласили провести выходные на его ферме в сто гектаров.

– Уит переехал сюда из Филадельфии несколько лет назад, после смерти жены, – рассказывает Лео, пока мы едем по длинной грязной дороге, которая, как он обещает, наконец приведет к дому. – Все бросил: крутую юридическую фирму, красивый дом в Честнат-Хилле.

– Мне кажется, на последней развилке надо было свернуть налево, – говорит мама.

– От чего она умерла? – спрашиваю я. Мы с Конрадом сидим позади, вжавшись каждый в свое окно, чтобы посередине поместился большой помятый чехол с гитарой.

– Это ужасная история, – отвечает Лео. – Уит и его сын Тайсон отправились на выходные в поход для отцов и сыновей. Таю тогда, наверное, было лет десять.

– Что еще за поход для отцов и сыновей? – спрашивает мама, пытаясь разглядеть дорожную карту в тусклом свете. – Звучит по-дурацки.

Лео смеется.

– Вовсе нет. Проводники-индейцы. Большой Филин, Маленький Филин… Могучий Волк, Могучий Волчонок. Вечер у костра. Бусы. Мастерить наконечники для стрел.

Мама смотрит на него пустым взглядом, как будто не улавливает идею.

– Как у бойскаутов, – объясняет Лео. – Ну, не суть. В воскресенье вечером они вернулись из похода. Луиза лежала на полу в прихожей, на ней было столько ножевых ран, что платье стало красным. Уит рассказывал, что малыш Тайсон просто застыл. Ни звука. Ни слезинки. А потом лег на мраморный пол, свернулся рядом с маминым телом, нос к носу, и стал смотреть в ее открытые мертвые глаза. Как будто пытался найти ее душу, сказал Уит.

– Как печально, – вздыхаю я.

– Мальчик так и не оправился. Почти не разговаривает.

– Да он даун, – вставляет Конрад, не отрываясь от журнала.

– Конрад, – произносит Лео ровным голосом, но в нем безошибочно слышится предостережение.

– Он точно даун, – сообщает мне Конрад театральным шепотом. – Я его видел.

Руки Лео стискивают руль. С тех пор как Конрад переехал к нам в прошлом году, Лео старается избегать любых конфликтов. Ему важно, чтобы Конрад не чувствовал себя несчастным оттого, что живет с нами. Но несмотря на все усилия Лео, Конрад явно мечтает оказаться дома в Мемфисе и, как и Анна, хочет, чтобы мама выбрала его. Большую часть времени он сидит в своей комнате – бывшей комнате Анны, – где за закрытой дверью слушает «АББУ» и Мита Лоуфа, тягает гантели или смотрит сериалы по телеку. Вся комната провоняла запахом ног – кислым, влажным и тошнотворным.

Мы добираемся до дома в сумерках. Уитмен и Тайсон ждут нас на подъездной дорожке, у их ног прыгают три собаки.

– Твой старый драндулет слышно за километр. Могли бы пойти пешком вам навстречу. – Уитмен сдавливает Лео в медвежьих объятиях. – И тебе привет, Уоллес. Выглядишь все так же аппетитно.

– Давненько не виделись, дружище, – говорит Лео, хлопая его по спине.

Тайсон на удивление красив. Высокий, в вытертом комбинезоне, с добрым лицом.

– Я Элла, – представляюсь я, протягивая руку.

Но он застенчиво отворачивается. Пинает землю.

– Вы с Тайсоном, кажется, ровесники, Конрад. – Уитмен поднимает наши сумки, и мы следуем за ним в дом. – Возьми сумки, Тай. Отнеси их на чердак.

Уитмен – полная противоположность сыну. Маленький, бойкий, болтающий без умолку – так быстро, что я дивлюсь, как он успевает переводить дыхание. Он похож на мультяшного петуха своим кукарекающим смехом, южным говором и быстрыми дергаными движениями. Мне он нравится.

В старом доме уже ждет ужин.

– Жаркое из свежей крольчатины и суккоташ. С тех пор, как мы уехали из Фили, я стал настоящим сельским жителем, – гордо заявляет он. – Этот хлеб я испек сам сегодня утром. Вся еда на столе из нашего огорода. Даже кролики.

– Вы выращиваете кроликов? – спрашивает Конрад, ковыряя жаркое.

Уитмен смеется.

– Мы их ловим. Они настоящая угроза. Вредители. Приходится ставить ловушки, если мы хотим, чтобы остался хоть один овощ. Но в этих краях все, что убиваем, мы съедаем. Хотя крольчатину нам доводится есть не так часто, как мне бы хотелось. Тай выпускает их из ловушек, когда я не вижу. Не может вынести их крика.

Его сын, опустив глаза, сидит в конце длинного дубового стола и ест свое жаркое из крольчатины.

Уитмен поворачивается ко мне.

– Ты когда-нибудь слышала, как кричит кролик?

Я отрицательно качаю головой.

– Приятного мало. Не могу винить своего пацана. – Уитмен покачивается на ножках стула. – Кстати, говоря о вредителях, олени в этом году совсем достали. – Он поворачивается к Конраду: – Знаешь, что это означает, молодой человек?

Конрад качает головой.

– Завтра вечером едим оленину.

У Конрада на лице написан ужас. Уитмен ревет от смеха.

– Конрад не любитель экзотической еды, – говорит Лео, отрывая себе еще кусок хлеба. Его борода уже вся в крошках. – Дай ему волю, он жил бы на одних чипсах и конфетах.

Я кладу в рот большой кусок жаркого.

– Попробуй, Конрад.

– Уже попробовал, – отвечает Конрад. – Очень вкусно.

– Нет, не пробовал. Ты только ковыряешься в тарелке.

– Ябеда, – выплевывает Конрад.

– Врун.

– Дебилка.

Тайсон застыл, словно пытаясь стать невидимым.

– Ничего страшного, – сглаживает обстановку Уитмен. – Я до двенадцати лет не ел ничего, кроме яичницы. Приготовлю завтра спагетти с фрикадельками. И нет, молодой человек, я не убивал корову. И кстати, если захотите погулять по лесу, обязательно наденьте что-нибудь ярко-красное. У меня проблемы с браконьерами, они пробираются на мою территорию не в положенный сезон поохотиться на оленей.

– Ненавижу охотников, – говорю я.

– Ну, я ничего не имею против, когда они просто добывают себе ужин, – пожимает плечами Уитмен. – Но эти люди охотятся забавы ради. Никаких моральных устоев. Оставляют бедных животных истекать кровью. Даже не делают последний выстрел в голову. Позор. Мои собаки находят туши в лесу. Потом возвращаются с запекшимися от крови мордами.

– Меня сейчас вырвет, – морщится Конрад.

– Конрад. – Лео смотрит на него так, будто вот-вот взорвется.

– У нас была собака, когда я жила в Гватемале в детстве, – говорит мама. – Она залезала в курятник и откусывала курицам головы. Садовник ее застрелил.

– Гватемала? – Уитмен, вздернув бровь, подливает ей вина в бокал.

– Моя мать перевезла нас туда, когда мне было двенадцать.

– Почему в Гватемалу?

– Неудачный развод. И прислуга там дешевая. В те годы можно было найти приличную кухарку за восемь центов в час. Нанетта привыкла к хорошей жизни. Но она ненавидела Гватемалу всей душой. Думала, что на нее в любой момент нападет крестьянин с мачете.

– Она все еще живет там?

– Она умерла несколько лет назад. Не от удара мачете. Мой брат Остин так там и остался. Женился на местной девице. Ненавидит США. Думает, что мы тут все дикари. – Она, смеясь, опустошает бокал. – Он орнитолог. Попугаевед, можете себе представить.

– Я люблю попугаев, – тихо говорит Тайсон.

После ужина Уитмен ведет нас по почти вертикальной лестнице на просторный чердак с балками под высоким потолком. Прямо на полу постелены три матраса.

– Я оставлю свет в ванной внизу, – предупреждает он. – Не хочу, чтобы кто-нибудь из вас оступился в темноте. Надеюсь, никто не боится летучих мышей.

– Что за фигня, пап? – взрывается Конрад, как только Уитмен уходит. – Мы все спим в одной комнате?

– Будет весело. Как в лагере, – говорит мама, но на ее лице тоже написано сомнение.

Ночью меня будит шепот. Приглушенные хриплые голоса. Моим ушам требуется несколько секунд, чтобы различить слова. Мама с Лео спорят. Мамин голос звучит расстроенно.

– Хватит, Уоллес. – Я слышу шуршание, с которым Лео отодвигается от нее.

– Мы не занимались любовью уже несколько недель.

– Черт возьми! – шипит Лео. – Не при детях же.

– Я буду тихо. Обещаю.

Мне хочется писать, но если я сейчас встану, она поймет, что я их слышала. Она умрет от унижения. А мне этого не вынести.

– Ты пьяна. – Голос Лео холоден.

– Пожалуйста, Лео! – умоляет она.

Я натягиваю одеяло на голову и затыкаю уши, чтобы не слышать ее мольбы. Ее голос звучит так жалобно – отчаянный, испуганный. Может быть, именно так звучат кроличьи крики.

Должно быть, еще рано, когда я просыпаюсь снова. Весь дом спит. Сквозь окно в покатой крыше сочится пепельный свет. Конрад лежит полностью одетый поверх одеяла. Он даже обувь не снял. Лео с мамой лежат спиной друг к другу. Я надеюсь, что, когда они проснутся, Лео скажет ей, как сильно ее любит.

Я на цыпочках спускаюсь по лестнице, мечтая о свежем воздухе. На улице еще держится ночная прохлада. Я не видела ферму при свете дня, и она прекрасна. Весь железный забор увит лозами диких роз. В огороде ряды цветущих кабачков, побеги гороха, оплетающие колышки, у их щиколоток – заросли оранжевой настурции. Три кролика угощаются листьями салата.

А за огородом тянутся кукурузные поля до самого подножия холмов, на склонах которых вздымается к розовеющему небу темный лес. Натянув свитер, я прохожу через картофельное поле, граничащее с кукурузным: над почвой витает мускусно-сладкий запах.

Потом иду по широкой тракторной колее, разделяющей море кукурузы надвое. Стебли тянутся по обеим сторонам от меня, как деревья по обочинам дороги. Я прислушиваюсь к их шелесту, их шепоткам. И мечтаю забыть ночной шепот мамы.

Я иду уже почти час, когда дорога резко поворачивает, и останавливаюсь на повороте как вкопанная. Посреди колеи в десяти метрах от меня стоит огромный олень. Такой же, как отец Бэмби, с гордо возвышающимися на голове рогами, похожими на голые деревья зимой. Он смотрит прямо на меня, и я смотрю на него в ответ, мысленно заклиная не убегать. И тут раздается выстрел. Его глаза изумленно распахиваются, и он падает. Из раны на шее брызжет кровь. Он лежит там в печальной тишине. Что-то шевелится в кукурузе, мелькает дуло ружья. Я отступаю в густую зелень, прячась от глаз охотников. На дорогу выходит Тайсон. У него пустой сомнамбулический взгляд. Опустившись на землю, он ложится рядом с умирающим животным. Он выглядит таким маленьким рядом с ним, совсем ребенком. Тайсон, не мигая, смотрит в глаза оленя, пока жизнь в них не угасает. Потом, поднявшись на колени, он наклоняется и мягко целует мертвого оленя в губы – жест одновременно трогательный и ужасающий. Я резко охаю, и Тайсон слышит. Он вскакивает, передергивает затвор.

– Тайсон, стой! – Я выхожу из своего укрытия.

Мгновение он смотрит на меня, а потом, прежде чем я успеваю что-то сказать, исчезает. Я смотрю, как колышутся за его спиной верхушки кукурузных стеблей.

Вернувшись, я вижу в огороде Конрада с Уитменом. Конрад помешивает что-то в ведре с водой, а Уитмен сыплет туда какой-то темно-коричневый порошок. Тайсон стоит рядом, на носке его сапога пятнышко крови.

– Доброе утро, Элла! – окликает Уитмен, когда видит меня. – А мы все гадали, куда ты делась.

– Гуляла по кукурузному полю.

Тайсон внимательно наблюдает за мной. Всю дорогу обратно я пыталась понять, чему только что стала свидетельницей, зачем он совершил такую жестокость. Представляла, в какой он, должно быть, агонии, какой гнев чувствует из-за того, что убийца его матери разгуливает безнаказанный. Однако то, что я видела, было больше похоже на акт любви, нежели неправильно адресованной мести.

Уитмен протягивает мне ведро.

– Не поможешь это разбрызгать?

– Ну и вонь, – морщусь я. – Что это?

– Засохшая коровья кровь. Отпугивает оленей и кроликов. Они тоже не выносят запах. Всего капельку на каждое растение. Много не нужно. Надеюсь, вы проголодались. В духовке полно бекона. И яйца были еще теплые, когда я собирал их в курятнике.

Мы с Конрадом помогаем Уитмену обрызгать кровью урожай, а Тайсон наблюдает со стороны, стоя возле грядок с салатом и огурцами. К тому времени, как мы заканчиваем, вся жизнь в огороде Уитмена пахнет для меня смертью.

11

16:00

– По коктейлю? – Питер выжимает лайм на кобальтово-синие края мексиканского бокала, потом обмакивает их в тарелку с крупной солью.

– А что, это уже законно? – говорит мама, заходя на веранду и поглядывая на часы на запястье.

– Разумеется, нет. – Питер наливает в шейкер обильную порцию текилы.

– В таком случае не могу не соблазниться.

Как же меня раздражают шуточки привилегированных потомков белых англо-саксонских протестантов по поводу алкоголя!

– Ну где они? – интересуюсь я. Джонас с Джиной еще не привезли детей, и с каждой минутой я нервничаю все сильнее. Все то время, что прошло с тех пор, как мы с Питером вернулись с Черного пруда, я жду, когда же появится Джонас. Не играю в триктрак с Джеком, не делаю себе давно необходимый маникюр, а вместо этого, грызя ногти, перечитываю старый журнал. С тех пор как мы виделись в последний раз, не прошло еще и суток, а я уже отсчитываю время, оставшееся до того, как снова его увижу, – как будто у меня не стало собственной жизни, и мое существование определяется только тем, с ним ли я или вдали от него. Меня злит эта беспрестанная нервотрепка. Я представляю, как мой желудок до краев наполняется огрызками ногтей. Боль всей жизни, так и не переварившаяся. Вот что найдет у меня внутри патологоанатом, когда вскроет мое тело. Странные отложения, острые и хрупкие.

Джек свернулся рядом со мной на диване, положив голову мне на колени, и читает что-то в телефоне. В таком положении он выглядит милым маленьким мальчиком, и у меня щемит сердце. Я тянусь поцеловать его, но он отпихивает меня тыльной стороной руки.

– Я все еще злюсь на тебя, – говорит он.

– Как невежливо с их стороны заставлять нас ждать. А ну, подвиньтесь. – Питер втискивается на диван рядом с нами, стараясь не пролить коктейль. – Глоточек?

– Потом, когда искупаюсь.

– Я буду, – отзывается Джек.

Питер протягивает ему бокал.

– Даже не думай. – Я встаю, стряхивая их с себя. – Я пошла купаться. Передавай Джонасу с Джиной, что я увижусь с ними как-нибудь в другой раз.

– Разве ты не должна волноваться? – спрашивает мама из кухни.

– Спасибо, мам. Да, они, наверное, все утонули. Или попали в аварию и погибли. – Я захлопываю за собой дверь.

– Твоя жена с самого утра ведет себя как мегера. У нее что, критические дни?

– Я тебя слышу! – кричу я и быстрым шагом удаляюсь к пруду.

Двенадцать быстрых гребков выносят меня на глубину. Я поворачиваюсь на спину, кладу руки на пояс и гребу только ногами, толкая себя еще дальше. Слушаю приглушенный плеск воды вокруг.

Добравшись до середины пруда, я поворачиваюсь обратно и лежу на поверхности воды лицом вниз, как утопленница, пытаясь увидеть что-нибудь распахнутыми глазами. Но глаза не могут приспособиться к зеленому полумраку пруда. Органы чувств подводят меня, и я ощущаю беспомощность. Представляю, каково это – утонуть, погрузиться на самое дно, отчаянно пытаться вынырнуть на поверхность, пить воду, словно воздух.

1979 год. Октябрь, Нью-Гэмпшир

Новоанглийская осень проносится за окном машины красно-желтой полосой, которую изредка прерывает темное пятно сосны. Сегодня родительские выходные в школе-интернате Анны. Диксон, мама, Бекки и я едем туда с ночевкой, чтобы повидать ее. Я никогда не была в Нью-Гэмпшире.

– Я тоже, – говорит Анна, когда я звоню ей сообщить, что мы приедем. – Нам не разрешают покидать кампус. Я как будто застряла в краснокирпичном прошлом с девчонками, которые играют в хоккей на траве и живут на слабительном.

Но на самом деле Анна стала намного счастливее. Она теперь почти не приезжает домой. По праздникам она остается у одноклассницы, которая живет ближе к школе.

Навестить ее на родительских выходных было идеей Диксона. Мама не собиралась ехать, но Диксон настоял. Анна – его крестница. Ему очень нравится Лео, сказал он маме, но браки заканчиваются, а дети – нет.

– Технически это не так, – не соглашается мама.

– Не говори такие мрачные вещи. Ты начинаешь походить на свою мать, – отвечает Диксон, тыча ее в ребра.

Они с кучерявой Андреа разошлись. Как только ребенок родился (дома, в ванной), сразу стало ясно, что он не от Диксона.

– Я очень разносторонний человек, – рассказывает нам Диксон. – Блестящий интеллект, сексуален, как бог, знаток Уолта Уитмена. Но я уж точно не азиат.

– Найдешь себе другую, – говорит мама. – Как всегда. Уже через две секунды.

– Это правда, – кивает Диксон. – Но ни одна не задерживается надолго.

– Это потому что у тебя ужасный вкус, и ты встречаешься только со всякими дурочками, – говорит мама.

– Моя ахиллесова пята, – соглашается Диксон. – Будь я поумнее, женился бы на тебе.

– Ясное дело.

– Но надо отдать ей должное, Андреа придерживалась своей правды.

– Считай как хочешь.

Диксон смеется.

– Ладно, проехали. Младенец был милый, правда, Бекки?

– Ну так себе, – отвечает Бекки. – Голова у него была дурацкой формы.

– Это временно. Просто у Андреа очень узкий родовой канал.

Бекки издает такой звук, будто ее тошнит.

– Пап, можно, мы не будем обсуждать ее вагину?

Мы с Бекки стиснуты на заднем сиденье между брезентовой сумкой Диксона и большой мексиканской корзиной, куда мама в последнюю минуту сложила вещи, которые Анна забыла взять с собой в октябре.

– Почему нельзя было положить это все в багажник? – спрашиваю я.

– Там ящики. На обратном пути мы поедем собирать яблоки, – отвечает мама. – Сделаем яблочное повидло, – добавляет она, когда я издаю стон. – Напомни мне купить пектин, Дикс.

– Круто, – откликается Диксон. – Яблочное повидло.

Он включает радио и вертит ручку, пропуская трещащие радиостанции.

– Пожалуйста, смотри на дорогу, – просит мама.

– Тихо, я здесь водитель.

На единственной местной радиостанции, которую ему удалось найти, играет «Time in a Bottle»[10].

– Только не это, – говорит мама. – Терпеть не могу Джима Кроче. Слишком слезливо.

– Будь снисходительнее к бедняге, Уоллес. Его убило пекановое дерево.

– Это точно не улучшило его музыку.

С широкой ухмылкой Диксон выкручивает звук на полную громкость. Мама затыкает уши, но улыбается. Она всегда более расслаблена рядом с Диксоном.

Мы сворачиваем на сельскую дорогу, обрамленную каменными оградами и кленовыми деревьями. Она петляет по открытому пастбищу, мимо красных амбаров, нескончаемых яблочных садов, чьи яблони еще ломятся под весом спелых плодов. Въезд на территорию интерната обозначен двумя массивными гранитными колоннами и скромной бронзовой табличкой, потускневшей и почти нечитаемой. Академия «Ламонт». Длинная гравиевая подъездная аллея внезапно выводит к просторным лужайкам, на которых то тут, то там растут деревья, такие широкие, что обхватить их можно только втроем.

Академия «Ламонт» больше, чем я себе представляла, внушительнее. Общежития и учебные здания из красного кирпича, оплетенные плющом, обшитая белыми досками капелла, библиотека с мраморными колоннами. Рой учеников налетает на родителей на парковке с облегчением и радостью. Анны нигде не видно. Мы находим ее сидящей на солнышке на ступеньках у входа в ее общежитие. У нее на коленях лежит книжка в мягкой обложке. Она плачет.

– Почему Финеас умирает? – сокрушается она, закрывая книжку и поднимаясь. – Ненавижу эту книгу!

– Да, нельзя прочитать «Сепаратный мир» и не расстроиться в конце. Это все знают, – отвечает Диксон.

– Он был такой красивый, – говорит Анна. – Совершенство.

– Лучшие умирают молодыми, – заявляет Диксон.

– Что за чушь, – фыркает мама.

Анна с мамой держатся на расстоянии, как дети на школьных танцах: каждая ждет, когда другая сделает первый шаг. С тех пор как Анну отослали в интернат, их отношения безвозвратно изменились. Мама пыталась загладить вину, но в Анне появилась некая отстраненность, холодность, которая никогда уже не сменится теплотой, – как будто ее прежняя жизнь еще видна в зеркале заднего вида, но Анна смотрит лишь вперед, на дорогу.

Мама не выдерживает первой и преодолевает разделяющее их расстояние.

– Я так рада тебя видеть, – произносит она, обнимая Анну. – Замечательно выглядишь.

– Я не ожидала, что вы приедете, – говорит Анна.

– Конечно, мы приехали, – ощетинивается мама.

– Но в прошлом году вас не было.

– Зато сейчас мы здесь. – Диксон кладет руку на плечи крестнице. – И сегодня такой прекрасный день! Мне нужно найти сортир, пока я не обмочился, а потом я требую экскурсию.

– Боже, папа, – охает Бекки.

– Родители Лили пригласили нас пообедать с ними в гостинице, – говорит Анна.

– Я думала, мы пообедаем семьей, но так тоже будет чудесно, – улыбается мама, но я вижу, что она расстроена.

– Сначала я хочу показать Элле мою комнату. – Анна берет меня за руку, как будто мы всегда были лучшими подругами.

Бекки собирается последовать за нами, но Диксон ее останавливает.

– Видела, какое здоровенное дерево, Бекки? Ему, наверное, лет двести.

Анна живет в комнате на троих – просторной, с большими окнами, потертым деревянным полом и тремя кроватями у стены. На подоконнике стоит стеклянная банка с мутной водой, в которой пустила белые волосатые корни косточка авокадо. Кровать Анны не заправлена: я узнаю ее фиолетовое постельное белье с индийскими узорами. На стене над кроватью висят две фотографии. На одной из них Анна стоит с одноклассницами у бассейна. На другой мы с ней лезем на дерево в Центральном парке. Смеемся.

Анна садится на постель, закинув ногу на ногу. Хлопает по кровати, призывая меня сесть рядом. Матрас на краю проседает, когда я сажусь.

– Угадай, что? – говорит она. – И обещай, что никому не расскажешь.

– Хорошо.

– Я серьезно, – не унимается она. – Под страхом смерти. – Она придвигается ко мне. – На прошлых выходных я лишилась девственности.

Она кажется такой гордой собой, как будто совершила какое-то великое достижение, и мне хочется сказать правильные слова – что-нибудь, что звучало бы непринужденно, по-взрослому. Она поверяет мне свою тайну. Но все, что мне представляется, это пот, затхлость, мольбы мамы. Я тяну за торчащую из пододеяльника нитку. Ткань складывается, как гармошка.

– Не знала, что у тебя есть парень, – говорю я.

– А у меня и нет. Это друг брата Лили. Ему девятнадцать. Мы тусовались все вместе на День Колумба.

– Каково это было?

– Не то чтобы здорово. Но все-таки я больше не девственница.

– А вдруг ты забеременела?

– Я не могла. Я одолжила у Лили ее колпачок.

– Фу.

– Конечно, я его сначала помыла. Часа два, – смеется она.

– И все равно фу, – морщусь я.

– Пофиг. Все лучше, чем просто тискаться, как маленькие. – Соскочив с кровати, она идет к окну, берет банку с авокадо и поднимает ее на свет. – Нужно поменять воду.

– Я собираюсь подождать, – говорю я.

– Чего?

– Когда влюблюсь.

Анна, ничего не говоря, ставит банку на место и стоит спиной ко мне – окно, которое она открыла, снова захлопнулось.

– Может, и не буду. Не знаю, – поспешно бормочу я. – Наверное, это звучит тупо.

– Нет, мне это кажется хорошей идеей, – отвечает она, поворачиваясь ко мне.

– Правда?

– Для тебя. Но не для меня. Сомневаюсь, что я когда-нибудь влюблюсь. Я не из тех.

Мы едем домой в темноте. В машине пахнет свежими яблоками. Мы с Бекки играем в оригами с предсказаниями на заднем сиденье.

– Выбери число, – предлагает она, начиная первой.

– Три.

Она отгибает бумажку три раза.

– Выбери цвет.

– Голубой.

Она разворачивает голубой треугольник, чтобы узнать мое будущее.

Внутри она написала: «Ты переспишь с жирным хряком». У нее почерк, как у восьмилетней.

– Фу, гадость, – смеюсь я. – Твоя очередь.

Я беру свое оригами и осторожно разгибаю. Бекки выбирает красное.

Я открываю предсказание.

– «Скоро в твоей жизни появится таинственный незнакомец», – читает она шепотом то, что я написала. – И сунет в тебя свой пенис.

– Такого я не писала! Извращенка! – восклицаю я.

– Погоди. – Бекки наклоняется через меня и осторожно, чтобы ее отец не услышал, открывает молнию на его брезентовой сумке. Достает оттуда белую книжку без обложки. – Думаешь, это я извращенка?

Книжка полна черно-белых рисунков. Изображений парочек, которые занимаются этим самым. Женщина на картинке похожа на жену из одного сериала, только голая. Мужчина бородат, у него длинные темные волосы. Его пенис болтается, выглядывая из-под подола рубашки. Он отвратителен. Я думаю о том, как Анна занималась сексом с тем студентом. При мысли о том, что она была с кем-то, кого почти не знает, мне становится грустно за нее, и я гадаю, не сожалеет ли она о содеянном где-то в глубине души. Потому что когда ты это сделаешь, ничего уже не исправить.

Бекки переворачивает страницу и открывает другую картинку, на ней женщина опирается спиной о стену. Мужчина стоит перед ней на коленях с лицом у нее в паху.

– Фу, – шепчет Бекки. – Можешь себе представить что-нибудь более мерзкое? Наверняка на вкус как моча.

– Буэ-э.

Мы так хохочем, что у меня болит живот.

– Что смешного? – спрашивает Диксон. – Я тоже хочу послушать.

Бекки запихивает книжку обратно в его сумку.

– Мы просто читали, – отвечаю я.

– Элла, ты же знаешь, тебя укачивает, когда ты читаешь в машине, – говорит мама. Она открывает бардачок и достает оттуда пакет. – Держи, на всякий случай, – и протягивает его мне. – Но, пожалуйста, если тебя затошнит, постарайся сдерживаться, пока мы не сможем остановиться. От запаха рвоты меня тоже начинает тошнить.

16:10

Я жду, пока не заболят легкие, а потом, не в силах больше вытерпеть ни секунды, вырываю голову из воды и жадно глотаю воздух. Что-то быстро кусает меня за щиколотку острыми зубами. От их прикосновения меня охватывает паника. Из воды рядом со мной выныривает Джонас. Он смеется над моим испуганным лицом.

– Совсем сбрендил? Я думала, ты черепаха.

Я в ярости уплываю от него, но он хватает меня за низ купальника.

– Пусти.

– Не пущу.

– Придурок.

– Я не придурок. – Он рывком притягивает меня к себе. – Ты же знаешь.

– Ты опоздал.

– Твои дети – рыбы. Они отказывались выходить из воды.

– Знаю, – вздыхаю я. – Иногда мне хочется пропустить их доски через дереводробилку. Не понимаю, как у Питера хватает терпения.

Мы болтаемся в воде, порознь, но вместе.

– Джина что-то подозревает, – начинаю я. – Сегодня на пляже был один неловкий момент, когда мы только приехали.

Мэдди и Финн гоняются друг за другом по берегу вдалеке. Позади них мама вешает на веревку белую льняную скатерть. Я слышу хлопанье двери, смех Джины. Джонас тоже слышит. Я отвожу взгляд.

– Все нормально, – говорит он.

– Ничего не нормально. Со мной что-то не так. Я должна сгорать от чувства вины. Вместо этого там, на пляже, с Джиной я чувствовала самодовольство. Как будто я победила. То сердце на песке.

– Ты действительно победила.

– Это ужасно, так говорить.

– Да, – соглашается он. Что я всегда любила в Джонасе, так это его способность признать свои прегрешения, пожать плечами и принять себя таким, какой он есть. – Я люблю Джину. Но ты у меня в крови. Здесь нет выбора.

– Конечно, есть.

– Нет, я делаю то, что вынужден. И признаю это. Вот в чем разница между нами. В признании выбора, который мы делаем.

– Не хочу об этом говорить.

Какие бы тайны моя сводная сестра Розмари ни открыла на прошлой неделе, когда мы с Питером были в Мемфисе, как бы это ни изменило мое отношение к прошлому, наша связь с Джонасом всегда будет жертвой, принесенной из покаяния.

– Я не уйду от Питера.

– Значит, на этом все и кончится? – растерянно произносит Джонас. Отвернувшись от меня, он смотрит на дикую, необитаемую сторону пруда. На камыши, рогоз, на то место, где мы по-настоящему подружились, – маленький мальчик, прячущийся на дереве, оседлавший низко свисающую ветку, терпеливо ждущий, тихий, как мышь, и нескладная сердитая девочка-подросток, которая хотела умереть в тот день. Дерево все еще там, но его ветви теперь тянутся высоко в открытое небо.

Джонас вздыхает.

– Столько лет прошло.

– Да.

– Оно стало таким высоким.

– Так обычно и бывает.

Он кивает.

– Мне нравится, что деревья растут одновременно вверх и вниз. Хотелось бы мне, чтобы мы могли так же.

Все, чего хочется мне, это поцеловать его.

– Тебе надо плыть назад.

– Я сказал Джине, что вернусь домой с дальнего берега пруда и встречусь с ней дома.

– Нет. Плыви к ней.

Джонас смотрит на меня с непроницаемым выражением лица.

– Хорошо, – соглашается он. – Может, еще увидимся сегодня.

– Может, – киваю я, ненавидя все в этой ситуации: расстояние, образовавшееся, когда он отодвинулся от меня, знакомую рану, которую я носила в себе столько лет и которая снова открылась. Но я должна его отпустить, даже если быть вместе с ним, – то, чего я хотела всю свою жизнь. Потому что Джонас неправ и то, что мы делаем, неправильно, и уже на самом деле слишком поздно. Я люблю Питера. Люблю своих детей. Это все, чем я должна руководствоваться.

Я смотрю, как он уплывает, как расстояние между нами увеличивается. А потом плыву вслед за ним, утаскиваю его под воду и целую его там, в полумраке, где нас никто не увидит, долго и страстно, говоря себе, что это в последний раз.

– Ты пытаешься меня утопить? – спрашивает он, когда мы выныриваем, хватая воздух.

– Тогда все стало бы проще.

– Мать твою, Элла. Я всю жизнь провел в ожидании прошлой ночи. Не отнимай ее у меня.

– Я должна. И я это сделаю. Просто пока не могу.

– И не надо, – говорит он.

Мы переплываем через пруд, ударяя по воде ногами в такт, и, бросившись на маленький песчаный пляж, сидим бок о бок в теплом воздухе.

12

1980 год. Апрель, Брайрклифф, Нью-Йорк

Воскресенье. Весна выдалась дождливой, но сегодня прекрасный день, ярко светит солнце, все вокруг цветет и зеленеет. Джоанна попросила папу забрать свои коробки с чердака ее родителей. Мы едем, открыв все окна, вверх по течению Гудзона. С тех пор как папа с Джоанной разошлись, мы с ним проводим вместе гораздо больше времени. Он старается наладить отношения и с Анной, даже навещал ее в интернате. Но, к сожалению, я знаю, что если бы они с Джоанной все еще были вместе, он бы этого не сделал.

Папа собрал нам с собой еды, чтобы устроить пикник: сэндвичи с ветчиной и помидорами, сладкие маринованные огурчики, груши, бутылку пива для себя и шоколадный коктейль для меня. Он в отличном настроении.

– Я счастлив избавиться от Джоанны, но мне жаль терять Дуайта и Нэнси. Они были добры ко мне. Сначала остановимся где-нибудь и пообедаем. Не хочу заявляться слишком рано.

– Мне так нравился их дом. Там очень вкусно пахло.

– Нэнси будет рада тебя видеть. Она слегка в подавленном настроении с тех пор, как Фрэнк уехал в колледж.

Я чувствую облегчение оттого, что Фрэнка не будет. Меня все еще тошнит при воспоминании о его влажной верхней губе, его омерзительной большой змее.

– Я так давно их не видела. А ведь когда-то мы с Анной проводили там все время.

– Не все время, – говорит папа. Он останавливается на парковке у вокзала Тарритауна. – По ту сторону путей есть довольно славное место для пикников.

Когда мы выходим из машины, по моему телу пробегает волна грусти, безотчетной, но явственной. Прошло много лет с тех пор, как я бывала здесь в последний раз, но это тот вокзал, где мы с Анной сходили с поезда, когда навещали папу с Джоанной до их переезда в Лондон, – где мы выучили, что не стоит ждать от отца чего-то, кроме короткой поездки на машине к дому Бёрков и обратно.

Мы пересекаем железнодорожные пути и находим скамейку с видом на Гудзон. Река стряхивает с себя зимнюю спячку, потягивается, пробуждаясь с приходом весны. Я слежу за большой веткой, медленно уносимой могучим течением. Папа достает из кармана старый швейцарский нож, разворачивает открывашку для бутылок и откупоривает себе пиво. Я всегда любила этот нож, его потайные сокровища: крошечные ножнички, пилочку для ногтей, кукольную пилу. Папа отворачивает лезвие и принимается чистить грушу, срезая шкурку ровной спиралью.

– Пап, почему мы перестали ездить к Бёркам?

– Потому что я хотел, чтобы мои девочки были со мной.

– Тогда почему ты все время оставлял нас у них?

– Из-за Джоанны, – отвечает он. Отрезает дольку груши и протягивает ее мне на лезвии ножа. – Осторожно. Лезвие острее, чем кажется.

У папы всегда виноват кто-нибудь другой.

– Я когда-нибудь рассказывал тебе, как получил этот шрам? – Он поднимает большой палец. Придвигается ко мне. Выдерживает драматическую паузу. Папа не рассказывает истории, он устраивает настоящий спектакль. Как какой-нибудь сказитель. Раздувается, как птица фрегат с ее красной грудью колесом. Ждет, когда слушатели приготовятся. Обычно, когда он повторяет историю, которую уже рассказывал, я притворяюсь, что не слышала ее. Не хочу задеть его чувства. Но сейчас мне хочется его уколоть. Чтобы он немножечко сдулся. «Да, ты рассказывал уже раз двадцать».

– Папа подарил мне этот нож, когда мне исполнилось десять. Сказал, что ножи для мужчин, а не для мальчиков, и что с ними нужно обращаться уважительно. Я порезал себе палец в первый же раз, как попытался им воспользоваться. Хотел открыть бутылку Колы этим же лезвием. Пришлось наложить двенадцать швов. Кровь хлестала по всему магазину. Папа отобрал нож на год. Сказал, что совершил большую ошибку. Что мальчишка, который не может отличить лезвие от открывашки, просто играет в мужчину. Это стало для меня важным уроком. – К станции позади него медленно приближается идущий на юг поезд. – Твой дедушка научил меня строгать. И всегда говорить честно. Помнишь ту маленькую деревянную черепашку, которую я для тебя сделал?

Я отрицательно качаю головой, хотя она стоит на полке у меня над кроватью, где и всегда стояла. Потом передаю папе сыр и беру из сумки сэндвич. Снимаю верхний кусок хлеба. На нем остались мокрые розовые пятна от томатного сока. Одну за другой я убираю семечки и бросаю их в траву. На реке сражается с течением маленькая яхта.

Мы останавливаемся на круговой гравиевой дороге у дома Бёрков ровно в два часа дня.

– Минута в минуту, – радуется папа, довольный собой.

На крыльце лежит шоколадный лабрадор, дремлющий в лучах солнца. Он медленно подходит к нам и трется о папину ногу, а потом замирает, как будто обессилил от этого простого движения.

– Привет, старушка, – говорит папа, поглаживая собаку. – Помнишь Кору? – спрашивает он меня.

– Щеночка?

– Она теперь уже глубокая старушка. По собачьему возрастоисчислению. – Он стучит в дверь. – Нэнси? – кричит он. – Дуайт? Кто-нибудь дома?

Но дом отвечает ему молчанием.

– Машина Нэнси на месте. Наверное, работает на огороде. – Папа открывает дверь, и мы заходим.

Все в точности так же, как я помню: блестящие бронзовые щипцы и совок для пепла у камина из белого кирпича, истертый персидский ковер, потрепанные каминные кресла, как в домах других белых англо-саксонских протестантов. На кофейном столике стоит ваза с садовыми пионами, альбомы рядом ней усыпаны опавшими лепестками.

– Есть кто дома? – снова зовет папа. Я иду за ним на кухню.

Кофеварку оставили включенной, и от нее исходит слабый кисловатый запах подгоревшего кофе. Папа выключает прибор, открывает кран и ставит стеклянный кофейник под струю. Над ним с шипением валит пар, вода, бьющая в запекшееся кольцо, становится коричневой.

– На огороде ее тоже нет. Наверное, ушли на прогулку. Начну стаскивать свои коробки с чердака. А ты сходит загляни в свою бывшую комнату.

– Может, лучше подождать. У меня такое ощущение, как будто мы вломились к ним в дом.

– Бёрки нам практически семья, в каких бы отношениях мы ни были с Джоанной.

Потайная дверь, ведущая к нам в комнату, открыта. Я останавливаюсь на деревянном лестничном пролете, где мы с Анной когда-то играли в куклы, а потом поднимаюсь дальше. Ничего не изменилось: те же наволочки в цветочек, на которых мы спали, когда мне было шесть лет, те же кружевные салфеточки на комоде. Пододеяльники с вышитыми горошками. Я вспоминаю искаженное страданием лицо Фрэнка в тот день, когда мы нашли его хомячиху Голди, раздавленной между кроватью Анны и стеной. То, как он заплакал. Его высокий захлебывающийся крик. Сквозь витражные окна струится солнечный свет. Небо над суровым каменным склоном скалы ярко-голубое. Рододендроны Нэнси пышно цветут. Ничего не изменилось, однако теперь наша бывшая комната кажется печальной и какой-то пустой, плоской, как декорация счастливого детства – если присмотреться, видны фальшивые стены и пустые пространства. Внезапно мне хочется оказаться рядом с папой.

Спустившись в кладовую, я останавливаюсь перед дверью в комнату Фрэнка, где тот разводил хомяков. На двери все еще висит пожелтевший листок, на котором желтым маркером написано: «Не входить под страхом смерти». Повернув ручку, я ступаю в запретную комнату без окон. Глазам требуется немного времени, чтобы привыкнуть. Теперь комнату используют как кладовку, стены доверху заставлены ящиками. Клеток для хомяков больше нет. Но в дальнем углу, под бледным светом неоновой лампы, стоит стеклянный аквариум. Он в пять раз больше, чем тот, который я помню. Шагнув к нему, я замечаю, как внутри шевелится что-то извивающееся. Я, пятясь, выхожу из комнаты.

Нэнси, сидя за кухонным столом, режет яблоки.

– Привет, дорогая, – говорит она радушно. – А вот и ты.

От ее ласковой улыбки я чувствую себя так, будто попала под луч прожектора.

Она кладет сердцевину яблока и вытирает руки о передник.

– Уолдо так вырос, правда?

– Мы стучали, – оправдываюсь я. – Папа сказал, ничего страшного, если мы начнем выносить его вещи.

– Конечно, дорогая. Я легла немного вздремнуть. Ты стала такой красавицей. Тебе, наверное, уже пятнадцать.

– Тринадцать, в сентябре будет четырнадцать.

– Вам наверняка хочется пить с дороги. Я сделала холодного чаю. Дуайт будет с минуты на минуту. Он поехал вернуть книгу своему другу, Картеру Эшу, здесь недалеко. – Она подошла к холодильнику и остановилась, не открывая его, потом покачала головой, будто прогоняя какую-то мысль. – Он пропустил обеденную трапезу, – сказала она. – Вам, наверное, хочется пить. Я сделала холодного чаю.

Я нахожу папу на чердаке в окружении коробок и старых фотографий. Здесь жарко, душно. Пахнет прошлым.

– Смотри, – он протягивает мне толстый конверт из манильской бумаги. – Все мои старые негативы. Здесь есть чудесные снимки твоей мамы.

Я вытаскиваю негативы и разглядываю черно-белые изображения. Бесконечные фотографии мамы в жемчугах и коктейльном платье, возлежащей на диване и улыбающейся в камеру. Анна в ванной, вся в мыльной пене, с дуршлагом на голове. Мы с мамой на детской площадке. Мама качает меня качелях, у меня с ноги свалилась туфля с красной пряжкой. В самом низу я нахожу снимки, на которых мы вчетвером. Стоим на ступеньках перед Музеем естественной истории, мы с Анной в одинаковых платьях с рукавами-буфами и черных туфлях. Папа держит меня на плечах. Я совсем ничего этого не помню.

В тени, в узком пространстве под самым скатом крыши задвинуты три открытые коробки с папиным именем, написанным на них черным маркером. В них вся его коллекция виниловых пластинок. Одни в конвертах из коричневой бумаги, другие – в потрепанных картонных обложках. Я веду пальцем по их краям. Мне нравится звук, который они при этом издают. Их я помню.

Папа берет выцветшую фотографию из лежащей перед ним стопки.

– Посмотри.

На фотографии папа с мамой. Такие молодые. В поле. Мама лежит на траве, положив голову папе на колени. Она в шортах и белой блузке с оборочками, три верхние пуговицы расстегнуты. Ее глаза закрыты. Папа смотрит на нее сверху. Он выглядит таким счастливым, каким я его еще не видела. Позади них, вдалеке, поднимается к выцветшему небу вулкан.

– Акатенанго, – показывает папа на вулкан. – Мы с твоей мамой полетели в Гватемалу, чтобы я мог познакомиться с твоей бабушкой Нанеттой и твоим дядей Остином. Это была катастрофа. Ты ведь ее никогда не видела?

– Точно не знаю. Может, и видела. Когда мне было несколько месяцев.

Папа кивает.

– Да, точно. Когда ты была еще в больнице. После операции. Она приезжала на Рождество. Привезла мне в подарок вышитый гобелен с Марией и Иосифом на ослике. Утверждала, что это ценный артефакт эпохи майя, – смеется он. – Кстати, он, наверно, где-то в этих коробках. Она была просто стихийным бедствием, эта женщина. Терпеть меня не могла. Сказала, что твоя мама выходит замуж за того, кто ей не ровня. – Он кладет фото обратно. – Конечно, она была права. Я твоей маме не пара. – На секунду папа умолкает. – Кажется, Уоллес счастлива с Лео.

– Наверное.

Папа забирает у меня фотографию. Долго не сводит с нее глаз.

– Я был так влюблен в твою маму.

– Тогда что случилось? Ты ведь ушел.

– Поверь мне, это было последнее, что мне хотелось.

– Тогда почему вы развелись?

– Наверное, твоя мама наконец поняла, что Нанетта была права насчет меня, – смеется он, но я вижу: отчасти папа верит, что так и есть.

– Бред собачий, – говорю я. – А Нанетта просто стерва.

Папа улыбается.

– В этом, мисс Элла, вы совершенно правы. – Он встает, отряхивает брюки. – Давай погрузим все это барахло в машину и свалим из страны воспоминаний.

Нэнси обнимает нас на прощание у двери.

– Как жаль, что вам надо ехать, – говорит она. – Уверена, Дуайт будет дома с минуты на минуту. Он просто поехал вернуть книгу.

Я смотрю, как она уменьшается позади.

– Нэнси кажется такой грустной. Одинокой.

– Дуайт – хороший человек и замечательный поэт, но у него свои демоны. Брак не всегда сплошное счастье, – произносит папа.

Два дня спустя папе звонит взволнованная Джоанна. Тело Дуайта Бёрка нашли в Гудзоне. Никто не видел его с утра понедельника.

– Он поехал к своему другу Картеру Эшу, – рассказывает Джоанна папе. – В итоге они выпили слишком много виски. Ты же знаешь, как с ним бывает. Мама не хотела, чтобы он ехал за рулем пьяный, убедила его остаться ночевать. Если верить Картеру, он поехал к реке на рассвете. «Чтобы слегка взбодриться после вчерашнего».

– Нет лучшего лекарства от похмелья, чем купание в холодной воде, – говорит мне папа, когда рассказывает о случившемся. – Но река может быть страшным зверем.

16:30

Нет ничего прекраснее Джонаса, мокрого после купания. Неровно постриженные черные волосы хлопают по шее истекающими водой прядями. Босиком, в одних только старых шортах, с блестящей кожей и внимательными светло-зелеными глазами. Он срывает с куста лист, осторожно вытаскивает черенок с прожилками и кладет хрупкий скелет мне в ладонь. Потом растирает между пальцами оставшуюся зелень и машет у меня под носом.

– М-м-м. – Я вдыхаю свежий мятный аромат. – Сассафрас.

– Ты знала, что коренные американцы избавлялись с его помощью от прыщей?

– Как романтично, – смеюсь я.

– Прогуляемся к морю?

Солнце расплавленной рекой льется в море. Баклан ныряет в жидкое золото. Мягко колышутся волны. По отмели ходят кулики, поклевывая песок в поисках моллюсков и морских рачков. Несколько задержавшихся пляжников еще наслаждаются солнышком. Мы сидим в углублении на вершине дюны, скрытые высокой травой. Я влюблена.

– Сегодня на пляж вытащили тюленя, – говорит Джонас. – Мы с Финном пошли посмотреть. У него была огромная рана на боку. Как будто от укуса акулы.

– Почему все эти идиоты на пляже так возбуждаются, когда видят в воде тюленя? Они сейчас повсюду – как голуби, только морские.

– Тюлени удивительные. Они могут пить соленую воду и дистиллировать ее внутри, чтобы она стала пресной. Они отделяют соль в моче. Я писал об этом доклад в пятом классе. Помню, я написал, что кто-то должен придумать, как добывать пресную воду из тюленьих мочевых пузырей.

– Ты был очень странным ребенком.

Джонас просеивает песок сквозь пальцы.

– Так чем вы с Питером занимались, когда ушли с пляжа?

– Не помню. Так, ничем особенно.

– Когда мы приехали, он поблагодарил нас за то, что мы присмотрели за детьми. Сказал, что вы были рады побыть наедине.

– Джонас.

– Прости. – Он выглядит, как десятилетний мальчишка. – Не могу удержаться.

– Можешь.

Он пропускает через пальцы травинку, завязывает ее узелком и дует в получившуюся дырочку – низкий скорбный звук.

– Ладно, – говорю я. – Но ты сам спросил. Мы бросили наши мокрые полотенца на заднее сиденье, остановились в лесу и занялись сексом. Было здорово. Мы давно уже этого не делали.

– Врешь.

– Джонас, он мой муж.

– Не надо. – Он утыкается взглядом в землю, волосы падают ему на лицо. Мне не видно его глаз.

Я вздыхаю.

– Мы заехали искупаться в Черном пруду, а потом я сидела на веранде и читала старый номер «Нью-Йоркера», мучаясь чувством вины в ожидании тебя. Почему так долго? Я с ума сходила.

Джонас поднимает взгляд и улыбается.

– Боже, я влюблен в тебя по уши.

Вдалеке на плоской стеклянной поверхности воды показывается жирная тюленья голова. Я смотрю, как она появляется и исчезает, удаляясь вдоль берега.

– Я тоже в тебя влюблена, – говорю я. – Но не уверена, что это имеет значение.

1980 год. Октябрь, Нью-Йорк

Сегодня меня задержали на музыке. Мы репетируем перед школьным зимним концертом. Я вторая флейта.

– Не забудьте убрать стойки для нот, – окликает мисс Муди, наша учительница по музыке, когда ученики один за другим идут к двери. – Партию хора отработаем завтра на первом уроке. – Она подходит ко мне, я разбираю и складываю флейту. – Мне бы хотелось, чтобы на выходных ты поработала над первой частью, Элинор. И сделай те упражнения, которые я дала тебе на занятии на прошлой неделе. Тебе надо отточить твой амбушюр, если ты собираешься попасть в си мажор. Мы же не хотим, чтобы взяла слишком высоко, так ведь?

Мне нравится мисс Муди, но иногда она раздражает. Я натягиваю пуховик, запихиваю флейту в сумку с учебниками.

Еще только половина пятого, но кажется, что уже ночь. Терпеть не могу это летнее время. Холодный ветер конца октября кусает меня сквозь одежду, пока я бреду домой по Мэдисон-авеню. На 88-й улице я останавливаюсь, чтобы купить шоколадный батончик в канцелярском магазине. Когда я выхожу из магазина, на улице стоит, прислонившись к стене, какой-то парень. Высокий, прыщавый, в спортивной куртке, какие носят мальчики из католической старшей школы по соседству.

– Привет, – улыбается он мне, поэтому я улыбаюсь в ответ. – Клевые сиськи, – добавляет он, когда я прохожу мимо.

– Я в пуховике, придурок.

Но я вся сжимаюсь и иду по темной улице со всей доступной мне скоростью. Я бы побежала, но знаю, что не стоит показывать свой страх. Когда я стаю на светофоре, позади раздаются шаги. Это тот парень, на лице у него играет кривая жутковатая ухмылка. Я оглядываюсь в поисках какого-нибудь взрослого, но на улице ни души. Парень сует руку в карман. Достает оттуда выкидной нож.

– Кис-кис-кис, – шипит он.

Машины едут в обе стороны, но перебежать через дорогу кажется сейчас самым безопасным вариантом. Я едва не попадаю под такси, и водитель опускает окно, чтобы на меня наорать. Но я бегу дальше так быстро, что холодный воздух обжигает мне легкие. Спустившись с холма, я резко поворачиваю и влетаю в вестибюль здания со швейцаром.

– Вам помочь, мисс?

Я не могу отдышаться.

– Меня преследует какой-то парень, – наконец выдавливаю я.

Швейцар выглядывает на улицу, смотрит в обе стороны.

– Никого нет, – говорит он.

Я сажусь на скамейку над батареей.

– Может быть, кому-нибудь позвонить?

– Нет, спасибо, – отвечаю я. Лео готовится к концерту в ночном клубе, и мама пошла с ним его поддержать. Сегодня четверг, поэтому Конрад еще на тренировке по борьбе. – Я живу за углом.

Швейцар снова выглядывает на улицу, после чего показывает мне большой палец.

– Все чисто, мисс.

Я выхожу вслед за ним и смотрю в сторону Парк-авеню. Там на углу стоит церковь. В ней горит свет.

– Все будет в порядке, – шепчу я.

Но услышав, как тяжелая дверь закрывается у меня за спиной, я жалею, что не осталась внутри. Иду по улице, заглядывая в каждый подъезд, стараясь держаться поближе к машинам. Посередине Парк-авеню уже стоят наряженные елки, их рождественские огоньки светящейся дорогой тянутся до самого Центрального вокзала. Весной на их месте цветут тюльпаны. Они возвращаются каждый год вместе с цветущей вишней. В нашем квартале тюльпаны ярко-красные. Когда их лепестки начинают опадать, остаются ряды голых стеблей с черными маленькими тычинками наверху, похожими на ресницы.

Повернув на Парк-авеню, я вижу своего преследователя: он ждет меня в тени, прислонившись к стене церкви. Стремительно хватает меня за руку.

– Кис-кис-кис.

Откидывает лезвие ножа.

В школе мы смотрели образовательные фильмы от соцслужб. Черно-белые короткометражки об опасности краснухи, героина и краски на основе свинца, если ее проглотить, а еще о том, как важно уметь себя защитить. И сейчас я вспоминаю, что должна дать отпор агрессору.

– Мне не нравятся католические мальчики, – говорю я. – У них розовая кожа. Это мерзко.

Я смотрю прямо в его злобные, близко посаженные глаза, испещренное шрамами от прыщей лицо. И со всей силы наступаю каблуком ему на ногу. А потом бегу – испуганно, задыхаясь, быстрее, чем когда-либо в жизни, – пока не оказываюсь дома, в безопасности.

17:00

– Нужно возвращаться. – Я поднимаюсь и стряхиваю с себя песок.

– Сначала я хочу кое-что тебе показать.

– Я обещала Финну поплавать с ним на каноэ.

– Всего десять минут.

Я иду за ним по дюне до того места, где начинается лес. Джонас берет меня за руку и ведет за деревья. Останавливается у каких-то зарослей.

– Это здесь.

Я ничего не вижу среди буйства зелени.

– Посмотри вниз.

Опустившись на землю, я заглядываю сквозь ветки. Там, в кустах, прячется старый заброшенный дом. Тот самый, который мы с Джонасом обнаружили в детстве. От него остались только две стены и фундамент, а остальное поглотили заросли. Синеватые лозы оплетают разрушающиеся стены, как прекрасные душители.

– Как тебе удалось его опять найти?

Джонас ложится на землю рядом со мной. Показывает на дыру, где раньше была дверь.

– Помнишь кухню? А комната посередине должна была стать нашей спальней, когда мы поженимся.

– Конечно, помню. Ты обещал купить мне пароварку. Я чувствую себя обманутой.

Перекатившись, он оказывается на мне, зубами стаскивает с меня верх от купальника и лижет мои груди, как большой слюнявый пес.

– Перестань, – смеюсь я, отпихивая его.

– Прости. Я должен.

Он смотрит мне прямо в глаза и, ни на мгновение не отводя взгляда, широко раздвигает мне ноги. Входит в меня. Когда он кончает, я чувствую, как он пульсирует внутри, наполняя меня.

– Не двигайся, – шепчу я. – Останься во мне.

Почти не шевелясь, он опускается и едва касается меня, словно легчайшее дыхание, и я всхлипываю, вскрикиваю, изгибаюсь в бесконечность.

Мы лежим так, переплетясь, – два тела, одна душа.

Я крепче обвиваю его ногами, не отпуская, заставляя погрузиться глубже. Пища и вода. Похоть и скорбь.

– Ты не должен был меня оставлять, – говорю я. – Это какой-то кошмар.

– Ты сказала, тебе нужен Питер.

– Не тогда. А после того лета. Ты так и не вернулся.

– Я уехал ради тебя. Чтобы ты могла начать жизнь с чистого листа.

– Но я не начала. Мне не с кем было поговорить об этом, кроме тебя, я не могла перестать об этом думать. Даже переезд в другую страну не помог.

Он отводит глаза. Между нами повисает печаль. Налетает ветер, колыша деревья. Серая ольха над нами качается, осыпая нас дождем крохотных зеленых шишек. Джонас вытаскивает одну у меня из волос.

– Ты рассказывала Питеру про Конрада?

– Конечно, нет. Мы же дали клятву на крови. Ты чуть не отрезал мне палец.

– Я только хотел сказать… – мнется он. – Вы женаты уже давно. Я бы понял.

– Я хотела бы, чтобы Питер знал. Мне ненавистно, что между нами всегда была ложь. Это несправедливо по отношению к нему. Но он не знает. И никогда не узнает. – Я прислушиваюсь к лесной тишине, к неуловимому угасанию дня. Золотистый, как карамель, свет льется на землю, отчего сосновые иголки вспыхивают медью. Вверх по травинке ползет собачий клещ. Он похож на крошечное дынное семечко. Я кладу его на ноготь большого пальца и давлю, а потом смотрю, как шевелятся его ноги, пока он не издыхает. Выкапываю ямку в земле, хороню его в ней и плотно приминаю почву над ним. – Ну да ладно, – бормочу я.

Джонас садится, обвивает меня твердыми руками.

– Прости.

– Пора идти. Питер начнет волноваться.

– Нет. – Я слышу в его голосе боль, которую испытываю сама. Он хватает меня за волосы и целует. Грубо, страстно, исступленно. Я не хочу поддаваться, но целую его в ответ с любовью, больше похожей на отчаяние утопающего. Задыхающееся желание дышать. Лунный свет, милая рухлядь, акулы, смерть, жалость и рвота – все вместе. Это слишком для меня. Мне нужно вернуться домой к моим детям. К Питеру. Я в отчаянии разрываю поцелуй и, пошатываясь, встаю.

– Элла, подожди, – зовет он.

– Конрад все испортил, – только и говорю я.

Книга вторая

Джонас

13

1981 год. Июнь, Бэквуд

В нашем пруду живут черепахи – огромные доисторические создания, прячущиеся в холодной грязи на дне. Ближе к вечеру они выползают из грязи и всплывают к блестящей обсидиановой поверхности пруда, на которой, точно юркие катамараны, носятся водяные насекомые. Их можно увидеть с веранды: сначала над водой поднимается уродливая голова, похожая на черный кулак, а потом показывается верхушка панциря. По расстоянию между этими двумя островками можно определить, кто это: Дедушка, гигантский прародитель всех черепах в нашем пруду, или кто-то из его более мелких потомков размером со слоновую черепаху. Мало кому доводилось увидеть Дедушку. Местные жители утверждают, что это просто легенда или что он давно сдох – и что в любом случае черепахи безобидны. За последние сто лет они ни разу никого не укусили. Но я его видела. Я знаю, что он все еще живет там, в пруду, питаясь лягушками и птенцами, мечтая о том, как мелькнет оранжевая перепончатая лапка, как захрустят мягкие косточки утенка.

Когда мы впервые встретились с Джонасом – в тот день у родника, – он был лохматым мальчонкой, который заблудился, преследуя птицу. Мне было почти одиннадцать, всего на три года старше, но мне казалось, что я гожусь ему в матери, когда я взяла его за руку и вывела обратно на дорогу. Я и представить себе не могла, что встречусь с ним снова – четыре года спустя, – и этот странный ребенок безвозвратно изменит мою жизнь.

В тот день я проснулась в тревоге – с какой-то тянущей тоской в груди. Мне приснился страшный сон: незнакомый мужчина заставлял меня есть картошку в мундире. Он сказал, что убьет меня. Я умоляла его позволить мне в последний раз увидеть маму. Там были музыканты, игравшие на банджо. Я колотила в стекло, но никто меня не слышал.

Анна еще спала. Ее дневник на спирали свалился с ее кровати на пол. Меня одолевало искушение заглянуть в него, но я и так знала, что там может быть написано. Сунув руку под матрас, я вытащила свой дневник. С нефритово-зеленой шелковой обложкой и крохотным замочком. Мама купила мне его первого января, когда мы по традиции пошли есть дим-сам в Чайна-таун. Анна выбрала красную футболку с китайскими иероглифами, но стоило посмотреть на них, наклонив голову, как становилось видно, что это не китайские иероглифы, а буквы, складывающиеся в надпись: «Пошел в жопу!» Себе мама купила лавандовый халат. К тому времени, как мы вернулись домой, я уже умудрилась потерять ключик от дневника. Пришлось взломать замочек булавкой, отчего он перестал закрываться. Но это было не страшно, потому что в основном я записывала в дневнике только списки того, что мне нужно сделать, чтобы стать лучше. Например, «упражняться игре на флейте каждый день по часу!» Или «прочитать „Мидлмарч“!»

Ночью прошел сильный дождь, и воздух пропитался влагой. Под первыми жаркими лучами утреннего солнца над мокрыми сосновыми иголками поднимался пар. От нашего домика уже пахло сыростью. Мне хотелось писать.

Я тихонько закрыла за собой дверь домика и побрела в туалет, пиная босой ногой колючие, погрызенные белочками шишки. Полотенца, которые мы повесили вчера на веревку сушиться, были все мокрые и в древесном мусоре, нападавшем на них сверху.

Сев на толчок, я заметила кровь на голени. Я вытерла ее клочком туалетной бумаги и достала из аптечки лейкопластырь. Уже поставила ногу на сиденье, когда, пытаясь разлепить пластырь, увидела пятна крови на полу. Я задрала ночнушку. Подол сзади был заляпан кровью. Наконец-то. Я так долго этого ждала, каждый день проверяла трусы в надежде догнать подруг.

Покопавшись в бельевом шкафу, я достала коробку тампонов Анны и снова села на унитаз, слыша, как капает в воду кровь. Я уже воровала у Анны тампоны, чтобы потренироваться их вставлять. Бекки сказала, что я дурочка, но я боялась, что вставлю как-то неправильно и порву себе плеву. Я внимательно читала инструкцию в коробке, разглядывая картинки с изображениями влагалища, похожего на легкое, и согнутых в нужной позиции ног.

Когда я высвобождала тампон из пластиковой обертки, раздался стук в дверь.

– Не входите! – крикнула я. – Тут я!

– Давай быстрее, мне нужно поссать. – Это был Конрад.

– Сходи в кусты. Ты что, девчонка?

– А ты мегера?

Я услышала, как он с топотом удаляется в лес. Иногда Конрада еще можно было терпеть. Мне даже бывало его жаль. Но было в нем что-то жутковато-противное – он походил на чувака, который все время моет руки. В последнее время он повадился тайком следить за нами с Анной, когда мы шли на пляж. Иногда, валяясь на песке, мы замечали, как он подглядывает за нами из-за дюн в надежде увидеть сиськи.

Я проверила, что дверь в туалет заперта. Села обратно на унитаз, задрала ночнушку выше пояса и сняла трусы, чтобы как можно шире раздвинуть ноги. Поднесла розовый аппликатор к нужному месту и уже стала давить на трубку, когда вдруг услышала какой-то звук. К слуховому окошку на противоположной стене туалет прижималось лицо Конрада, который широко распахнутыми глазами, не отрываясь, смотрел мне между ног. Я уронила тампон, и тот покатился по полу.

– Убирайся, извращенец! – заорала я, содрогаясь всем телом от гнева и стыда. Мне было слышно, как он убегает, заливаясь отвратительным хохотом. Уже завтра все фрики, с которыми он дружит, будут знать о том, что произошло. Я опустилась на унитаз, рыдая, мечтая умереть. Едва заслышав, как хлопнула дверь его домика, я побежала к себе, запихнула окровавленную ночнушку под кровать, где ее никто не увидит, быстро натянула купальник и помчалась к пруду. Все, о чем я могла тогда думать, это то, что нужно оказаться как можно дальше от Конрада. Я не сомневалась, что никогда больше не смогу взглянуть ему в глаза. Наши весла стояли, прислоненные к дереву. Схватив одно, я стащила наше стеклопластиковое каноэ с вязкого, заросшего зеленью берега в воду, со всей силы толкнула его и, улегшись на дно, позволила ему дрейфовать к середине пруда. Скрестив руки на груди, я стала смотреть в светлеющее утреннее небо. «Я как мертвый викинг», – подумала я, пока лодку скользила по пруду, никем не управляемая.

Оказавшись довольно далеко от берега, я села и стала грести так быстро, как только могла. К тому моменту, как я добралась до середины пруда, я решила, что проще всего будет утопиться. Но нужно было привязать к себе что-то тяжелое. Я была хорошей пловчихой и знала, что под конец буду отчаянно пытаться выплыть на поверхность. Если бы у меня был большой камень, я могла бы привязать его канатом от лодки к ноге и прыгнуть за борт. Пусть Конрад никогда не признается в содеянном, но он до конца своей жалкой психопатской жизни будет знать, что это он виноват в моей смерти.

Я направила каноэ к болотистому необитаемому берегу пруда, у которого прямо в воде росли хвощи, похожие на армию на переправе, и тонкие стебли кувшинок ждали, когда поймают чье-нибудь весло в свои силки. Земля здесь была усыпана древними камнями, оставшимися после медленно отступающего ледника.

Приблизившись к мелководью, я с силой опустила весло в воду, сделала мощный гребок и, подняв весло высоко над кувшинками, бесшумно проскользнула над их паутиной. Послышался хруст песка под днищем. Я уже собралась выпрыгнуть из каноэ и дотащить его через оставшееся расстояние, как услышала тихий голос.

– Не двигайся. Сиди в лодке.

Я, вздрогнув, подняла глаза. На нижней ветке сосны, висящей над прудом, прямо у меня над головой, совершенно неподвижно сидел Джонас. Почти невидимый среди листвы. Без рубашки, в шортах цвета хаки, с длинными ногами, болтающимися в воздухе. Он стал более поджарым, чем тогда, когда я видела его в прошлый раз. И, конечно, выше, ведь ему уже должно было исполниться по меньшей мере двенадцать. Спутанные пряди его густых черных волос спускались ниже плеч. Но глаза сохранили то не по годам серьезное выражение, которое так поразило меня в тот день, когда он нашел меня в лесу.

– Дай мне свое весло, – прошептал он.

– Почему ты шепчешь?

Он показал на камыши возле моего каноэ.

Я перегнулась через борт, чтобы посмотреть, на что он показывает, но под таким углом не смогла ничего увидеть.

– Весло! – снова прошептал он.

Я осторожно встала, стараясь не раскачивать лодку, и протянула весло вверх. Джонас достал из кармана пакет с чем-то похожим на сырой фарш и положил его на лопасть весла.

– Смотри.

Он опустил весло прямо передо мной.

Последовавший за тем звук навсегда запечатлелся в моем мозгу – внезапный оглушительный треск древесины. Джонас откинулся назад всем телом, не отпуская весло. И тут я увидела, как из мутной воды, сомкнув пасть на моем весле, поднимается Дедушка – уродливая черепаха размером с лодку. Доисторическая. С головой, как у курицы. И он был зол. Джонас спрыгнул на берег и стал тянуть что есть силы. Заскрежетали зубы.

– Нужна помощь.

Стараясь не приближаться к животному, я подошла к Джонасу, и вдвоем мы вытащили черепаху на сушу.

– Мне нужен твой канат, – бросил Джонас. – Не отпускай.

Подбежав к лодке, он отвязал толстую веревку от ее носа.

– Пожалуйста, быстрее, – сказала я. Дедушка медленно пожирал весло, приближаясь ко мне.

Джонас завязал канат скользящим узлом, подкрался к черепахе сзади и закинул лассо ей на толстый, покрытый чешуйками хвост.

– Попался, – ухмыльнулся он.

– И что теперь?

– Нужно затащить его в лодку.

Дедушка зашипел и забился, натягивая свои путы. Изогнул длинную шею, безуспешно пытаясь дотянуться до веревки, не выпуская мое весло из острых зубов. Потом посмотрел на меня страшным гневным взором – в ярости оттого, что его поймали, выволокли на поверхность, лишили достоинства – и снова пополз ко мне, цепляясь за весло. Теперь его добычей стала я, и я поняла все, что он чувствует.

– Отпусти его, – попросила я.

– Ни за что. – Джонас сильнее потянул за веревку.

– Так нельзя, – сказала я. – И он собирается меня съесть.

– Я два года пытался его поймать. Братья говорят, что его не существует.

– Ну, теперь ты его поймал.

– Да, но они мне не поверят.

– Значит, они идиоты.

– Они говорят, что это я идиот.

– Не самое подходящее время для дискуссии, – заметила я, глядя, как животное приближается ко мне. – Но если твой план в том, чтобы затащить разъяренного монстра, который весит полцентнера, в маленькое хлипкое каноэ, то, возможно, твои братья правы.

Джонас окинул обстановку оценивающим взглядом: рвущееся в своих путах чудовище, мое испуганное лицо и каноэ из стеклопакета. С глубоким вздохом он развязал свою добычу. Я отпустила весло, и мы попятились.

Несколько томительных мгновений черепаха продолжала наступать. Потом, медленно сообразив, что он свободен, Дедушка выронил изо рта весло, наградил нас последним настороженным взглядом и, развернув гигантскую тушу, отправился обратно на безопасное дно. Мы смотрели, как он медленно, по-стариковски, заползает на мелководье, а потом, оказавшись на глубине, уплывает так быстро, как только может.

От весла осталась только погрызенная палка. Мы заново привязали канат и потащили каноэ вдоль берега обратно ко мне. В какой-то момент Джонас взял меня за руку, совсем как несколько лет назад, когда я вывела его из леса.

* * *

Конрад сидел у воды, и когда заметил, что мы идем, его обрюзглое лицо расплылось в мерзкой ухмылочке. Его отвратительный смех звучал в моей голове с самого утра, но стыд и страх сменились холодным гневом.

– Кто это? – спросил Джонас.

– Мой ужасный сводный брат. Ненавижу его.

– Ненависть – сильное слово, – сказал Джонас.

– Значит, я ненавижу его сильно, – ответила я и помедлила. – Он извращенец. Я видела, как он подглядывает за мной, пока я была в туалете, сегодня утром. Планирую убить его позже.

– Мама говорит, что нужно проявлять благородство.

– С Конрадом не получится. Он не знает такого слова.

– Что случилось с веслом? – спросил Конрад, когда мы приблизились.

Я прошла мимо, не удостоив его ответом.

– Его погрызла черепаха, – сказал Джонас.

– Кажется, вы приятно провели время. – Голос Конрада звучал так насмешливо и злобно, что мне захотелось залепить ему веслом по лицу, но я не стала останавливаться.

– Да, – кивнул Джонас. – Вдвоем мы вытащили каноэ на берег и перевернули его на бок на случай, если пойдет дождь.

– У меня тоже было приятное утро, – сказал Конрад. Я непроизвольно стиснула зубы. Что бы ни случилось, я не собиралась поддаваться на его провокации. – Я все вспоминаю, что видел, – ухмыльнулся Конрад. – А кто твой маленький друг?

– Джонас, познакомься с моим сводным братом Конрадом. Он живет с нами временно, пока его мама решает, нужен он ей или нет. Меня терзает ужасное подозрение, что нам придется терпеть его всегда.

– Мечтай, – бросил Конрад. Но хотя я поступила неблагородно, выражение искренней боли у него на лице почти стоило моего утреннего унижения с тампоном.

– Пошли, – сказала я Джонасу. – Расскажем твоим братьям, что случилось.

Тем летом Джонас стал моей тенью. Когда я пересекала пруд на каноэ или вплавь, чтобы пойти к океану, он ждал меня на берегу, зная, что я появлюсь. Если же я шла на пляж через лес, то он обязательно сидел на каком-нибудь поваленном дереве у меня на пути, рисуя в маленьком альбоме, с которым не расставался: темного жука, сломанную ветку сосны. Как будто у него был внутренний компас – магнит, всегда указывающий на север. Или, может, подобно почтовому голубю, он чувствовал мой запах в воздухе.

Иногда он показывал мне помет койота или оставленную оленем тропу в подлеске, ведущую в заросший толокнянкой овраг. Мы почти каждый день проводили, лежа на горячем песке широкого пустынного пляжа, подзуживая друг друга на состязание в том, кто дальше заплывет во время прилива, катаясь на волнах, стараясь не дать течению утянуть себя в открытый океан. Зачастую мы даже не разговаривали. Но когда разговаривали, то говорили обо всем.

Мне сложно было бы объяснить нашу дружбу. Я не была одиночкой и не страдала от одиночества. Бекки жила рядом, и у меня была Анна. Мне было четырнадцать с половиной, а ему – двенадцать. Но почему-то тем летом, когда столько всего в моей жизни стало рушиться, когда я начала ощущать себя жертвой, присутствие Джонаса дарило мне чувство безопасности.

Мы были странной парочкой. Я бледная, высокая, неуклюже расхаживающая в кедах и бикини, испытывающая дискомфорт из-за растущей груди и пытающаяся спрятать новые изгибы под папиными рубашками с потрепанными воротниками. И Джонас, который был на целую голову ниже меня, вечно ходил босиком и каждый день носил одни и те же грязные зеленые шорты и футболку с рок-музыкантами. Когда я заявила, что это отвратительно и ему нужна помощь стиральной машинки, он только пожал плечами и сказал, что купание в море и в пруду дезинфицирует.

– И к тому же, – добавил он, – это очень грубо с твоей стороны.

– Не грубо, а по-матерински, – ответила я. – Я чувствую, что несу за тебя ответственность.

– Я не младенец.

– Знаю, – сказала я. – Ты ребенок.

– Как и ты, – ответил он.

– Уже нет.

– В смысле?

Едва я открыла рот, как мне захотелось себя пнуть.

– Ничего такого, – сказала я. – Просто я старше.

Но Джонас не дал мне уйти от ответа.

– Нет. Ты сказала, что я еще ребенок, а ты уже нет. Тебе не обязательно со мной общаться, если не хочешь. Ты не несешь за меня ответственность.

– Хватит вести себя как маленький.

– Ну, мы только что выяснили, что я и есть маленький, – ответил Джонас.

– Ладно. Как хочешь, – сдалась я. – Я теперь женщина, как не устает повторять мне мама. Меня тошнит, когда она это говорит. «Элинор, будь гордой. Ты теперь женщина».

Он посмотрел на меня серьезным, твердым взглядом. Потом положил руку мне на плечо и ободряюще сжал.

– Прости, – сказал он. – Это действительно неприятно. Пошли, я вчера нашел кое-что классное. И кстати, – бросил он через плечо на ходу, – половому воспитанию учат в пятом классе, поэтому я знаю, что у женщин идет кровь.

– Фу!

– Способность создавать жизнь прекрасна.

– Заткнись! – Я замахнулась на него.

– Будь гордой, Элинор, ты теперь женщина, – произнес он, подражая моей маме, и убежал прежде, чем я смогла повалить его на землю.

В зарослях акации глубоко в лесу Джонас обнаружил заброшенный дом: стены и крыша давно сгнили, поэтому остались лишь каменные очертания двух маленьких комнат. Все оплели побеги диких роз и вьюнок. Мы перепрыгнули через низкие стены и встали посередине того, что когда-то было чьим-то жилищем. Джонас подобрал палку и стал скрести ею песчаную кочку, пока не откопал ярко-синюю бутылку, гладкую, как обкатанное морем стекло. Он расчистил место на полу, и мы, лежа бок о бок, смотрели на проплывающую над головой белую макрель облаков. Закрыв глаза, я слушала шепот сосен, вдыхала запах можжевельника и душистых трав. Было уютно лежать там рядом с ним в тишине. Молчать, но при этом чувствовать связь между нами, общаться без слов, как будто мы могли слышать мысли друг друга, поэтому нам не надо было произносить их вслух.

– Как думаешь, здесь была супружеская кровать? – спросил Джонас через некоторое время.

– Ты очень странный ребенок.

– Я только подумал, что здесь так славно, мы могли заново отстроить этот дом и жить в нем, когда поженимся.

– Так, во-первых, тебе всего двенадцать. А во-вторых, хватит нести всякую ерунду, – сказала я.

– Когда мы вырастем, наша разница в возрасте будет незаметна. Она уже и сейчас практически незаметна.

– Наверное, ты прав.

– Я расценю это как согласие, – не уступал Джонас.

– Хорошо, – ответила я. – Но я хочу пароварку.

– Братья дразнят меня из-за тебя, – сказал Джонас как-то днем, когда я провожала его домой от пруда. Я немного знала его братьев. Элиасу было шестнадцать. Они с Анной вместе учились ходить под парусом два года назад и как-то раз целовались за игрой в бутылочку. Хоппер был мой ровесник, четырнадцать лет. Высокий, с густыми рыжими волосами, веснушчатый. Мы раз или два здоровались на пятничных дискотеках в яхт-клубе, но на этом все.

– Они тебя дразнят, потому что я гожусь тебе в няньки. И они правы. Это немного странно.

– Ты нравишься Хопперу, – сказал Джонас. – Наверное, поэтому он так надо мной издевается. Хотя поведение Элиаса это не объясняет.

Я засмеялась.

– Хоппер? Да я с ним почти не разговаривала.

– Тебе надо как-нибудь пригласить его на танец, – посоветовал Джонас. – Смотри. – Он сел на корточки и поднял крошечную голубую скорлупку, упавшую в высокую траву у дороги. – Малиновки вернулись. – Он осторожно протянул скорлупку мне. Она была невесомой, тонкой, как бумага. – Я боялся, что сойки их прогнали.

– Почему я должна быть с ним милой, если он над тобой издевается?

– Он это делает только потому, что видит во мне угрозу.

– Что мне действительно надо сделать, так это сказать ему, чтобы он оставил тебя в покое.

– Пожалуйста, только не это, – сказал Джонас. – Это будет унизительно.

Дойдя до поворота, мы замедлили шаг. Дальше находился дом Гюнтеров – единственный участок в Бэквуде, огражденный забором. Гюнтеры были странными. Австрийцы. Ни с кем не общались. Скульпторы – и муж, и жена. Иногда я встречала их на дороге, когда они выгуливали своих немецких овчарок. Эти собаки внушали мне ужас. Когда кто-нибудь проходил мимо дома, они подбегали к забору, захлебываясь лаем. Как-то раз одна из них вырвалась и укусила Бекки за ногу.

Когда мы приближались к воротам, мне уже слышно было, как они с лаем бегут к нам с холма.

– Ладно, – согласилась я. – Приглашу. Но я правда сомневаюсь, что он видит в тебе угрозу. – Я засмеялась.

Обычно отрезок пути мимо дома Гюнтеров мы преодолевали бегом. Однако сейчас Джонас остановился как вкопанный посреди дороги.

– Спасибо, Элла, что прояснила.

Собаки добежали до забора и заливались исступленным, злобным лаем. Бросались на забор, не привыкшие к тому, что на них не обращают внимания.

– Нужно идти, – сказала я. – Они сейчас вырвутся.

Но Джонас не двинулся с места, и собаки залаяли громче.

– Джонас!

– Я могу дойти сам, – бросил он холодно. И пошел прочь.

Мистер Гюнтер вышел из своей студии на вершине холма.

– Астрид! Фрида! – крикнул он собакам. – Herkommen! Jetzt![11]

На следующий день, когда я пошла на пляж, Джонаса нигде не было.

– Пап, – начинает Конрад, – ты знаешь, что Элла – растлительница малолетних? У нее роман с десятилеткой.

Конец лета. Мама поехала отвезти мусор на свалку, пока та не закрылась. Лео разделывает у раковины луфаря, которого поймал сегодня утром, – рыба подошла близко к берегу, и вода от нее пенится.

– Он просто мальчишка, который повсюду за мной таскается. И ему двенадцать, а не десять, – говорю я, но чувствую, как у меня пылают щеки.

– Кто за тобой таскается? – спрашивает Лео. Бо́льшую часть месяца он провел на гастролях с какой-то джазовой группой. Я рада, что он вернулся. Мама гораздо счастливее, когда он дома.

– Тот пацан, Джонас, который постоянно тут крутится, – отвечает ему Конрад. – Он ее парень.

– Славно, – бормочет Лео, исчезая в кладовке.

Я слышу, как что-то падает. Лео чертыхается.

– Не будь таким козлом. Он всего лишь маленький мальчик, – говорю я, отодвигаясь от стола и убирая тарелку.

– Вот именно, – отвечает Конрад. – Растлительница малолетних.

– Никто не знает, где ваша мама прячет пищевую пленку? – кричит Лео. – Зачем она все время покупает вощеную бумагу? Кто вообще пользуется вощеной бумагой?

Анна сидит на диване, пытаясь заново собрать свое кольцо-пазл. Теперь она поднимает голову, почуяв запах крови.

– Ого, Конрад, – присвистывает она. – Ревнуешь? – Анна улыбается. – Мне кажется, Элла, Конрад в тебя втюрился.

Лицо Конрада перекашивается. Он натужно смеется.

– Что думаешь, Элла? – спрашивает Анна. – Тебе нравится Конрад? Он хочет, чтобы ты была его девушкой.

– Хватит, Анна, – говорю я. – Это мерзко.

Однако во мне тревожно звякает какой-то колокольчик, как будто она сказала что-то, о чем я уже знаю, но не помню.

– Пошла ты, – выплевывает Конрад.

Анна чувствует его слабость и кружит вокруг, как хищница перед нападением.

– Инцест намного хуже растления малолетних, Кон.

Конрад вскакивает и хватает ее за руку.

– Заткнись! Заткнись, а не то сломаю тебе руку.

– Успокойся, – говорит Анна, провоцируя его. – Я только пытаюсь помочь. Хочу объяснить тебе, что это грех, прежде чем ты сделаешь что-то, о чем потом пожалеешь.

Лео выходит на веранду как раз в тот момент, когда Конрад бьет Анну по лицу.

– Конрад! – Двумя широкими шагами он приближается к ним, хватает сына за шиворот и оттаскивает от Анны огромными, пахнущими рыбой ручищами. – Ты что творишь?! – Дотащив сына до двери, он выталкивает его с такой силой, что Конрад падает на землю. – Поднимайся!

Мы смотрим, как Конрад пытается сдержать слезы.

– Плакса, – говорит Анна со злобной усмешкой. Потом идет к дивану, берет свою книгу и погружается в чтение, как будто даже не заметила, какой пожар только что устроила.

Пляжный пикник Диксона в честь конца сезона всегда был моим любимым летним событием. Весь Бэквуд собирается у огромного костра на пляже. Мы ищем для розжига сухие, почерневшие от солнца водоросли на берегу, складываем в кучу плавник, смотрим, как огонь выплевывает искры в ночное небо. Все поют и танцуют. С наступлением темноты мы зажигаем бенгальские огни и бегаем вокруг, как светлячки. Взрослые слишком много пьют. Мы подглядываем за ними из-за дюн и играем в салки. Народ готовит моллюсков и лобстеров в огромных эмалированных кастрюлях в крапинку, заворачивает вымоченную в морской воде кукурузу в фольгу и бросает в огонь.

Мы – любители гамбургеров. Мама обязательно приносит с собой горчицу, сладкий соус и сырой лук, от которых ее дыхание становится невозможно вытерпеть. Она угощает всех редиской с солью, как будто это какой-то деликатес.

В этом году Конрада с собой не взяли. Он наказан, и ему неделю нельзя выходить из дома. Он умолял отца разрешить ему пойти. Даже мама пыталась переубедить Лео, но тот был непреклонен.

– Последнее время с ним действительно трудно, это правда, – говорит мама, когда они вылезают из пруда после купания.

Мы с Анной сидим на веранде и едим клубничное мороженое.

– И почему в его комнате всегда должно пахнуть ногами? Неужели он ничего не может с этим сделать? Есть же специальные средства. Я дала ему присыпку, но он утверждает, что у него от нее ноги чешутся. Ты должен с ним поговорить.

Я смотрю, как Лео вытирает тело полотенцем, как будто полирует большую белую машину. У него мешковатые плавки, живот под полотенцем ходит ходуном. Он похож на большого пупса. Лео не очень хороший пловец, но мама с недавних пор заставляет его упражняться.

– Ему нелегко в нашем доме, Лео. С таким количеством женщин. Тебя не было почти пол-лета. Тяжело жить одному в чужой семье. Ему нужно, чтобы ты встал на его сторону.

– Что ему нужно, так это научиться понимать последствия своих действий.

– Но так ты только сильнее его отталкиваешь. И нам всем будет еще тяжелее.

– Ты с девочками тут ни при чем, Уоллес. Дело в моем сыне.

– Пусть пойдет с нами. Ему так нравится изображать с тобой медвежью охоту. Это традиция.

– Мой сын не должен бить девочек, – говорит Лео.

– Наверняка она это заслужила, – пожимает плечами мама.

На следующее утро я лежу в кровати, глядя в слуховое окно. Стекло по краям помутнело от собравшейся желтой пыльцы. Нужен хороший дождь, чтобы ее смыть. Уже несколько дней держится солнечная погода. Я смотрю, как сучит ножками паук в своей паутине. На одной тонкой нити висит иссохший мотылек, покачиваясь от каждого дуновения воздуха. Мои волосы пропахли костром и кетчупом. Кто-то принимает душ. Вода с плеском льется на сухие листья. Потом со стоном останавливается. Конрад чертыхается, наступив на колючую лозу. Я беру книгу и открываю на заложенной странице. Нужно подождать несколько минут, чтобы горячая вода снова набралась.

У нас на даче всего один душ, он висит на маленьком дереве рядом с баней и окружен обветшалым забором, который постоянно кишит пауками-сенокосцами. Никто не пользуется полусгнившими крючками, чтобы повесить свое полотенце. Мы вешаем их прямо на ветки дерева. Потоки мыльной воды стекают с тела прямо на сухие листья и бегут на тропинку, увлекая за собой сосновые иголки, поэтому у нас есть строгое правило – не писать в душе. Иначе от тропы к бане начнет вонять, как в лифте.

Спустя десять минут я беру полотенце и бальзам для волос. Посреди тропинки медленно впитывается в землю мыльная лужа. Попытавшись перепрыгнуть через нее, я с плеском приземляюсь в другом конце лужи и тут же понимаю, что меня обрызгала вода, смешанная с мочой. Я несусь обратно по тропе и колочу в дверь маминого домика.

Она появляется через несколько секунд, натягивая халат, с изможденным видом.

– Лео спит, – шепчет она.

– Чувствуешь запах? – Я поднимаю ногу.

– Элинор, я не в том настроении, чтобы тебя нюхать, – говорит она. – Мы вчера поздно легли. И выпили слишком много джина с тоником.

– Конрад нассал в душе.

– Ну, по крайней мере, он моется. Уже хорошо.

– Мам. Это омерзительно. Я наступила в лужу.

– Я с ним поговорю. Но он уже и так наказан, поэтому не знаю, что это даст.

– Почему он вообще должен здесь находиться?

Мама выходит из домика, закрывает за собой дверь.

– Знаешь, может, если бы вы с Анной были с ним поласковее, Конрад не вел бы себя так. – Она потирает висок. – Не можешь сходить на кухню и принести мне таблетку от головы и воды?

– Почему мы должны с ним мучиться? Почему он не может вернуться в Мемфис и жить со своей семьей?

– Мы и есть его семья.

– Ничего подобного!

– Просто попытайся, Элла. Ради Лео. – Она оглянулась, чтобы удостовериться, что Лео спит. – Позови его как-нибудь с собой искупаться. Предложи во что-нибудь сыграть. От тебя не убудет.

– Он жульничает. И не может доплыть даже до середины пруда.

– Попытайся. Ради меня.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Позову его сегодня на пляж. Но если он будет вести себя как козел, будешь должна мне сто долларов.

– Я могла бы сразу тебе их заплатить, – вздыхает мама. – Но спасибо.

На песке еще тлеют угли вчерашнего костра. Кто-то воздвиг вокруг них баррикаду из плавника, чтобы люди не обжигали себе ноги. Рядом лежат перевернутая одноразовая тарелка, несколько полузакопанных в песке початков кукурузы.

– Ну что? – спрашивает Конрад. – Было весело?

– Да.

– Кто был?

– Те же, кто всегда.

Конрад пинает песок. Тот с шуршащим звуком сыплется на тарелку.

– Папа изображал медвежью охоту?

– Конечно.

Конрад выглядит расстроенным.

– Кто был собакой?

– Не знаю. Какой-то мальчик. Мне жаль, что ты не смог пойти, – с трудом выдавливаю я.

Мы расстилаем полотенца подальше от воды. Сейчас время прилива. Я сажусь и достаю из сумки банку газировки. Когда я пытаюсь ее открыть, колечко отрывается у меня в руке.

– Дай сюда, – говорит Конрад и, проткнув крышку острым обломком ракушки, возвращает банку мне.

– Спасибо.

– Хочешь искупаться? – спрашивает он.

– Мне нужно подождать, когда мне станет жарко. Может, я вообще не пойду. Волны сегодня грубые.

– Мне казалось, ты любишь погрубее, – протягивает Конрад и смеется над собственной пошлой шуткой.

Не обращая на него внимания, я открываю книгу. Он сидит рядом, расчесывая комариный укус на ноге. Потом встает и идет к воде. Я ложусь, испытывая облегчение оттого, что он ушел. Закрываю глаза и кладу голову на руки. Уже начинаю погружаться в дрему, когда чувствую, как что-то мокрое падает мне на спину.

– Смотри, что я нашел, – говорит Конрад. – Кажется, это вы с Джонасом вчера оставили.

Протянув руку, я снимаю со спины то, что он на меня бросил. Это использованный презерватив. Я с визгом подскакиваю.

– Да что с тобой не так?! – ору я и несусь к морю, чтобы смыть с себя эту гадость.

Первая волна, застав меня врасплох, сбивает с ног, и я ухожу под воду. Когда я пытаюсь вынырнуть, волны накатывают снова и швыряют меня вниз. Мне нужен воздух, но я заставляю себя погрузиться на дно. Ощутив под ногами песок, я изо всех сил отталкиваюсь от него. Выныриваю на поверхность, выплевывая воду, и пытаюсь скорее выбраться на берег, пока в меня не ударила следующая волна. Какие-то взрослые увидели, что со мной происходит, и подбежали помочь.

– Со мной все в порядке, – успокаиваю их я. – В порядке.

Мой купальник похож на мешок с песком. Я вытряхиваю грязь, кусочки водорослей, криля. Розоватые камешки сыплются наземь у моих щиколоток. Конрад сгибается пополам от смеха. Я прохожу мимо, не удостаивая его и взглядом.

– Это была шутка, – говорит он. – Не дуйся.

Схватив книгу и полотенце, я запихиваю их обратно в сумку.

– Тебе стоит искупаться, – бросаю я. – Сегодня отличный день, чтобы утонуть.

– Ты должна мне сто долларов, – заявляю я маме, когда возвращаюсь домой.

– Где Конрад? – спрашивает она.

– Надеюсь, мертв.

– Я делаю на ужин чаудер с морепродуктами, – говорит она.

На следующее утро, когда я иду в большой дом завтракать, на крыльце сидит Джонас. Конрад сидит за столом в своем уродливом коричневом махровом халате и есть хлопья, читая комикс.

– Привет. – Я сажусь рядом с Джонасом. – Что ты здесь делаешь?

– Пришел попрощаться.

– О!

– Мы должны были уехать в субботу, но на пикнике мама застукала Элиаса с какой-то девочкой в дюнах, и как она выразилась, «ей не понравилось то, что она увидела». А именно голую задницу моего брата, – говорит он и вздыхает. – В общем, мы возвращаемся в Кембридж сегодня после обеда.

Конрад на веранде откладывает комикс и застывает, не донеся ложку до тарелки. Я знаю, что он подслушивает, но мне все равно.

– Когда начнется школа? – спрашиваю я.

– Примерно через две недели.

– Средняя школа, правильно?

– Да.

– Ух ты.

– Да уж, – говорит Джонас скорбным тоном. – Школа для больших мальчиков.

Впервые за все то время, что я провела с ним, мне становится неловко. При мысли о школе, о настоящей жизни за пределами Бэквуда – его в Кембридже, моей в Нью-Йорке, – наша разница в возрасте внезапно начинает казаться огромной, непреодолимой пропастью.

– Знаю, – произносит Джонас, читая мои мысли. – Это странно. – Он закапывается пальцами во влажный песок. – Я подумал, можно было бы в последний раз искупаться в пруду.

– Мне нужно ехать в город с мамой и Анной.

– Ну тогда на этом все. – Он встает и протягивает мне руку для рукопожатия. – Увидимся следующим летом.

– Что же ты не поцелуешь его на прощание? – окликает Конрад с веранды.

– Заткнись, Конрад, – шиплю я, беря протянутую руку Джонаса.

– По-французски, с языком.

– Не обращай внимания, – говорит Джонас.

– Знаешь что, – начинаю я, – у меня есть время, чтобы быстренько искупаться. Секундочку.

Я убегаю переодеться в купальник. Когда я возвращаюсь, Джонас уже в воде. Я ныряю в пруд и догоняю его.

– Прости. Он полный идиот.

– У мальчиков в его возрасте только одно на уме, – замечает Джонас.

Я смеюсь.

– Ты правда такой странный.

– Отличное было лето, Элла. Спасибо, – улыбается Джонас, болтаясь в воде рядом со мной.

– И мне было приятно, – отвечаю я. – Ну что, сыграем в последний раз в «кто-дольше-задержит-дыхание»?

– Какой смысл, если я всегда выигрываю? – говорит Джонас. – Хотя должен признать, что ты стала чуточку лучше.

– Да ладно тебе, – смеюсь я. – Я мировая чемпионка.

– На «раз, два, три»?

Я киваю.

Мы задерживаем дыхание и погружаемся под воду. Потом, безо всяких размышлений, я притягиваю его к себе и целую.

Дождавшись, когда Джонас уйдет, я требую у Конрада объяснений:

– Зачем ты это делаешь?

– Что именно? – Конрад перелистывает страницу комикса, доедает последнюю ложку размокших хлопьев. Из уголка рта у него стекает молоко. Я смотрю, как оно бежит к подбородку, а потом вниз по шее, как капля белого пота.

– Ведешь себя, как свинья.

– Тебе не следует общаться с двенадцатилеткой.

– Тебя это не касается.

– Смотреть противно.

– Какое тебе вообще дело?

– Никакого, – отвечает Конрад. – Но ты позоришь семью. – Он встает и бросает мне в лицо: – Ты дала ему себя полапать?

Мама с Анной идут мимо дома к машине.

– Добавь в список груши, – доносится до меня мамин голос. – И отбивные. Ах да, и у нас почти закончился виски.

– Так что, дала? – повторяет Конрад.

Я смотрю на него.

– Чего я на самом деле стыжусь, так это появляться в твоем обществе, – говорю я. – Это ты позоришь семью, а не я.

– Ага, как же.

– Это правда. Никому не хочется, чтобы тут жил, шнырял по кустам, как какой-то извращенец, со своими уродскими прыщами. Почему бы тебе не переехать обратно к маме? Ах, да, – говорю я. – Ей ты тоже не нужен.

Лицо Конрада багровеет.

– Неправда!

– Думаешь? Какой у нее номер? Давай позвоним и спросим. – Я иду к черному дисковому телефону и поднимаю трубку. На стене рядом с ним висит листок со списком важных номеров. Я нахожу нужный мне номер. Набираю. – Пошли гудки.

– Да пошла ты, – бросает Конрад, выбегая. Он плачет.

– Плакса! – кричу я ему вслед.

Далекий тоненький голос у меня в руке спрашивает:

– Алло? Алло?

Я кладу трубку на место.

Возмездие за мою жестокость по отношению к Конраду не заставляет себя ждать. Сначала у меня чешется под веками. Потом распухает горло. К вечеру все лицо покрывается волдырями. Я не могу открыть глаз. Доктор говорит, что этому может быть только одно объяснение: кто-то на пикнике подкинул в костер полено, увитое ядовитым плющом, а я сидела с подветренной стороны, и отравленный дым попал мне прямо в глаза, рот и уши. Мама положила меня на раскладушке в полумраке кладовки. Накрыла мне лицо и шею марлей, смоченной в каламине. Я выгляжу, как прокаженная из «Бен-Гура». Мама приносит мне холодный ромашковый чай с трубочкой. Ставит рядом с раскладушкой миску льда. Глотать невыносимо больно.

Вся семья играет в покер в гостиной. Я слышу стук, с которым падают деревянные фишки. Анна и Лео спорят, кто лучше блефует. Мама смеется. Конрад смеется. Моя повязка высохла и прилипла к лопнувшим волдырям. Я пытаюсь позвать на помощь, но у меня пропал голос. Снова раздается смех. Я стучу по полу ногой и наконец слышу, как кто-то приближается.

– Мам?

– Она послала меня узнать, что тебе нужно, – это Конрад.

– Мне нужна мама, – шепчу я. – Повязка присохла.

– Хорошо, – говорит он, но вместо того, чтобы уйти, садится на край раскладушки. Во мне поднимается паника. Я лежу, беспомощная, готовясь к тому, что последует.

– Позови маму! – хрипло каркаю я. Я чувствую на себе его взгляд.

– Сейчас, – говорит он. Бережно отдирает от моего лица марлю и заменяет ее мокрой тряпкой. – Пойду позову ее.

Из соседней комнаты доносится голос Анны:

– Конрад, твой ход!

– Иду! – Но он не двигается. – Я могу тебе почитать, если хочешь, – бормочет он.

– Мне просто нужна мама.

Он встает. Переступает с ноги на ногу на грязном деревянном полу. Я жду, когда он уйдет.

– Извини за тот презик, – говорит он. – Не знаю, почему я это сделал.

– Потому что хочешь, чтобы тебя все ненавидели.

– Неправда!

– Тогда почему ты все время такой козел?

– Я не хочу, чтобы ты меня ненавидела, – тихо шепчет он.

– Не поздновато ли для этого? – раздается голос Анны. – Хватит лезть к моей сестре, Конрад.

– Все нормально, – успокаиваю ее я.

– Это потому, что ты не можешь открыть глаза и не видишь, что он пялится на тебя, как какой-то маньяк.

Я чувствую, как Конрад застывает.

– Пошли, Ромео, все ждут.

– Хватит, Анна, – говорю я. – Он мне не мешает.

– Ладно, – отвечает она. – Но потом пеняй на себя. И если ты сейчас не вернешься, Конрад, мы играем без тебя.

– Подождите секунду, – просит он.

– Извини за это, – говорю я и, помедлив, продолжаю. – И прости за то, что я сказала о твоей маме.

Конрад садится ко мне на раскладушку.

14

1982 год. Январь, Нью-Йорк

Я залезаю в постель и жду. Вскоре за моей дверью, выходящей в длинный, заставленный книгами коридор, слышатся шаги маминых ног, одетых в чулки. Зря она не носит обувь. Старые половицы трескаются и норовят вонзить занозу в каждого, кто настолько безрассуден, что ходит по дому в одних носках. Пробежишь по коридору, резко затормозишь, и в ногу вопьется тонкий клинок темного дерева, слишком глубоко, чтобы достать пинцетом. Мои подошвы все в крошечных шрамах. Но теперь я уже могу провести ритуал самостоятельно: зажигаю спичку, стерилизую иголку, пока острие не покраснеет, потом рассекаю кожу над тенью занозы в глубине. Вонзаю.

Проходя мимо моей комнаты, мама выключает свет. Она ненавидит тратить электричество. Я жду, когда тихо скрипнет дверь ее спальни. Лео в гостиной закрывает книгу, тянет за цепочку напольной лампы из китайского фарфора, отодвигает тяжелое деревянное кресло. Дверь в их с мамой спальню открывается, потом снова захлопывается, на этот раз решительнее.

Слышатся приглушенные голоса, желающие спокойной ночи, шум воды в ванной, тихий стук пластикового стаканчика о край фарфоровой раковины. Я считаю минуты. Слушаю, как скрипит кровать под весом Лео. Вдыхаю и выдыхаю. Слушаю, как шуршит мой хлопковый пододеяльник. Жду. Жду. Наступает тишина. Стараясь двигаться совершенно бесшумно, я слезаю с кровати и медленно поворачиваю ручку двери. Все еще тишина. Я на ощупь нахожу в кромешной темноте коридора выключатель и включаю свет. Жду. Ничего не происходит. Все заснули или слишком устали, чтобы шевелиться. Я плотно закрываю дверь, залезаю обратно в постель и закутываюсь в одеяло. Все, я сделала что могла. Всегда безопаснее, когда свет включен.

Одной октябрьской ночью, примерно через месяц после возвращения с дачи, я вынырнула из глубокого сна. Разбудил меня ветерок, обдувающий бедра. Помню, я тогда подумала, что сбросила одеяло во сне, но когда потянулась за ним, заметила, что моя ночнушка задралась до самой шеи, обнажив ноги, живот и грудь. И мои трусы были все мокрые. Месячные начались рано. Я вытерла руку о ночнушку и уже собралась идти в ванную, когда обратила внимание, что на том месте, где я вытерла руку, нет темного пятна, нет крови. Я в замешательстве поднесла руку к носу. От нее шел незнакомый мне сильный запах. Какой-то горький, склизкий. И тут я заметила, как что-то шевелится в шкафу. Там кто-то был, прятался в тенях, в темной пустоте. Мне не было видно лица, зато виден был пенис, мясистая белизна на черном фоне, все еще возбужденный. Прятавшийся в шкафу человек сжимал его, на головке блестели последние капли спермы. Я в ужасе застыла. Боялась даже дышать. За последние три месяца в городе нашли четырех женщин, изнасилованных и задушенных, и убийцу до сих пор не поймали. Последней жертве было всего восемнадцать. Ее нашли в реке, голую, со связанными за спиной руками. Я медленно, осторожно легла обратно. Может быть, если он подумает, что я ничего не видела, то уйдет, не причинив мне вреда. Я плотно закрыла глаза и стала молиться. Пожалуйста, уходи. Уходи отсюда. Я не буду кричать. Я никому не скажу. У себя в голове я кричала так громко, что тишина звенела от крика, от едва сдерживаемого ужаса. Минуты ползли. Наконец послышалось шевеление. Дверь моей комнаты распахнулась. Я позволила себе приоткрыть глаза на маленькую щелочку, чтобы убедиться, что маньяк ушел. И в тот момент, когда дверь закрывалась, Конрад обернулся.

Февраль

Я слышу, как тихонько скрипит половица за дверью.

– Элла? – шепотом окликает меня Конрад, чтобы проверить, что я не проснулась. – Элла, ты спишь?

Он открывает дверь и останавливается в темноте у моей кровати. Через несколько секунд наклоняется, задирает мне ночнушку выше бедер, расстегивает штаны и принимается себя трогать. С мягким протяжным звуком. Потом тихо ложится на кровать. Сглатывает. Не осмеливается шевельнуться. Я должна притворяться крепко спящей. Конрад думает, что я понятия не имею, что он заходит ко мне в комнату по ночам. Смотрит на меня. Мастурбирует. Ему кажется, что я сплю беспробудным сном, совершенно не осознавая, что он делает. Как будто выпила сильнодействующее снотворное. И он никогда не должен узнать. Пока он думает, что его ночные визиты – это только его тайна, я могу вести себя нормально, сидеть рядом с ним за ужином, ходить мимо его комнаты в ванную. Потому что для меня как будто ничего не случилось. Может быть, если бы в ту первую ночь я не была парализована от ужаса, я бы заорала. Но тогда все выплыло бы наружу – грязь, унижение. Когда я проснулась той ночью, он уже надрочил прямо на меня, мне на трусы. Я видел кончик его пениса. Этого уже не исправить, даже криком. У всех моих родных останется в голове эта мерзкая картинка. Я буду навсегда запятнана – объект жалости. Поэтому я лучше буду нести бремя его стыда, чем доносить на него.

Я знаю, что мое молчание его защищает. Но еще оно защищает меня: Конрад до смерти боится, что его застукают, что отец узнает и отвергнет его навсегда. У меня есть хотя бы эта власть. Когда он придвигается слишком близко, я делаю вид, что просыпаюсь, и он отползает, чтобы его не обнаружили. Обратно в свою крысиную нору. Я в безопасности. Мне просто нельзя засыпать.

Март

Лео с Конрадом ругаются.

– Черт подери! – орет Лео. – Меня это уже достало, достало!.. – Я слышу грохот его кулака об стену. – Позорище! – вопит Лео. – Ты понимаешь? Понимаешь?

– Пап, пожалуйста.

– Уберись в комнате! – снова слышится грохот.

Я только что вернулась домой от девочки, с которой сижу, когда ее родителей нет дома, я подрабатываю, и мне отчаянно нужно в туалет. Я заглядываю в коридор. Дверь в комнату Конрада широко открыта. Он сгорит от стыда, если узнает, что я все слышала, но чтобы попасть в туалет, мне нужно пройти мимо его комнаты. Я кладу вещи, вешаю жилет на крючок и на цыпочках иду по коридору, надеясь остаться незамеченной.

– Пап, пожалуйста, я старался. У меня просто не получилось.

– Что у тебя не получилось?! – орет Лео. – Запомнить, что Де-Мойн – столица Айовы? Это география, а не ядерная физика. Если ты снова завалишь контрольную, тебя выгонят из школы. Ты это понимаешь?!

– Да, сэр.

– Второго шанса не будет.

– Я же не специально ее завалил, – отвечает Конрад несчастным голосом. – Я просто в этом не разбираюсь.

– В географии нельзя не разбираться, можно просто лениться.

– Неправда, – говорит Конрад дрожащим голосом.

– Хочешь сказать, я вру?

– Нет, я…

Лео замечает меня, когда я крадусь мимо.

– Попроси Элинор тебя подготовить. У нее в этом семестре одни пятерки. Элинор, зайди на минутку.

Я останавливаюсь на пороге.

– Мне не нужна ее помощь, – отмахивается Конрад. – Я справлюсь, обещаю.

– Твоя сестра так хорошо учится, потому что хорошо соображает. Она усердно трудится и старается оправдать наши ожидания.

– У меня просто хорошая память.

– Она мне не сестра! – злобно выплевывает Конрад. Когда он смотрит на меня, его глаза полны яда.

– Мне нужно в туалет, – говорю я.

– Лео? – зовет откуда-то из недр квартиры мамы. – Тебе налить выпить?

Мои глаза закрыты, но я чувствую влажное дыхание Конрада. Он наклоняется к моему лицу, смотрит, не подам ли я признаков жизни. Я стараюсь дышать медленно, ровно. Он придвигается еще ближе, гладит меня по волосам. Я шевелюсь, притворяясь, что вот-вот проснусь. Он убирает руку и отступает в тень, чтобы подождать и посмотреть, буду ли я еще шевелиться. Я переворачиваюсь на другой бок. Этого хватает, чтобы лишить его присутствия духа. Уже поворачиваясь, чтобы уйти, он что-то говорит едва слышным голосом. Но я его слышу.

– Когда-нибудь я засуну его в тебя по-настоящему, – шепчет он. – Сделаю так, чтобы ты залетела. И кто у них тогда будет идеальным ребенком?

К моему горлу подкатывает тошнота, но я сдерживаю ее. Не шевелю и мускулом.

Апрель

Клиника битком набита женщинами. Пожилыми женщинами, беременными девушками. Напротив меня сидят три пуэрториканки.

– Эй, мамасита, – дразнит меня одна. – Завела себе дружка?

Остальные смеются. Я, не отрываясь, смотрю на оранжевое пластиковое сиденье своего стула.

На улице идет снег, убивая первые цветы вишни. Мои походные ботинки насквозь промокли. По дороге от метро к бесплатной клинике, проходя мимо сугробов из снега и лепестков, я почти теряю решимость. Но вот я здесь и жду, когда вызовут номер на моем розовом билетике, как будто я в кафе-мороженое.

Медсестра вызывает нас по пять за раз. Я протягиваю ей поддельное письмо от мамы с разрешением выписать мне противозачаточные, потому что мне всего пятнадцать. Медсестра, почти не глядя, бросает его в кучу других писем, вероятно, таких же. Меня заводят в отгороженную ширмой секцию вместе с пуэрториканками и одной беременной. Соцработница рассказывает нам о рисках противозачаточных, о возможности отдать ребенка на усыновление, а потом дает каждой из нас тест на беременность. Беременная спорит, что это трата теста, но медсестра объясняет, что таковы правила. Три девицы не сводят с меня глаз, как будто раздевая взглядом.

– В чем дело, блондиночка? Папик не хочет платить за настоящего доктора?

Я несу тест в туалет и писаю на полоску.

Мама думает, что я пошла с Бекки в кино на «Виктора/Викторию». Она даже дала мне денег на попкорн и газировку. Мне хочется рассказать ей правду, умолять спасти меня, но я не могу так с ней поступить. Это разобьет ей сердце, разрушит ее брак. Она так счастлива с Лео, а я сильнее ее – достаточно сильна, чтобы нести этот груз. В том, что случилось, моя вина. Я была мила с Конрадом, впустила его на порог. «Потом пеняй на себя», – сказала мне Анна в тот вечер, когда я страдала из-за ядовитого плюща. И она была права. Теперь, куда бы я ни пошла, мне не избавиться от веса его тела, его влажного дыхания, потных рук, ужасных мясистых членов.

После того как с нами поговорили, нас заводят в раздевалку и выдают по бумажному платью.

– Снимайте все, кроме обуви, – велит нам медсестра. На длинной скамейке сидит очередь из женщин в тонких бумажных платьях и тяжелых, припорошенных снегом ботинках. Проходит два часа, прежде чем называют мое имя и медсестра ведет меня в кабинет.

Доктор в маске, закрывающей рот. Мне не видно его лица, только рассеянные глаза.

– Пожалуйста, попросите пациентку лечь на стол и положить ноги на подпорки, – обращается он к медсестре.

– Мне только нужен рецепт на противозачаточные, – говорю я.

Он поворачивается к медсестре.

– Вы объяснили ей, что она не может получить рецепт без осмотра?

Медсестра кивает и прожигает меня раздраженным взглядом.

– Да, конечно, доктор. Она подписала согласие.

Когда я лезу на стол, платье рвется. Как мне теперь вернуться обратно в раздевалку так, чтобы никто не увидел мое голое тело? Я ложусь на спину и даю медсестре положить мои мокрые ботинки на металлические подпорки. В комнате жарко, но я не могу перестать дрожать.

Раздается стук в дверь.

– Войдите, – отзывается доктор.

В кабинет заходит молодой азиат в белом халате.

– Это студент-медик из Киото, он изучает наши методы контрацепции. Не возражаете, если он поприсутствует? – спрашивает доктор. Потом жестом приглашает парня подойди к столу, не обращая внимания на ужас в моих глазах. Протягивает ему маску.

Азиат церемонно кланяется мне, прижав руки к бокам, после чего сует голову мне между ног и смотрит в мою вагину.

– Интересно, – говорит он. – Девственная плева еще цела.

– Да, – отвечает доктор. – Будет немного холодно.

15

1982 год. Ноябрь, Нью-Йорк

Вода хлещет по окнам. Моя комната кажется запечатанной гробницей. Я зевая сажусь на постели и смотрю вниз во внутренний дворик. Дождевая вода собралась посередине, образовав квадратное озеро. На его поверхности плавает одноразовый стаканчик, за которым, как хвост медузы, тянется обрывок пленки. Я тянусь к часам. Сегодня на первом уроке контрольная по истории, и я поставила будильник на 06:00, чтобы успеть повторить. Сейчас 07:45. Я понимаю, что проспала, и меня захлестывает паника. Я начинаю бегать по комнате, бросая вещи в рюкзак и вслух проверяю себя: борьба против акта о гербовом сборе, «нет налогам без представительства», «выстрелы, услышанные во всем мире». Я поспешно натягиваю брошенную вчера на пол одежду и уже почти выбегаю за дверь квартиры, когда вспоминаю о своих противозачаточных. Несусь обратно в комнату, лезу глубоко в шкаф, хватаю овальный контейнер телесного цвета, спрятанный в старом коньке, и проглатываю «вторник».

На той неделе, когда я начала принимать противозачаточные, Конрад перестал ходить ко мне в комнату по ночам. Сначала я подумала, что это совпадение. Через шесть дней после моего похода в клинику Конрад уехал в Мемфис, чтобы провести летние каникулы с матерью и чудаковатой Розмари, которую я не видела три года и которая вполне могла уже стать невестой Христовой. В первые несколько недель после его возвращения я лежала по ночам в постели, заставляя себя не спать, в ожидании, когда скрипнут половицы, зашуршит его одежда, расстегнется молния. Но ничего не происходило. Я как будто приняла волшебную таблетку.

Конрад вернулся домой из Мемфиса другим. Счастливым. Поездка прошла очень удачно. Его мама пригласила его приехать снова в июне и остаться на все лето.

– Мы поедем на машине в Нью-Мексико, в гости к дяде, – рассказывал он нам за ужином. – Розмари посчитала, что от Мемфиса до Санта-Фе ровно девятьсот девяносто девять миль. Мы поедем окружной дорогой, поэтому получится ровно тысяча.

– Круто, – сказал Лео. – Ты имеешь в виду дядю Джеффа?

– Да.

– Он все еще женат на стюардессе?

– Линда.

– Точно. С большой копной на голове.

– Они разошлись, – уточнил Конрад.

– Твоя мать ее всегда терпеть не могла. Говорила, что она охотница за деньгами. Но если это и так, то она явно облажалась, раз вышла замуж за ортопеда. – Лео шлепнул себе в тарелку большую ложку картофельного пюре. – Никто не передаст масло?

Конрад даже выглядел по-другому. Перестал застегивать верхнюю пуговицу рубашки под самым кадыком – из-за чего раньше выглядел, как серийный убийца, – и наконец стал пользоваться шампунем от перхоти, который мама специально держит в ванной. Попал в школьную команду по борьбе. У него даже появилась девочка, которая ему нравилась. Лесли. Десятиклассница, которая перевелась к нам в середине года.

В июне, почти перед самым отъездом Конрада в Теннесси на лето, мы с ним и Лесли пошли на «Инопланетянина». Когда мы ели попкорн, сидя в темном зале кинотеатра, и смотрели, как маленький мальчик общается с длинным пальцем, я поняла, что впервые за долгое время жизнь кажется почти нормальной.

Прошло уже больше полугода, и до сих пор никакого тихого стука в дверь, темной тени у моей кровати, произнесенных шепотом угроз. Из-за того ли, что лето, проведенное с матерью и Розмари, помогло ему осознать, каким отвратительным извращенцем он был, или из-за того, что они с Лесли постоянно тискаются, или из-за того, что гормоны, которые я принимаю, изменили мой запах, не знаю. В любом случае мои таблетки действуют.

Я пробегаю восемь кварталов до школы, капли воды скатываются с зонта, щиколотки забрызганы грязной водой из луж. Наверное, я завалю тест. Не могу вспомнить, что такого сделал Пол Ревир.

Декабрь

– А вот и ты, – улыбается мама, отодвигая тяжелый бархатный занавес и плюхаясь на складной металлический стул в освободившейся секции для альта.

– Тебе не положено сюда заходить, – говорю я.

– Замечательный был концерт, – продолжает она, как будто не слыша. – Хотя у дирижера вообще нет чувства ритма. За такие деньги школа могла бы нанять кого-нибудь более музыкального.

– Мам! – Я прожигаю ее яростным взглядом и одними губами произношу: «Замолчи!» Половина школьного оркестра еще за кулисами, убирают свои инструменты. Мистер Семпл, наш дирижер, стоит рядом, болтая с ребятами, которые играют на гобое.

– Надо с ним переговорить. Возможно, он не замечает, что сбивается с темпа.

– Если ты к нему подойдешь, я тебя убью.

Я разбираю флейту, продеваю белый платок через кончик палочки для чистки и запихиваю ее в серебряную дуду. Когда я поворачиваю флейту вертикально, из нее вытекает тонкая нитка слюны.

– И почему вы вообще выбрали Четвертый бранденбургский концерт, когда ты могла сыграть пятый? – Она достает из сумочки гигиеническую помаду и мажет губы. – В любом случае, Элинор, ты была звездой вечера. Твое соло для флейты-пикколо всегда было моим любимым местом в «Щелкунчике». Это захватывающее дух нарастание: па-а па-па-па-па па-па-па… блрумп па-а па-па-па-па блум-па-а, – поет она во весь голос.

– Боже, мама, прекрати. – Я запихиваю флейту и пикколо в рюкзак.

– Фагот звучал, как скисшее молоко.

Лео с Конрадом ждут нас в вестибюле за актовым залом.

– Браво! – восклицает Лео. – Вы стали отличной флейтисткой, юная леди. – Он поворачивается к Конраду: – Что думаешь?

– Ничего.

– Всего лишь ничего? По мне, так Элла была великолепна!

– Я не очень люблю классическую музыку.

Ко мне подбегают подружки и поздравляют, с восторгом щебеча:

– Ты была потрясная!

– Кто бы мог подумать, что ты так умеешь?!

– Это сложно?

Я люблю своих подруг, но знаю, что они пришли не для того, чтобы посмотреть, как я играю на духовом инструменте. Они здесь потому, что Джеб Поттер, самый крутой мальчик в школе, играет в оркестре на литаврах.

Конрад протискивается в наш круг.

– Привет, – кивает он моим подружкам. – Как дела? – Он кладет руку мне на плечо. – Я брат Эллы, Конрад.

– Сводный брат, – поправляю я.

1983 год. 1-го января, Нью-Йорк

Я лопну, если съем хотя бы еще один пельмень. Мы сидим за большим круглым столом в ресторанчике в Чайна-тауне. Мама с Лео страдают от похмелья, поэтому резковаты с окружающими. Официант носится по залу с большой металлической тележкой, швыряя на столы маленькие белые тарелки с непонятной едой. Воздух наполнен сигаретным дымом, запахом пота и звоном посуды. Официант ставит перед мамой бутылку пива, и она отхлебывает прямо из горла.

– Опохмел, – вздыхает она. – Еще суток не прошло, а я уже нарушила первое обещание, которое дала себе.

Я со стоном смотрю на Анну.

– Я такая толстая.

– Да ладно тебе, – говорит она. – Я чувствую себя, как клоп.

Анна приехала домой на каникулы. Она поступила в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. Ей приходится ночевать у меня в комнате, потому что в ее комнате живет Конрад. Мама поставила для нее раскладушку, но матрас весь в комках, прохудился посередине, и сквозь него видно металлические прутья. Поэтому я предложила Анне спать на моей кровати. По ночам мы лежим рядом и разговариваем, пока не отрубимся. С тех пор как я навестила ее в интернате и Анна впервые открылась мне, мы стали подругами.

– Кто хочет булочку со свининой? – Лео хватает с тележки две тарелки. Конрад тянется за булочкой, но Лео отводит руку с тарелкой в сторону: Конрад в последнее время слишком поправился. – Розмари?

Розмари приехала к нам в гости на праздники. Она все еще похожа на мышь с ее тусклыми русыми волосами. Маленькая для своего возраста. Печальная. Ей четырнадцать, но она носит шерстяные плиссированные юбки и скромные коричневые туфли. Выглядит так, как будто одежду ей до сих пор выбирает мама. Розмари не хотела приезжать на Рождество, но Лео настоял. Он счастлив, что оба его ребенка снова рядом, под одной крышей, но мама сходит с ума. Все время находит предлог, чтобы уйти в супермаркет. На Рождество Розмари подарила нам всем по керамическому колокольчику из сувенирного магазина в Грейсленде. Лео играл на саксофоне рождественские гимны, и мы все пели. Потом Розмари попросила позволить ей одной спеть тот гимн про Ирода и убиенных младенцев, который всегда казался мне ужасно заунывным. Розмари спела его от начала и до самого конца с закрытыми глазами, покачиваясь в такт музыке. В какой-то момент по ее щекам покатились слезы. Анна ущипнула меня за бедро с такой силой, что я чуть не взвизгнула.

– Она как будто совсем не выросла, – прошептала Анна ночью, когда мы лежали в кровати. – Ее кожа почти прозрачная. Наверное, это все из-за религии.

– Надо обсудить планы на лето, Розмари, – говорит Лео. – Было бы здорово, если бы ты смогла приехать на подольше. Мы скучали по тебе.

Я вижу, как мама мысленно пинает его под столом, но улыбается Розмари, согласно кивает, залпом допивает пиво и машет официанту.

– Не получится. Я еду в лагерь в июне, – отвечает Розмари. – А потом мы с мамой собираемся на озеро Плэсид.

– Мама не упоминала о поездке на озеро Плэсид, – говорит Конрад.

– Это только для девочек. Тебя не приглашают.

Конрад хватает паровую булочку с ее тарелки и надкусывает. Из мягких белых краев сочатся кусочки жидкого коричневого мяса.

– Ты уверен, что тебе это надо, Конрад? – спрашивает Лео.

Февраль

На детской площадке еще полно народу. Мороз стоит трескучий, и уже сгущаются вечерние сумерки, но миссис Штраус, женщина, с чьей дочерью я сижу после школы, настояла, чтобы я отвела пятилетнюю Петру подышать свежим воздухом в парке, хотя и прекрасно видела – в чем я не сомневаюсь, – что у меня от холода вот-вот нос отвалится. Она из тех женщин, что только кажутся милыми, – из тех, кто закупается в магазинах для снобов и никогда не ходят в мейнстримные универмаги. Штраусы живут на 75-й Восточной улице в современном здании из белого кирпича, с бежевым козырьком, который тянется через весь тротуар до самого бордюра, чтобы жильцы могли сесть в такси, не попав под дождь. В их квартире есть раздвижная дверь на балкон с видом на парк. Когда миссис Штраус с мужем лень выгуливать свою веймарскую легавую, они разрешают ей срать на балконе, и дерьмо застывает от холода отвратительными коричнево-серыми кучками.

Я хожу за Петрой по детской площадке, от горки к качелям. Дети бегают вокруг в теплых шерстяных пальто и митенках, с замотанными шарфами шеями и сопливыми носами. Няни сидят на лавочке, не обращая на них внимания, пытаясь с наименьшими усилиями заполнить промежуток времени между школой и ужином.

– Покачай меня! – просит Петра.

Я забыла перчатки. Мои руки синеют, пока я тяну металлическую цепь качелей, подкидывая ее все выше и выше на ветру. Деревья стоят голые. Я чувствую в кармане монетки в двадцать пять центов, которые стащила из кухонного ящичка, где миссис Штраус держит мелочь для домработницы, чтобы бросать в стиральную машинку в подвале.

Я выхожу из лифта и машу на прощание Пепе, нашему консьержу. Несколькими этажами выше кто-то звонит, вызывая его. Пепе захлопывает тяжелую бронзовую дверь. Внешняя дверь лифта закрывается у меня за спиной. Я стою на площадке, шаря в рюкзаке в поисках ключей. Даже здесь, снаружи, мне слышно, как ругаются Лео с Конрадом. Они кричат так громко, что их слышат, должно быть, все в здании. Конрад орет, что Лео ничего не понимает, что его просто попросили «подержать». Это не его травка.

Я соскальзываю на стершийся черно-белый мозаичный пол и прислоняюсь спиной к двери. Я ни за что не могу сейчас зайти в дом.

– Ты наказан, месяц будешь сидеть дома! – кричит Лео.

– Ты не можешь так поступить! У меня билеты на рестлинг, там будет драться Андре Гигант! – вопит Конрад. – Я веду Лесли!

– Отдай их Элле.

– Я купил их на деньги, которые получил на Рождество от мамы, – всхлипывает Конрад. – Ты мудак. Ненавижу тебя.

Я делаю домашку по алгебре у себя за столом, когда на пороге появляется Конрад.

– Держи, стерва, – говорит он и бросает мне билеты.

– Чем я виновата? – спрашиваю я. – Я даже не люблю спорт.

Март

Меня будит шелест бумаги. В щели между моей закрытой дверью, на которой теперь есть крючок, торчит угол оранжево-белой книги в мягкой обложке. Я с ужасом смотрю, как «О мышах и людях» медленно движется вверх. Доходит до металлического крючка и поднимает его. Книга исчезает. Поворачивается ручка.

– Мам? – зову я, прежде чем он успевает открыть дверь. – Это ты?

Я слушаю, как его крадущиеся шаги удаляются по коридору, а потом заново запираю дверь на крючок.

Апрель

С того дня, как мы приехали к бабушке с дедушкой в Коннектикут, все время моросит унылый дождик. Бабушка все повторяет, что без апрельских дождей не будет майских цветов, но эта погода навевает мысли скорее о чем-то мрачном, нежели о свежих красках новой весны. Мы с Анной приехали погостить у дедушки с бабушкой на две недели. У бабушки Миртл стало плохо с сердцем, и она чувствует постоянную слабость. Ей пригодится помощь по дому. У Анны начались весенние каникулы, и она хочет провести бо́льшую часть времени с ними.

– Кто знает, когда я в следующий раз вернусь из Калифорнии. Они могут уже умереть к тому времени, – говорит она, когда звонит рассказать мне свой план.

– Как мило. Мы все будем так по тебе скучать.

– Ты же знаешь, что будешь, – усмехается Анна.

– Знаю. Я уже скучаю.

Теперь мы с Анной лежим в нашей старой комнате на кроватях, на которых провели последние три дня, читая книжки, которые бабушка Миртл взяла для нас в библиотеке. «Будет чем заняться, пока эта противная погода не переменится», – сказала она, выдавая нам по толстой книге. «Война и мир» для Анны, «Грозовой перевал» для меня.

Я подношу книгу к лицу, вдыхаю запах страниц. Обожаю, как пахнут библиотечные книги – их аромат будто богаче, чем у обычных книг, и вызывает в воображении блистательные ушедшие эпохи, мраморные лестницы во дворцах, сенаторов.

Анна, зевая, потягивается.

– Эта книга слишком длинная. И слишком русская. Такая напористая мужская проза. Никогда ее не закончу. Лучше поищу себе что-нибудь другое в книжном шкафу.

Оставшись одна, я слежу взглядом, как стекают по стеклу капли дождя. Не отрываясь, смотрю во мглу за окном. Яблоня стала тенью в тумане, ее мокрые черные ветки стучат по стеклу. Мне все равно, если дождь будет идти целый месяц. Я просто счастлива находиться здесь, где я в безопасности, где могу проводить время со своей веселой, бесцеремонной, саркастичной сестрой, где могу спать спокойно, зная, что какой бы старенькой и слабой ни стала бабушка, она будет любить и оберегать меня, печь мне свежие вафли, мыть мне голову детским шампунем в раковине на кухне, совсем как когда я была маленькой, смывая сладковатый керосиновый запах теплой водой, пока моя изогнутая под неестественным углом шея прижимается к холодному керамическому краю раковины. Однако даже здесь подсознательная привычка не терять бдительности не дает мне уснуть всю ночь. Я лежу в темноте, слушая успокаивающее посапывание Анны, прежде чем провалиться в тревожный сон.

– Хреново выглядишь, – заметила Анна, приехав из Калифорнии.

– Бессонница, – ответила я.

– А я-то подумала, кто-то поставил тебе фингалы под оба глаза.

Когда Конрад только начал ходить ко мне в комнату, я хотела позвонить Анне и рассказать ей. Но я знала, что Анна все передаст маме, даже если я заставлю ее дать обещание не делать этого. Анна не такая, как я. Конфликт для нее родная стихия. Ей плевать, что подумают другие. У нее нет потребности всем нравиться. Анна – боец. Она бы ни за что не позволила Конраду делать что ему вздумается. И не поняла бы, почему я позволяю. Ей не понять, что единственным способом защититься от позора и унижения для меня было отрицать произошедшее. Но если бы я рассказала Анне, та бы призвала Конрада к ответу, сдернула бы покров, по-своему обнажила меня. Конраду бы стало известно, что я с самого начала знала его грязный секрет. А потом, когда все закончилось, я подумала: ничего ведь ужасного не произошло. Да, он трогал себя, но ни разу не касался меня. Никому не нужно об этом знать. Но недавно его ночные визиты возобновились, и я пожалела, что не рассказала, когда могла.

Анна возвращается с дедушкиным «Великим Гэтсби» в руках.

Я поднимаю на нее глаза, когда она заходит.

– Ты же его уже сто раз читала.

– Это первая редакция, – с благоговением отвечает она.

– Дедушка разрешил тебе его взять?

– Я не стала его беспокоить. Он наверху, в кабинете. – Анна устраивается на кровати. – В любом случае, я не собираюсь его читать, хочу просто лежать на кровати и гладить его. Кто знает, может, мы с ним даже дойдем до чего-то серьезного.

– Вот придурочная, – смеюсь я.

– Да, – произносит Анна. – Для девушки в этом мире лучше всего быть маленькой красивой дурочкой.

– Никто не поможет мне с ужином? – зовет из кухни бабушка Миртл. – Нужно почистить картошку.

– Я схожу, – говорю я Анне. – А ты оставайся и обжимайся со своим романом. Можно я лучше почищу морковку? – спрашиваю я, выходя из комнаты. – У меня не очень хорошо получается чистить картошку.

Когда я это делаю, у меня всегда получаются какие-то бледные кубики, и бо́льшая часть картошки остается на шкурке. Бабушка Миртл расстроится, а я ненавижу ее расстраивать.

– Давай ты лучше сбегаешь к воротам за почтой, – предлагает бабушка. – Я так и не забрала ее сегодня.

Она идет к раковине и принимается чистить картошку. Тончайшие очистки элегантно падают в раковину. Я подхожу к ней и трусь носом о ее шею, тихо фыркая, как пони.

– Какая же ты глупышка, – говорит она. Но улыбается. – Если хочешь надеть мои галоши, они в прихожей.

Морось снаружи сменилась полноценным ливнем. В небе вспыхивает молния, подсвечивая надгробия через дорогу. За ней следует раскат грома.

Май

Я просыпаюсь вся в поту, спиной к двери. Я заснула во время своего ночного караула. Свет фонаря отбрасывает на стену надо мной тень от дерева – ведьмины пальцы. Я не вижу Конрада, но он стоит позади меня, у кровати. Смотрит на меня. Решает. Я ворочаюсь и бормочу, будто бы во сне, ожидая, что он уйдет. Но он не уходит. Его палец касается моей лодыжки, ползет вверх по ноге, останавливается у края ночнушки. Прижимается к моему бедру. Мягкое влажное прикосновение. И тут я понимаю, что это не палец. Я резко дергаюсь в сторону, прежде чем успеваю себя сдержать. Слишком быстро. Слишком бодро.

– Элла? – тихо окликает он.

Я сворачиваюсь в клубок, сгибаю спину, притягиваю колени к груди и хнычу, как будто мне снится кошмар.

– Это не павлин, – бормочу я. Еложу рукой по простыни. – Твой дом здесь.

Конрад отступает в тень. Ждет, когда я успокоюсь. После того как мое дыхание выравнивается, он выходит из комнаты. Дверь вздыхает у него за спиной.

16

1983 год. Июнь, Нью-Йорк

Еще только восемь утра, а в городе уже парилка, стоит пыльный серый запах нагретых тротуаров, собачьей мочи, пятен бензина на асфальте и тонкий душистый аромат липы. Сегодня мы уезжаем в Бэквуд. Машина ждет возле дома. Я помогаю Лео грузить вещи. Ему не терпится отправиться в путь. Впереди шесть часов езды, и он хочет успеть до пробок. Но маме все еще не удалось поймать кота, и в машину уложена только половина вещей, потому что Конрад, которому поручили сносить вниз наши сумки, двигается так медленно, будто плывет сквозь вязкий мед.

– Не можешь чуть быстрее шевелить своими короткими ногами? – бросает Лео.

– Урод, – шипит Конрад.

Лео молчит.

Мама высовывается из окна нашей квартиры на третьем этаже.

– Элла, положить твой ирригатор? Да, и мне нужно, чтобы ты сбегала в супермаркет и взяла мне еще одну коробку. Чтобы можно было насыпать туда кошачий наполнитель на то время, пока мы едем.

Когда все вещи наконец в машине, мама выходит из здания с корзинкой для пикника и кошачьей переноской.

– Он прятался под кроватью, – говорит она, ставя переноску на заднее сиденье и вручая мне корзинку. – Элла, можешь поставить себе под ноги? Лео не хочет останавливаться пообедать по дороге. Там яблоко и три нектарина. Я сделала сэндвичи с арахисовым маслом, майонезом и ростбифом. – Она садится впереди и обмахивается, как веером, каким-то старым уведомлением с приборной панели.

Я двигаю переноску на середину, чтобы отгородиться от Конрада.

– Почему нельзя было взять машину с кондиционером? – возмущается Конрад.

– Ты через несколько часов будешь плавать в пруду. – Лео захлопывает заднюю дверь.

Я открываю окно, впуская влажный ветерок. Не могу дождаться, когда окажусь в лесу. Анна проводит лето на еврейской ферме в Северной Калифорнии, поэтому домик будет полностью в моем распоряжении. Я записалась на занятия по ходьбе под парусом. И этим летом вернется Джонас. В прошлом году родители увезли его с собой в академический отпуск во Флоренцию. Его мама работает над биографией Данте. Предвкушаю, как снова его увижу. Интересно, он сильно изменился или я по-прежнему его выше?

Пробки такие, что машины стоят бампер к бамперу. Где-то в Род-Айленде у нас перегревается радиатор. Лео, чертыхаясь, сворачивает на обочину.

– Мне все равно надо размять ноги, – произносит мама.

В двадцати метрах от нас заглохла еще одна машина. На здоровенном билборде за ней человек в костюме зебры рекламирует автосалон. Я смотрю, как машины ползут мимо, с легкой обидой, как будто нас лишили нашего законного места в пробке.

– Я налила воды в пустую бутылку из-под молока воды на всякий случай, – говорит мама. – Она где-то за тобой, Конрад.

– Не передашь мне эту воду, Кон? – Лео отстегивает ремень безопасности. – Нужно выпустить жар из-под капота. Охладить радиатор.

Конрад оглядывается через плечо.

– Слишком далеко. Я не дотянусь.

– Тогда выйди из машины и открой багажник.

– Ты же уже выходишь, сам и достань.

– Я достану, – вызываюсь я, прежде чем Лео успевает ответить. Лезу через спинку сиденья, тянусь через чемоданы, бумажные пакеты с продуктами, корзинку с грушами и хватаю воду. – Достала, – хрюкаю я от натуги.

– Элла, ты ангел, – говорит Лео. – А с тобой, Конрад, я разберусь позже, – добавляет он с холодным презрением в голосе.

– А с тобой я разберусь позже, – тихо передразнивает Конрад отца. Потом прожигает меня ненавидящим взглядом. – Жополизка.

Мамин кот воет и скребется в своей коробке между нами.

Когда мы наконец доезжаем до Бэквуда, уже почти полночь. Дача была заперта на всю зиму. Каноэ сложены на веранде. Все покрыто пыльцой и паутиной. Какое-то большое животное умудрилось забраться в дом зимой и посшибало тарелки с открытых полок. Весь пол в гостиной усыпан керамическими осколками. Мыши, как обычно, устроили себе гнездо в ящике со столовыми приборами. Между зубцами вилок присохли их какашки, на чайных ложечках – плацента. Горячая воды перекрыта. Ни у кого нет сил стелить постель.

Я писаю в кустах, потом иду к своему домику и падаю на голый матрас. Я так счастлива здесь находиться. Я лежу, слушая оглушительное кваканье лягушек, тишину деревьев, а в слуховое окошко светит полная луна. Раздается треск ветки. Что-то движется у моего домика. Я затаиваю дыхание. Жду. Шаркающие шаги удаляются в сторону пруда. Вскоре слышится плеск и тихий звук, похожий на плач младенца. Я встаю с кровати, на цыпочках подкрадываюсь к затянутой сеткой двери и, выглянув наружу, жду, когда глаза привыкнут к темноте. На мелководье ловят рыбу крупная енотиха-мама и четыре ее детеныша. Почуяв меня, она замирает и принюхивается, потом возвращается к своему занятию. Проводит лапой по воде и достает рыбу. Стараясь ступать бесшумно, я выхожу на тропу. Енотиха настороженно застывает. Я делаю шаг вперед. Она поворачивает ко мне свою бандитскую морду и рычит. За считаные секунды зверьки исчезают за деревьями. От них не остается ни следа. Только легкая рябь на поверхности пруда. Луна светит так ярко, что мне видно гальку под водой. Я стаскиваю ночнушку, захожу по пояс в воду среди камышей и растворяюсь в пруду. Я никогда раньше так не плавала – ночью, голышом, в тишине. Ощущение такое, будто я занимаюсь чем-то таинственным, роскошным.

Выйдя на берег, я стряхиваю с себя воду, взлетаю по ступенькам своего домика и закрываю за собой дверь.

В этот миг из темноты появляется рука и зажимает мне рот.

– Я следил за тобой, – шепчет Конрад мне на ухо.

У меня душа уходит в пятки. Все тело холодеет от ужаса. Я кричу, но слышно только сдавленное мычание.

– Тебе надо купаться голышом каждую ночь, – вздыхает он, проводя рукой по моему обнаженному телу. – У тебя такая мягкая упругая кожа.

Он толкает меня на кровать.

Я пытаюсь вырваться, но его хватка слишком крепка.

– Ты знала, что я смотрю, – говорит он.

– Конрад, перестань, – умоляю я.

– Любишь дразнить, да? Тебе нравится. Ты позволяла мне приходить к тебе по ночам. Никогда не просила меня уйти. Я знаю, ты только притворялась спящей.

Я, отчаянно вырываясь, мотаю головой.

– Неправда, – только и удается прошептать мне.

– Я рассказал всем друзьям, что ты даешь мне себя трогать.

Он вонзается в меня. Я чувствую обжигающую боль, когда он рвет мне плеву. Раздирает меня на части. Я думаю о енотихе, которая слушает мой тихий младенческий плач с вершины дерева. Когда он кончает, я рыдаю.

В небе порхает лазурная птичка, перелетая от дерева к дереву. Я лежу, свернувшись в позе зародыша, на мшистом берегу моего тайного ручья в чаще леса. Когда Конрад ушел, я побежала в баню и залезла под горячую, как кипяток, воду. Чтобы выжечь его из себя. Но ничего не получилось. Я больше не я. Не могу вернуться домой. Не могу остаться здесь. Я не дам ему испортить для меня это место. Это мой пруд. Мой лес. Мне нужно поспать. Ночь ненавидит меня. Я ходячий мертвец.

Несколько часов спустя я прихожу в себя, онемев от холода, со стучащими зубами, в мокрой от пота одежде. Поначалу я не понимаю, где нахожусь, все еще пребывая в тумане ускользающей, но никак не уходящей грезы. Мне хочется остаться здесь, но нельзя. Я умываюсь в холодном ручье, приглаживаю волосы. Мое тело кажется мне отвратительным. Нужно вернуться домой. Я никогда не смогу вернуться домой.

Я тайком пробираюсь обратно к дому и прячусь в кустах рядом с дверью в кладовку. Единственная моя цель – стать невидимой, прокрасться мимо, найти какую-нибудь щель, свернуться в ней и крепко зажмуриться, чтобы не видеть ничего, кроме темных пятен перед глазами. Машины Лео нет на месте. Мама одна готовит ужин на кухне. Я слежу за ней из-за листьев, как из-за жалюзи. Она напевает, наливая воду в большую кастрюлю. Я делаю шаг по направлению к ней. Она настороженно поднимает голову, как будто почувствовав мое присутствие, словно лань. Закрывает воду, подходит к окну и выглядывает. Я жду, когда она отвернется, потом вылезаю из-за кустов и захожу в дом через дверь в кладовку.

– Вот ты где! – восклицает она. – Я не видела тебя весь день. Уже начала беспокоиться.

– Я прогулялась в город.

– Заходил твой друг Джонас.

– Где все?

– Лео с Конрадом поехали в магазин. Я забыла пиво. Будем сегодня есть тако с луфарем.

– Я, наверное, пропущу ужин. Ужасно болит живот.

Мама режет капусту – растет горка светло-зеленых косточек.

– Мам?

– А? – откликается она, не оборачиваясь.

– Мне нужно тебе что-то сказать.

– Не подашь мне сметану? – Она вытирает нож кухонным полотенцем и берет пучок мытой петрушки. Встряхивает.

– Мам!

– Пожалуйста, не говори со мной таким тоном, ты же знаешь, я этого терпеть не могу.

Слышится шум приближающегося мотора.

– Отлично, – произносит мама. – Они вернулись. Можно начинать жарить рыбу. – Она наливает в чугунную сковородку немного оливкового масла, бросает раздавленные дольки чеснока. – Ну, говори.

Хлопает дверь машины.

– Кажется, у меня температура.

Она трогает мне лоб тыльной стороной ладони.

– Ты действительно немножко горячая. – Идет к раковине и наливает стакан воды. – Выпей. Принесу тебе аспирин, как только положу рыбу на сковородку.

Я иду по тропе к своему домику и останавливаюсь возле него, боясь зайти внутрь, боясь того, что я там увижу.

Но, на удивление, внутри ничего не изменилось. Никаких следов насилия, запаха страха. Мой желтый пол все так же жизнерадостно ярок. Мама оставила на матрасе стопку свежего хлопкового постельного белья с наволочками в цветочек. Ничего не изменилось, кроме меня.

* * *

Четыре дня я, дрожа и рыдая, не покидаю своего домика, благодаря чему мне удается избегать встречи с Конрадом. По ночам я запираю дверь и подпираю ее стулом. Мама думает, что я подхватила желудочную инфекцию. Я запихиваю палец в горло, чтобы вытошнить в мусор еду, которую она мне приносит. По нескольку раз спускаю воду в туалете, притворяясь, что у меня понос. Мама никого ко мне не пускает. «Последнее, что нам нужно, это чтобы ты заразила остальных». Приносит мне куриный бульон с рисом и холодный компресс. Маму нельзя назвать сердобольной, но она всегда отлично ухаживала за больными. Каждый день приходит Джонас, но она говорит ему идти обратно.

В понедельник утром – первый день моих занятий по хождению под парусом – я чудом выздоравливаю. Мама полна сомнений, но я заверяю ее, что позвоню домой, если мне станет нехорошо. Морской воздух поможет мне оправиться, говорю я ей. Она отвозит меня в яхт-клуб на той стороне мыса, что обращена к заливу и высаживает у причала.

– Лео заедет за тобой в пять.

– Я думала, ты меня заберешь.

– Лео все равно нужно ехать в город. Он повезет Конрада купить новые плавки. Выяснилось, что те, которые Конрад взял с собой, больше на него не натягиваются.

– Зачем ему вообще плавки? Он почти не заходит в воду. Я не хочу, чтобы меня начало тошнить в машине с Лео.

Мама вздыхает.

– Ладно. В пять часов.

Я смотрю ей вслед, потом поворачиваюсь к яхтам. Мое тело кажется чужим, слабым, прозрачным. Но я счастлива находиться вдали от дачи, вдали от Конрада.

На причале в ожидании инструктора стоит группа ребят. В стороне от них, свесив ноги в воду, лицом к заливу сидит Джонас и зарисовывает что-то, привлекшее его взгляд.

– Привет, – говорит он, как будто мы только вчера виделись.

– И тебе привет. Что ты тут делаешь?

– Учусь ходить под парусом.

Я останавливаюсь в нескольких шагах от него, боясь, что он почует идущий от меня запах стыда, но он вскакивает и, улыбаясь от уха до уха, подходит, чтобы заключить меня в медвежьи объятия. Я поражена тем, как сильно он изменился – по-прежнему загорелый и всклокоченный, без рубашки, но сейчас он кажется гораздо старше четырнадцати. Ростом не менее 180 сантиметров, он стал настоящим красавцем. Когда мы обнимаемся, я на мгновение чувствую непривычную робость. Жалею, что не помыла голову.

– Ты так изменился, – замечаю я, стряхивая это чувство. – Но те же дурацкие шорты.

Джонас смеется.

– Стал в десять раз больше, но да, ты же знаешь, я раб привычки. А как ты поживаешь?

От неискренности меня спасает появление инструктора, который кричит нам хватать спасательный жилет и лезть на борт, по трое в лодку. В море стоят на якоре пять маленьких парусников. Они похожи на леденцы с их полосатыми парусами всех цветов радуги: зеленого, красного, оранжевого, лимонного, бирюзового и лавандового.

– Надеюсь, ты не против моего присутствия, – начинает Джонас, когда мы залезаем в лодку. – Твоя мама сказала, что ты записалась. Я получил все твои открытки. Спасибо.

– Шутишь? Конечно, я счастлива тебя видеть.

И это правда.

– Ты тоже изменилась, – замечает Джонас.

– У меня был желудочный грипп.

Я теперь неприкасаемая.

Он разглядывает меня.

– Нет, – говорит он. – Не думаю, что дело в поносе.

– Фу-у.

– Вот-вот.

– Наверное, я потолстела.

– Ни капельки. Ты очаровательнее, чем когда-либо.

– А ты чудаковатее, чем когда-либо, – смеюсь я. Но я рада, что он так думает.

В нашу лодку забирается девочка постарше и расталкивает нас.

– Меня зовут Карина, – представляется она. – Я ходила сюда в прошлом году.

После чего завладевает грот-шкотом. Отпихивает нас в сторону.

Мы выходим в бурные воды залива. Идущая впереди лодка опрокидывается. Кто-то встает на шверт и выпрямляет ее. Мокрый парус хлопает о мачту. Ребята вылезают из воды, все вымокшие, но счастливые, и выжимают футболки. Тянут гик, хватаются за канат. Инструктор носится вокруг стайки наших лодок в маленькой белой моторке.

– Поворот оверштаг! Руль под ветром! Смотрите, чтобы не ударило гиком! Тяните шкот!

– Это он по-китайски или по-древнегречески? – спрашивает Джонас. – Ни слова не понимаю.

Мы смеемся, но уже через час Джонас управляет лодкой, как настоящий моряк, и, задвинув любящую покомандовать Карину на второй план, кричит мне, чтобы я подтянула канат, завязала узел, накренилась. Наш парус хлопает на ветру, мы поворачиваем зигзагом, не замедляя хода. Ничего вокруг не имеет значения. Я счастлива дышать. Счастлива быть рядом с Джонасом. Там, где Конрад меня не достанет. «Я справлюсь», – думаю я, когда мы плывем все дальше и дальше. Смогу это пережить. Никому не нужно знать. Положу под матрас кухонный нож. Если он тронет меня снова, я его убью. Эта мысль поднимает мой дух. Я закрываю глаза и позволяю соленому ветру трепать мое лицо.

17

Июль

Воскресенье. Сегодня у нас нет занятий. Мы с Джонасом решили устроить пикник на пляже. Мы переправимся на каноэ через пруд и дойдем до океана с того берега, чтобы Джонас мог порыбачить на обратном пути. Когда он приходит, я делаю на кухне сэндвичи с ветчиной и сыром. В корзинке уже лежат банка с маринованными огурчиками и термос с холодным чаем. Я бросаю к ним салфетки, печенье и пакет с вишней. Джонас, облокотившись о рабочую поверхность, смотрит, как я плотно заворачиваю сэндвичи в вощеную бумагу.

Затянутая противомоскитной сеткой дверь открывается и снова захлопывается. Конрад садится за стол на веранде. Я иду в кладовку и сую голову в холодильник, притворяясь, будто что-то ищу.

С того вечера я всегда запираю дверь на ночь, но днем я уже снова чувствую себя в безопасности, когда не остаюсь наедине с Конрадом. Когда не смотрю на него. Я стала зашоренной лошадью. Конрад ведет себя так, будто ничего не произошло, но стал непривычно заботливым: отодвигает мне стул за ужином, наливает воды в стакан.

– Настоящий джентльмен, – улыбается мама.

– Привет, Конрад, – говорит сейчас Джонас.

– Что нового? – хрюкает Конрад.

– Да так, ничего. Элла собирает еду, чтобы устроить пикник на пляже.

– Что она готовит?

– Сэндвичи с ветчиной и сыром.

– Может, я пойду с вами.

– Хорошо, – кивает Джонас.

Банка с дижонской горчицей выскальзывает у меня из руки и разбивается, забрызгивая все вокруг желтым.

Я сажусь на корточки и собираю осколки.

– Все в порядке? Ты не порезалась? – спрашивает Джонас, заходя в кладовку, чтобы мне помочь.

– Все нормально, – бормочу я. – Просто повсюду стекло и горчица.

– Конрад хочет присоединиться.

– В каноэ не поместятся три человека.

– Я могу порыбачить потом. Окуни же никуда не денутся.

– Нужно было сначала спросить меня.

– И что я должен был сказать? «Погоди секунду, сначала я спрошу у Эллы, хочет ли она, чтобы ты шел с нами… Ой, извини, она не хочет?» Было бы, мягко говоря, неловко.

– Мне нужны метла и мокрая газета! – рявкаю я.

– Ты уверена, что все в порядке?

– Да, – бросаю я, отворачиваясь от него. – Хватит спрашивать.

Мы идем гуськом по тропе, которая ведет к пляжу через лес: сначала Конрад, потом Джонас, потом я.

Джонас пытается поддерживать разговор с Конрадом. Я замедляю шаг и позволяю им уйти вперед. Когда они пропадают из виду, я сгибаюсь, судорожно хватая ртом воздух. Я ошиблась. Я не справлюсь. Не могу находиться рядом с ним. Плавать в море, улыбаться в одном купальнике, зная. Зная, что он знает. Паника внутри кажется мне змеей, выползающей у меня изо рта.

Джонас где-то далеко впереди зовет меня.

– Наступила на что-то острое! – кричу я. – Я догоню.

Мне хочется развернуться и побежать домой, запереться в комнате. Вместо этого я закрываю глаза и заставляю себя успокоиться, идти дальше. Я ходила по этой тропе столько раз, что узнаю каждый корень, каждое дерево. Я знаю, что за следующим поворотом увижу оплетающие деревья и кусты дикие лозы, сладкие гроздья винограда сорта конкорд, висящие с благородного лавра, – следы фермы, которая была на этом заросшем лесом холме сотню лет назад. Знаю, что за виноградом тропа станет шире и круче. Я поднимусь на вершину холма и спущусь в ложбину между дюнами, где бежит параллельно морю старая грунтовая дорога. А дальше, поднявшись на вершину следующей дюны, я дойду до деревянной хижины, покосившейся, но все еще целой, построенной во время войны, чтобы следить за приближением немецких подлодок. Мы с Анной играли там в куклы, когда были маленькими. Буду стоять там, глядя на безбрежный океан, мой океан. Я знаю это место. Это мое место, не его.

Пляж широк и красив. Время отлива. Конрад уже по колено в воде. Кожа у него на спине кажется ярко-белой на фоне уродливых красных плавок. На плечах россыпь веснушек. Я с надеждой смотрю, не появится ли на поверхности воды акулий плавник. Потом сбегаю по отвесному склону дюны, держа полотенце так, что оно развевается за моей спиной, как парус.

Сажусь в метре от Джонаса.

– Эй. – Он хлопает по полотенцу рядом с собой, но я делаю вид, что не замечаю.

Конрад ныряет под волну и барахтается. Его толстые ноги торчат из воды, как гигантские пальцы, показывающие знак победы, пока море наконец не позволяет ему принять вертикальное положение.

– Вы что, поссорились?

– Нет, все как всегда: он козел, и я его ненавижу.

– Тогда почему ты так агришься на меня?

– Я не агрюсь. Просто ты испортил хороший день. Ничего страшного.

– Я не портил день, Элла. Посмотри, он прекрасный, идеальный. Даже Конрад рад быть здесь.

– Какое счастье. – Я встаю. – Пойду прогуляюсь по берегу. А вы развлекайтесь. Все равно сэндвичей не хватит на троих.

– Можешь съесть мои, если перестанешь психовать.

– Не разговаривай со мной таким тоном! – рявкаю я и быстрым шагом удаляюсь к линии прибоя, ненавидя себя. Конрад испортил пруд, испортил Бумажный дворец, испортил меня. Но я не позволю ему встать между мной и Джонасом, запятнать единственное, что мне осталось, своими черными чернилами каракатицы.

Конрад прыгает на волнах спиной ко мне. Я нагибаюсь и подбираю неровный камешек – мое сердце, думаю я, со всей силы швыряя его в Конрада, метя в голову. Но я промахиваюсь, и камень исчезает в воде в метре от своей цели. Я всегда бросала, как девчонка, и меня это бесит. Это слабость, которую видят другие. Я смотрю вниз в поисках камня получше. Каждый раз, как волны отливают, на гладком мокром песке появляются сотни маленьких ямок в тех местах, где торопливо зарылись моллюски, прячась от остроглазых чаек в небе. Я нахожу идеальный камень – серый, размером с мандарин, с рельефной белой полосой посередине. Когда я выпрямляюсь, Конрад смотрит на меня. Я кладу камень в карман, чтобы воспользоваться им позже, и ухожу вдоль берега, не останавливаясь, пока он не превращается в незначительную точку на горизонте.

* * *

Когда я возвращаюсь домой с пляжа, Джонас ждет на крыльце моего домика, держа что-то в сомкнутых ладонях.

– Смотри, – показывает он мне древесную лягушку размером с пуговицу.

– Мило, – говорю я. – Почти на сто процентов уверена, что у тебя теперь все руки в лягушачьей моче. Они писаются, когда их берешь.

Я проталкиваюсь мимо него и распахиваю дверь.

– Да, – соглашается Джонас. – Это инстинктивная реакция на страх.

– Значит, увидимся в понедельник.

– Элла, подожди. Прости меня. – Он кладет лягушку на землю и смотрит, как та упрыгивает прочь.

– За что?

– Не знаю. Но ты так на меня сердита. Пожалуйста, не сердись. Разве я уже недостаточно наказан? Он только и говорил, что о рестлинге и Ван Халене – две мои самые нелюбимые темы.

Он выглядит, как маленький мальчик. Я чувствую себя ужасно. Джонас ни в чем не виноват, но я не могу сказать ничего, что все объяснило бы, потому что не могу ничего рассказать.

– Это тебе еще повезло, могло быть и хуже. – Я сажусь рядом с ним. – Прости, что вела себя так.

Через три недели занятий нас с Джонасом переводят на лодку побольше. Нам обоим выдают по маленькому значку-нашивке. Джонас – прирожденный мореход, но из меня получается неплохой помощник капитана, и я чувствую покой, находясь с ним на воде. В лодке помещается шесть человек, но инструктор хочет, чтобы мы были «самодостаточными» и могли управлять ею вдвоем. Поэтому сегодня мы с Джонасом одни. Дождь моросит все утро, и мы ушли далеко в море в наших желтых непромокаемых плащах. Непостоянный ветер меняет направление каждые десять секунд. Меня уже столько раз ударило гиком, что даже Джонас перестал надо мной смеяться.

– Это просто нелепо! – кричу я.

– Согласен. Давай вернемся. – Он поворачивает парус и пытается лечь на другой галс, но ветер отказывается сотрудничать. Наша лодка подпрыгивает на волнах, парус повис.

– Надо позвать инструктора, – говорю я. – Он придет за нами, если будет нужно, и дотащит нас на буксире.

– Ни за что. Это наше первое плавание только вдвоем. Парус сейчас надуется.

Но вместо этого дождь начинает хлестать с такой силой, что мои уши заливает стекающей с волос водой. Мне больше не видно причала. В тумане рядом с нами учитель буксирует другую лодку.

– Я позову его.

– Еще пять минут.

– Я сейчас околею от холода.

Джонас встает, возится с кливером.

– Ладно. Пять минут. – Я поднимаю воротник и прячусь от дождя в открытой рубке.

Джонас, прислонившись к мачте, смотрит в пелену дождя, будто ищет в ней ответы.

– О чем задумался? – спрашиваю я.

Из тумана вылетает чайка и садится на носу. Наклоняет голову набок и не мигая смотрит на Джонаса. Джонас отводит взгляд первым.

– Не хочу тебя рассердить, – отвечает он.

– Я не буду сердиться.

Обреченно вздохнув, он садится рядом.

– Вы с Конрадом когда-нибудь, ну, знаешь, занимались чем-нибудь таким?

– Чем-нибудь таким? – Я аж поперхнулась. – Каким таким? Что это вообще значит? Почему ты спрашиваешь?

– Просто он сказал кое-что тогда на пляже, когда ты ушла.

Я готовлюсь к худшему.

– Что? Что он сказал?

– Сказал, что ты давала ему себя трогать. Что вы дурачились. Что мне не стоит питать надежд.

У меня изо рта вырывается истерический смех. Горло сжимается, не давая вдохнуть.

– Это омерзительно.

Джонас с облегчением смеется.

– Ну, по сути вы ведь не родственники, хотя когда я представил себе это, меня затошнило.

– Что с ним не так? Как же я его ненавижу! Я скорее умру, чем дам ему себя трогать, – говорю я дрожащим голосом.

– Я так и подумал, что это неправда.

Я заставляю себя не плакать при Джонасе, но слезы против воли катятся по щекам.

– Элла, забудь. Это была просто скотская шутка. – Джонас краем футболки вытирает мне щеки от дождя и слез. – Значит, я все-таки могу питать надежды?

– Я слишком старая для тебя, – говорю я, хотя сама себе не верю.

– Я знаю, что ты так думаешь, но ты ошибаешься.

– И ты слишком хорош для меня.

А вот это правда.

Он достает из кармана дождевика раскрошившееся шоколадное печенье с мятой и разламывает пополам.

– Пообедаем?

В его движениях, во всем, что он делает, есть что-то такое милое и невинное, что у меня разрывается сердце, и я снова заливаюсь слезами.

– Что такое? Ты не любишь мяту?

У меня вырывается всхлип – наполовину смех, наполовину крик боли. Конрад украл у меня все. Я никогда больше не буду милой и невинной. Никогда не буду чистой. Я всегда представляла, что мой первый раз будет с любимым человеком. С кем-то вроде Джонаса. И теперь я захлебываюсь в рыданиях; весь стыд и ужас, которые я держала в себе, выливаются из меня судорожными вдохами.

– Элла, пожалуйста, перестань. Прости, что я об этом заговорил. Я идиот.

Я пытаюсь остановиться, выровнять дыхание, но чем больше стараюсь, тем сильнее плачу. Туман над морем усиливается, он уже такой густой, что заглушает мои всхлипы, превращает нас обоих в тени.

– Ему нравится надо мной издеваться. Мы это знаем. Не надо мне было ничего говорить. Пожалуйста, перестань плакать.

Мне хочется все ему рассказать, снять это бремя со своих плеч, но я не могу. Ему всего четырнадцать, поэтому я сама должна нести эту стаю воронья у меня в животе. Мои внутренние раны затянутся, пусть и оставят шрамы. И в следующий раз я буду готова, вооружена чем-то внушительнее таблеток. Издалека доносится предупреждающий звон колокола.

– Нужно возвращаться, – удается мне выдавить сквозь слезы и сопли.

– Элла, я не понимаю. Пожалуйста, перестань плакать. Это же неправда, – он растерян, встревожен. – Или случилось что-то, о чем ты мне не рассказываешь?

Я смотрю вниз, на свои промокшие насквозь кроссовки. На дне лодки уже собралось несколько сантиметров воды. Я шлепаю по ней кроссовкой, поднимая брызги, потом вытираю лицо рукавом дождевика.

Я чувствую, как Джонас разглядывает меня, пытаясь понять, что происходит.

– Конрад сделал тебе больно?

– Нет, – шепчу я.

– Клянешься жизнью?

Я киваю, но, должно быть, лицо предает меня, потому что он внезапно содрогается, будто пронзенный острым клинком осознания.

– Боже.

– Не говори никому. Никогда. Никто не знает.

– Элла, обещаю, он никогда больше тебя не коснется.

Я смеюсь, но мой смех холоден, горек.

– Такое же обещание я дала себе в первый раз, как он пришел ко мне в комнату.

Над нашей лодкой проползает большая тень. Мгновение она висит над нами, а потом скользит дальше и исчезает в тумане. Лодка мягко покачивается на волнах, пока я рассказываю Джонасу все.

18

Август

Самые чудесные летние дни приходят после ливня. В насыщенной синеве парят белые кучевые облака, воздух так свеж, что его хочется пить. После вчерашней грозы небо стало чистым-пречистым. Я просыпаюсь, не помня ни о чем плохом, – может быть, даже улыбаюсь, но потом воспоминания возвращаются, и я мечтаю, чтобы они исчезли. Снаружи моего домика трещит ветка, стонут ступеньки. За противомоскитной сеткой на двери появляется лицом мамы.

– Почему у тебя заперто? – спрашивает она, дергая за ручку.

– Иногда само зацепляется. – Я вскакиваю и отодвигаю задвижку.

– Разбери это, пожалуйста, – она сваливает мне на кровать аккуратную стопку свежевыстиранной одежды. – Лео предлагает сегодня покататься на старой папиной лодке.

Дедушкин старый парусный ялик все лето простоял на прицепе возле нашего дома, собирая иголки.

– Мы собираемся выдвинуться часов в одиннадцать, чтобы поймать отлив, так что вставай. Хватит валяться.

– Я, наверное, останусь дома, если вы не против. У меня сегодня нет настроения.

– Лео хочет провести день всей семьей. Мы устроим пикник, а потом поплывем до конца мыса.

Мыс заканчивается все уменьшающейся полоской песка, которая изгибается вокруг залива, словно в оберегающем объятии, – последний барьер между цивилизацией и открытым океаном. Туда можно доплыть с причала на городском пляже, а там – бросить якорь на теплом прозрачном мелководье, наблюдать за копошащимися в водорослях крабами, искать моллюсков во время отлива. Но если обогнуть оконечность мыса, то уже через три минуты окажешься перед открытым океаном, и между тобой и Португалией не будет ничего, кроме редких яхт, держащих курс на укромную гавань, далеких рыбацких лодок, идущих в морской заповедник у Бостона за палтусом и голубым тунцом, да выскакивающими из воды китами.

– Почему мне обязательно надо с вами? Почему вы с Лео не можете сделать это одни? В любом случае, мы все не поместимся.

В ялике едва хватает места двоим, максимум, троим. А Лео огромный, он один легко сойдет за двоих.

– Мы поплывем по двое за раз. Конрад тоже едет.

– Ни за что. Я не поплыву с Конрадом.

Мама вздыхает.

– Элла, я прошу тебя поехать с нами.

– Ужасный план. Он же в воде как большой толстый кот.

– Не вредничай, тебе не идет.

– Но это правда.

– Почему ты так жестока к нему? Что Конрад тебе сделал? – мама сокрушенно качает головой.

– Ладно. Но только если Джонас тоже будет.

– Я же сказала, мы хотим провести день семьей.

– Мам. Серьезно. Сама подумай. Если лодка опрокинется, от Конрада не будет никакого проку. Я не смогу выровнять лодку одна, если будут хотя бы небольшие волны. Так что либо ты, я, Лео и Конрад втискиваемся туда все вместе и в таком случае обязательно пойдем ко дну, либо мне нужен Джонас, чтобы управлять лодкой.

– Ладно, – сдается она. – День слишком хорош, чтобы спорить.

Снаружи Лео с Конрадом пытаются пристегнуть прицеп с лодкой к машине, но он все время откатывается. Я смотрю, как они надрывают животы, хохоча над своей неловкостью, завороженная тем, какой странной кажется обыденность, нормальное течение повседневной жизни.

– Никогда не проси саксофониста делать мужскую работу, – произносит Лео, заметив меня. – Не поможешь нам? Конрад, ты держи, а Элла вставит болт.

Я колеблюсь в поисках какой-нибудь отговорки, но ничего не могу придумать.

– Давай, Элла, – говорит Лео. – Лодка сама себя не прицепит, – он протягивает мне металлический болт. – Держи, а мы с Конрадом будем поднимать.

– Ну что, пупсики? – улыбается подошедшая мама. Бросает на заднее сиденье сумку-холодильник.

Лео с Конрадом присоединяют прицеп. Конрад, выпрямляясь, случайно выбивает болт у меня из рук. Тут же наклоняется его поднять.

– Прости, Элла, – бормочет он так тихо, что я едва улавливаю его слова.

Джонас ждет нас, сидя на обочине у поворота к нашему дому. Он как всегда без рубашки и выглядит расслабленным, но во взгляде появилась настороженность, брови нахмурены.

– Запрыгивай, Джонас, – зовет его мама. – Конрад, подвинься.

Джонас садится рядом со мной и прислоняется к окну, притворяясь, что смотрит на проносящиеся мимо деревья. Я никогда не видела, чтобы Джонас отворачивался от чего-нибудь, принимал позу, лишенную всякого выражения. И я знаю: причина в том, что я стреножила его, забрала его резвость, его дикий весенний дух, втянула в свои тайны, заставила нести мою ложь. Я как будто лишила его невинности.

– Возможно, нам придется использовать спинакер, – говорю я ему, – чтобы поймать ветер.

В лесу было тихо и приятно – всего лишь легкий бриз, – но, когда мы выезжаем к заливу, поднимается сильный ветер. Волны набегают на гавань, раскачивая стоящие на якоре лодки. На воде почти никого нет.

Первые несколько попыток спустить лодку на воду заканчиваются тем, что ее выносит обратно на берег прежде, чем мы успеваем опустить шверт. Конрад взвизгивает от боли, когда его ударяет по ноге бортом. Мама смотрит с пляжа, крича нам оттуда бесполезные указания.

– Запрыгивайте, – говорит Лео. – Еще один толчок.

– Ничего не получится, Лео, – отвечаю я ему из лодки. – Волны слишком сильные.

– Скорее всего, ты права. Но мы уже приехали.

– Я, наверное, пас. – Конраду явно не по себе.

– Давай с нами. Будет весело, – уговаривает Джонас. Но в его тоне жестокость, какой я прежде не слышала.

В этот миг Лео, дождавшись затишья между волнами, с силой толкает нас, и внезапно мы, накренившись, устремляемся в море. Ветер туго надувает белый парус. Конрад сидит на носу, свесив ноги, которые касаются воды, как толстые розовые наживки.

– Не могу на него смотреть, – тихо произносит Джонас.

– Ты должен притворяться, что все нормально. Ты обещал.

– Почему? – шепчет Джонас. – Как ты вообще можешь с ним разговаривать?

– Я не могу. Но у меня нет выбора. Я живу с ним.

– Вообще-то есть. Если бы твоя мама знала…

– Она никогда не узнает.

– Нельзя спускать ему это с рук, Элла.

– Заткнись! – шиплю я. – Убери ноги! – кричу я Конраду. – Хочешь, чтобы тебя цапнула акула?

Джонас отворачивается от меня, сердито сжав губы. Волны пенятся и хлещут наш набирающий скорость ялик.

Конрад убирает ноги и садится по-турецки. Его подошвы заскорузли, и мне видны крошечные трещины у него на пятках, там, где он содрал омертвевшую кожу. Он смотрит на меня, улыбается.

– Ты права. Это круто.

Выплевывает жвачку в океан. Я смотрю, как она тонет в тянущемся за нами белом шлейфе пены. Достаю из сумки-холодильника банку газировки.

– Хочешь? – бросаю банку Конраду.

– Спасибо. – Он открывает ее и кидает колечко за борт.

– Не надо так делать, – говорит ему Джонас. – Птица может проглотить и подавиться.

– Ага. Как будто меня кто-то видел, – презрительно фыркает Конрад.

– Суть не в этом, – отвечает Джонас. – И я тебя вижу.

– Как-нибудь переживу.

– Сволочь, – бормочет Джонас себе под нос.

Берег позади нас становится все меньше. Я едва могу разглядеть маму, машущую нам с пляжа.

Большая волна поднимает нас и с плеском опускает.

– Боже! – вопит Конрад на Джонаса, после того как его окатило водой с ног до головы. – Я думал, мы притащили тебя с собой, потому что ты знаешь, как управлять лодкой.

– Попробуй сам, – говорит Джонас и отпускает румпель.

– Урод. – Конрад встает и осторожно двигается к нам.

Я чувствую, как лодка качается, потеряв управление.

– Джонас, пожалуйста, не будь идиотом. Мы на что-нибудь напоремся.

Джонас не отвечает, но снова берется за румпель.

Нас швыряет следующая волна.

– Мы слишком далеко отклонились, – говорю я. – Ослабь шкот, иначе мы уплывем в океан.

– Ладно, – уступает Джонас. – Сейчас поменяю направление.

Он тянет за канаты и готовится поворачивать.

– Конрад, сядь! Смотри, чтобы не ударило гиком, – приказывает он.

Конрад показывает ему средний палец. Улыбается мне. Его зубы похожи на «Орбит».

В этот миг его ударяет гиком, и я смотрю, как он падает за борт. Он выныривает мгновение спустя, барахтаясь позади лодки.

– Стой! – кричу я Джонасу. – Останови лодку!

Джонас ослабляет грот-шкот, и лодка замедляется. Я пытаюсь достать оранжевый спасательный круг, но мои пальцы не могут развязать мокрый узел.

– Помогите! – вопит Конрад, в то время как лодку относит все дальше. – Вытащите меня отсюда!

Он захлебывается в панике.

– Сними толстовку, она тянет тебя ко дну! – кричу я, пытаясь высвободить спасательный круг.

– Просто брось мне уже эту штуку, тупая сука!

– Я пытаюсь, – говорю я. Но, онемев, опускаюсь на пол. Джонас кладет руку поверх моей, удерживая.

Когда следующая волна поднимает Конрада над водой, его лицо бело от ужаса. Он тянется ко мне.

Книга третья

Питер

19

1989 год. Февраль, Лондон

Я бегу по Элгин-кресент к станции метро в надежде успеть на последний поезд до Майл-Энда. Уже поздно, и сырой ночной воздух пронизывает до костей. Я слишком много выпила, и мой мочевой пузырь сейчас лопнет. Я раздумываю, не присесть ли мне между двух машин, когда ко мне приближается грузный мужчина и требует отдать ему кошелек. Пабы только что закрылись, и люди выходят на улицу, но я не собираюсь отказывать человеку с ножом. Протягиваю ему наличку из кармана.

– И кольцо, – требует он.

– Оно ничего не стоит, – говорю я. – Так, безделушка.

– Кольцо давай, шалава, – орет он и бьет меня в живот. В моей голове вспыхивают слова: «Не будь идиоткой», – но я никак не могу превратить эту мысль в действие.

Мужик хватает меня за руку и пытается снять кольцо.

– Иди к черту, – говорю я и плюю ему в лицо.

Он вытирает лицо рукавом, а потом отвешивает мне такую оплеуху, что у меня звенит в голове.

Я это заслужила.

1983 год. Август, Бэквуд

Проходит три дня, прежде чем тело Конрада выбрасывает в нескольких километрах ниже по берегу. Его находит местная мамаша с двумя маленькими детьми. Сначала они подумали, что это туша мертвого тюленя. Его уши съели крабы. Я сижу у себя, закутавшись в одеяло, прячась от стенаний Лео, когда дверь открывается и заходит Джонас. Он бледен, весь дрожит. Я выползаю из-под одеяла и крепко обнимаю его. Кладу голову ему на плечо. Мне не видно его лица, но это не важно. Я знаю, что он плачет, потому что я тоже плачу.

– Прости, – шепчу я. – Мне так жаль.

Мы долго сидим в тишине, обнимая друг друга, и сердце Джонаса бьется рядом с моим.

– Никто не должен знать, – говорит Джонас. – Поклянемся на крови.

– Никто, – повторяю я. У меня на комоде лежит булавка. Мы колем себе большие пальцы, выдавливаем по капле крови и прижимаем их друг к друг.

Джонас вытирает руку о шорты. Потом достает из кармана серебряное колечко с зеленым стеклянным камушком и вкладывает мне в ладонь. Я крепко сжимаю его. Оно холодное, один металлический зубец, удерживающий стекляшку, впивается мне в линию жизни.

– Я люблю тебя, Элла, – произносит Джонас.

Я надеваю кольцо на безымянный палец и беру его за руку.

Я тоже его люблю.

Следующим летом Джонас не приезжает в Бэквуд. Он в лагере на севере штата Мэн, сообщает мне его мама, когда я захожу к нему. В то лето от него приходит всего одно письмо. Мошкара – настоящий кошмар, пишет Джонас, но зато он учится делать каноэ из бересты. Он видел огромного лося. Знаю ли я, что группа медведей называется семьей? В озере есть черепахи. Он скучает по мне сильнее, чем по чему-либо на свете, пишет он, но так будет лучше. И хотя я знаю, что Джонас прав и что в том, что случилось с нами, виновата только я, чувствую себя подавленной, брошенной. Как будто он выбрал лагерь вместо меня, а не из-за меня.

1989 год. Февраль, Лондон

Я падаю наземь и выплевываю на тротуар кровь.

– С меня хватит, тупая кошелка, – рявкает мужик.

Я снимаю с руки кольцо Джонаса и протягиваю ему, когда из темноты у него за спиной выступает еще один человек.

– Эй, прекрати.

– Отвали, урод, – бросает в ответ хряк и тут же падает наземь рядом со мной.

У стоящего над ним человека слегка ошалевший вид. В руке у него железная монтировка.

– Нашлось в багажнике, – говорит он, кивая на побитый «Ровер» у него за спиной. Ему лет под тридцать, высокий и мускулистый, в поеденной молью вельветовой куртке и тонком шерстяном шарфе, хотя на улице морозная февральская ночь. Эти британцы вечно делают вид, что плохой погоды не существует. Если начинается ливень, они просто отворачивают воротники. Поднимаясь на ноги, я замечаю, что его туфли из коричневой кожи, скорее всего, сделаны на заказ.

– Нам лучше убираться отсюда, – предупреждает он. – Вряд ли он очнется в хорошем настроении. Проводить вас до куда-нибудь?

– Разве мы не должны вызвать копов?

– Ах, американка, – улыбается он. – А я-то думал, кто мог оказаться настолько глупым, чтобы гулять по улицам Лондона ночью в одиночестве?

Мне еще не удалось как следует отдышаться, но я огрызаюсь.

– Может быть, мне безопаснее остаться здесь с ним.

– Как пожелаете. – Он выуживает из кармана сигареты, закуривает, бросает монтировку обратно в багажник и захлопывает его. – Точно не хотите, чтобы я вас подбросил? Ах ты ж, блин, – он снимает с лобового стекла штрафную квитанцию.

Хряк все еще лежит у моих ног без сознания, но уже издает глухой стон. Я завороженно смотрю, как дыхание вырывается из его приоткрытого рта тонкой белой струйкой, точно сигаретный дым. Мне хочется его пнуть.

– Вы случайно не маньяк с топором?

Незнакомец смеется.

– Может быть, но не сегодня. Слишком холодно.

– Вообще-то я была бы благодарна, если бы вы меня подбросили.

– Питер, – он протягивает руку.

1983 год. Мемфис, Теннесси

Похороны проходят в Мемфисе. Мама впервые встречается с бывшей женой Лео под сенью старой магнолии, у разверстой могилы. Я смотрю, как капельки пота скатываются под жесткий белый воротничок на шее священника. Когда гроб Конрада опускают во влажную землю, Лео играет на саксофоне. На середине у него перехватывает дыхание. Саксофон издает судорожный всхлип. Мои глаза сухи. Я знаю, что должна плакать. Я хочу, но не могу. У меня нет права. Бывшая жена смотрит на меня с ненавистью, и я уверена, что она знает. На ней телесного цвета колготки и остроносые туфли. Она крепко прижимает лупоглазую, болезненно бледную Розмари к своему платью из тонкого черного хлопка. Розмари улыбается мне и машет, как будто заметила меня на противоположной трибуне во время баскетбольного матча. У ее матери подкашиваются колени. Розмари помогает ей удержаться на ногах и отворачивается.

Потом Лео ведет маму, Анну и меня быстренько пообедать в китайском ресторанчике, где в каждом блюде полно побегов пальмы. Все молчат. В три часа мы привозим его в его старый дом на поминки. Дом выглядит слегка обветшалым с его белыми досками, большими колоннами на крытом крыльце. Коринфские, рассеянно говорит нам Лео. Они кажутся слишком шикарными для этого дома, слишком полными надежд, и у меня щемит в груди. Во дворе растут две лагерстремии, земля под ними усыпана опавшими цветами, похожими на обрывки цветной бумаги. Рядом с дверью стоит подставка для зонтов в виде аллигатора с широко открытой пастью. Не могу представить, чтобы Лео здесь жил.

Мама сжимает ему руку.

– Точно не хочешь, чтобы я пошла с тобой?

– Лучше не стоит. Мне нужно побыть с ними наедине.

Мама кивает.

– Когда тебя забрать?

– Вернусь на такси, – отвечает он.

Мы сидим в арендованной машине и смотрим, как он исчезает в ветшающем деревянном доме. Изнутри доносится жужжание вентилятора. Кто-то плачет.

Мы уже почти доезжаем до нашего мотеля, когда мама сворачивает к торговому центру.

– Мне нужно в туалет, – она протягивает нам с Анной по пять долларов. – Вот, купите себе что-нибудь.

И исчезает в аптеке.

– Что, блин, можно купить на десять баксов в торговом центре в Мемфисе? – спрашивает Анна.

– Мороженое?

– Последнее, что мне нужно, это больше калорий. Я лучше умру.

– Мило, – говорю я.

– А что? – спрашивает она. – Ты хочешь быть толстой?

– Я лучше умру!

Она смотрит на меня непонимающим взглядом.

– Очень тактично, – говорю я.

– Ах, точно! Черт! – на секунду ее лицо застывает. Потом она начинает хохотать. И неожиданно я тоже смеюсь, высоким истерическим смехом, так сильно, что по моему лицу наконец заструились слезы.

– Девочки? – к нам подходит мама. В руках у нее белый бумажный пакетик из аптеки. Ее красивое лицо выглядит уставшим, изможденным. – Не поделитесь шуткой? Мне тоже не помешает посмеяться.

– Наверное, это случилось за неделю до смерти Конрада, – доносится до меня мамин голос, когда она разговаривает по телефону в своей комнате. – После этого мы ни разу не занимались любовью.

Мы вернулись в Нью-Йорк несколько дней назад. В городе царит ужасная жара. По улицам плывет бананово-тошнотный запах гниющего мусора. Что бы мы ни делали, на рубашках под мышками все время появляются большие пятна от пота. С кондиционеров капает на тротуары едкая вода. В квартире дышать нечем от пыли, нафталина и сладковатой вони тараканов в стенах. Никому не хочется здесь находиться, но Лео не может вернуться в лес. В том, что случилось, он винит себя: ведь это он настоял, чтобы мы вышли в море в тот день. Он столкнул лодку в воду, хотя волны были слишком сильными. Эти мысли, чувство вины не дают ему покоя по ночам. Лео ходит туда-сюда по гостиной со стаканом виски в руке, нападает на маму, повторяя одни и те же вопросы в поисках ответов, которые не может найти. Почему я не заставила Конрада надеть спасательный жилет? Почему спасательный круг был привязан двойным узлом? Неужели никто не заметил? Конрад видел приближение волны, которая утащила его? Он знал?

– Нет, – бормочу я сжимающимся горлом. – Он не видел.

Теперь, когда Конрада больше нет, бывшая комната Анны вернулась к ней. Каждый раз, когда Лео проходит мимо этой комнаты, у него такой вид, будто присутствие Анны в ней – предательство по отношению к Конраду.

– Мне нужно убраться отсюда обратно в Лос-Анжелес, – говорит мне Анна. – Мы как будто живем в морге со злым привидением.

И я понимаю, что она имеет в виду.

– Не проси меня об этом! – кричит Лео. – Мне этого не вынести. Не вынести.

– Но я же не виновата, – молит мама.

Дверь в их комнату закрыта, но крики доносятся сквозь стену. Я слышу грохот, звон бьющегося стекла.

– Избавься от него! – орет Лео.

– Хватит! – вопит мама. – Прекрати! Это была ваза моей бабушки.

– К черту твою бабушку!

– Пожалуйста! Я люблю тебя.

Дверь спальни открывается, и Лео с топотом проносится мимо меня, выбегает из квартиры, из здания, в душную ночь. Мама рыдает в своей комнате. Я заставляю себя слушать, но, когда больше не могу вытерпеть ни секунды, накрываю голову подушкой.

Пять недель спустя Лео сообщает нам, что съезжает. Собирает свои вещи, берет саксофон и целует маму на прощание.

– Не уходи. Пожалуйста, не уходи, – умоляет она.

Она стоит, цепляясь за его руку, уже одинокая, хотя он еще не успел уйти. Когда дверь за ним закрывается, мама подходит к окну и ждет, когда Лео появится, смотрит, как он идет по улице, уходит от нее. У нее уже начал расти живот.

1984 год. Май, Нью-Йорк

Ребенок умирает во время родов. Пуповина рвется, и ребенок не может дышать, задыхается в околоплодной жидкости. В роддоме делают все возможное, чтобы его спасти. Тащат и тянут, разрезают ей стенку влагалища в промежности, доктора кричат, медсестры носятся. Это мальчик. Крошечный и синий, как на картине Пикассо. Лео исчез, не оставив никаких контактов, поэтому он так и не узнает, что оба его сына утонули.

Папа приезжает со мной в больницу забрать маму. Он осторожно выкатывает ее в инвалидном кресле на тротуар, стараясь не наезжать на неровности. На улице нас ждет такси. На спинке кресла висит сумка, в которую мама сложила чистую детскую одежду. Когда мы уезжаем, она не замечает, что папа оставил сумку там. Я смотрю из окна машины, как она покачивается на кресле, пока не замирает.

Пятая авеню утопает в цветах вишни, напоенных солнечными лучами.

– Люблю это время года, – говорит мама. – Надо устроить пикник. Можно наделать сэндвичей с огурцами.

У нее пустой взгляд.

– Давай сначала доставим тебя домой, – предлагает папа. – Элла приготовила суп, и я положил в холодильник спелый авокадо и свежий салат. Когда приедем домой, сбегаю в магазин и куплю виски. Нам всем не помешает.

– Нужно найти Лео. Нужно сказать ему.

– Да, – отзывается папа, – я этим занимаюсь.

Его голос изменился, в нем появились незнакомые мне властные и нежные нотки. Пока такси везет нас домой, мне приходит мысль, что впервые в жизни у меня появились родители.

Медленно тикает счетчик.

– Думаешь, это случилось бы, если бы он остался? – спрашивает мама. Ее волосы потускнели, красивое лицо покраснело и опухло.

Папа берет ее за руку.

– Не говори глупости, – говорит он. – Врачи сделали все что могли. Здесь никто не виноват.

– Кто-то должен быть виноват, – произносит мама.

И я знаю, что она права.

20

1989 год. Февраль, Лондон

На полпути к Майл-Энду я прошу Питера остановить машину, чтобы я могла сходить в туалет. Мы в Лондоне, а это означает, что каждое гребаное заведение в городе закрыто после одиннадцати.

– Не можете потерпеть пять минут? – спрашивает он.

– Если бы могла, не собиралась бы снять трусы перед совершенно незнакомым человеком, чтобы поссать на улице.

– И правда. Принято к сведению. Очаровательно, – говорит Питер, останавливая машину на узкой мощеной улочке. – Тогда вперед.

Я сажусь на корточки за деревом, молясь, чтобы никто не выглянул из окна таунхауса у меня за спиной. Мои белые бедра сияют в тусклом свете фонаря. Я постанываю: живот болит после удара хряка. На мерзлой земле подо мной собирается лужа. Я отодвигаю ноги, когда она подползает к моей обуви. Никогда не испытывала такого чистого облегчения. Поднявшись, чтобы натянуть джинсы с трусами, я замечаю, что Питер наблюдает из машины. Он смеется, когда я смотрю на него, и закрывает глаза в притворном ужасе.

17:45

Яркие, щемящие воспоминания уходящего дня жужжат у меня в голове, точно рой пчел. Не могу от них избавиться. Я смыла с себя Джонаса, пока плыла через пруд домой, но он все еще здесь, у меня в голове, когда я стою у плиты на кухне в своем мокром купальнике и полотенце, дожидаясь, когда закипит чайник. Вспоминаю, как уплывала от Джонаса, оставив его на берегу позади. Его несчастное лицо. Посреди пруда, там, где зеленая вода темнеет из-за глубины, я остановилась перевести дыхание, боясь обернуться и увидеть, что Джонас еще стоит там, боясь плыть обратно к Питеру и своей жизни.

– Ты, наверное, невозможная болтушка, – говорит мама, доставая с полки старую жестяную банку с чаем лапсанг-сушонг. – Вас с Джонасом не было несколько часов. Мы уже собирались высылать поисковый отряд.

– Не уверена, что в этом была необходимость, – смеюсь я. – И вряд ли прошло несколько часов. Мы просто прогулялись до океана. Вечернее солнце было таким красивым.

– Сегодня полная луна, – замечает она.

Позади нас Питер со всеми тремя детьми играют в настолку. Я оглядываюсь, чтобы проверить, не прислушивается ли он к разговору, но он только что выбросил дубль и теперь занят сооружением блокады.

– Был кто-нибудь из знакомых? – спрашивает мама.

– Видела палатку Биддлов справа, ближе к Хиггинсу. И еще, кажется, Памелу на ее ежедневном моционе: она была далеко, но я разглядела фиолетовую юбку. Но в целом пусто. Наконец-то сняли таблички для охраны куликов.

– Слава богу. – Мама помогает себе открыть крышку жестянки черенком от ложки. – Держи, – она протягивает мне чай. – Вода уже, наверное, горячая.

– Господи, Уоллес, – подает голос Питер, – дождись, когда она закипит. Могла бы с таким же успехом налить мне кружку теплых помоев. И даже не думай заваривать эту китайскую дрянь.

– Это чай, копченный на сосновых иголках, – отвечает мама.

– Еще хуже.

– Твой муж любит покомандовать, – говорит мама, но я вижу, что ей это нравится. Она ставит чайник обратно на плиту и отправляется на поиски простого английского чая.

Финн встает из-за стола и подходит меня обнять.

– Я нашел на пляже акулье яйцо.

– Акулье яйцо? – с сомнением переспрашиваю я.

Он сует руку в карман и вытаскивает что-то похожее на маленький высохший черный мешочек с рожками с обеих сторон.

– Вот. Джина сказала, что это яйцевой мешок. Для акуленка.

– Все почему-то так думают. Но на самом деле это яйцо ската. Их называют русалочьими сумочками.

– Это похоже на правду, только если русалка – гот, – смеется Питер.

Я отдаю яйцо Финну.

– Положи на полку, чтобы не разбилось.

– Может, мне нарядиться русалкой на Хэллоуин в этом году, – говорит Мэдди.

– Отличная идея. Хотя сложно будет ходить по соседям без ног, – замечает Питер. – Иди сыграй с нами, жена.

– У меня нет настроения. Нужно снять мокрый купальник.

– Это точно. Еще заработаешь себе цистит. – Мама возвращается из кладовки с упаковкой из десяти рулонов туалетной бумаги. – Не отнесешь это в баню? Опять закончилась бумага. Не понимаю, как вы ее так быстро тратите. Вы как стая саранчи.

– У твоей дочери мочевой пузырь размером с горошину, – ухмыляется Питер. – Это все она виновата.

– Неправда, – говорю я. – Ты хоть раз в жизни клал в туалет рулон новой бумаги?

Питер поворачивается к детям.

– На нашем первом свидании ваша мама прямо при мне сняла трусы и села писать.

– Фу, – протягивает Джек.

– Это было не свидание, – уточняю я. – Ты был просто незнакомцем, который подвез меня до общаги. И если бы я этого не сделала, мне пришлось бы написать в твоей машине, что, возможно, осталось бы незамеченным, учитывая ее состояние. В ней воняло тухлятиной.

– Нет-нет, – смеется Питер. – Ты соблазняла меня. Я сразу понял, как только увидел, как ты садишься на корточки под деревом в своих белых трусах.

– Ничего подобного.

– Хватит вам. – Джек делает вид, будто его тошнит.

– И вообще я спас тебе жизнь.

– Ваш папа был настоящим героем, – закатываю глаза я. Отчего младшие дети, естественно, смеются.

– Диксон и Андреа пригласили нас на гамбургеры, – вклинивается мама. – Они устраивают спонтанное барбекю. Я сказала, что мы подойдем в полседьмого-семь.

– Ох! – восклицаю я.

– Напомните мне, что я обещала принести красный лук.

– А можно мы тихо поужинаем дома? Я еще не отошла после вчерашнего.

– На кухне шаром покати, – заявляет мама. – Никто не съездил в супермаркет.

В каждом ее слоге звучит обвинение.

– Я знаю, что у нас есть паста. И замороженный горошек.

– В любом случае, я не в настроении готовить.

– Я приготовлю. Сегодня обещали дождь.

Питер отрывается от игровой доски.

– Я могу сводить детей, если ты хочешь остаться дома.

– Просто с самого возвращения из Мемфиса мы уже почти сутки непрерывно общаемся с людьми и почти не бываем дома. Мне нужно сегодня пораньше лечь спать.

Нужно время подумать.

– Тогда так и сделаем, – кивает он.

Я подхожу к нему, кладу руки ему на плечи и, наклонившись, целую.

– Ты святой.

– Не отвлекай меня, – говорит он. – Мне нужно время подумать, – и отправляет одну из желтых фишек Финна домой.

Выйдя на улицу, я останавливаюсь, смотрю на свою семью. Финн выбрасывает кубики из картонного стаканчика. Мама льет кипяток в старый коричневый чайник для заварки. Из носика идет струйка пара. Мама ждет, когда чай заварится, а потом наливает его через бамбуковое ситечко в кружку с отколотым краем. Смотрит в сахарницу, хмурится и уходит.

Питер закатывает рукав рубашки и играет мускулами.

– Видали? – обращается он к детям. – Видали? С этим мужчиной шутки плохи.

Он ерошит Мэдди волосы.

– Папа, перестань.

– Ворчунья. – Он хватает ее в охапку и, рыча, целует в макушку.

– Я серьезно, – смеется она.

Джек встает из-за стола и берет себе сливу из вазочки с фруктами на кухне.

– Не передашь мне ту чашку с чаем, солнце? – просит Питер Джека. – Твоя бабушка со своей деменцией забыла мне ее принести.

– Я все слышу! – кричит из кладовки мама.

Я иду по тропе, чувствуя знакомый хруст сосновых иголок под босыми ногами. В воздухе витает запах грядущего дождя. На крыльце у домика детей валяется мокрое полотенце. Я поднимаю его и вешаю на ветку дерева. Они оставили свет в доме включенным. Я захожу внутрь и выключаю его, пока сетку на двери не облепили мотыльки и жужжащие майские жуки. В домике полный бардак. Когда здесь жили мы с Анной, было точно так же – на каждом шагу трусы от купальников, блеск для губ, деревянные сабо и конфликты. Я собираю с пола одежду и бросаю в корзину для грязного белья, запихиваю толстовку Мэдди обратно в ее ящик, вешаю мокрые плавки на крючок. Я знаю, что это первый пункт в списке того, чего не должна делать мать – пусть сами за собой убирают, – но меня успокаивает возможность сосредоточиться на этом простом, незамысловатом действии. Мамино лекарство от всех горестей: «Если чувствуешь себя подавленно, разбери ящик с нижним бельем».

Колючее серое одеяло Джека почти наполовину лежит на полу, его подушки сбились между матрасом и стеной. Я отодвигаю кровать. Что-то падает с глухим стуком. Я слепо шарю по затянутому паутиной полу и вытаскиваю черную записную книжку. Дневник Джека. Моего загадочного сына, который едва признает меня теперь, отстраняется, закрывается. И я держу в руке все ответы.

Дорожные часы на полке отсчитывают секунды. Я закрываю глаза и подношу книжку к носу, вдыхая запах пальцев Джека, его самых потаенных мыслей, желаний. Он никогда не узнает. Но я буду знать. Знание может быть силой, а может быть ядом. Я кладу дневник туда, где нашла, потом придвигаю кровать к стене и заново навожу беспорядок. Не хочу нести бремя новых тайн.

1984 год. Октябрь, Нью-Йорк

В нашей темной мрачной квартире что-то готовится. Если мне повезет, то это будет гамбургер, замороженная кукуруза или шпинат в сливочном соусе. Но я не питаю больших надежд. Вчера мама приготовила куриную тушку целиком, так и не вынув ее из целлофана. Последнее время она сама не своя.

– Я дома! – кричу я.

Я нахожу маму на кухне в переднике поверх джинсовой юбки, помешивающую в чугунной сковородке куриные потрошки с луком. На столе уже ждут рис и кетчуп, на стенах висят эмалированные керамические горшки, стоят специи, сушеный перец чили в стеклянной банке, которую никогда не использовали. Заляпанная прихватка упала на пол.

– Задержали на репетиции, – говорю я, наклоняясь ее поднять.

– Не подашь мне орегано? – просит мама, не поворачивая головы.

Я открываю шкафчик. Стеклянные дверцы закрашены белой краской, поэтому не видно, что внутри: коробка с хлопьями, три жестяные банки с сухим бульоном, кошачий корм, просроченные консервы. Я отодвигаю горчицу и достаю орегано.

– Я разговаривала сегодня с Анной, – сообщает мама. – Она звонила из Лос-Анджелеса. У нее все хорошо. Хотя я по-прежнему не понимаю, как можно учиться на специалиста по связям с общественностью. Это то же самое, как, например, специалист по поеданию пищи. Или по ходьбе. Иди мой руки, будем ужинать.

В квартире царит полумрак. Я иду по коридору, включая свет. С тех пор как Лео бросил нас, мама стала одержима экономией энергии. Я говорю ей, что больше энергии тратится, когда постоянно включаешь и выключаешь свет, чем когда оставляешь его включенным, но она утверждает, что это городская легенда.

Воде из-под крана требуется время, чтобы нагреться, но, наконец нагревшись, она ошпаривает мне руки. Я вытираю их о свою джинсовую куртку и иду в комнату бросить рюкзак. Кот лежит, свернувшись на моей кровати. На противоположной стороне внутреннего дворика мне видно окно нашей кухни и маму, накрывающую стол на двоих. Я смотрю, как она кладет вилку с ножом возле каждой тарелки, потом ставит бокал для вина. Я уже иду обратно на кухню, но останавливаюсь и бегу назад в комнату выключить свет. Это ерунда, но для нее это важно.

«Как странно, что я сразу не заметила», – думаю я. Мой старый дневник лежит открытый на столе. Я осторожно приближаюсь, как будто он может подпрыгнуть и укусить меня. С сердцем, колотящимся от страха перед тем, что мама могла в нем обнаружить, я поднимаю его и перелистываю страницы времени.

«Сегодня последний день школы!!! Завтра мы с Бекки идем за новыми купальниками. Я куплю его себе на карманные деньги. Мама говорит, что добавит еще 15 долларов. Бекки говорит, что этим летом в Таун-холле будут занятия по трансцедентальной медитации по вечерам в среду, хочет, чтобы мы сходили».

Я перелистываю несколько страниц.

«Завтра едем в Бэквуд!!! Не могу дождаться, когда увижу Джонаса.

Список дел на лето:

– Прочитать 12 книг

– Упражняться в игре на флейте каждый день

– Стать вегетарианкой?

– Научиться ходить под парусом

– Похудеть на 7 кг»

А под списком:

«Мне так страшно. Вдруг он снова это сделает? Вдруг опять придет ко мне в комнату? Ненавижу его. Хочу умереть…

Мама не должна узнать. Если она узнает, это разрушит всю ее жизнь.

Ненавижу его.

Ненавижу его.

Ненавижу его».

Я перелистываю страницу.

«Месячные задерживаются. А вдруг я беременна? Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы я не была беременна».

После этого в дневнике всего одна запись, синие чернила расплылись от слез:

«Тело Конрада нашли сегодня на пляже. Женщина, которая его нашла, говорит, что глаза были открыты. Не могу дышать. Почему я не бросила ему спасательный круг? Я отвратительна».

А дальше только пустые страницы.

Я выключаю свет в спальне и смотрю в окно. Кто-то из соседей сверху распевается по гамме, и голос эхом отражается от стен. Мама захлопывает кухонное окно, наливает себе бокал вина, подносит к губам и залпом опустошает его. Наливает еще. Она знает. Во дворике давно не убирали. Земля усыпана пакетами, листовками из кафе. С краю стоят две пустые жестянки из-под кошачьего корма: один швейцар подкармливает бродячих кошек, хотя по правилам это запрещено. Внезапно откуда-то сверху дождем сыплется зеленый горошек. Градом падает на асфальт. Мы с Анной когда-то делали так же: как только мама отворачивалась, выбрасывали горох, брокколи, вареную морковку, рыбные котлеты – все, что нам не хотелось есть, – из окна во двор. Если она и знала, то ни разу не обмолвилась.

Когда я захожу на кухню, она не поднимает глаз. В воздухе царит угнетающая атмосфера. На моей тарелке уже лежат куриные потрошки с луком и горка риса. За дверью слышатся стоны и рычание грузового лифта, остановившегося на верхнем этаже.

Мама ставит свой бокал на деревянный стол, отодвигает мне стул, передает кетчуп. Мы сидим в тишине.

– Я сегодня заглянула к тебе в шкаф, – наконец решается она. – Подумала, что нужно отдать твои старые коньки для школьного благотворительного мероприятия. Ты все равно из них выросла. – Она качает головой, как будто пытается избавиться от картины, которая стоит у нее перед глазами. – Как так вышло? – В ее голосе невыносимые нотки отчаяния.

– Прости. Прости меня, пожалуйста. – В мой рис падает соленая слеза и растворяется в белом море.

– Почему ты мне не сказала? – Она смотрит мне в лицо ищущим взглядом.

– Не хотела, чтобы ты меня ненавидела. – Я утыкаюсь глазами в пол.

– Я бы никогда не смогла тебя ненавидеть. Это его я ненавижу.

– Прости, мам.

– Ты ни в чем не виновата. Это я привела его в твою жизнь. Если бы я знала, что он тебя обижает… Я рада, что его больше нет. – Она берет меня за руку и сжимает слишком сильно. – Боже. Я должна была заметить. Почему я ничего не замечала?

Кончики моих пальцев розовеют, потом белеют. В ее лице появляется что-то, чего я уже давно не видела. Сталь. Огонек.

– Клянусь, я убью его, если еще раз увижу.

– Что?

– Нужно написать на Лео заявление. Пойти в полицию.

18:15

Я выключаю свет у детей и закрываю за собой дверь как можно быстрее, чтобы не налетели комары. Чернильная гладь пруда спокойна, вечерний воздух изгоняет последние крупицы дневного тепла. Я иду к себе в домик снять купальник. Из большого дома доносится раскатистый смех Питера. Один раз, после того вечера, Лео позвонил маме, пьяный, из какого-то бара. Умолял ее принять его обратно, клялся, что все еще любит ее – что она любовь всей его жизни. Мама повесила трубку.

21

1989 год. Март, Лондон

Первый раз мы с Питером занимаемся сексом на третьем свидании. Он ведет меня в индийскую забегаловку на Брик-лейн, внутри которой дымно и пахнет гвоздикой.

– Вестборн-гроув для туристов. А здесь настоящая индийская еда, – заверяет он меня. После ужина он приглашает меня выпить у него дома, и я, к собственному удивлению, соглашаюсь. Я редко хожу на свидания, не говоря уж о том, чтобы зайти к мужчине домой. Но Питер – финансовый журналист, и по какой-то нелогичной старомодной причине тот факт, что он пишет о деньгах, внушает мне доверие, как будто человек с такой скучной работой не может быть опасен.

Мы едем к нему под бесконечным дождем, с запотевшими окнами, в тепле пропахшей бензином машины. Питер живет в Хапстеде, то есть практически на другом конце Лондона. В какой-то момент он останавливается у «зебры», чтобы подождать, когда дорогу перейдет старичок. Чуть опускает окно, закуривает. Старик медленно тащится по длинному переходу, спасаясь от ливня за поднятым воротником, стискивая в бледных морщинистых руках сломанный зонт. Не глядя на меня, Питер в первый раз берет меня за руку, его глаза устремлены на мигающий желтый фонарь, пелену дождя.

– Ты не против? – Он кажется почти смущенным, и это меня удивляет.

Мы заезжаем на узкую улочку, круто сворачиваем в очаровательный мощеный дворик и останавливаемся у таунхаусов в георгианском стиле.

Я промокаю до нитки, еще не успев полностью выйти из машины. Вода стекает по желобам со всех сторон, собирается в лужи, поднимается у двери его дома.

– Ну и дождь, – говорю я.

– Какой дождь? – смеется Питер, и мы бежим в укрытие.

У него красивая квартира: гораздо больше, чем я ожидала, с высоким лепным потолком, большими окнами, выходящими на парк, и такими старыми стеклами, что кажутся оплывшими, с шестью филенками в каждой двери и бронзовыми ручками в форме яйца, с грубым сосновым полом. С настоящим камином. Деревянные крючки в прихожей увешаны твидовыми и вельветовыми куртками, среди которых выделяется заляпанный грязью дождевик. Под ними выстроились носками к стене прекрасные, хоть и поношенные, кожаные ботинки и туфли.

– Заранее извиняюсь, – говорит Питер, бросая ключи на сундук в прихожей. – Тут небольшой беспорядок.

Повсюду разбросаны старые газеты, пепельницы полны окурков, на кофейном столике стоит открытая банка горчицы, на спинке мягкого кресла висит полосатый костюм.

– Это все моя мать, – объясняет он, когда я обвожу взглядом тяжелые бархатные шторы, старинные портреты, турецкие ковры. – У нее очень хороший вкус.

– Ты прав. Здесь свинарник, – говорю я.

– Честно говоря, я не ожидал компании.

– Я рада.

– Какие же вы, американцы, все-таки странные.

– Значит, мне не стоит опасаться домогательств, – улыбаюсь я.

– А, – смеется Питер. – Не недооценивай меня. Пойдем, покажу тебе спальню.

Я колеблюсь: отчасти мне хочется идти с ним, отчасти – спасаться бегством. Но я иду.

В отличие от гостиной в спальне на удивление опрятно, даже кровать заправлена, как в гостинице.

– Боже, ты очаровательна, – восхищенно произносит Питер. Его голос звучит честно, открыто, уверенно. – Давай вытащим тебя из этой мокрой одежды.

Я вздрагиваю, когда он начинает расстегивать мне рубашку. Прошло шесть лет после Конрада. И хотя я несколько раз целовалась по пьянке, я никогда не позволяла мужчине касаться меня под одеждой.

Питер расстегивает мне джинсы, но я останавливаю его руку.

– Прости. Я думал… – осекается он.

– Нет, все в порядке. Просто… я хочу сделать это сама.

Мои пальцы дрожат, когда я расстегиваю рубашку, стягиваю джинсы, снимаю их. Теперь я стою перед Питером в одном белье. Дождь льет сильнее, по огромным окнам ажурным узором стекают ручейки. На высоком комоде в стиле Тюдоров позади Питера лежит невскрытый блок сигарет, рядом – недоеденная груша. Я расстегиваю бюстгальтер, роняю его на пол. Он подходит ко мне, кладет руки мне на грудь. Я дрожу всем телом.

– Ты замерзла. – Он поднимает меня, несет на кровать.

Питер занимается со мной любовью медленно, водя сильными мускулистыми руками по моим изгибам, дожидаясь, когда я отвечу, – наши долговязые худые тела переплетаются, дождь стучит в окно, пахнет табаком. Я плотно закрываю глаза и напрягаюсь в ожидании, когда он войдет. Меня выдает резкий вдох.

– Хочешь, чтобы я остановился? – шепчет он.

– Нет.

– Можем остановиться, – говорит он.

– Просто было немножко больно.

Питер застывает.

– Элла, ты девственница?

Мне хочется сказать ему правду, но я не могу и вместо этого говорю:

– Да.

И так наши отношения начинаются со лжи.

1989 год. Декабрь, Нью-Йорк

Станция метро на 86-й улице – грязное и унылое место, где делают минет престарелые проститутки и на путях валяются безжизненные клочки бумаги. Выходы расположены по четырем углам перекрестка на широкой уродливой улице. Мы с Анной выходим на северо-западном углу под порывы ледяного ветра, который забирается мне под полы пуховика. Я и забыла, как холодно бывает в Нью-Йорке. Продавец каштанов на улице греется у своей жаровни, на которой лежат крупные раскрытые орехи. В ночном воздухе разносится восхитительный аромат.

Мы поворачиваем на Лексингтон-авеню, огибая в своих сапогах на высоких каблуках испещренные черными точками сугробы. В шесть вечера солнце уже скрылось, оставив после себя вязкую темноту, освещенную кислотными нимбами фонарей.

– Она была такая мерзкая, – говорит Анна.

Сегодня сочельник, и мы возвращаемся из папиной квартиры в Гринвич-Виллидж после ежегодного праздничного чая, за которым он представил нам свою новую девушку. У Мэри Кеттеринг из колледжа Маунт-Холиок рыжие волосы, тонкие губы и острый, как карандаш, нос. Когда она улыбнулась нам, ее рот превратился в сердитую полоску, в ту же секунду раскрыв ее истинную сущность.

Я несу пакет с подарками. Они все в оберточной бумаге, но по их весу я понимаю, что это опять книги. Папа делает вид, что выбирал их специально для нас, но мы знаем: на самом деле он берет их со стола с бесплатными экземплярами у себя в издательстве. Каждый год он дарит нам бессмысленные книги с полными смысла подписями на форзаце, сделанными синей перьевой ручкой. По крайней мере, у него изящный запоминающийся почерк, и он отлично умеет подбирать слова.

– Мы ей тоже не понравились, – говорю я.

– Это слишком мягко сказано, – отвечает Анна. – Она нас просто возненавидела. А когда она начала говорить про Хэмптон? – Анна засовывает пальцы в рот и делает вид, что ее тошнит. – Даже не про Уотер-Милл, а про Саутгемптон. Как он может ее целовать? Она похожа на кошмарный птичий скелет.

– Ты настоящая скотина, – смеюсь я. После отъезда в Лондон я скучала по сестре больше, чем могу передать словами. – Может, она отнеслась бы к нам лучше, если бы ты не закатывала глаза каждый раз, как она открывала рот.

К чести папы, он старался сгладить неловкость и казался искренне счастливым и гордым оттого, что собрал нас всех вместе. После чая он налил себе в чашку пару глотков американского виски, поставил пластинку с песней «Rock the Casbah»[12] и станцевал под нее смешную, нелепую чечетку. Он был в старых вельветовых джинсах, босиком, с волосатыми ступнями. Густые пучки волос росли на каждом пальце. Это завораживало. Мэри отбивала ритм обутой в лофер ногой.

– Она просто очередной кошмар в длинной череде папиных кошмаров, – говорит Анна.

– Может, она лучше, чем нам кажется.

Моя нога поскальзывается на покрытом черной коркой льда асфальте, и я растягиваюсь на земле.

– Кажется, Господь говорит тебе, что ты не права, – смеется Анна.

Пакет порвался, и наши подарки посыпались в слякоть на тротуаре.

Поднявшись на четвереньки, я принимаюсь их собирать.

– Помоги мне.

Анна уже ушла вперед.

– Брось. Мы тут замерзнем насмерть. Нам все равно не нужны его дурацкие книжки, – говорит она, не останавливаясь.

– Серьезно? – кричу я ей вслед. – Ну и ладно. Скажу папе, что тебе не нужны его подарки.

– Как хочешь, – бросает она через плечо. – Пусть отдаст Мэри. О-ля-ля как она обрадуется. Какое счастье испытает. Это же цитаты гребаного Барлетта в твердой обложке!

Женщина, выгуливающая грейхаунда в собачьей обувке и свитере с узором «гусиная лапка», останавливается и смотрит, как я ползаю, подбирая свертки. Собака садится рядом со мной и, покачиваясь на дрожащих задних лапах, срет в снег.

Я догоняю Анну, когда она входит в наш подъезд.

– Спасибо за помощь, – говорю я.

Вслед за нами в раскачивающуюся дверь залетает промозглый ветер, и Марио, новый швейцар, торопится ее закрыть. Искусственная елка в вестибюле мерцает разноцветными огоньками. На мраморной полке рядом с ней горит электрический подсвечник с семью большими оранжевыми лампочками.

– Дамы, – говорит Марио, провожая нас до лифта. – С Рождеством!

– С Ханукой, – поправляет его Анна.

На лице Марио написана растерянность.

– Мы еврейки, – уточняет Анна.

Мы заходим в лифт.

– Еврейки? Что за чушь?

– Вполне могли бы оказаться еврейками. Он же не знает.

– Почему ты ведешь себя так по-свински? – спрашиваю я.

– Потому что он меня бесит.

– Марио?

Анна смотрит на меня взглядом, в котором явно читается: «Почему ты такая тупая?»

– Папа.

Мы топаем, стряхивая снег с сапог и оставляя его таять на коврике. Дверь в квартиру, как всегда, не заперта. Верхний свет не горит. Мама сидит посреди коридора в кресле с котом на коленях, в свете лампы, падающем из гостиной.

– Ты похожа на Энтони Перкинса, – говорит Анна, снимая пальто. – Мы принесли тебе имбирного печенья.

– Пожалуйста, стойте, где стоите, – останавливает нас мама.

– Думаешь, ее взяли в заложники? – спрашивает меня Анна театральным шепотом. Потом продолжает нормальным голосом: – Мам, ты ведешь себя странно.

Она вешает пальто в шкаф и пытается пройти мимо мамы, но та преграждает ей путь.

– Ваш отец позвонил мне после того, как вы ушли. Говорит, его девушка Мэри оставила большой пакетик с марихуаной в банке из-под кофе, а после вашего визита он пропал.

– Мэри курит травку? – спрашивает Анна. – Ты, должно быть, шутишь.

– Хотелось бы мне, чтобы я шутила. Правда, – говорит мама. – Мне неприятно это делать, но ваш папа взял с меня слово. Пожалуйста, разденьтесь и вытащите все из сумок.

– Ты с ума сошла, – смеется Анна. – Мне что, пять лет?

Мама вздыхает.

– Знаю. Это просто нелепо. Но он пообещал Мэри и попросил меня уважать ее просьбу.

– Я даже не курю травку! – возмущаюсь я.

– Скажи ей, пусть возьмет свою наркоту и засунет себе в задницу, – заводится Анна.

– Анна.

– Ты ее не видела, мам. Она отвратительна. С этими ее острыми зубками, как у птеродактиля.

– Не сомневаюсь. – Мама сбрасывает кота с колен и встает. – В любом случае я обещала вашему папе, что потребую, чтобы вы дали мне себя обыскать, вот я и потребовала. Я не обещала ему на самом деле вас обыскивать. А теперь сделаю себе гоголь-моголь и пойду в кровать.

– Подожди, – говорю я. – Он серьезно попросил тебя нас обыскать? В канун Рождества? Знаешь что? К черту. Давай.

Я стаскиваю одежду с трусами и швыряю в нее.

Мама, тяжело вздохнув, протягивает мне их обратно.

– Я уже не в том возрасте.

– Это ты не в том возрасте? Мне двадцать три, бога ради. Передай папе, что я никогда больше не буду с ним разговаривать.

– Тебе нужна эпиляция, – бросает Анна, удаляясь по коридору.

Я захожу к себе в комнату и звоню Питеру. В Лондоне уже почти полночь, но я знаю, что он не спит, пытаясь закончить статью к дедлайну.

– Мама только что потребовала от меня раздеться, чтобы она могла меня обыскать. Счастливого гребаного Рождества!

– Что, прости? – переспрашивает Питер.

– Папина новая девушка обвинила нас, что мы украли ее коноплю.

Питер смеется.

– И что, трава нашлась?

– Иди к черту, Пит. Это не смешно.

– Гомерически смешно. Хотя если у вас в семье такие порядки, возможно, я передумаю прилетать на Новый год.

– Не прилетай, – говорю я. – Я сажусь на следующий рейс до Лондона. Хватит с меня этих людей.

– Ужасная идея. Тебе придется есть мамин салат из холодного лосося с укропным майонезом, который на вкус как рвота. И идти на полуночную мессу. И спать в ледяной комнате с каменными стенами и средневековыми окнами. Одной. Потому что моя мама не одобряет.

– Я думала, что уже нравлюсь твоей маме.

Родители Питера – важные шишки. Его отец – член парламента. Когда они не в своем загородном поместье в Сомерсете, то живут в большом доме в Челси с видом на Темзу. Они охотятся и пьют за обедом коктейли. Гуляют в твидовых костюмах по вересковым пустошам. Его мать – классическая воительница в жемчугах. После моего пятого свидания с Питером она настояла, чтобы меня привели к ней на осмотр. Мы пили херес в большой гостиной с лакированным полом – красное дерево, инкрустированное древесиной плодовых деревьев, объяснила она. Над мраморным камином висела элегантная картина в абстрактном стиле. Она недавно «увлеклась» модернистами. Я сидела на серо-зеленом диване, то и дело закидывая одну ногу на другую, и вспоминала Бекки Шарп. Мать Питера едва сумела скрыть презрение, когда я призналась, что ни разу в жизни не была в седле. Я несколько улучшила ее впечатление о себе, рассказав, что изучаю французскую литературу в магистратуре Университета королевы Марии и планирую преподавать. «Хотя, конечно, лучше бы ты выбрала немецкую. Больше глубины, меньше вульгарных чрезмерностей», – сказала она, подливая вина только в свой бокал.

– Ты правда ей нравишься, – успокаивает меня Питер. – Даже очень, для американки. Но она предельно ясно дала мне понять, предельно ясно, – подчеркивает он, – что считает неподобающим для меня встречаться с девушкой, которую я подобрал на улице. Ты ведь могла оказаться кем угодно.

– Ха-ха.

– Слушай, постарайся сохранять спокойствие. Я прилечу через четыре дня. Мы во всем разберемся. И кстати… – смеется Питер, – уже предвкушаю, как накурюсь с твоим отцом.

– Вы с ним не встретитесь, – обрубаю я. – Потому что я с ним больше не разговариваю и вообще не хочу его больше видеть.

– Я думал, в этом был весь смысл моего приезда, – усмехается Питер. – Чтобы я мог попросить у него твоей руки.

– Блин, хватит превращать все в шутку. Встречу тебя на выходе с выдачи багажа. – Я вешаю трубку, ложусь на кровать и смотрю в потолок. На нем трещины. Краска отслаивается. В квартире на верхнем этаже жарят лук и чеснок. Весь внутренний дворик пропах ими. Кровать, на которой я спала с пяти лет, стала слишком коротка для меня. На книжной полке над столом, рядом с деревянной черепахой, которую вырезал для меня папа в детстве, стоят все тома бесполезной «Британской энциклопедии», спасенной мамой из мусорного бака, когда мне было десять, и наверняка выброшенной, потому что она безнадежно устарела. «Знание есть знание», – сказала мама. Я встаю и снимаю четвертый том, который заканчивается на Карфагене. Внутри спрятан лист бумаги, сложенный в крошечный квадратик и полностью исписанный словами. Одним и тем же предложением. Отчасти наказанием, отчасти заклинанием: «Я должна была его спасти». Я снова складываю его, возвращаю энциклопедию на полку. Над асфальтом на улице вьется сухая поземка. Я иду по коридору в поисках Анны. Дверь в ее комнату приоткрыта. Она сидит за столом спиной ко мне и скручивает косяк.

22

1989 год. Декабрь, Нью-Йорк

Самолет Питера прибывает вовремя, но я ужасно опаздываю. Поезд до аэропорта ломается, когда мы проезжаем Рокавей, поэтому мне вместе с другими пассажирами приходится выйти на платформу и ждать следующего. Холодный дождь со снегом превращается в настоящий снегопад, и я чувствую, как мои ресницы покрываются льдом. Вот поэтому я терпеть не могу встречать людей в аэропорту. Этот поступок, кто его совершает, всегда выходит ему боком. Питер обидится, когда выйдет из зоны международных прилетов после восьми часов в небе, и увидит, что меня нет, будет нервничать. И хотя я проделываю весь этот путь до сраного аэропорта Кеннеди, пока в лицо мне вонзаются тысячи ледяных иголок, я уже чувствую себя виноватой и оттого сержусь. Нужно было сказать ему взять такси.

К тому моменту, как я добираюсь до зоны международных прилетов, я вся потная, задыхаюсь и готова к ссоре. Я замечаю Питера раньше, чем он меня: он сидит на своей спортивной сумке, прислонившись спиной к грязной стене аэропорта, и читает книгу. Увидев меня, он улыбается.

– Как раз вовремя, – произносит он и, поднявшись, одаряет меня смачным поцелуем. – Боже, как я по тебе скучал, красавица.

Я приготовила Питера к тому, что его ждет темная квартира, мрачная, одержимая экономией электричества мама, которая медленно, тяжело передвигается по дому, как будто проседает под весом своих собственных досок.

– Наверное, веселое было Рождество, – говорит он.

Но когда мы добираемся до дома, в каждой комнате горит свет. В камине бесшумно потрескивает искусственное полено. Играет старая поцарапанная пластинка с бразильской музыкой.

– Мам? Мы дома, – зову я.

– Я здесь, – нараспев откликается она с кухни. – Оставьте обувь за дверью, если она мокрая.

Я озадаченно качаю головой.

– Может, это она украла травку Мэри.

Питер бросает на меня насмешливый взгляд, и мы идем на кухню.

Мама стоит у холодильника. Ее волосы убраны в пучок. Она накрасила губы и надела красную шелковую блузку.

– Питер, – целует она его в обе щеки. – Наконец-то добрался. Как прошел полет?

– Хорошо. Немного трясло, но ничего страшного.

– Снег валил весь день. Мы боялись, что самолет не сможет приземлиться.

– Где Анна? – спрашиваю я. – Она сказала, что будет здесь.

– Позвонила какая-то ее подруга с юридического факультета. Она убежала.

– Прости, – говорю я Питеру. – Я хотела, чтобы она была здесь, когда ты приедешь.

Мама достает из морозилки серебряный шейкер и три бокала для мартини.

– С оливкой или апельсиновой цедрой?

– С цедрой, пожалуйста, – отзывается Питер.

– А он мне нравится.

Она наливает ему выпить.

На столе сыр, паштет и маленькая вазочка с корнишонами. Мама достала особую доску для сыра из розового дерева в комплекте с дурацким изогнутым ножиком, который им с папой подарили на свадьбу миллион лет назад.

Она поднимает бокал.

– За наступающий год. Приятно наконец увидеть того, о ком столько слышала. Ты никогда не рассказывала, что он такой красавец, Элла. – Она чуть ли не строит ему глазки. – Твое здоровье, Питер.

У меня такое ощущение, будто я внезапно оказалась в черно-белом кино, где все живут в квартирах с четырехметровыми потолками и выходят к обеду в боа. В любую минуту появится горничная с подносом, на котором лежат канапе, по полу забегает маленькая белая собачка, а из-за двери высунет ножку в черном чулке Сид Чарисс.

Они чокаются. Я тоже поднимаю бокал, но они уже пьют.

– Давайте посидим в гостиной. Я разожгла камин. Элла, захвати закуски. Я взяла стилтон. Подумала, что это беспроигрышный вариант.

Питер идет за ней, оставив меня стоять с бокалом в руке.

– Ах да, и твой отец звонил. Дважды, – бросает мама через плечо. – Тебе придется ему когда-нибудь перезвонить. Как приятно, что в доме есть мужчина, Питер, – говорит она, прежде чем они исчезают в соседней комнате.

Я знаю, что мама так старательно привечает Питера ради меня. Последнее, чего мне хочется, это чтобы первым его инстинктом было: «Беги из этого замка ужасов!» Но когда я слышу, как она закатывается от смеха над какой-то его шуткой, у меня возникает горячее желание отвесить ей пощечину.

– Мне она нравится, – говорит Питер позже, затаскивая свою спортивную сумку из коридора ко мне в комнату. – Она совсем не такая, какой ты ее описала.

– Самовлюбленной стервой?

– Нет, ты сказала, что она очень печальная. И любит экономить на электричестве. Но ты не упоминала, что она такая красивая женщина.

– Стилтон? Потому что ты британец? Мы с самого Рождества живем на крекерах, арахисовом масле и суповых консервах. Поверь мне, то, что ты видел сегодня, это не нормально для нас.

– Значит, дело в моем британском обаянии?

– Нет. Просто она чертова сексистка. И еще она потребовала, чтобы я сняла перед ней трусы в сочельник. И подарила мне на Рождество уродливые перчатки и штопор. Так что, возможно, ее мучает совесть.

Питер разглядывает книжные полки в коридоре. Достает мой старый школьный учебник.

– «Северные олени и тундра Аляски». Отличное чтение на ночь. – Он открывает книгу и листает страницы. – Здорово. Ты подчеркнула все важные места. Это сэкономит мне время.

– Мама убеждена, что нельзя выбрасывать книги.

Он запихивает книгу обратно на заставленную полку.

– Мне она кажется очень элегантной. Эффектной. Удивлен, что она больше не выходила замуж.

– Если она тебе так понравилась, можешь ночевать в ее комнате. Ее кровать больше моей.

– Да ладно, перестань.

– Я наконец привожу домой парня, чтобы познакомить с ней, а ее первый инстинкт – флиртовать? Что это вообще значит? Последние годы у нее едва хватает энергии голову помыть. После того как она потеряла Лео, а потом ребенка. Мама так долго ходила по дому в апатии, что я и забыла, что она когда-то была красивой. Она почти все время не вылезает из ночнушки. И одевается только, когда ей нужно сходить в супермаркет через дорогу, чтобы купить со скидкой мясо, у которого истекает срок годности.

– Похоже, она человек рисковый, – смеется Питер.

– Перестань, – отмахиваюсь я и выхожу из комнаты в коридор.

Он выходит за мной и пытается меня обнять, но я стряхиваю его руки.

– Элла, я только что пересек океан посреди грозы, чтобы увидеть свою прекрасную девушку. В которую я, к твоему сведению, безнадежно, бесповоротно влюблен. Я умираю от усталости. Все, что я ел за последние двенадцать часов, это кусок сыра с плесенью. И у меня промокли носки. – Он садится на мою кровать и притягивает меня к себе на колени. – Будь со мной поласковее.

– Ты прав. – Я кладу голову ему на грудь. – Я должна радоваться, что твое присутствие ее взбодрило. И я правда рада. Просто последние несколько дней были хреновыми. И я скучала по тебе.

– Знаю. Поэтому я здесь. – Он ложится на мою допотопную кровать. Его ноги торчат из нее на полметра. – Хм-м-м, – протягивает он. – Возможно, мне все-таки придется спать с твоей мамой.

– Ты бесишь меня, Питер.

– Знаю. Я всех женщин бешу. Это мое особое обаяние.

Я против воли смеюсь.

1990 год. 1 января, Нью-Йорк

Сегодня первый день нового года, и если примета верна, то год меня ждет отстойный. На улице собачий холод, мне плохо после нашего ежегодного похода в душный шумный китайский ресторанчик, где я переела горячих кусков теста с мясом, которых мне не хотелось, а мама поругалась с официантом из-за счета. Теперь Питер убеждает меня перезвонить отцу.

– Сегодня Новый год. Самое подходящее время для оливковой ветви, – говорит он, когда мы идем по Мотт-стрит под пронизывающим ветром.

– Черт, я забыла в ресторане перчатку.

– Наверное, ее уже скормили какому-нибудь бедолаге, – острит Питер.

– Не будь свиньей.

Через двадцать минут мы стоим, втиснувшись в телефонную будку, в нескольких кварталах от папиной квартиры. Мне хочется пнуть Питера. Я прикрываю трубку рукой.

– Это была ужасная идея, – шиплю я.

– Это между вами с Мэри, – говорит папа.

– Как это может быть между нами с Мэри? – вспыхиваю я.

– Вам нужно преодолеть ваши разногласия.

– Между и мной и Мэри ничего нет. Я видела ее один раз в жизни.

– Знаю, – говорит папа. – И хочу, чтобы это изменилось. Она важна для меня.

– А я не важна?

– Элла…

– Она убедила тебя, что твои дочери – воровки и наркоманки.

Папа некоторое время молчит на другом конце трубки.

– Послушай, Мэри совершила ошибку. Я знаю. И я совершил ошибку. Прости меня. Пожалуйста, можно мы оставим это в прошлом?

– Ладно. Но ты не в своем уме, если думаешь, что я когда-нибудь соглашусь еще раз оказаться в одной комнате с этой плоскогубой женщиной.

– Пожалуйста, не надо все усложнять.

– Не пытайся выставить меня виноватой.

Он вздыхает.

– Мы с Мэри обручены. Свадьба в марте.

– Вы же только что познакомились.

– Знаю, все происходит слишком быстро, но Мэри говорит, нет причин ждать. Мы любим друг друга.

– Ничего себе. – Кусок жирного пельменя подкатывает к горлу.

– Мне нужно, чтобы ты сказала, что все будет хорошо.

– Ты жалок. – Я нажимаю на отбой.

– По-моему, все прошло хорошо, – говорит Питер.

Я смотрю на трубку в руке. Кто-то нацарапал на ней слово «сука». И смайлик.

– Они женятся.

– А-а.

– Зачем я вообще тебя послушала? Нужно было повесить трубку, как только он произнес ее имя.

– Не пытайся выставить меня виноватым, – говорит Питер.

– Передразниваешь меня? Вот какова твоя реакция? Мой отец только что сказал мне, что женится на женщине, которую мы с Анной видели всего раз в жизни. Она ужасна. И откровенно фальшива.

Стекло перед моим лицом затуманивается от моего дыхания. Я протираю в нем маленькое окошко тыльной стороной перчатки и смотрю на улицу.

– И снова он выбрал не нас.

Я чувствую, что вот-вот расплачусь, и это приводит меня в ярость. Слабость – единственное, что я унаследовала от отца. Послеполуденное небо постепенно темнеет. Сердитый порыв ветра волочит по тротуару новогоднюю свистульку. Я смотрю, как она скатывается с бордюра и исчезает.

– Элла, это ты превращаешь ситуацию в либо-либо.

– Что ты имеешь в виду?

– Она выдвинула обвинения, не он. Ему сейчас не позавидуешь. Он любит тебя. Но, судя по всему, и ее тоже.

– Ты с ним даже не знаком, – огрызаюсь я. – Мне нужен союзник, Пит, а не беспристрастный свидетель.

– Знаю, сейчас это кажется предательством, но когда ты успокоишься, то поймешь, что дело не в тебе.

– Успокоюсь? Спасибо за поддержку.

Питер открывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает.

– Ты права. Прости. Можно, мы теперь выйдем из будки? Как бы мне ни нравилось прижиматься к тебе, здесь начинает пахнуть, как в борделе.

– Откуда тебе знать?

Я распахиваю дверь-гармошку и выхожу.

Питер следует за мной на мороз. Начинает падать снег.

– Элла. Стой. – Он хватает меня за рукав. – Пожалуйста. Я люблю тебя. Это же не наша ссора. – Он тянет меня под козырек подъезда, чтобы укрыться от ветра. – Я защищаю твоего отца, потому что хочу, чтобы вы помирились. Чтобы я мог встретиться с ним до отъезда. Только и всего. Я делаю это исключительно в своих интересах. Мне просто не хочется возвращаться в этот адски холодный город.

В нескольких кварталах дальше по улице появляется такси. Питер выступает на дорогу и подзывает его.

– Поехали домой. Можем уютно устроиться в твоей крохотной кровати и дать наши собственные новогодние обещания. – Такси останавливается. – Моим обещанием будет не пытаться тебя переспорить.

– Поезжай. Встретимся там.

– Элла…

– Все нормально. Между нами все хорошо. Но ты прав, мне нужно успокоиться. Немного пройтись.

– И так я побеждаю в нашем первом споре. – Питер берет концы моего шарфа, обматывает их вокруг моей шеи и плотнее натягивает мне шапку на голову. – Не задерживайся.

Я смотрю, как задние фары такси скрываются от меня за поворотом, окруженные снежным нимбом. На улице ни души. Никто в здравом уме не захочет гулять по такой погоде. Слезы застыли тоненькими сосульками у меня на щеках. Я опускаю голову и иду по Бэнк-стрит к зданию, где живет отец.

В его квартире на втором этаже горит свет. Я звоню в звонок и жду. Сквозь матовое стекло в массивной двери красного дерева мне видна детская коляска, стоящая на лестничной клетке, а за ней – папин велосипед, пристегнутый к батарее, с которой облетает краска. Подъезд выглядит теплым и загроможденным. Я звоню снова. Пальцы в сапогах уже превращаются в ледышки. Я топаю ногами, чтобы разогнать кровь, и еще раз звоню, утапливая кнопку звонка. Никто не отвечает. Я знаю, что папа дома, но он может не слышать звонок, если дверь в его спальню заперта. В греческом кафе за углом есть телефон-автомат, которым мне уже приходилось пользоваться.

Я спускаюсь по посыпанным солью ступенькам и иду по уличной слякоти. Почти во всех окружающих меня домах из красного кирпича жизнерадостно светятся окна. Я могу разглядеть потолки в гостиных, загроможденные кухни, голые кирпичные стены. В воздухе пахнет дровами и хорошим настроением. Мое дыхание вырывается белым облачком в темнеющем воздухе. Мусорные урны, из которых вываливаются пустые бутылки из-под шампанского и коробки из-под пиццы, уже покрыты снегом. Мороз пробирает до костей.

Мне нужно пройти всего один квартал, но когда я добираюсь до кафе, мое лицо уже окоченело от холода.

– Закройте дверь, – просит парень за кассой прежде, чем я успеваю войти.

Зал наполовину пуст. Какие-то бедолаги заедают похмелье яичницей с беконом на красных диванчиках из искусственной кожи. У барной стойки пьют кофе два старика.

Телефон находится в глубине кафе, рядом с туалетом. Я иду мимо столиков, мимо липких барных стульев, поставленных друг на друга, мимо автомата с сигаретами. По телефону разговаривает какой-то мужик, занятый горячим спором. У него жидкие сальные волосы. Крысиный хвостик. На полке рядом с ним – гора монет по десять центов. Я снимаю перчатку, шапку и роюсь в сумочке в поисках мелочи. Мужик бросает в автомат еще несколько монет и поворачивается ко мне спиной. Я прислоняюсь к стене и жду, когда он закончит звонок.

Официантка ставит на стойку кусок пирога с бананом и сливками, подливает в кружку кофе. Менеджер кладет карандаш за ухо и пробивает чек на бумаге фисташкового цвета.

– Извините, – интересуюсь я, когда мужик у телефона собирается бросить еще несколько монет. – Вы еще долго?

– Я разговариваю по телефону, дамочка.

– Мне нужно сделать быстрый звонок. Две секунды.

Он прикрывает трубку рукой.

– Закончу, когда закончу, – после чего придвигается к телефону и продолжает разговор. – Извини. Тут какая-то психованная.

На стене напротив меня висит дешевое винтажное зеркало с логотипом «Кока-колы». Я вижу в нем свое отражение. Наэлектризованные волосы торчат во все стороны, щеки раскраснелись от ветра и тепла в кафе. Я выгляжу, как попрошайка. Позади меня раздается шипение кофеварки. Звенит дверной колокольчик, и порыв холодного ветра обдувает мне шею.

Я уже решаю, что папа не стоит всего этого ожидания, когда мужик у телефона внезапно орет:

– Да иди ты, мразь!

После чего бросает трубку. Вот такой сегодня день. Мужик несколько раз нажимает на рычажок возврата денег и долго шарит в отверстии, чтобы уж наверняка не оставить случайно ни монетки. Я вытаскиваю десять центов и подхожу к телефону.

– Что, так срочно, дамочка? – Он неторопливо застегивает пальто, загораживая мне проход.

– Козел! – кричу я ему вслед, когда он идет к двери. Кое-кто из посетителей оглядывается, но большинство продолжают есть.

Проходит шесть гудков, прежде чем мне отвечают. Трубку берет Мэри.

– Привет, Элла. С Новым годом, – лепечет она голосом, похожим на сладкую патоку. Даже сквозь трубку я чувствую, как лживо она улыбается.

– С Новым годом, Мэри. Можешь, пожалуйста, позвать к телефону папу?

– Он отдыхает.

– Мне нужно с ним поговорить.

Я представляю, как она стоит в своей ядовито-зеленой паре из джемпера и кардигана и смотрит расчетливым взглядом своих маленьких глазок.

– Мне бы не хотелось его беспокоить.

– Я здесь неподалеку. Я звонила в дверь, но никто не ответил.

– Да.

– Можешь, пожалуйста, его позвать? – Я стараюсь не терять спокойствия.

– Мне не кажется это хорошей идеей. Ты очень его расстроила. Он пытался выбежать из дому без обуви. Я так беспокоилась.

– Просто позови его, пожалуйста. – Я не могу сдержать гнева в голосе.

– Я считаю, вам обоим нужно время остыть.

– Что, прости?

– Ты была очень груба с ним.

– Это между мной и папой.

– Нет, – отвечает она. И на этот раз не утруждается скрыть свой яд. – Это между тобой и мной.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь обуздать свою ненависть к ней, боль оттого, что папа нарушил свои обещания – особенно обещание, которое он дал мне тем летом, когда они с Джоанной наконец развелись.

Стоял август. Анна устроилась на лето няней в Амагансетте, а Конрад уехал в Мемфис, поэтому я решила пожить с папой, пока мама с Лео на гастролях во Франции. Папа снял на лето квартиру Диксона.

По пути в аэропорт мама с Лео посадили меня на автобус, дав достаточно денег на сэндвич и на попить в том случае, если автобус сделает остановку, а также на такси от порта до папиной квартиры.

– Почему он не может встретить меня на остановке? – спросила я.

– Тебе уже тринадцать, бога ради, – ответила мама. – Он сказал, что приготовит ужин к твоему прибытию.

– Ладно. Только не я буду виновата, если меня похитит какой-нибудь сутенер, высматривающий сбежавших из дома подростков, и я стану четырнадцатилетней проституткой.

– Ты слишком много смотришь телевизор, – сказала мама.

* * *

На следующее утро, проснувшись, я не сразу поняла, где нахожусь. В комнате было темно. Откуда-то падал тусклый свет. Пахло чужим средством для стирки. Двухъярусная кровать, рисунки, оставленные мелками на стене, коричневое постельное белье в цветочек. Комната Бекки. Последнее, что я помнила, было то, как папа дал мне свое снотворное. Я потерла глаза, прогоняя остатки глубокого сна без сновидений, и пошла искать его по длинному коридору. Папа читал рукопись, сидя за дубовым столом в огромной, залитой светом гостиной Диксона, в своем обычном облике выходного дня: штаны от «Ливай», полинялая синяя футболка от «Лакост», босые ноги, слабый запах мятного марсельского мыла.

Подняв на меня глаза, он улыбнулся:

– Привет, малыш.

– Сколько времени?

– Почти три. Ты проспала семнадцать часов. Хочешь есть? В холодильнике половина сэндвича с индейкой.

– Нет, спасибо. Почему ты меня не разбудил?

– Или могу сварить тебе кофе. – Он отложил рукопись. – Ты пьешь кофе?

– Мне нельзя.

– Новые правила.

Я пошла за ним на кухню и села на табурет за стойкой. Он достал из морозилки пачку кофейных зерен.

– Нужно хранить их в морозилке, чтобы зерна не потеряли вкус.

Я смотрела, как он перемалывает зерна, дважды выключая электрическую кофемолку, чтобы встряхнуть их.

– Нужно, чтобы они перемололись равномерно, – сказал он, доставая из шкафчика две стеклянные чашки и подогревая молоко в кастрюле. Папа всегда щепетильно относился к готовке.

– Обожаю эту песню. – Он включил радио, где играла «Rhiannon»[13], и стал подпевать. – Булочку?

– Давай.

Папа вытащил из выдвижного ящика вилку, проделал в булке дырочки, разделил ее пополам и положил в тостер.

– Я так рад, что ты здесь, – сказал он, засовывая руку в карман. – Я сделал тебе ключи. – Он широко улыбнулся, как будто это был какой-то великий подвиг, и выдвинул себе табурет рядом со мной. – Итак. Я наконец-то разведен.

Я не знала, что на это ответить, – поздравить его или посочувствовать. Поэтому решила промолчать.

– Джоанна облегчила мне решение. Поставила ультиматум: либо я жертвую браком, либо моими девочками. Конечно, выбор был очевиден. – Он выдержал театральную паузу. – Вы с Анной этого не знали, но Джоанне никогда не нравилось, что у меня есть дети.

Я постаралась принять удивленный вид и не засмеяться.

Щелкнул тостер.

– Простите, что я вас оставил. С Джоанной было так сложно. Но как бы там ни было, – продолжил он, доставая из холодильника масло и баночку английского варенья, – пусть катится. Отныне будем только мы трое: ты, я и Анна. Никто никогда больше не встанет между нами. Обещаю.

* * *

– Мэри, – шиплю я в трубку. – Скажи папе, что мне нужно с ним поговорить. И скажи, что, если он не подойдет к телефону, я никогда больше не буду с ним разговаривать. – Я слышу, как она размышляет. – Не принимай решение за него, Мэри, если ты сейчас об этом думаешь. Поверь мне, оно тебе еще аукнется.

Она кладет трубку рядом с телефоном. Я слышу, как ее шаги удаляются в сторону спальни. Слышу, как она говорит с папой. Через несколько минут она снова поднимает трубку.

– Он сказал: «Хорошо, если этого тебе хочется».

– Ты точно передала ему, что я сказала?

– Да, – отвечает она сладким голосом. – Слово в слово.

Я чувствую себя так, будто мне дали под дых.

– Что ж, тогда, полагаю, больше говорить нечего. Хорошей вам свадьбы. Когда папа женился в прошлый раз, невеста была без трусов. Наверное, его заводит голая промежность.

Я вешаю трубку и бегу в туалет, где судорожно дышу над раковиной, пока тошнота не отступает. У меня никогда не получалось вызвать рвоту, как бы я ни старалась. Ненавижу его. Ненавижу его слабость. Все, что он для нас не сделал. Все его обещания. Бесконечные предательства. Я плещу в лицо холодной водой. Оно все покрылось красными пятнами, но по крайней мере я могу дышать. Мне нужно выбраться отсюда. Нужен Питер.

Я уже почти выхожу из кафе, когда кто-то за столиком у меня за спиной произносит:

– Элла?

Его голос изменился. Стал глубже, конечно. Но я бы узнала его из хора тысячи голосов. Я столько лет представляла себе это мгновение. Как это произойдет. Какими мы будем. В своем воображении я бежала с черновиком своей дипломной работы по Бодлеру на встречу с профессором в плисовом костюме или выходила из пруда после того, как хорошо поплавала, – взрослая, загорелая, подтянутая, ни о чем не сожалеющая. Я поправляю разметавшиеся наэлектризованные волосы. Можно просто выйти из кафе, пусть думает, что обознался.

– Элла, – повторяет Джонас своим мягким, расслабленным голосом – всего три звука, но совершенные, как прикосновение рубашки.

И я поворачиваюсь к нему.

Он выглядит иначе. Уже не так по-лесному, не таким диким. Его густые черные волосы коротко пострижены. Но его глаза – все то же зеленое море, невозмутимое, чистое.

– Ничего себе, – говорю я. – Как неожиданно.

– Да, – отвечает он. – Ничего себе.

– Что ты здесь делаешь?

– Зашел поесть.

– Разве ты не должен быть с семьей в Кембридже? Сегодня первое января.

– У Элиаса родился ребенок. Они все в Кливленде. Хоппер стал крестным. А у меня слишком много работы. Какое у тебя объяснение?

– Я расстаюсь с отцом. Он живет тут за углом.

Джонас кивает.

– Этого следовало ожидать. Что это был за чувак с сальными волосами, с которым ты ругалась?

– Просто какой-то придурок.

Он улыбается.

– Значит, не бойфренд?

– Смешно, – киваю я и сажусь на диванчик напротив него. – Поверить не могу, что это ты. Ты стал взрослым.

– Я всегда говорил тебе, что в конце концов стану, но ты отказывалась мне верить.

– Ты выглядишь, как псих, – произношу я. Но, по правде говоря, он выглядит сногсшибательно.

– А ты выглядишь хорошо, – говорит он.

– Я выгляжу отвратительно, и мы оба это знаем.

Я беру несколько салфеток из металлической подставки на столе и сморкаюсь. Смотрю на него, пытаясь осознать, что вижу. Он смотрит на меня в ответ с открытым выражением лица, тем же, которое так смутило меня, когда мы впервые встретились, – стариковские глаза на юном лице.

– Слышал, ты теперь живешь в Англии, – говорит он.

– Да. В Лондоне.

Джонас показывает на скучное многоквартирное здание на углу:

– А я живу там.

– Ты же терпеть не можешь этот город.

– Я учусь живописи в Купер-Юнион. Остался еще год.

Подошедшая официантка топчется рядом, пока мы не обращаем на нее внимания.

– Кофе? – спрашивает меня Джонас. – Или ты теперь пьешь только чай?

– Кофе.

– Два кофе, – обращается он к официантке. – И два сахарных пончика.

– Мне не надо.

– Ладно, один пончик, – говорит он. – Поделим пополам. Итак. Что ты делаешь в Лондоне?

– Учусь в магистратуре. Французская литература.

– Почему там? Почему не здесь?

– Хотелось оказаться подальше.

Джонас кивает.

– Итак, – начинаю я. – Семь лет.

– Семь лет.

– Ты так больше и не приезжал в Бэквуд. Испарился.

– Мне понравилось в лагере.

– Не надо. У тебя всегда плохо получалось отделываться пустыми словами.

Он берет меня за руку, касается кольца.

– Оно все еще у тебя.

Я снимаю кольцо с пальца, кладу на стол. Серебро местами потускнело, зубцы уже слабо держат зеленую стекляшку.

– Я впервые снимаю его с тех пор, как ты мне его подарил.

– И как ты еще не умерла от гангрены?

– Меня ограбили на улице в прошлом году. В Лондоне. Какой-то скинхед. Он хотел отобрать кольцо, но я не дала. Сказала, что оно ничего не стоит. Он ударил меня в живот.

– Боже.

– Рядом был один парень. Он меня спас. Только благодаря ему оно все еще при мне.

Официантка небрежно ставит две чашки кофе на стол между нами.

– Сахарные пончики закончились. Есть заварные кольца с корицей и бостонский кремовый торт.

– Нам, наверное, ничего, – говорю я. – Можно молока?

Она тянется к пустому столику. Хватает чашку со сливками в пластиковых коробочках.

– Кольцо с корицей, – просит Джонас.

Я смотрю ей вслед.

– Я теперь с ним. С парнем с кольцом. Его зовут Питер. Он сейчас здесь. В смысле, у мамы.

– Круто, – отвечает Джонас равнодушным тоном. Он берет сливки, отрывает пленку и выливает их в кофе. – Чем занимается?

– Журналист.

– У вас все серьезно?

– Думаю, да.

Джонас кусает заварное кольцо. На его губах остается коричная пудра.

– Надеюсь, ты предупредила его, что уже обручена со мной.

Я смеюсь, но когда смотрю на него, вижу, что его лицо абсолютно серьезно.

– Мне, наверное, надо идти. Он ждет меня.

– Останься. Если он тебя любит, подождет. Я ждал. И сейчас жду.

– Джонас, не надо.

– Это правда.

– Ты не ждал. Ты уехал.

– А что мне еще было делать, Элла? Вернуться на следующее лето и делать вид, будто ничего не случилось? Заниматься в яхт-клубе? Допустить, чтобы между нами была ложь? Ты знаешь, что я не мог так поступить.

Все эти годы я думала о нем, скучала, мечтала идти с ним по укромным тропинкам, соединившись душами. Но теперь, когда он сидит рядом, я вижу только то, как отдалились мы друг от друга.

– Может быть, ты прав. Не знаю. Вот только теперь нет никаких «нас». – И эта правда почти невыносима. – Мы больше не знаем друг друга. Я даже не знаю, где ты живешь.

– Нет, знаешь. Я живу в этом дурацком здании через дорогу.

– Ты понял, о чем я.

– Я тот же человек, что и раньше. Возможно, менее странный.

– Надеюсь, что нет, – смеюсь я. – Твоя чудаковатость всегда была твоей лучшей чертой.

Джонас берет кольцо с зеленым стеклом, поднимает его на свет.

– Ты должна бережно с ним обращаться. Оно очень ценное. Я потратил на него все свои карманные деньги.

– Знаю. Оно дорогого стоит.

– Я не жалею о том, что случилось.

– А следовало бы. Нам обоим следует.

– Он обижал тебя.

– Я бы пережила.

Джонас кладет кольцо обратно на стол передом мной. Оно лежит между нами. Крошечная вещица – такая уродливая, такая прекрасная.

– Я ношу его не потому, что его подарил мне ты. Я ношу его в напоминание о том, что мы сделали.

Официантка возвращается к нашему столику со стеклянным кофейником в руке.

– Вам подлить? – спрашивает она.

– Нет, спасибо, – отвечаю я.

– Еще что-нибудь?

– Счет, пожалуйста. – Я надеваю пуховик и встаю. – Мне правда пора.

Он протягивает мне кольцо.

– Возьми его. Оно твое. Даже если напоминает тебе о нем.

– Нет.

– Почему?

Я могла бы соврать. И соврала бы, если бы передо мной был кто-то другой.

– Потому что оно напоминает мне и о тебе, – отвечаю я печально.

Джонас достает ручку и отрывает кусок салфетки.

– Я дам тебе свой номер. Чтобы ты позвонила мне, когда одумаешься. Не потеряй его.

Я складываю тонкую бумажку и кладу в кошелек.

– Сегодня дико холодно.

Надеваю шапку, обматываю шею шарфом.

– Я скучал по тебе, – говорит он.

– Я тоже, – произношу я. – Всегда. – Наклоняюсь поцеловать его в щеку. – Мне пора.

– Подожди, – останавливает меня Джонас. – Я провожу тебя до метро.

На улице снег валит крупными хлопьями, бросая целые пригоршни за раз. Джонас берет меня под руку, кладет мою окоченевшую без перчатки ладонь в карман своего пальто. Мы проходим семь кварталов в тишине, слушая, как бесшумно падает снег. Молчание кажется естественным, знакомым, совсем как тогда, когда мы ходили гуськом по тропинке на пляж, бродили по лесу, – мы чувствуем друг друга без слов.

Серая зияющая пасть метро показывается раньше, чем мне хотелось, извергая закутанных, замызганных людей в потоке своего затхлого бетонного дыхания.

– Знаешь, тебе необязательно по мне скучать.

Я вынимаю из его кармана свою руку и кладу ему на щеку.

– Обязательно.

Он притягивает меня к себе так быстро, что я не успеваю отреагировать. Целует меня со страстью каждого дня, каждого месяца, каждого года, что мы любили друг друга. Это не первый наш поцелуй. Первый был под водой давным-давно, когда мы еще были детьми и впервые прощались, зная, что увидимся снова. Но на этот раз, отстраняясь от него, я чувствую мучительную боль. Я не нашла, а потеряла. Я на мгновение замираю, стоя на краю пропасти воспоминаний, отчаянно желая упасть туда, но зная, что не могу. Джонас – зверь, Питер – камень. А мне нужна скала.

– Увидимся, – говорю я. И мы оба понимаем, что это означает.

– Элла… – зовет Джонас, когда я спускаюсь в метро.

Я останавливаюсь, но на этот раз не оборачиваюсь.

– Питер не парень с кольцом, – произносит он. – Я парень с кольцом.

23

1991 год. Февраль, Лондон

В парке пусто. Только несколько угрюмых собачников стоят поодаль друг от друга, наблюдая, как их питомцы резвятся без поводка, заляпав грязью тощие лапы, веселясь за счет мучений хозяев. Идет дождь. Не мощный плодородный ливень, а бесконечная морось, капающая с низкого свинцового неба, которое будто специально создано, чтобы заставить людей подтянуть носки. Черная собака бежит под дождем по полю, преследуя красный мячик.

Я переехала в квартиру Питера в Хэмпстеде с ее величественными лепными потолками. Вдоль стен тянутся книжные полки, уставленные томами в кожаных обложках, начиная от трактатов по кораблестроению и заканчивая сочинениями Агриппы, и все это Питер действительно читал. По вечерам, когда он возвращается домой из Сити, мы разжигаем в камине настоящий огонь, сворачиваемся под пуховым одеялом на диване, и Питер читает мне вслух самую скучную книгу, какую только находит, пока я не умоляю его перестать и заняться со мной любовью.

Квартира была бы божественной, если бы ее не обставляла мать Питера, которая выбрала для интерьера строгие бархатные диваны с львиными лапами вместо ножек и обои с охотничьими собаками, держащими в пасти мертвую дичь. Питер даже завесил одну особенно жуткую сцену убийства Братца Кролика плакатом с рок-группой «Клэш» и набросил ковры на спинки кресел. Но я все еще чувствую, как его мать шпионит за мной глазами сурового предка, чей портрет висит над нашей кроватью. Юная американская подружка приемлема только в том случае, если в конце уберется в свою ужасную страну.

В такие дни, как сегодня, когда Питер на работе, а я одна дома брожу по комнатам и ему арахисовую пасту прямо из банки, безуспешно пытаясь дописать дипломную работу, я чувствую, как она смотрит на меня со всех стен и потолков, как будто обмазала их своим неодобрением. Если бы только она знала, как права.

В конце нашей улицы есть маленький паб с оптимистичной уличной верандой для солнечных дней. За ним раскинулся огромный парк Хэмпстед – Хит с дикими лугами и лесом прямо в центре города. Деревья здесь узловатые, друидические, их корни простираются вокруг, точно пальцы, слепо шарящие в поисках прошлого, которое они еще помнят. Между ними ведут узкие тропинки, теряющиеся в глубоких лощинах с жирной, плодородной землей, гниющими деревьями и густыми зарослями, скрывающими лисьи норы и мужчин, бродящих тут в темноте в надежде на минет.

Обычно после обеда я гуляю по парку, чтобы проветрить мозг, после того как несколько часов сидела, уставившись в печатную машинку. Сегодня я собиралась пройти длинным маршрутом от холма до Кенвуд-хауса, но дождь припустил сильнее, затопляя мир, поэтому я свернула к дому, срезав путь наискосок через луг, мимо мужского пляжа на берегу общественного пруда.

У воды стоят двое старичков в одинаковых голубых резиновых шапочках и мешковатых плавках, дождь стучит им по спинам, их белая, похожая на гофрированную бумагу кожа кажется прозрачной. Я вижу их почти каждый день. Очень по-британски – получать удовольствие от выполнения обязанности, поддерживать свое гражданское право в холодном непривлекательном пруду посреди общественного парка только потому, что можешь. Именно по этой причине мать Питера всегда идет через огород соседей и фермерский свинарник, разгоняя гусей и уток, когда перелезает через деревянный турникет: в Британии существует право прохода, и удовольствие оттого, что законно вторгаешься на чужую территорию, перевешивает удобство окольного пути.

Торопливо шагая мимо пруда, я вижу, как старички натужно плывут, синхронно загребая руками, их ярко-голубые шапочки – черепашьи головы посреди серого моря. Вода, должно быть, ледяная.

Я уже почти выхожу из парка, когда позади меня раздается крик. Женщина с маленькой собачкой вопит, размахивая руками. Мужчина на другой стороне луга слышит ее и бросается на помощь, но я ближе и подбегаю первой.

– Он тонет! – кричит женщина, лихорадочно тыча в пруд. – Я не умею плавать!

На поверхности воды видна только одна синяя голова.

– Он был там, – показывает она. – Он был прямо там, звал на помощь. Я не умею плавать.

– Звоните в службу спасения! – кричу я.

Не успев осознать, что я делаю, я оказываюсь на берегу, сбрасываю кеды, оставляю дождевик с тяжелым свитером где-то на земле позади. Вода теплее, чем я ожидала, свежее. Через шесть быстрых гребков я оказываюсь рядом со старичком. Он болтается в воде, дрожа от потрясения. Его полный ужаса взгляд осматривает поверхность воды в поисках следов друга.

– Это был наш третий круг, – говорит он. – Мы всегда делаем шесть кругов.

– Вылезайте на берег, – приказываю я.

Я ныряю и вглядываюсь в подводный полумрак в поисках выделяющегося пятнышка цвета. Выныриваю, чтобы вдохнуть воздуха, и снова погружаюсь, на этот раз глубже, до самого поросшего камышом дна. Впереди мелькает что-то голубое.

Бригада скорой помощи появляется, когда я добираюсь до берега, задыхаясь под весом обмякшего тела старичка. Двое фельдшеров заходят в воду, чтобы вытащить меня, но я отмахиваюсь от них.

– Спасите его, – выдыхаю я. – Пожалуйста, спасите его.

Его друг стоит, дрожа, на маленьком деревянном причале. Женщина накинула на него свое пальто. Мы смотрим, как фельдшеры колотят старичка по поникшей белой груди, вдувают в него воздух. Я затаиваю дыхание в ожидании того, когда он выкашляет воду и его глаза удивленно распахнутся, как будто он только что выплюнул живую лягушку. Его голубая резиновая шапочка колышется на мутном мелководье.

* * *

Когда я захожу домой, Питер уже лежит на неудобном диване и читает книгу. Должно быть, он только что вернулся, потому что в пепельнице всего один окурок и над его кружкой еще поднимается пар. Я стою босиком на пороге, и бегущая с меня вода собирается в лужу на коврике.

– Ты попала под дождь, – говорит Питер, откладывая книгу. – Разожгу огонь.

Я не могу шевельнуться, мое сердце кажется мне мокрым и тяжелым.

– Иди сюда, – зовет Питер, подходя ко мне и смачно целуя, – давай вытащим тебя из мокрой одежды.

– В пруду утонул старик.

– Только что?

– Он плавает там каждый день. С другом.

– И ты это видела? Бедняжка, – вздыхает Питер.

Я слишком окоченела, чтобы что-то чувствовать.

– Он еще даже не дошел до дна, когда я его вытащила.

– Постой-ка, – говорит Питер. – Стоп. Хочешь сказать, ты сама прыгнула за ним? В мужской пруд?

– В воде было темно, но я разглядела его шапочку.

– Боже, Элла. – Питер дрожащими руками тянется за сигаретой, закуривает.

– «Скорая помощь» уже подъехала, когда я вытащила его на берег. Он был похож на зародыш, из тех, что держат в банках в формальдегиде.

– Ты могла утонуть. Ты что, с ума сошла? – спрашивает он обеспокоенно.

Я отвожу глаза. Хотелось бы мне, чтобы я могла рассказать, объяснить. Мне нужно было его спасти. Пусть это и капля в море. Но я не могу.

Питер заключает меня в объятие, прижимает к себе.

– Давай посадим тебя в горячую ванну.

– Нет. Никакой воды.

Он стаскивает с меня мокрую одежду прямо там, где я стою, после чего относит в постель. Залезает, полностью одетый, ко мне под одеяло и обнимает. Мне нравится, как его рубашка, пряжка ремня, штаны прижимаются к моему голому телу, такие твердые, материальные.

– Тебе надо снять обувь, – говорю я.

– Пойду сделаю тебе чаю. Не двигайся. И вообще я больше никогда не выпущу тебя из квартиры.

Моя кожа отказывается согреваться. Я плотнее закутываюсь в одеяло, но все равно продолжаю дрожать. Не могу перестать вспоминать то, как его тело опускалось вниз в околоплодные объятия смерти, каким грациозным он выглядел, когда падал. Слушаю, как Питер наливает воду в электрический чайник, как со звоном выдвигает ящик со столовыми приборами. Представляю каждое его движение: вот он выбирает кружку, которая, как он знает, мне понравится, кладет два пакетика вместо одного, держит их в горячей воде на сорок секунд дольше, чем это сделала бы я, наливает точное количество молока, чтобы чай стал правильного розовато-бежевого оттенка, не слишком светлый, и кладет ложку сахара с горкой.

– Налить виски прямо в чай или отдельно? – спрашивает он, когда приносит мне кружку.

– Мне нужно вернуться домой, – бормочу я. – Меня уже тошнит от этого дождя.

– Какого дождя? – удивляется он.

24

1993 год. Сентябрь, Нью-Йорк

Кошка растянулась на залитом солнцем подоконнике, рядом с горшком красной герани. Ее длинный хвост метет туда-сюда, как ползучая лиана, смахивая опавшие лепестки на деревянный пол. Один лепесток упал ей на спину и мягко опустился на ее черепаховый мех мазком яркой краски. Звонит телефон, но я делаю вид, что не слышу. Я не в настроении ни с кем разговаривать. Сегодня я всех ненавижу.

Питер пьет кофе, читая газету на кухне нашей квартиры в Ист-Виллидж.

– Не возьмешь трубку? – окликает он. – Вдруг это с работы.

Питера я ненавижу больше всех. Квартира провоняла сигаретами, повсюду отпечатки пальцев, измазанных типографской краской: на стенах, выключателях, спинках стульев. На этих выходных мы хотели поехать за город, чтобы отпраздновать мой день рождения, но из-за Питера пришлось все отменить. Слишком много работы. Однако он каким-то образом находит время для воскресного кофе с газетой. Его грязные трусы валяются рядом с кроватью, дожидаясь, когда я подберу их и брошу в корзину для грязного белья. Он покупает обезжиренное молоко. Я терпеть не могу обезжиренное молоко – его жидкую консистенцию, синюшный цвет.

Я жду, когда телефон звякнет еще дважды, просто чтобы позлить Питера, а потом тяну руку снять трубку, но уже включается автоответчик.

– Элинор? – зовет слабый растерянный голос. – Элинор? Это ты?

Я хватаю телефон.

– Ба, я здесь! – кричу я, испугавшись, что она уже повесила трубку, как будто мой голос может остановить ее руку в воздухе.

Теперь, когда дедушка умер, папа и его сука решили забрать бабушку Миртл с ее фермы в Коннектикуте и отдать в дом престарелых. Причем не в хороший, где есть большой круговой въезд, кусты душистой бирючины по обочинам дороги и добрые медсестры, которые укутывают тебя одеялом, приносят горячий суп и читают тебе вслух. А в какую-то дыру в Данбери, где пахнет мочой и за стариками за мизерную плату ухаживают санитарки, – унылое здание из шлакоблока, с грязными полами и коричневыми коридорами без окон.

Я дала ей слово, что не допущу этого. Она останется в собственном доме. Она уже сказала папе с Мэри, что им не нужно будет платить за круглосуточную сиделку, если до этого дойдет. Она еще как огурчик. Сама в состоянии о себе позаботиться. По соседству есть девочка, которая может ходить за продуктами, делать легкую уборку и приносить почту из ящика у подножия холма. Бабушка справится. Потому что именно это больше всего тревожит папину суку: как бы потенциальное наследство не ушло на сиделок. Папа обещал, что не будет трогать бабушку, если я найду решение, которое всех устроит. Они беспокоятся, что она упадет, говорит он, и не готова ли я проводить с ней каждые выходные, чтобы подменять девочку? «Я сделаю все, что потребуется», – отвечаю я.

– Элинор, – говорит бабушка дрожащим голосом. – Это ты?

– Да, это я, ба.

– Мне страшно. – Она плачет. Я никогда раньше не слышала, чтобы она плакала.

– Ба, в чем дело? Что случилось?

– Я не знаю, где я, – всхлипывает она.

– Ба, не плачь, пожалуйста, не плачь.

– Меня привезли сюда. Здесь холодно. Не могу найти ночник. Где все? Мне так страшно, Элла. Пожалуйста, забери меня отсюда.

Меня затапливает волной багрово-красной ярости.

– Погоди. Где ты, ба? Кто тебя перевез?

– Не знаю. Не знаю. Они пришли и забрали меня сюда. – Ее голос звучит совсем слабо, по-детски.

– Кто пришел?

– Мэри и ее друг. Она сказала, что у меня подскочило давление. Сказала, что записала меня на прием к врачу. Я позвонила Генри. Он велел мне ехать с ней. Не знаю, что делать. Где мое одеяло?

– Ба, мне нужно позвонить папе. Я со совсем разберусь. Тебя выпустят сегодня же. Не волнуйся.

– Здесь так темно. Окон нет. Не могу дышать. Приезжай скорее! – В ее голосе слышны растерянность, паника, словно она лошадь, привязанная в горящем стойле.

Все, чего мне сейчас хочется, это обнять ее костлявое немощное тело.

– Я все улажу. Сейчас приеду за тобой.

– Кто это? – спрашивает она.

– Я буду через несколько часов. Постарайся не нервничать.

– Я вас не знаю, – говорит она.

– Это я. Элинор. Сейчас позвоню дежурной медсестре и потребую, чтобы тебя перевели в палату с окном.

– Я вас не знаю, – повторяет она.

Теперь я слышу на заднем плане мужской голос, требующий, чтобы она не дергалась. Трубка падает, но мне слышно, как она вырывается, лежа в постели.

– Отойдите от меня! – визжит она. А потом пришедший к ней человек вешает трубку.

Когда я добираюсь до службы проката автомобилей, там очередь. Женщина за стойкой, очевидно, думает, что работает на почте. Когда в зал выходит менеджер, мы все вздыхаем с облегчением. Но вместо того, чтобы открыть вторую стойку, он просто вбивает какой-то код в ее компьютер, говорит что-то, что вызывает у нее славный фальшивый смех, и снова исчезает в кабинете.

– Извините! – зову я. – Вы не можете позвать еще одного сотрудника в помощь?

– Мэм, я работаю так быстро, как только могу. – Как будто чтобы подчеркнуть эти слова, она встает с табурета и медленно, словно вязкая каша, идет к принтеру. Ждет, когда из него вылезет контракт.

– Простите, – говорю я, надеясь ее задобрить. – Мне нужно попасть к бабушке в больницу. Я не хотела устраивать скандал.

– Нам всем здесь нужно куда-то попасть. – Она поворачивается к стоящему перед ней мужчине и, закатив глаза, дарит ему страдальческую улыбку. Она на его стороне, дает она ему понять, не на моей.

Я приезжаю в дом престарелых за пятнадцать минут до закрытия, хватаю сумочку и бегу. К регистратуре я подлетаю, запыхавшись.

– Мне нужно увидеть бабушку.

Женщина за стойкой смотрит на меня, как баран на новые ворота, будто никогда раньше не видела посетителя. Смотрит на свои наручные часы.

– Время для посещения закончилось.

– Нет. У меня все еще есть пятнадцать минут. Миртл Бишоп?

Она вздыхает. Ей явно слишком мало платят, чтобы разбираться с этим дерьмом.

– Простите, – говорит она. – Вы опоздали.

Я чуть не топаю ногой.

– Я приехала сюда из Нью-Йорка. Через ужасные пробки. Она старая и немощная, и она ждет меня. Почему вы не можете отнестись с пониманием?

– Мэм, – произносит она. – Миссис Бишоп скончалась час назад.

* * *

Бабушку хоронят рядом с дедушкой на старом кладбище через дорогу. Мне приходит в голову, что она всю жизнь провела, глядя на место, где будет разлагаться ее тело. Мы стоим под угрожающим небом рядом со свежей ямой. Кладбище разрослось вверх по склону холма. Старая могила самоубийцы, рядом с которой мы с Анной играли когда-то, теперь окружена надгробиями приличных людей. Анна стоит рядом со мной, тонкая и элегантная в черном шерстяном платье. Бабушка бы одобрила. Она крепко сжимает мою руку, когда первые комья земли со стуком падают на крашенный под черное дерево гроб. Начинает капать дождь, стуча по крышке, как саундтрек. Папа стоит на противоположной стороне могилы, его плечи дрожат от слез. Его зонтик накренился в сторону. Дождь падает ему на черную фетровую шляпу. Со смерти бабушки у меня камень на душе, мой разум застрял в петле самобичевания и сожалений. Почему я ничего не предприняла раньше, почему не помчалась ей на защиту в ту же минуту, как только папа с Мэри пригрозили увезти ее из дома? Она была единственным человеком, в чьем присутствии я всегда чувствовала себя в безопасности в детстве, кто защищал меня от привидений, читал на ночь, кормил овощами и белком, чья любовь всегда была непоколебимой. А я подвела ее. Она была в буквальном смысле запугана до смерти.

Пастор открывает молитвенник на заложенной странице. Папины рыдания становятся надрывными, полными отчаяния. Он, пошатываясь, шагает к Мэри. Она распахивает объятия, но он проходит мимо нее и бросается мне на шею. На мгновение я чувствую триумф, когда вижу, как ее узкие красные губы сжимаются от унижения.

Я крепко обнимаю папу, прижимаюсь щекой к прохладной мокрой ткани его пальто.

– У тебя нет права плакать, – шепчу я ему на ухо.

После похорон мы идем через дорогу и вверх по крутому подъему к дому. Дождь стих, но деревья в саду – яблони и сливы – все еще льют слезы в высокую траву под их ветвями, сгибающимися под тяжестью несобранных плодов.

Я оставляю Анну с Питером в гостиной, где они мешают себе коктейли, обсуждая последнее дело, над которым работает Анна. Она устроилась адвокатом в престижную юридическую фирму в Лос-Анджелесе. «Я бы предпочла, чтобы ты занималась чем-нибудь творческим, но, наверное, хорошо, что ты нашла, как извлечь пользу из своей ужасной привычки спорить по любому поводу», – таково было мамино поздравление, когда Анна позвонила ей рассказать, что она получила работу. Я иду по коридору к нашей бывшей спальне рядом с кухней. Здесь все в точности так же, как и всегда: наши одинаковые односпальные кровати заправлены, наши любимые детские книжки все еще стоят на полке, в красной жестянке из-под табака лежат огрызки мелков. Я знаю, что если пойду в гостевой туалет и пошарю на верхней полке над унитазом, то найду пачку сигарет с ментолом, спрятанных там, где, как ей казалось, их никто не найдет. За что я больше всего люблю свою бабушку – наряду со всеми ее замечательными качествами, конечно, – так это за то, что в ее доме никогда ничего не меняется. Тот же чудесный запах лимонного дерева, те же бутылочки с имбирным элем, заготовленные в глубине холодильника на жаркий день. В лавандовой шкатулке на ее туалетном столике до сих пор хранится серебряный наперсток, который подарила ей мать в детстве.

Я открываю комод в нашей комнате. Пусть все остается папе с его сукой, мне плевать. Они и так все заберут. Пусть Анна сражается с ними за кровать под пологом и «Великого Гэтсби» в первой редакции. Есть только одна вещь, которую я хочу сохранить. Я роюсь в пыльной стопке настольных игр: старая коробка со «Скраблом», китайские шашки. Игра «Жизнь». Моя рука ищет коробочку с бумажными куклами, которые вырезали мы с Анной. Но ее там нет. Я достаю все из комода и бросаю в кучу на пол. Заглядываю в шкаф, под кровать. Пусто.

Анна разговаривает по телефону в столовой.

– Нет-нет. Продолжай ехать тем же маршрутом, мимо Полинга, – доносится до меня, когда я прохожу мимо. Ее новый парень Джереми только что прилетел из Лос-Анджелеса. – И не торопись. Дороги мокрые, и ты все равно уже пропустил похороны.

Скорбящие в гостиной с бокалами в руках поедают крекеры и сыр бри. Папа сидит один на диване, уставившись в пустоту. На его начищенной до блеска черной кожаной туфле засохло пятнышко грязи. Он выглядит растерянным, словно ждет, что его мать вот-вот выйдет из кухни в переднике с тарелкой сахарного печенья.

– Папа, – сажусь я рядом с ним. – Я ищу латунную коробочку, которая лежала в комоде у нас в комнате. Последний раз, когда я заглядывала, она была там. Не знаешь, куда бабушка могла ее положить?

– Бумажные куклы? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю я. – Я везде обыскалась.

– Мэри приезжала сюда с племянницей несколько недель назад. Племяннице они понравились. Мэри сказала, что она может их забрать.

Я встаю.

– Пожалуй, мне пора. Чем скорее все выйдут из дома, тем быстрее вы сможете его продать.

Я тянусь к книжному шкафу позади него и снимаю драгоценного дедушкиного «Великого Гэтсби» в первой редакции с полки у него за головой.

– Это я забираю для Анны.

Питер везет нас домой, слишком резко поворачивая на мокром асфальте. Дальний свет наших фар прорезает путь в темноте дождливой ночи. Деревья колышутся по обеим сторонам впереди нас, точно огромные темные марионетки. Радио выключено. Я закрываю глаза. Прислушиваюсь к тихому шороху дворников на лобовом стекле. Не могу говорить. Не могу даже плакать. Нас заносит на крутом повороте, но Питер выравнивает машину и жмет на газ. Я не прошу его ехать помедленнее. Я благодарна за то, что он увеличивает расстояние между моим прошлым и настоящим.

– Ненавижу его, – наконец произношу я.

– Тогда я тоже его ненавижу. – Питер убирает руку с руля и обнимает меня за плечи. – Ну-ка иди сюда, – говорит он, прижимая меня к себе.

Машина слегка виляет, но мне все равно.

25

1994 год. Апрель, Нью-Йорк

Я отодвигаюсь на стуле от стола и потягиваюсь. Такое ощущение, что я проверяла студенческие работы часов десять. Я беру телефон и звоню Питеру в редакцию.

Он отвечает после первого же гудка:

– Привет, красотка. Скучал по тебе.

– Хорошо, скоро ты меня увидишь. На сегодня с меня хватит. Лучше застрелюсь, чем прочту еще одно банальное эссе на тему «Колетт и феминизм» или «Апология гомосексуальности у Жида». Хочешь, я заеду за тобой и поедем вместе?

– Мне еще нужно закончить статью. Лучше встретимся прямо там, а то вдруг у меня случится ступор.

– Пусть не случается. Терпеть не могу такие мероприятия. Толпы паразитов от искусства, притворяющихся, что король не голый.

Родители Питера прилетают в Нью-Йорк на открытие биеннале Уитни, и мы должны там с ними встретиться.

Я слышу, как он закуривает.

– То, что лично тебе не нравится концептуальное искусство, не означает, что весь остальной мир неправ.

– Три слова: Майкл, Джексон, шимпанзе.

– Мама говорит, что в этом году выставка будет более «политической».

– Куда они ведут нас поужинать?

– В какое-то хорошее место. Они очень рады, что увидят тебя.

– Это тебя они рады увидеть. А я женщина, которая похитила их сына и увезла его жить в страну дикарей.

Питер смеется.

– Я подъеду, как только смогу. Обещаю.

Я выхожу из вагона на углу 77-й улицы и Лексингтон-авеню. Стоит замечательный весенний вечер: кирпичные дома залиты последними лучами солнца, в воздухе витает золотой аромат гледичии. Не доходя до музея Уитни, я присаживаюсь на ступеньку за углом, чтобы сменить кеды на туфли, накрасить губы красной помадой и поправить грудь. На мне мое любимое коктейльное платье из светло-голубого льна, но вырез чуточку низковат, поэтому, если я не буду периодически приподнимать и раздвигать грудь, она станет похожей на попку младенца.

В музее царит настоящий бедлам, на ведущем ко входу бетонном мосту толпа не хуже, чем в метро в час пик. Я еще не попала внутрь, а уже зла. Женщина у входа протягивает мне значок с надписью: «Представить не могу, чтобы когда-нибудь захотела стать белой». Я подхватываю бокал вина с проплывающего мимо подноса и ныряю в толпу. Если начнется пожар, меня затопчут до смерти.

Мы договорились встретиться с родителями Питера у лифтов, но их еще нет. Я нахожу относительно пустой уголок у стены, прислоняюсь к ней и, глотая вино, смотрю на красивых людей, толкающихся вокруг. Темноволосый официант с шампанским на подносе уходит от меня в толпу.

– Можно мне бокальчик? – окликаю я, но он не слышит меня сквозь шум. Я дергаю его за рукав, чтобы привлечь внимание прежде, чем он исчезнет. Поднос в его руке резко наклоняется, и на мгновение кажется, что сейчас все полетит на пол, но официант ухитряется выровнять его, не опрокинув ни одного бокала. Не пролив ни капли.

– Дура, – бормочет он и идет дальше, не дав мне взять бокал с подноса.

Я узнаю голос.

– Джонас?

Официант оборачивается и хмуро смотрит на меня. Это не Джонас.

Когда я смотрю ему вслед, меня охватывают печаль, разочарование, которого я в себе не подозревала, ощущение как от удара под дых – будто меня помиловали перед смертью, а потом, через несколько секунд, сказали, что ошиблись. Прошло уже четыре года с той встречи в кафе. С того поцелуя. С последующего дня, когда я не ответила на сообщение, которое он оставил на мамином автоответчике, стерла его, сделала тосты и отнесла Питеру кофе в постель, зная, что Джонас – то, что могло бы быть. Может быть, даже то, что должно быть. Зная, что уже слишком поздно.

Питер – то, что есть. Наша совместная жизнь хороша. Замечательна. Мне нравится, насколько это все реально: засоряющийся туалет, запах изо рта по утрам, пробежка до ближайшего магазинчика, чтобы купить мне тампоны, засыпание под телевизор, взвизгивание от васаби. Но сейчас ничто из этого не имеет значения. Я лезу в сумку и достаю кошелек, набитый чеками, которые надо выбросить, визитками таксистов, которые взяла из вежливости, потому что не смогла признаться, что никогда им не позвоню, старыми фотографиями и недействительными кредитками. Мои пальцы шарят за прозрачным окошком, откуда на меня смотрит моя ужасная фотография на водительских правах. Я вытаскиваю сложенную салфетку. Его номер поблек, но все еще различим.

В уголке лобби, рядом с сувенирным магазином, есть телефон-автомат. Джонас отвечает после четвертого гудка, и на этот раз я точно знаю, что это его голос.

– Это я, – говорю я.

Молчание. Гомон голосов в лобби у меня за спиной оглушителен. Я прижимаю трубку к уху и затыкаю другое ухо указательным пальцем, чтобы создать пузырь тишины.

– Это я, – повторяю я громче.

В музей заходит мужчина в розовом виниловом костюме под руку с женщиной на голову его выше, в пиджаке от Шанель и чулках, которые не могут скрыть то, что под пиджаком она голая. Я смотрю, как они идут через толпу, целуя знакомых, не касаясь их губами.

– Джонас? Ты тут? Это Элла.

Мне слышно, как он вздыхает.

– Я знаю, кто это. Ты напилась и звонишь мне?

– Конечно, нет. Я в музее Уитни.

– А-а-а, – тянет он. – Я думал, ты в Лондоне.

– Мы переехали обратно. Мне показалось сейчас, что я тебя видела. Тут был официант. Мне показалось, что это ты.

– Нет, это не я.

– Я знаю. Ты там.

Он ждет, что я скажу дальше.

– Так вот, я стояла одна в толпе придурков в винтажных шмотках от Фьоруччи, ждала Питера и подумала…

– …и подумала: «Блин… Джонас. Я так ему и не перезвонила, но наверняка он будет счастлив поболтать со мной те пять минут, которые я жду бойфренда».

– Не будь козлом, – говорю я. – Я звоню тебе сейчас.

– Почему?

– Не знаю.

Он молчит.

Позади меня раздается взрыв голосов.

– Ладно, – вздыхает он.

– Слава богу. Я боялась, ты продолжишь дуться.

– Я так и хотел. Но, похоже, у меня совсем нет силы воли. Как ты?

– Хорошо. Мы вернулись в прошлом году. Я скучала по дому. В Лондоне все время идет дождь.

– Я слышал.

– Питер получил работу на Уолл-стрит. Мы живем у парка Томпсон-сквер, так что я смотрю из окна на зелень. И нариков, – говорю я и делаю паузу. – Я хотела тебе позвонить.

– Тогда почему не позвонила?

– Ты просил выбрать, – сказала я.

Джонас вздыхает.

– Я просил выбрать меня.

Разговор прерывает оператор и просит внести еще десять центов за следующие три минуты. Я бросаю монету в щель и жду звяканья, которое даст понять, что все в порядке.

– В любом случае, – произносит Джонас тоном, ясно указывающим, что он собирается повесить трубку, – у меня много работы, поэтому мне пора.

– Можно тебя увидеть?

– Конечно. У тебя есть мой номер. – В его голосе звучат холод, отстраненность, и внезапно меня охватывает паника. Я еще не потеряла его, но каждой клеточкой своего тела чувствую, что он готов закрыть дверь.

– Как насчет завтра?

– Лучше через неделю, – говорит он.

Я вижу Питера с родителями, которые пробиваются через толпу на противоположной стороне лобби, направляясь к лифтам. Поворачиваюсь спиной, чтобы он меня не заметил.

– Не знаю, имеет ли это значение, но я позвонила, потому что обрадовалась, когда подумала, что официант – это ты. Была счастлива. А потом оказалось, что это не ты, и я не могла думать ни о чем, кроме того, что мне нужно увидеть тебя прямо сейчас. Это не могло ждать. Я не могла дышать, пока не услышу твой голос. Твой номер все еще лежал у меня в кошельке. Я нашла телефон. И позвонила.

– Звучит чересчур драматично, даже для тебя, – замечает Джонас.

Я смеюсь.

– Да, есть такое. Но это правда.

– Тогда приходи сейчас, – говорит он тихо.

Питер смотрит на свои часы, потом окидывает взглядом лобби. Я пригибаюсь за крупным мужчиной в фиолетовом смокинге. Если у меня получится выскользнуть за дверь прежде, чем Питер меня заметит, я могу позвонить ему с улицы и сказать, что мне стало плохо и я не смогу прийти. После чего я смогу отправиться на встречу с Джонасом и вернуться домой до Питера. Здоровяк поворачивается и смотрит на меня сверху вниз, словно на маленькую подслеповатую мышь. У него на лице клоунский грим.

– Добрый вечер, – кивает он. У него тонкий голосок, как у маленькой девочки. Я улыбаюсь ему, делая вид, что сидеть на корточках посреди толпы совершенно естественно. Он смотрит на меня, склонив голову и поджав красные клоунские губы, потом уходит. Я слышу, как меня зовут по имени. Питер заметил меня в просвет, оставшийся за фиолетовой фигурой клоуна.

– Отлично. – Мама Питера целует меня в обе щеки, не касаясь губами. – Мы уже начали волноваться.

– Я уронила ключи, – говорю я Питеру.

Рядом с ним стоит его элегантный отец в дорогом костюме с Сэвил-роу, с густыми серебристыми волосами, зачесанными назад. Он выглядит старше, чем в последний раз, когда его видела. Под глазами следы усталости.

– Наверное, вы еще не акклиматизировались после перелета. – Я неловко обнимаю его. Даже после стольких лет родители Питера все еще страшат меня своей безукоризненностью, строгой приверженностью загадочному кодексу поведения для высшего британского общества. Как бы я ни старалась выучить правила, в их присутствии у меня всегда возникает ощущение, что я совершила faux pas[14]. Хуже всего, что я даже не знаю, что означает это слово!

– Я немного вздремнул в отеле, – отвечает отец Питера.

– Мы не верим в акклиматизацию, – говорит его мать.

– А я думал, что это я опаздываю. Бежал сюда от метро. Чуть не задохнулся. – Питер смачно целует меня. Я чувствую, как вздымаются брови его матери. Публичное выражение чувств явно порицается. Еще сильнее, чем заметные под одеждой трусы.

– Это все сигареты, – заявляет она. – Элинор, ты должна заставить его бросить.

– Я была здесь, – говорю я. – Просто отошла в дамскую комнату. – Я останавливаюсь, пытаясь придумать какой-нибудь предлог, чтобы сбежать отсюда. Джонас ждет. Если я снова его продинамлю, он больше меня не простит. Питер берет меня за руку.

– Идемте? – Его отец нажимает на кнопку лифта. – Мы забронировали столик в «Le Cirque»[15].

Лифт с шумом едет вниз. Я слушаю, как он приближается, и понимаю: сейчас или никогда.

– Встретимся наверху, – выпаливаю я, когда двери открываются. – Мне нужно в уборную.

Питер смотрит на меня в замешательстве.

– Ты же говорила, что только что там была.

– Мне немного нехорошо, – отвечаю я. – Что-то с желудком.

– Ты действительно раскраснелась. – Он щупает мне лоб, придерживая дверь лифта свободной рукой.

– Если тебе нехорошо, Элинор, то лучше тебе пойти домой. Нет смысла заражать остальных, – говорит его мать.

– Мама!

– Думаю, она права, – киваю я. Его мать выглядит такой счастливой оттого, что одержала эту маленькую победу, что меня почти перестает мучить совесть.

– Тогда я пойду с тобой, – говорит Питер.

– Нет. Оставайся с родителями. Все хорошо. Со мной все будет в порядке.

Лифт нетерпеливо звякает.

– Питер, – одергивает его мать. – Люди ждут.

– Иди, – прошу его я. – Увидимся дома.

Я жду, когда двери лифта с лязгом захлопнутся, а потом выбегаю на улицу и ловлю такси.

Джонас стоит у своего дома, сунув руки в карманы и разглядывая чахлое деревце, посаженное на обочине. Я едва узнаю его. Это все еще Джонас, но теперь он стал широкоплечим, мускулистым – настоящий мужик. Я поднимаю взгляд, чтобы посмотреть, куда он смотрит, и вижу на ветке большого сарыча.

– Краснохвостый, – замечает Джонас. – Наверное, охотится на крыс.

– Гадость какая.

– И все же, – продолжает он, – не каждый день увидишь в Гринвич- Виллидж хищную птицу.

– Хорошее заглавие для мемуаров моей мачехи.

Джонас смеется.

– Как ты это делаешь?

– Что именно?

– Заставляешь меня смеяться, даже когда я тебя ненавижу. – Он смотрит на меня прямым взглядом, в его зеленых, как море, глазах нет лжи. – Честно говоря, я надеялся, что ты стала старой и толстой. Превратилась в обрюзгшую англичанку. Но ты прекрасно выглядишь. – Он, нахмурившись, приглаживает волосы. Они снова длинные, спутанные. Он в рабочей одежде: джинсах и футболке, заляпанных краской. От него пахнет скипидаром. На щеке – мазок охры.

Я тянусь вытереть ему щеку, но Джонас останавливает мою руку.

– У тебя краска на лице, – говорю я.

– Не трогать.

– Не глупи.

Я обнимаю его и не отпускаю. Как приятно быть рядом с ним. Когда я отстраняюсь, мое льняное платье все в масляной краске.

– Вот что я имел в виду, – произносит он.

– Блин. Мне нравилось это платье.

На светофоре рядом с нами я вижу парочку, держась за руки, они переходят через дорогу. На мгновение мне кажется, что это папа и Мэри, и у меня внутри зарождается гадкое чувство.

– Что такое? – спрашивает Джонас.

– Мне показалось, я видела отца, – говорю я. – Я с ним больше не разговариваю.

– Что случилось?

– Он отправил бабушку Миртл в дом престарелых. Против воли. Она умерла на следующий день. Она звонила мне. Ей было так страшно и одиноко. Я поехала к ней, но было уже поздно. Никогда его не прощу.

Сарыч над нами срывается с ветки, преследуя маленькую птичку. Я смотрю, как хищник кружит.

– Я соврала Питеру и его родителям. Сказала, что у меня болит живот.

– Прости, – бормочет он. Но я вижу по его глазам, что он счастлив оттого, что я солгала Питеру, чтобы увидеть его.

– Не ври мне, – говорю я. – Это бесполезно.

Он улыбается. Той правде, что лежит между нами.

– Я подумал, можно взять пива в магазинчике на углу и спуститься к реке.

В папиной квартире открыты окна. Кто-то – Мэри, кто же еще? – поставил на подоконники горшки с изящной белой геранью и плющом. Мы с Джонасом идем рука об руку по узким мощеным улицам. Вниз по Перри-стрит, потом через Уэст-стрит к старому причалу, усеянному битым стеклом и засохшими собачьими какашками. Мы находим более-менее чистое место и садимся. Наши ноги болтаются над водой.

– Я думал, будет романтично, но на самом деле здесь отвратительно, – говорит Джонас.

– Я и забыла, как ты мне нравишься.

– И ты мне, – произносит он. – Все остальные меня бесят.

Он протягивает мне пиво. Открывает свое.

– Никогда не видела, как ты выпиваешь. Забавно, – усмехаюсь я. Но на душе у меня совсем не весело, а грустно из-за всего, что мы пропустили.

– Да, – кивает он, потягивая пиво. – Столько всего.

Мы сидим в тишине, наблюдая за течением. Мимо проплывает розовая пластиковая ложечка. Наверное, из «Баскин Роббинс». Между нами нет неловкости. Нет напряжения. Только близость – связь, которую никогда ничто не заменит.

Джонас смотрит на свое колено, потирает пятно от краски.

– Я не ожидал, что ты позвонишь. Наверное, думал… Я так долго ждал. А потом перестал.

– Было слишком тяжело, – шепчу я.

– А сейчас?

– Не знаю.

Он залпом выпивает пиво, тянется за вторым.

– Так что, ты собираешься выйти за него замуж?

Я отвожу глаза. Движение на Вест-Сайдском шоссе позади нас парализовала пробка. Я слышу завывание сирены неподалеку. Водитель такси жмет на гудок – бессмысленное действие, как жать на кнопку лифта, когда она уже загорелась. Другой водитель гудит ему за то, что он гудит, и орет из окна: «Иди в жопу, придурок!» В нескольких сотнях метрах за ними горит мигалка «Скорой помощи», пытающейся протиснуться между разъяренными автомобилями.

– Может быть, – вздыхаю я. – Наверное.

Он смотрит на тяжелые воды реки.

– Обещай, что предупредишь заранее.

– Хорошо.

– Не делай мне сюрприз. Ненавижу сюрпризы.

– Знаю. Обещаю.

– И сдержи слово.

Солнце село, оставив после себя небеса в огне. Из реки торчат двойным рядом опоры, когда-то поддерживавшие давно исчезнувший пирс, черные на фоне пылающего неба.

– Красиво до боли, – говорю я.

– Чтобы ты знала, – произносит он. – Я никогда никого не полюблю так, как тебя.

26

1996 год. Август, Бэквуд

Это Анна, а не я, настаивает, чтобы мы пошли на пикник в честь окончания лета. Я не помню, когда ходила в последний раз, и мне не особенно хочется. Но Анна приехала нас навестить. Она теперь редко возвращается на Восток: ее вот-вот сделают партнером в фирме, и почти все ее время поглощает работа, а Джереми, ее несносный бойфренд из Калифорнии, считает Бумажный дворец грязной дырой из-за проседающих ступенек и картонного потолка с коричневыми пятнами от мышиной мочи и плаценты. Ни у кого никогда не хватало духу проверить, что скрывается наверху. А еще здесь есть комары, которых нет на пляже в Манхэттен-Бич, как заявил Джереми четыре года назад, в тот единственный раз, когда приехал к нам на дачу вместе с Анной.

– Мы же практически живем на пляже, детка, – сказал он Анне за завтраком на их второе утро здесь. – Да, места тут отличные, но зачем тащиться сюда, когда можно быть дома? Расслабляться на террасе с ледяным коктейлем или хорошим шардоне.

– Поэтому мы и любим это место, – не выдержала я. – Никакого шардоне.

Я пыталась понять, почему моя сестра выбрала Джереми. По мне, так он олицетворяет собой все, что мы презираем. Но, возможно, в этом и смысл.

– Как странно, – проговорила мама, выходя на веранду с кофе и книжкой. – Манхэттен и пляж – лучшее, что есть на свете. Но сложи их вместе и получится банальность.

– Мам! – воскликнула Анна.

– Как приятно, что вы приехали к нам вдвоем. – Мама удобно устроилась на диване и открыла книгу на середине. – Анна, – начала она, не поднимая глаз, – надеюсь, ты объяснила своему молодому человеку, что мы не смываем, когда ходим по-маленькому. – Отпила кофе. – И напомни мне, что нужно вызвать сантехника, чтобы заменил отстойник. В пруд определенно попадает грязная вода, – заявила она, показывая на кувшинки. – Чем еще объяснить, что он весь зацвел?

Этим летом благодаря чудесному совпадению начальство Джереми пригласило его на конференцию во Флагстаффе, проходящую на той же самой неделе, которую они с Анной должны были провести на мысе, куда уже взяли билеты.

– Удивительно, как это ты смогла променять суровый, но целебный ландшафт и шведский стол на эту «дыру», – ухмыляюсь я, когда мы плывем в каноэ на противоположный берег пруда. В вечер пикника на пляже почти невозможно найти место, чтобы поставить машину, поэтому быстрее переправиться на каноэ, а потом дойти пешком. Мы взяли с собой чипсы, зефирки, красное вино и поеденное молью одеяло, чтобы сидеть на нем, когда песок станет холодным.

Анна смеется.

– Жестко ты.

– Он оскорбил мое любимое место на земле.

– Нельзя осуждать его за то, что он «не понял» пруд. Это я виновата. Забыла предупредить, что название «Бумажный дворец» – это ирония.

– Дело не только в даче, – говорю я. – А в его мировоззрении в целом. Как будто везде должна быть сраная мексиканская плитка и блестящие гранитные столешницы.

– Поэтому он мне и нравится. Он предсказуемый. Я всегда знаю, чего ожидать. – Я закатываю глаза. – Элла, у всех свои проблемы. С Джереми мне спокойно. В любом случае, не все могут безумно влюбиться в богатого харизматичного британского журналиста. Некоторым приходится довольствоваться скучноватыми, но накачанными калифорнийскими парнями. Не будь такой осуждающей свиньей.

– Справедливо.

Я никогда не проникнусь к Джереми. Не потому, что он, как говорит Анна, предсказуемый или по выражению мамы, «мещанин». А потому что он умаляет ее личность, и это выводит меня из себя.

Какое-то время мы обе молчим, наши весла разбивают неподвижную, как стекло, поверхность пруда, каноэ бесшумно скользит по отражению розового неба. В камышах, словно статуя, застыла цапля, пропуская нас.

– В котором часу завтра приезжает Питер? – нарушает тишину Анна.

– Сразу после обеда. Хочет успеть до пробок.

– Если он едет по Мерритт, пусть купит мне бубликов по дороге.

Наше каноэ врезается в песок на противоположном берегу. Я выпрыгиваю на мелководье, стараясь не замочить края джинсов.

Анна морщится, когда вылезает.

– Не надо было мне сегодня утром ехать в город на велосипеде. Не дорога, а одна сплошная выбоина. Теперь вагина болит.

– Фу, – смеюсь я.

Мы вытаскиваем каноэ на берег, волочим через высокую траву, шурша металлом по мокрому песку, и прячем среди деревьев.

– Я так давно никого здесь не видела, – вздыхает Анна, когда мы идем по красной глиняной дороге к пляжу. – Будет непривычно.

– Это как ездить на велосипеде, только скучнее, – говорю я. – И не так больно.

Анна смеется.

– Если бы я еще не чувствовала себя такой толстой. – Она забирает волосы в хвост. – Я не в том настроении, чтобы терпеть оценивающие взгляды этих придурков.

Анна уже много лет худая, как модель, но все еще воспринимает себя толстой девочкой. «Толстые ляжки как фантомная конечность, – утверждает Анна. – Ты все еще чувствуешь, как они трутся друг о друга, даже когда их нет уже много лет».

– Анна, ты выглядишь сногсшибательно. А вот я провела зиму вместе с Питером, не выходя из дома и поедая печенье. Придется морить себя голодом до самой свадьбы.

Мы идем по тропе гуськом, Анна – впереди, огибая заросли ядовитого плюща. Пятки ее шлепанцев поднимают маленькие облачка красной пыли.

– Знаешь, что недооценивают? – говорит она. – Брюссельскую капусту.

– И диетические крекеры.

– Папины любимые.

– Давно ты с ним говорила? – спрашиваю я. Сама я не общалась с ним с похорон бабушки.

– Он мне звонит периодически, – отвечает Анна. – И мы ведем вымученный разговор, во время которого все, что мне хочется, это повесить трубку. Просто глупо. Это ты с ним всегда была близка, не я.

– Уже нет.

– Он звонит только потому, что его заставляет Мэри. Ей нравится рассказывать друзьям, какой он преданный муж и отец. Пытается получить членство в каком-то загородном клубе в Саутгемптоне. Из тех, куда не принимают евреев.

– Ненавижу ее.

– В любом случае, я сказала ему, что он должен позвонить тебе. Он же отец, бога ради.

– Это последнее, чего мне хочется. Серьезно! Я рада, что он не звонит. Не нужно ждать, когда он меня разочарует в следующий раз.

Мы стоим на вершине высокой дюны. Внизу, в ста метрах справа от нас, толпа тентов. Кто-то воткнул в песок китайские флажки – пестрые ветроуказатели. Костер уже разожжен, его пламя почти невидимо в вечерних лучах летнего солнца, небо над ним кажется масляным от жара.

– Постскриптум. Я знаю, ты злишься, потому что считаешь меня совершенной тряпкой за то, что я его простила. Но мне просто слишком на него плевать, чтобы переживать из-за него. Если хочешь, я перестану с ним общаться, – говорит Анна.

– Сначала я и правда хотела, но потом подумала, что уж лучше ты получай на Рождество лоферы и торчи на вышитом стуле в гостиной, попивая гоголь-моголь с этой злобной сукой.

– Справедливо.

– С Рождеством! – смеюсь я. – Вот тебе гранки из типографии.

– И пакетик травки от меня! – пищит Анна, подражая Мэри.

Мы сбегаем по крутому склону дюны к морю, крича на ветру в экстазе, быстрее, чем могут нести нас ноги. Внизу наш бег замедляет громкий хруст плоского песка.

Анна падает на колени, победно воздевая руки в небо.

– Вот по чему я скучала.

– А я скучала по этому, – говорю я, падая на спину рядом с ней и делая снежного ангела на песке. Щеки Анны раскраснелись, ее волосы растрепались на ветру. – Ты выглядишь абсолютно потрясающе.

– Не дай мне напиться и трахнуть какого-нибудь горячего красавчика в дюнах, – смеется Анна.

– Думаю, тебе это не угрожает. Здесь будет одно старичье.

– Ну, мало ли.

Приподнявшись на локтях, я смотрю на море – на льющийся на него свет, белые барашки, вздымающиеся волны. Каждый раз, как я смотрю на океан, даже если уже видела его утром, меня охватывает ощущение чуда от его подавляющей мощи, голубизны. Это похоже на влюбленность.

Ветер меняется, принося с собой запах морской воды и горящего плавника. Анна поднимается, отряхивает колени от песка.

– Ну ладно. Пошли, натянем наш тент.

– Я отказываюсь появляться на публике с человеком, который говорит «натянем наш тент», – заявляю я.

– Звучит по-дурацки, согласна, – улыбается Анна, смеясь сама над собой.

Я боготворю свою сестру.

Первый человек, который попадается нам на глаза, когда мы идем по пляжу, это мать Джонаса. Она стоит чуть поодаль, спиной ко мне, но я узнаю ее поседевшие, нарочно не крашеные волосы, поношенные замшевые сандалии в руке и линию, которую она чертит на песке большим пальцем ноги. Должно быть, она чувствует вибрацию от наших шагов по песку, потому что поворачивается, как змея, и улыбается. Она разговаривает с девушкой, которую я никогда не видела, молоденькой – лет двадцати, хорошенькой, миниатюрной, с темными волосами, выбеленными на концах, с идеально ровным загаром, в шортах и укороченной майке. В пупке у нее торчит большой бриллиантовый гвоздик.

– Искусственный бриллиант, – замечает Анна, когда мы приближаемся к ней. – Мы ее знаем?

– Нет.

– Привет, Анна, Элинор, – кивает мама Джонаса, поджимая губы. Я ей всегда не нравилась. – Не знала, что вы здесь.

– Я старалась не ходить на пляж, – отвечаю я. – Летом здесь как на Кони-Айленде.

– А я только вчера приехала, – говорит Анна.

Мать Джонаса по-хозяйски приобнимает девушку, с которой разговаривала.

– Это Джина.

Анна протягивает руку, но Джина шагает вперед и заключает ее в объятия.

– Я так рада наконец-то с вами встретиться, – улыбается она, обнимая меня следующей. Анна за ее спиной бросает на меня взгляд, полный притворного ужаса, что не остается незамеченным для матери Джонаса.

– Я встретила в магазине вашу маму, – говорит она. – Слышала, вы планируете «зимнюю свадьбу», – последние два слова она произносит будто в кавычках, чтобы я обязательно заметила нотки презрения.

– Да, – отвечаю я. – Мы подумываем о ледяных статуях и шоколадном фонтане.

– Самое время.

– В смысле? – спрашиваю я.

– Давай признаем, мы все не становимся моложе.

– У Эллы еще есть несколько недель до того, как она превратится в старую каргу тридцати лет, – лепечет Анна нежнейшим голосом. – Но мы приняли к сведению. Кто-нибудь из ваших мальчиков здесь?

– Они теперь мужчины, – отвечает мать Джонаса таким тоном, будто разговаривает с полнейшей тупицей. – Не лезьте на дюны! – кричит она каким-то детям, играющим у песчаной горы.

– Их может завалить песком, – говорит она Джине. – Лично я переживаю.

– Как Джонас? – спрашиваю я ее.

– Хорошо.

– Прекрасно! – встревает Джина. – У него теперь своя галерея в Челси. Мы оба в полном восторге. А еще мы нашли обалденный лофт. Там раньше была швейная фабрика.

– Чем он сейчас занимается? – спрашивает Анна.

Я смутно слышу, как Джина что-то говорит об акриловой краске и найденных предметах, но мой разум отказывается сосредоточиться. Мысль о том, что Джонас живет с этой Джиной, вызывает во мне ревность, на которую я не имею права. Почти физически ощутимую. Джонас принадлежит мне. Я едва удерживаюсь, чтобы не пнуть ее в голень.

Мать Джонаса выглядит так, будто только что проглотила большую вкусную птичку.

– Это просто замечательно.

Мне на память приходит все, за что я ее не люблю: ханжество, недостаток великодушия, то, как она намекала всем в округе, что Джонас ни за что бы не оказался в тот день в лодке со мной и Конрадом, если бы я его не заставила. Мама как-то случайно услышала, как она говорит обо мне: «Вертит им как хочет». Я заставляю себя думать о Питере, моем очаровательном благородном англичанине. О его подвижном уме, непревзойденной ироничности, поношенных кожаных туфлях, его жареной свинине с соленой корочкой, о том, как он тянет меня за волосы, когда мы занимаемся любовью. И мне удается улыбнуться ясной улыбкой.

– Здорово. Вы, наверное, счастливы за Джонаса.

– Да, – отвечает она. – И за Джину, конечно.

В этот момент я вижу, как он идет к нам через толпу. В одной руке у него коричневый бумажный пакет с продуктами. Сверху покачивается огромная упаковка булочек для хот-догов. Я смотрю, как он оглядывает толпу. Заметив Джину, стоящую к нему спиной, он улыбается. Потом видит меня. И останавливается как вкопанный. Мы смотрим друг на друга через песок. Он качает головой, скорее гневно, чем печально, – смесь боли и обиды, как будто он не в силах поверить в то, что я сделала, как я могла нарушить обещание, данное ему два года назад, когда мы сидели на разрушенном причале и пили пиво, глядя на Гудзон, смирившись с нашей судьбой.

Мать Джонаса замечает сына, не сводящего с меня взгляда. Хлопает Джину по плечу.

– Джонас вернулся.

Лицо Джины сияет, будто она никогда не видела ничего чудеснее.

Он проходит мимо меня и целует ее глубоким долгим поцелуем.

– Я искал тебя, – говорит он.

Потом обнимает Анну, здороваясь, и протягивает матери булочки.

– Была только большая упаковка.

– Ничего, все съедят. Никто никогда не приносит на пикник достаточно булочек.

Она идет к столу с едой и протягивает упаковку человеку, жарящему колбаски и котлеты для бургеров. Я слышу, как она объявляет: «Булочки!» – как будто принесла Святой Грааль.

– Привет. – Джонас наконец поворачивается поздороваться со мной. Его голос звучит дружелюбно, в его тоне ни следа того, что я видела у него на лице. Он улыбается спокойной доброжелательной улыбкой.

– Привет, – отвечаю я, спрашивая его взглядом: «Что за фигня?»

Он обнимает Джину рукой за талию.

– Джина, это Элинор. Мы дружим с детства.

– Мы уже познакомились, – говорю я.

– Мама сказала, что вас никого не было на этой неделе.

– Я знаю, твоя мама терпеть не может, когда с ней не согласны, – произношу я чуть более стервозным тоном, чем намеревалась. – Но мы были здесь. Я была здесь.

– Мы с Джиной приехали на прошлых выходных. Мама говорит, вы планируете зимнюю свадьбу. Она встретила Уоллес в магазине. – Его голос холоден.

– Я пыталась с тобой связаться.

Джина переводит взгляд с него на меня и обратно, будто чувствуя, что внезапно стала третьей лишней.

– Джонас сегодня поведет меня ловить кальмара, – говорит она.

– Здорово, – отвечает Анна.

На лице Джины написано сомнение.

– Ловить скользких тварей на причале в полночь?

Анна смеется.

– Это очень приятно. Ты светишь фонариком в воду, и они плывут на него. Тебе не приходится и пальцем шевелить. Проще пареной репы.

– Мы с Джонасом когда-то занимались этим постоянно, – улыбаюсь я ему в попытке пробить лед. – Ты был просто одержим ловлей кальмара.

Но он не поддается и просто стоит, глядя сквозь меня.

– Если тебе это нравится, то и мне понравится. – Джина привлекает его к себе и целует так, будто владеет им.

– Только не измажьтесь чернилами, – предупреждаю их я.

– И замаринуйте в молоке, прежде чем жарить, – добавляет Анна.

– Я не ем морепродукты, – отвечает Джина.

Анна смотрит на нас с Джонасом. Продевает руку сквозь руку Джины.

– Возьму себе пива. Пойдем со мной. Познакомлю тебя с двумя единственными интересными людьми здесь, – и утаскивает ее прежде, чем Джина успевает придумать причину для отказа.

Летом после того, как я окончила школу, мы с Анной решили искупаться на пляже. Море в тот день было идеальным. Никакой мути. Никаких водорослей. Мы плавали в океане, покачиваясь на волнах, и Анна все нудела о том, как влюблена в своего преподавателя по бинарной коммуникации.

– Я понятия не имею, что это значит, – сказала я.

– Это значит, что я хочу трахнуться со своим преподом.

– Бинарная, – засмеялась я и нырнула под воду. Доплыла туда, где могла стоять.

– А что насчет тебя, мисс «Я подожду до свадьбы»? – крикнула мне Анна. – Все еще девственница?

– Конечно, – соврала я. – И я никогда не говорила ничего про свадьбу. Я только сказала, что хочу подождать, когда влюблюсь.

– Тогда почему у тебя в комоде лежат противозачаточные?

– Зачем ты лезла в мой комод?

– Хотела позаимствовать трусы. Мои все грязные.

– Фу.

– Не меняй тему.

– Ладно. Это просто на всякий случай.

– На тот случай, если ты вдруг впервые влюбишься?

– Нет, – ответила я. Хотя бы это было правдой. Мгновение поколебавшись, я добавила: – В любом случае, я уже это делала.

– Что?

– Влюблялась.

– Вот это новости! Тогда почему у тебя не было секса?

– В Джонаса.

Лицо Анны приняло недоуменное выражение.

– Погоди. В того мальчишку, который все время за тобой таскался?

Я кивнула.

– Так, ладно, это звучит немного извращенно. Отличный выбор, чтобы не заниматься сексом.

– Он вырос. Но, да.

– Так что случилось?

Стоя в родном море, глядя на свою красивую сестру с ее темными волосами на фоне бесконечной голубизны, я подумала о том, чтобы все ей открыть. Это принесло бы мне такое облегчение! Но вместо этого я сказала:

– Мать отправила его в лагерь в Мэне.

– Эта женщина такая неприятная. Каждый раз, как вижу ее, мне так и хочется насрать ей на ноги, – выдала Анна.

С тяжелым чувством в животе я смотрю, как Анна с Джиной удаляются в поисках пива. Раньше в присутствии Джонаса я всегда чувствовала удивительное единение, но сейчас я не знаю этого человека. У этого Джонаса мертвые глаза.

– Я понятия не имела, что ты будешь здесь, – бормочу я.

Он просто стоит, не помогая мне.

– Джонас. Не надо.

Он смотрит на меня. Молчит.

– Я позвонила тебе, но мне сказали, что номер отключен. Я собиралась позвонить твоей маме, чтобы получить правильный номер. Прости.

– За что?

– Моя мама – болтливая дура. Я же просила ее никому ничего не говорить.

– Ничего страшного. – Он открывает пакетик чипсов и запихивает горсть в рот. Предлагает мне.

– Ты имеешь полное право на меня сердиться.

– Да ладно тебе. Не переживай. Все это давно в прошлом.

– Я видела выражение твоего лица, когда ты заметил меня.

– Просто не ожидал тебя здесь увидеть. Только и всего.

– Не ври. Ненавижу, когда ты врешь.

– Я не вру, Элла. Да, я рассердился, когда ты снова исчезла. Это было некрасиво. В конце концов, ты сама мне позвонила. Сама сказала, что мы должны быть друзьями. Я чувствовал себя идиотом. Но теперь все прошло. Это было миллион лет назад. Всего лишь глупая влюбленность глупого мальчишки.

– Ого, – выдавливаю я, стискивая зубы. – А вот это действительно грубо.

– Я не хотел тебя обидеть. Просто пытаюсь сказать, что все в порядке. Прошлое в прошлом. Теперь у меня есть Джина. Я люблю Джину.

– Она выглядит на двенадцать.

– Не надо, – говорит Джонас. – Это ниже твоего достоинства.

– Она даже не ест рыбу.

Когда ночное небо чернеет и все собираются в тепле костра, я отступаю в темноту. Мне нужно в туалет. Я сажусь на склоне внизу высокой дюны, закатываю джинсы до колен и выкапываю под собой ямку. Струя мочи исчезает в песке. Как всегда говорила Анна, писать, сидя на пляже, даже приятнее, чем писать, стоя в душе. Я натягиваю джинсы обратно и, отступив на два шага вправо, сажусь на безопасный участок песка. Так темно, что я едва могу разглядеть свои руки. Безлунная темнота. Джонас и Джина сидят в обнимку на противоположной стороне костра. Их лица светятся в золотисто- оранжевых отблесках. Джонас оглядывает собравшихся, и я знаю, что он ищет меня. Начинает вставать, но потом передумывает. Я смотрю, как он сидит, уставившись в огонь, как сдвигаются его брови, потому что ему в голову пришла беспокойная мысль, и знаю: он думает обо мне. Человек, который меня спас. Которого я ранила. Чье доверие потеряла. Я пообещала себе, что каким-то образом найду способ все исправить.

В небе, высоко над самой высокой дюной, появляется звезда, сначала едва различимая, но потом она разгорается и превращается в сияющий бриллиант. Однако я знаю, что вижу смерть. Угасание. Безмолвный выплеск. Искрящуюся красоту. Огромный трансцендентный сгусток пламени, отчаянно сражающийся за последний вдох.

27

1996 год. Декабрь, Нью-Йорк

Рассвет наступает быстрее, чем следовало. Я лежу голая поверх одеяла и смотрю в окно нашей квартиры в Ист-Виллидж, слушая журчание батареи. Обещают сильный снегопад, и небо уже обрело безмолвную сухую белизну, словно сам воздух затаил дыхание.

Питер провел свою последнюю холостяцкую ночь в отеле «Карлайл» на Мэдисон-авеню вместе со своим шафером – напыщенным другом из Оксфорда, всегда относившимся ко мне с подозрением, как будто одно то, что я американка, делало меня охотницей за деньгами.

Анна спит в гостиной. Мне слышно ее мягкое сопение. Наверное, отрубилась, лежа на спине. Вчера вечером, надев допотопные фланелевые ночнушки, те, что бабушка Миртл дарила нам на Рождество каждый год, пока мы не стали слишком большими, чтобы ценить их старомодный уют, мы пили текилу и болтали до поздней ночи, так что теперь у меня наверняка будут ужасные фиолетовые мешки под глазами. Анна – моя подружка невесты. Они с Джереми остановились у мамы, которая ведет себя с ним в свойственной ей ужасной манере, к моему большому удовольствию. Из-за Джереми нам с Анной почти не удается проводить время вдвоем. Он заставляет ее по утрам целый час заниматься с ним йогой после завтрака и даже притащился на примерку моего платья. В среду, когда мы с Анной собирались пообедать в «Русской чайной» только женской компанией, он удивил ее тем, что взял билеты на «Кошек» в Зимнем саду, на утренний сеанс – хотя Анна терпеть не может мюзиклы, а этот к тому же идет с 1982 года. «Да, неприятно, – сказала мама, когда я позвонила ей, чтобы пожаловаться. – Но люди из Калифорнии всегда так ведут себя, когда приезжают сюда. По какой-то непостижимой причине они думают, что, глядя на актеров, поющих на сцене в костюме животных, приобщаются к культуре».

Мое шелковое с бархатом платье кремового цвета висит на дверце шкафа, все еще в пакете из химчистки. Оно длинное, облегающее, с шлейфом и достаточно низким вырезом, чтобы показать слишком многое. На полу рядом с ним стоят атласные туфли за триста долларов, которые я купила по настоянию Анны. Такие туфли никогда не надевают второй раз: клянешься, что перекрасишь их в черный после свадьбы, но так и не доходят руки. Вместо этого они годами живут в глубине шкафа, и пыль оседает на белой ткани, приглушая ее цвет, медленно превращая в серую.

Диксон ведет меня к алтарю, нарядный и красивый в своей визитке. Папа все еще отлучен, однако по настоянию мамы тоже присутствует, сидит на скамейке для родственников рядом с Джереми. Но я отказалась смилостивиться и пригласить суку Мэри. Шагая по церковному проходу навстречу будущей жизни, я улыбаюсь, представляя, как жестоко она отомстит папе за то, что тот согласился прийти без нее. Питер ждет меня у алтаря и улыбается мне в ответ через всю церковь, счастливый и гордый. Любил ли бы он меня так, если бы мог видеть, что у меня на уме, – всю грязную подноготную моих мелочных мыслей, все ужасные вещи, которые я совершила? Церковь украшена лилиями и большими белыми розами, которые пахнут, как в парфюмерном магазине. Внезапно мне вспоминается, как Анна держала меня за руку на отвесном эскалаторе, когда я была маленькой. В тот день она повела меня посмотреть новые кеды, пока мама покупала рождественские подарки. Мы нашли ее в «Аксессориз», где она примеряла красные кожаные перчатки с кашемировой подкладкой.

«Элегантные, правда?» – проговорила она и положила их обратно на стол. Позже, когда мы стояли на платформе в метро в ожидании поезда, я заметила, что у нее из кармана пальто выглядывает что-то красное. Рождественским утром она открыла узкую коробочку, перевязанную зеленой атласной лентой. Внутри лежали те самые перчатки. «От вашего папы, – сказала она. – И как он узнал?»

Органист играет канон Пахельбеля – одно из моих самых нелюбимых музыкальных произведений. Выбор Питера. Когда я попыталась возразить, что оно слишком банальное, Питер засмеялся и ответил, что это семейная традиция, и его слова прозвучали настолько в духе моей мамы, что мне ничего не оставалось, как уступить. Теперь, идя по проходу под эту приторную мелодию, я чувствую раздражение.

Мать Питера сидит на британской стороне – море женщин в уродливых шляпках с вуалями и перышками, крепко держащих своих мужчин и неодобрительно поджимающих губы при виде моего облегающего платья. Когда я иду, мой шлейф собирает розовые лепестки, разбросанные по мраморному полу. Я оглядываю ряды гостей в поисках Джонаса, надеясь, что его нет, – я пригласила всю его семью. Но снег уже валит вовсю, и в по-голландски суровой серой церкви царит полумрак. Тогда я смотрю вперед и иду к Питеру, такому роскошному в своей долговязой самоуверенности представителя Старого Света. Я люблю его, все в нем. То, как вспыхивают кончики его ушей, когда он взволнован. Широту его шага. То, как он поддерживает меня, помогает почувствовать себя в безопасности. Его длинные изящные руки. То, что он всегда дает деньги нищим и смотрит им в глаза с уважением. Человека, которого он видит, когда смотрит на меня. Шафер Питера стоит слишком близко к нему. «Он правильно делает, что защищает от меня своего друга», – думаю я, беря Питера за руку.

Должно быть, уже очень поздно. Небо за окном черным-черно. Снегопад прекратился. Питер в душе. Я знаю, потому что шум бегущей воды доносится до кровати в отеле «Плаза», на которой я, похоже, только что очнулась. Я все еще в свадебном платье. Мои ноги торчат в своих атласных туфлях, как будто дом свалился на меня. Я понятия не имею, как сюда попала. Закрываю глаза, пытаясь вспомнить свадебное застолье. Калейдоскоп цветных шляп. Блюда с устрицами на колотом льду. Мать Питера в сливовом твидовом костюме от Шанель разговаривает с матерью Джонаса. Официант в смокинге подает мне хрустальный бокал шампанского, я залпом опустошаю его и хватаю с подноса еще один. Громкая музыка. Мы с Анной покачиваемся в медленном танце, потягивая шампанское прямо из бутылок. Я вижу, как папа выскальзывает из зала до того, как начинаются тосты. «Козлом был, козлом и остался», – сказала Анна.

– Питер! – зову я сейчас.

– Секунду, – откликается он. Потом появляется из облака пара в мягком отельном полотенце, обмотанном вокруг бедер.

– Забулдыга очнулась. – Он падает на меня и целует. – Привет, женушка, – нюхает меня, – пахнешь детской рвотой. Лучше снять эти туфли. На них попало.

– Боже.

Он тянется вниз, снимает с меня одну туфлю за другой и бросает в мусорку.

– Ты все равно не будешь их больше носить. Белые атласные туфли на каблуках? Ты выглядела бы, как проститутка с Чаринг-Кросс.

– Меня рвало? Прямо у всех на глазах?

– Нет-нет. Только на глаза у водителя лимузина и отельного персонала. Понадобилось три посыльных в ливреях, чтобы занести тебя в лифт.

– Они меня несли?

– Я сказал им, что ты багаж.

– Мне нужен чизбургер, – со стоном говорю я.

– Все что угодно для моей прекрасной пьяной молодой жены. – Питер убирает волосы у меня со лба.

– Это все из-за шампанского. Я не могу пить шампанское. Слишком много сахара. Прости.

– Не извиняйся. Момент, когда ты бросила свою подвязку в моего отца, сделал мой день.

– Я хочу застрелиться.

– А еще то, что я женился на женщине своей мечты.

Я обвиваю руками его шею и пристально смотрю ему в глаза.

– Мне нужно почистить зубы.

Когда я просыпаюсь несколько часов спустя, в голове все еще витают обрывки сновидения. Мне снилось, что я сижу на облаке, несущемся по небу. Море внизу ярко-голубое, безбрежное. На север мигрирует стадо китов, совершенно не замечая созданий помельче, плывущих вслед за ними. Появляется белый парус, взлетая на гребне волны. В лодке двое детей. Позади них ныряет исполинский кашалот, измеряя глубину своим эхолокатором. Я под водой. Смотрю, как киты несутся к поверхности, целясь в треугольную тень лодки. Мимо проплывает дом. Сквозь сломанную затянутую сеткой дверь струятся красные ленточки.

На прикроватном столике стоит поднос, оставленный отельным персоналом. Питер вырубился рядом со мной с пятном кетчупа в уголке рта. Бо́льшая часть картошки уже съедена. Я замужем.

1997 год. Февраль, Бэквуд

Спустя два месяца после свадебного путешествия мне звонит Анна. Поначалу я даже не узнаю ее: она так рыдает, что я не могу разобрать слова, а Анна никогда не плачет.

– Успокойся, – прошу я. – Я не понимаю, что ты говоришь.

Несколько секунд я слушаю ее рыдания, а потом она отключается. Когда я пытаюсь перезвонить, идут долгие гудки, пока не включается автоответчик. Тогда я звоню Джереми на работу.

– С ней все хорошо, – жизнерадостно отвечает он. – Она много работает над собой в последнее время.

От злости у меня рефлекторно сжимается горло.

– Замечательно. – Я усилием воли подавляю осуждение в голосе. – Но она только что мне позвонила и казалась очень расстроенной.

– Она сегодня ходила на групповую психотерапию. Иногда это взбалтывает осадочные эмоции.

– Скажешь ей, чтобы она позвонила мне, когда вернешься домой, хорошо? – Ненавижу его.

– Как у тебя дела? – Он не понимает, что пора вешать трубку.

– Ничего. Хорошо.

– Ты отлично повеселилась на своей свадьбе.

– Скажи ей, чтобы позвонила, – говорю я.

* * *

Шоссе голое и пустынное – пепельная полоса, посыпанная солью от черного льда, с замерзшими песчаными обочинами. В лесу выделяются несколько темных сосен, но большинство деревьев стоят нагие: последние оставшиеся на ветвях листья, коричневые и мертвые, ждут, когда их унесет следующий порыв ледяного ветра. Еще даже нет трех часов, но зимний свет уже тускнеет. Анна молчит с того самого момента, как я встретила ее в аэропорту Логана на взятой напрокат машине. Она выглядит неухоженной, опустошенной, глаза покраснели. Анна жесткая. Кремень. Остроумная и язвительная. Создание из Черной лагуны. Передо мной не моя сестра. Я вслушиваюсь в шорох шин на мокрой, посыпанной солью дороге. Кручу радио. Сплошные помехи. Ненавижу мыс зимой.

Каждый дом, который мы проезжаем по пути, закрыт на зиму. Нигде никаких признаков жизни. За поворотом к дому Диксона дорогу перед машиной перебегает лиса, неся в зубах какое-то мелкое животное. На мгновение она замирает в свете наших фар, смотрит на нас, а потом бежит дальше.

Пруд прячется под коркой толстого льда. Мертвые кусты покрыты инеем, на тонких серебристых веточках висят ярко-красные ягоды. Дача выглядит голой, все ее недостатки обнажены. Я останавливаюсь позади дома, заглушаю мотор. Мы сидим в тишине, тепле, сгущающихся красках. Анна кладет голову на стекло.

– Побудь в машине. Пойду прогрею дом.

На задней двери висит замок. Я обхожу дом, пробираясь через море опавших листьев, и лезу под козырек крыши. Несмотря на все прошедшие годы, я каждый раз чувствую изумление и облегчение, когда мои пальцы нащупывают его – один-единственный ключ, висящий на ржавом гвозде. Тот же ключ от того же старинного замка, что и в нашем детстве.

– Нашла! – кричу я Анне. Открываю дверь, вваливаюсь через порог в темную кладовку и пробираюсь к щитку на противоположной стене. Мои пальцы слепо ощупывают круглые тумблеры, пока не находят самый толстый – главный. Требуется усилие, чтобы передвинуть его слева направо. Дверь холодильника подперта метлой, чтобы он не заплесневел, и лампочка внутри зажигается, когда он с ворчанием просыпается. Гостиная чисто подметена и лишена красок, диванные подушки и покрывала убраны в большие черные пакеты. Внутри кажется холоднее, чем снаружи, как будто я зашла в морозилку, полную спертого мертвого воздуха. Вода отключена, поэтому трубы не замерзли. Придется подождать, пока дом прогреется, прежде чем смывать антифриз и включать воду. На сегодня наберем ее из пруда.

Я иду по комнате, включая свет. Слишком холодно, чтобы спать в домиках без отопления, но мы можем разжечь камин и переночевать на диванах в большом доме. Под столом стоят два электрических обогревателя. Я втыкаю их в розетки. Они похожи на старомодные тостеры: так же становятся оранжево-красными, когда накаляются, наполняя комнату запахом жженной пыли и всегда пробуждая во мне искру беспокойства, что они спалят дом, пока мы спим. Возле камина лежат дрова, трут и стопка старых газет – в основном прошлогодние «Нью-Йорк Таймс», среди которых затесалось несколько выпусков бостонской газеты. Кто-то, наверное, Питер, разложил дрова в камине перед следующим летом. Я беру с полки жестянку со спичками, опускаюсь на колени и зажигаю сначала газету, потом трут. Огонь шипит и трещит, разгораясь. Я слышу, как позади меня заходит Анна.

– Надо покататься на коньках, – говорит она.

– Открою банку с супом. Может быть, остались сардины. – Я достаю из старого сундука подушки, одеяла и холодные простыни.

Мы засыпаем под треск костра и периодический стук повалившейся обугленной деревяшки. Мир снаружи холоден и суров под светом зимней луны – всего лишь эхо того места, которое я так люблю, где для меня начинается и заканчивается жизнь. Однако лежа рядом с моей страдающей загадочной сестрой, совсем близко от ее руки, вдыхая запах костра, плесени и зимнего моря, я начинаю чувствовать его сердцебиение. Понятия не имею, что могло так сломить Анну. Знаю только: что бы это ни было, оно привело ее обратно сюда. Как возвращающегося домой голубя, который, повинуясь исключительно инстинкту, слышит ветер, завывающий в горах в трехстах километрах от него, и знает, куда лететь.

На рассвете меня будит серебристый, как натрий, свет, просачивающийся сквозь окна. Огонь за ночь потух, и я уже вижу свое дыхание. Натягиваю под одеялом носки, поднимаю с пола пуховик и надеваю поверх ночнушки. Угли еще краснеют. Я подкидываю сухих дров и тихо, чтобы не разбудить Анну, ворошу золу, потом беру кувшин и иду к пруду. Мне нужен кофе. В кладовке есть невскрытая банка. Мама обязательно оставляет кофе, оливковое масло и соль. Пруд весь скован льдом. Толщиной, должно быть, сантиметров пятнадцать. В нем, точно ископаемые в смоле, застыли листочки и веточки. Но там, где лед встречается с берегом, он становится тонким и легко ломается. Я пробиваю его палкой, опускаю сложенные руки и пью из пруда, прежде чем наполнить кувшин.

Запах кофе будит Анну.

– О, хорошо, – произносит она, зевая.

– Надо же, кто заговорил.

Анна слегка наклоняет голову набок, точно зимний воробушек. Но потом вспоминает свое горе, и ее лицо сереет.

– Поговори со мной. – Я приношу ей кружку с кофе. – Сахар есть, но нет молока. – Сажусь на край дивана рядом с ней. – Подвинься.

Она двигается, чтобы освободить мне место, пустой участок у ее бедра.

– Мне хочется прогуляться по пляжу, когда выйдет солнце.

– В сундуке должны быть свитера, – вспоминаю я.

Она садится, поправляет подушку за спиной.

– Я ходила к гинекологу на той неделе. У меня задерживаются месячные.

– И?

– Я была уверена, что беременна.

– Мы разговаривали на той неделе. Ты ничего не сказала.

– Я боялась, что если что-нибудь скажу, то снова случится выкидыш. Все думала, что третий раз должен быть счастливым. – Она делает глоток и морщит нос. – Надо было заехать за молоком по пути. В любом случае, я не беременна.

– Блин, Анна, мне так жаль. Это хреново.

Она ставит чашку на подоконник, опускает взгляд на руки, переворачивает их и смотрит. Проводит пальцем по верхней линии на правой ладони.

– Помнишь, где линия жизни?

Я киваю.

– Помнишь, где линия любви?

Анна смеется.

– На моей полно маленьких ответвлений. Линдси называла их линиями моих перепихонов.

– Что стало с Линдси? – спрашиваю я.

– У меня никогда не будет ребенка, – говорит Анна.

– Конечно, будет. Тебе всего тридцать три. Просто продолжай пытаться. Наверняка у тебя в итоге будет четыре сопляка, которые выглядят и ведут себя, как Джереми.

Она качает головой.

– Месячные не идут из-за того, что у меня К с большой буквы.

– И как это связано с задержкой?

– Карцинома яичника, рак, – произносит она.

– К с большой буквы называют клитор, тупица. – Слова вылетают у меня изо рта прежде, чем я понимаю, что она сказала. Комната задерживает дыхание, пылинки замирают в воздухе, солнечные лучи останавливаются у оконного стекла и жду. Внутри меня бетонная тишина.

Я качаю головой.

– Нет.

– Элла.

– Откуда ты знаешь, что это не доброкачественная опухоль?

– У меня четвертая стадия. И уже появились метастазы.

– Ты консультировалась с другим специалистом? Потому что если нет, тебе надо срочно это сделать.

– Элла, помолчи и дай мне договорить. Я серьезно. Просто заткнись, хорошо? У меня заметили пятна на печени. Насколько все плохо, будет понятно на следующей неделе, но доктор сказал готовиться к худшему.

– Но ты не знаешь наверняка. Возможно, все это операбельно. Еще ничего неизвестно. Ты пройдешь химиотерапию. Найдем лучшего врача в Нью-Йорке. С тобой все будет в порядке.

– Хорошо, – кивает Анна. – Раз ты так говоришь.

– Я так говорю.

– Ну, тогда нам не о чем беспокоиться. Пойдем погуляем по пляжу. – Она отбрасывает одеяло и тычет меня в бедро. – Подвинься, пожалуйста, чтобы я могла вылезти.

– Я знаю, что ты ненавидишь физические проявления нежности, но я собираюсь тебя крепко обнять, и тебе придется потерпеть.

– Ладно. Дай мне секунду приготовиться.

Я обхватываю ее и прижимаю к себе.

– Я люблю тебя, Анна. Все будет хорошо. Обещаю.

– И я тебя люблю, – отвечает она. – Не знаю, почему я тебя так ненавидела, когда ты была маленькой.

– Я тебя раздражала.

– Я была злой.

– Ты была устрашающей. И до сих пор такая, – смеюсь я.

– Помнишь, как Конрад ударил меня на веранде? – спрашивает Анна.

– Да.

– Лео наказал его, а он упал и заплакал. Мне все стыдно перед ним.

– Почему? Это же он ударил тебя.

– Потому что я дразнила его. Хотела спровоцировать, чтобы его наказали. – Она смотрит в большое окно на пруд. Солнце падает на лед под идеальным углом, отчего он искрится, как хрустальный.

– Я была так жестока к нему, – качает головой Анна.

– Ты была жестока со всеми.

– После того как Лео отправил его в домик, я заперлась в ванной и разревелась. Понятия не имею, почему. – Она встает и идет к плите, берет кувшин, наливает воду в чайник. – Я видела в кладовке мятный чай, – говорит она.

– Я принесу, – вызываюсь я.

– Так это странно – что именно мы вспоминаем. Я делала вещи в миллион раз похуже, но когда доктор сказал, что у меня рак, мне вспомнился тот день с Конрадом. Как ужасно я с ним обращалась. А на следующее лето он умер.

– Через лето, – поправляю я. – Ты тогда работала на еврейской ферме в Санта-Крузе.

– Как меня занесло на еврейскую ферму? Наверное, сидела на кислоте, – смеется она и на мгновение вновь становится собой. – Я все думаю, что если бы была добрее, со мной бы этого не случилось. А вдруг карма существует? И в следующей жизни я окажусь сороконожкой. Или тромбом.

– Ты ни в чем не виновата, – успокаиваю ее я. – И кармы не существует.

– Ты этого не знаешь.

Но я знаю. Потому что если бы карма существовала, рак был бы у меня, а не у Анны. Я глубоко вдыхаю, зная, что должна сделать. Все эти годы я хранила данное Джонасу слово. Но Анна должна знать, что ни в чем не виновата.

– Помнишь, как Лео все бегал по квартире с криками: «Почему?» Бил вещи и кричал на маму?

Анна кивает.

– Он винил себя за смерть Конрада. Но он был не причем. Это я виновата. – Я делаю глубокий вдох. – В тот день на лодке, когда Конрад умер…

– Я не хочу умирать, Элла, – перебивает меня Анна. – Не хочу, чтобы ничего больше не было… ни деревьев, ни тебя – только разлагающаяся плоть. Помнишь маму? И черви? – Она наполовину смеется, наполовину плачет.

– Ты не умрешь, – говорю я. – Я не дам тебе.

– Бедный Конрад, – шепчет она едва слышно. – Мне даже не было грустно.

28

1998 год. Май, Нью-Йорк

Столешница на маминой кухне когда-то была старой амбарной дверью, ее острые края обтесались за десятилетия семейных ужинов. На ней сохранились ушки, на которые вешался замок, и оставленные древоточцами дырочки, куда набилась еда, за года ставшая похожей по консистенции на ушную серу. Когда я была маленькой, я обожала ковыряться в дырочках вилкой, оставляя на столе крошечные кучки, похожие на какашки термитов. Сейчас я сижу и ковыряюсь в них шариковой ручкой. Питер уже должен быть здесь. Сегодня мамин день рождения, и мы ведем ее ужинать. Мы забронировали столик на восемь. Я беру телефон и звоню узнать, сколько времени. «Точное время… семь часов… двадцать пять минут… пятьдесят секунд… Точное время… семь часов… двадцать шесть минут… ровно». На кухню заходит новый котенок. Глянцево-черный, с белыми лапками, желтыми глазами. Смотрит на меня, ожидая внимания. Я поднимаю его на стол, и он принимается есть термитные крошки. Откуда-то из квартиры доносится грохот. Я отодвигаю стул и выхожу в коридор.

Мама стоит на стремянке и расставляет книги на полках в алфавитном порядке.

– О, хорошо, – говорит она. – Можешь помочь мне с секцией поэзии.

Сняв с полки стопку книг, она протягивает мне.

– Питер опаздывает. – Я сажусь на пол и начинаю сортировать книги. – Примо Леви считать за поэта?

– Никогда не могла решить. Положи его пока в философию.

Я беру верхнюю книгу в стопке – «Сборник стихотворений Дуайта Бёрка» – и открываю ее. На форзаце – поблекшее посвящение, размашисто написанное от руки синей перьевой ручкой: «Девочкам Генри, которые милее пахизандры, в надежде, что ваша жизнь будет наполнена поэзией и огнем. С любовью, Дуайт».

– Это моя книга.

Мама оглядывается со стремянки.

– Я так понимаю, это ваша с Анной книга.

– Ты права. Надо ей переслать.

– Пусть лучше хранится здесь. Сейчас она, наверное, стоит целое состояние – первое издание стихов Бёрка с его подписью. Джереми захочет ее продать.

Сзади на обложке напечатана выцветшая черно-белая фотография Дуайта Бёрка в пиджаке из жатого ситца и бабочке в горошек. На лице у него то же доброе выражение приятного белого англо-саксонского протестанта, которое я помню из детства.

– Он был хорошим человеком, – говорю я.

– Такая трагедия, – отвечает мама.

– Он носил лоферы с отверстиями для монеток и действительно клал в них монетки. Нужно написать Нэнси.

– Твой папа всегда думал, что он голубой.

После того как Дуайт Бёрк утонул, несколько лет ходили слухи, что на самом деле он покончил с собой, что Картер Эш, человек, к которому он поехал вернуть книгу в тот весенний день, когда мы с папой забирали коробки, был его любовником. Что Бёрк, ревностный католик, не выдержал чувства вины и стыда. Папа утверждал, что эти слухи – неправда. Одежда Бёрка была найдена аккуратно сложенной на берегу Гудзона – все, кроме трусов, которые были на нем, когда его вытащили из воды. «Если он собирался утопиться, – рассуждал папа, – зачем оставлять трусы? Дуайт хотел бы уйти из жизни в том же виде, в каком и пришел в нее. Он же был поэтом. Он любил симметрию».

– Сортировать по автору или по содержанию? – спрашивает мама. В руках у нее книга про Ганди. Она перешла к биографиям.

– По содержанию. Никому нет дела, кто ее написал.

Я открываю сборник, который держу в руках. Стихи в нем живые, необычные, звенящие нежными травами и насекомыми. Когда я пролистываю книгу, на глаза мне попадается одно стихотворение:

Два жеребца на вершине холма,

Черные спины лоснятся,

Щиплют зеленый клевер

И ищут желуди.

Мы лежим вдвоем на душистом лугу,

Твоя рубашка расстегнута.

Когда-то я слышал, как дышит

Ветер под водой в море,

И уцелел.

Я надеюсь, что папа прав и Дуайт действительно утонул случайно. Надеюсь, что тем утром он вышел из дома своего любовника, желая всего лишь искупаться, и лежал на берегу Гудзона, слушая плеск волн, вдыхая аромат крокусов и терпко-кислый запах росички. Что разделся до трусов и вошел в бодрящую воду, в которой болтался на спине, глядя на бегущие по небу облака, стаю птиц. Потом повернулся, чтобы плыть обратно, но ландшафт изменился. Теперь его тянуло к незнакомому берегу, и течение было слишком сильным, чтобы бороться.

* * *

Дверной звонок звенит дважды.

– Кто-нибудь дома? – зовет Питер.

– Мы здесь! – откликается мама. – Не выпускай котенка. Он все время норовит ускользнуть из квартиры.

Питер держит в руках огромный букет цветов: лилейник и светло-розовые садовые розы.

– С днем рождения, Уоллес, – говорит он, протягивая их маме. Обводит взглядом разбросанные повсюду книги, маму на стремянке, расставляющую их в алфавитном порядке. – Очень празднично.

– Я уже слишком стара для дней рождений. Сейчас переодену блузку и можем выдвигаться. – Она протягивает мне цветы. – Не поставишь в воду?

Большинство фонарей на нашей улице не горит, нарочно разбитые наркоманами, которые предпочитают темень. Мы с Питером возвращаемся с ужина по 10-й Восточной улице, рука об руку, чтобы казаться более крупной и менее привлекательной мишенью. У половины квартир на первых этажах стоит в окнах табличка «Осторожно, злая собака», хотя мы редко видим, чтобы кто-нибудь выгуливал собаку.

– Твоя мама сегодня была в отличной форме, – говорит Питер. – Она вся сияла, когда мы сажали ее в такси.

– Она обожает, когда за ней ухаживают. Делает презрительный вид, но попробуй сводить ее в дорогущий ресторан и оплатить счет! Она будет вести себя, как восторженная маленькая девочка, которая только что получила от папы новую куклу. К тому же она без ума от тебя. Ты помогаешь ей почувствовать себя молодой.

– А ты? – спрашивает Питер.

– Я и так молода.

– Ты без ума от меня?

– Бо́льшую часть времени. Иногда ты просто раздражаешь.

Он привлекает меня к себе и вдыхает мой запах.

– Хорошо пахнешь. Лимончиком.

– Наверное, той долькой лимона в сыре, которую мне принесли, чтобы выдавить на рыбу.

– «Туалетная вода „Дар моря“». Потому что у каждой женщины он есть». Могла бы получиться неплохая реклама, – смеется Питер.

– Не у каждой женщины, – говорю я.

Когда мы открываем дверь в квартиру, воздух кажется наэлектризованным. Слабые металлические нотки в его молекулах. Телефон звенит и звенит, не в силах добиться ответа. Ваза с тюльпанами, стоящая на книжной полке рядом с ним, опрокинута, из нее льется вода.

– Чертова кошка снова наступила на автоответчик. Я когда-нибудь ее задушу. – Я бросаю пальто на стол и несусь в спальню. В ней два больших окна. Одно справа, над кроватью; второе, ведущее на пожарную лестницу, загорожено тяжелой металлической решеткой, которая открывается только изнутри, на случай, если нам потребуется спасаться из горящей квартиры. Окно над кроватью теперь лежит на ней. А вместо него в треснувшей деревянной раме зияет дыра. На подоконнике на корточках сидит человек. Он ухмыляется мне с остекленевшим взглядом, как будто не замечая, что покачивается на краю окна на четвертом этаже. Его сальные волосы спутаны, затянуты паутиной многонедельной грязи, как будто у него в шевелюре гнездятся паучки, откладывая микроскопические яйца, согретые влажной, затянутой коркой дерматита кожей его головы. Каким-то образом незнакомец умудрился пролезть по стене от пожарной лестницы, перепрыгнуть через пустое место и выбить нам окно. На пожарной лестнице, за незапертой решеткой, я вижу наши телевизор, магнитофон, спутанные провода автоответчика.

Грабитель следит за моим взглядом, потом смотрит на меня и наклоняет голову, как будто решая, уйти или остаться. Облизывает губы кончиком розового языка и улыбается. Я зову Питера на помощь, но у меня вырывается только шепот. Ухмыляясь, мужчина лезет обратно в комнату. Все мое тело сжимается. Если я брошусь на него сейчас, застану врасплох, врежусь в него, он выпадет в ночное небо, разобьется об асфальт и будет лежать там с широко открытыми глазами, пока какой-нибудь другой наркоша обыскивает его карманы. Я несусь на него, как таран, чтобы не успеть передумать. А потом падаю навзничь лицом вниз, оттого что мои ноги вышибают из-под меня. Мимо проходит Питер, высокий, угрожающий. В руке у него кухонный нож. Когда он говорит, его голос ровен, холоден, как сталь.

– Убирайся так же, как пришел, – произносит он. – Можешь забрать телевизор, все равно это старый хлам. Но автоответчик оставь. Там номер, который мне нужен. – Он делает несколько шагов. Сейчас он кажется таким могучим и устрашающим, каким я никогда его не видела. Волк, обратившийся в полнолуние. – Ну! – рычит он. – Пока мои руки не оказались в твоей крови.

Грабитель пятится, прыгает, словно кошка, из окна на пожарную лестницу, подхватывает телевизор одной рукой и видеомагнитофон другой. Я слышу лязг металлических ступенек под его ботинками, когда он спускается, дребезжание волочащихся за ним проводов. На полу рядом с моим лицом красные брызги. Я порезала подбородок. Дверь шкафа в дальнем углу комнаты медленно открывается.

– Питер, – предупреждаю я. – Сзади.

И закрываю глаза, готовясь к тому, что последует, ожидая услышать скрип деревянных половиц под тяжелыми шагами. Вместо этого моего лица касается что-то шелковистое. Я открываю глаза. Рядом со мной кошка слизывает с пола мою кровь.

Позже, после прихода полиции, после того как с автоответчика сняли отпечатки пальцев, как мы убрали осколки стекла и щепки от рамы и я простила Питера за то, что тот толкнул меня на пол, за шрам, который останется со мной на всю жизнь, он спрашивает:

– Если бы я не остановил тебя, ты действительно вытолкнула бы его из окна?

Он хмурится, глядя на меня, как будто увидел что-то у меня под кожей, крошечные лопнувшие капилляры, едва заметную синеву – что-то, что нельзя выносить на свет, и я сжимаюсь от стыда, предчувствуя разоблачение.

– Ты бы убила человека из-за телека и видака?

– Не из-за телека. Он хотел напасть на меня, – говорю я. – У него были черные глаза.

– Нужно переехать отсюда, пока тебя не посадили за убийство.

– Иди ты в баню, Питер. Я была напугана.

– Я шучу, – ухмыляется Питер. – Ну, по бо́льшей части. – Он смеется.

Я беру автоответчик с комода и несу в гостиную.

– Ты сказал, на нем номер, который тебе нужен?

Питер идет за мной.

– Элла. Пожалуйста. Успокойся. – Он достает из кофейного столика пачку сигарет и охлопывает себя в поисках зажигалки. – Ты же как-то рисковала жизнью, чтобы спасти утопающего. Ты не убийца. Это я угрожал ему ножом.

Он оглядывается в поисках чего-то, куда можно стряхнуть пепел. Останавливается на горшке с геранью.

– Мерзавец умыкнул мою пепельницу.

– Она в посудомойке, – говорю я.

Питер подходит ко мне и, посерьезнев, поворачивает меня лицом к себе.

– Мне плевать, если бы ты четвертовала и распотрошила этого подонка, а потом повесила его внутренности вместо флага. Единственное, что меня волнует, это твоя безопасность. Ты моя жена. Любовь всей моей жизни. Ничего, что ты можешь сказать или сделать, не в силах этого изменить. Я просто удивился, вот и все. Никогда не видел эту сторону тебя.

Мне так хочется поверить ему. Но я не могу. Некоторые вещи можно простить: интрижку, жестокие слова. Но только не этот грязный порочный инстинкт, который притаился, словно червь, в темных изгибах моих кишок, готовый вылезти на поверхность, как только почует кровавое мясо. До сегодняшней ночи я думала, что его больше нет. Что он вытащен из меня через рот сантиметр за сантиметром, год за годом, и на том месте, где он когда-то гнездился, осталась лишь пустота, воспоминание.

Питер нажимает мне на кончик носа.

– Ну все, хватит дуться, мадам.

Он идет на кухню, откуда возвращается с пепельницей и блюдечком молока.

– Кис-кис-кис, – зовет он, ставя его на батарею.

«Расскажи ему, – думаю я. – Позволь ему увидеть. Убей червя. Пусть все будет начистоту». Но вместо этого я говорю:

– Кошки не переносят лактозу.

Той ночью, когда мы идем спать, я чувствую, что нас разделяет нечто большее, чем складки одеяла. Граница, на которой я возвела стену. Я слишком его люблю, чтобы рискнуть потерять.

1999 год. 31 июля, Лос-Анджелес

Мой самолет оставляет позади последнюю зубчатую гряду пустынных гор. Внизу на земле монотонным покрывалом раскинулся бесконечный пригород, а далеко впереди смутно мерцает Тихий океан. Снижающийся по спирали самолет вздрагивает и выпускает шасси с таким звуком, будто прочищает охрипшее горло. Мгновение спустя мы приземляемся на взлетную полосу, и пассажиры аплодируют. Все всегда ожидают худшего.

Из аэропорта я еду прямо в больницу, волоча за собой свою тяжелую ручную кладь, проталкиваясь через воздух и пространство в отчаянной, агрессивной панике. «Не может быть, чтобы я опоздала. Не может быть, чтобы я опоздала». На улице меня ждет такси – Джереми позаботился обо всем – но водитель ленив и рассеян. Он умудряется застрять на каждом светофоре, пропускает другие машины, безошибочно выбирает самый загруженный маршрут. К тому времени, как мы добираемся до больницы, мои зубы от скрежета превращаются в мел и от десяти процентов вместо пятнадцати я дохожу до того, что сую ему в руку пару долларов, бормоча себе под нос: «Урод».

Охранник внутри показывает мне, где лифты, и я бегу, чуть не отрывая чемодан от блестящего, как в палаццо, пола. У лифтов уже собралась толпа, все смотрят наверх, пытаясь предсказать, какой лифт прибудет первым. Каким-то чудом открываются двери прямо передо мной. Я нажимаю на одиннадцатый этаж, а потом несколько раз на кнопку закрытия дверей, надеясь тронуться с места до того, как ко мне зайдет кто-то еще, но ничего не происходит. Как раз когда двери начинают закрываться, заходит женщина в парике, с обмотанной платком головой. Рак. Лифт стоит. Как закрытая гробница.

– Кажется, он сломался.

Я нажимаю кнопку открыть двери. Еще раз. Чувствую, как внутри свивается клаустрофобия, будто само тело держит меня в ловушке. Но тут лифт приходит в движение. Он медленно, со скрежетом поднимается на второй этаж и останавливается, открывает двери. Когда становится ясно, что никто не войдет, лифт едет дальше и поднимается еще на один этаж. Снова следуют остановка и бесконечное ожидание.

– Наверное, какой-то ребенок нажал на каждую кнопку, – говорю я.

– Сегодня шаббат, – отвечает женщина.

– Да вы издеваетесь. – Оказывается, я попала в лифт для шаббата, который останавливается на каждом этаже. – У меня нет времени на этот бред.

Женщина смотрит на меня так, будто я чумная. Отодвигается.

– Простите, – смущаюсь я. – Я не хотела… – Мне становится тяжело дышать. – Вы не понимаете. Мне нельзя опаздывать. Моя сестра умирает.

Женщина смотрит в потолок, презрительно сжав губы.

Я всегда считала себя толерантным человеком. Однако сейчас, когда на кону стоит не наказание за то, что включила свет, а возможность успеть попрощаться с моей прекрасной сестрой – залезть к ней в больничную койку, обнять ее, рассказать ей, кто порвал ее плакат с Бобби Шерманом, рассмешить в последний раз, – сейчас я чувствую исключительно гнев на глупость всех религий. Я закрываю глаза и молюсь Богу, в которого не верю, чтобы Анна дождалась меня. Мне нужно рассказать ей, что я сделала.

Книга четвертая

Это лето

29

Шесть недель назад. 19 июня, Бэквуд

Каждое утро на даче, пока Питер с детьми спят, я подметаю пол, собираю пыль, песок и насекомых в аккуратные кучки, которые потом одну за другой перемещаю в совок, прежде чем вытряхнуть все под ближайший куст. И каждое утро в этот момент я думаю об Анне. Мимолетная мысль. Не столько воспоминание, сколько фиксирование едва заметного, но неизгладимого следа, частицы ее, живущей во мне. Анна научила меня подметать, когда мне было семь. «Не так, тупица! – кричала она мне с веранды, когда я в комнате размахивала метлой, как маятником, поднимая тучи пыли. – Нужно аккуратно водить ею близко к полу. Сделать много маленьких кучек. Мести к себе. А иначе вот что получается».

Сегодня утром, когда я ставлю метлу на место между холодильником и стеной кладовки, она соскальзывает и падает в затянутый паутиной проем за холодильником. Я вздыхаю, зная, что мне не остается ничего иного, как лезть за ней в полную пауков темноту. Мама всегда убирается на даче перед нашим приездом, но только в тех местах, которые хорошо видно. Вчера, когда мы приехали сюда на лето, первым, что заметила Мэдди, было огромное мышиное гнездо на балке над полками в кладовке.

– Я притворяюсь, что не замечаю, – случайно услышала я, как она говорит Мэдди, когда проходила мимо двери, таща из машины сумки с одеждой. – Все самое неприятное я оставляю твоей маме.

– Я тебя слышу, – сказала я.

– В кувшинках поселилось семейство ондатр, – продолжила она разговаривать с Мэдди, не обращая на меня внимания. – Они очень милые, трое малышей плавают за мамой каждое утро. Было четверо, но я как-то заметила тушку одного в воде, когда каталась на каноэ. Он был похож на мохнатое бревнышко. Трупное окоченение.

– Очень мило, мам. Спасибо, что рассказываешь это моей дочери, – бросаю я через плечо.

– Вы собираетесь поселиться здесь навсегда? Никогда не видела столько вещей.

Я останавливаюсь в конце тропы и стою, глядя на пруд, на яркое июньское небо. Идеальный день, чтобы искупаться.

– Невыносимо счастлива быть здесь, – говорю я сама себе.

Но сегодня серое небо затянуто тучами, слишком холодно для купания. Оставив метлу там, куда она упала, я иду по тропе к себе в домик и роюсь в сумке в поисках кроссовок и спортивного топа. Одежда Питера валяется кучей на полу, там, где он сбросил ее вчера вечером. Я вешаю его белую хлопковую рубашку на крючок, складываю потрепанные штаны и оставляю их на спинке стула.

Питер позади меня шевельнулся.

– Еще рано, – шепчу я. – Спи дальше.

Он поворачивается и улыбается мне, взлохмаченный, с мятой после подушки щекой.

– Уютно, – говорит он. Он выглядит таким милым, совсем как маленький мальчик.

– Скоро вернусь. – Я целую его в веки, вдыхая знакомый запах соли и сигарет.

– Я приготовлю завтрак, – бормочет он.

Я отправляюсь на пробежку, стараясь не споткнуться о корень и не попасть ногой в ямы в земле, оставшиеся после зимы. Сначала бегу по крутой дороге, ведущей к нашему дому, потом сворачиваю на грязный проселок, огибающий пруд и заканчивающийся у моря. В лесу тихо, ни души. Большинство домов еще не открылось на лето. Июнь бывает сырым, дождливым. Свежий утренний воздух как холодная вода в лицо. С каждым ударом ноги по песку я чувствую, как мое тело пробуждается, словно я возвращаюсь к жизни после зимней спячки, вынюхивая пчел в клевере и выискивая подходящее дерево, чтобы почесаться.

Приближаясь к океану, я бегу быстрее, желая скорее увидеть, как густой лес сменится низенькими кустиками и зарослями клюквы, увидеть море. За последним поворотом дороги я, к своему удивлению, замечаю Джонаса, который сидит на валуне с болтающимся на шее биноклем.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, тяжело дыша, когда подбегаю к нему. – Ты же сказал, что не приедешь до следующей недели. – Я сажусь рядом с ним.

– Собрались в последнюю минуту. В городе стопроцентная влажность, воняет потными подмышками, и тут кондиционер в лофте решил сломаться.

– Да ладно тебе. Признайся – ты просто скучал по мне, – смеюсь я.

Джонас улыбается.

– Ну, и это тоже. В городе почти невозможно нормально увидеться. Мы все куда-то бежим. А потом внезапно наступает лето. Слава богу. Дети рады, что приехали?

– Едва ли. Мы тут всего день, а они уже жалуются из-за отсутствия вай-фая. Питер грозится отдать их в военное училище.

– Он надолго?

– На две недели. А потом опять будет мотаться туда-сюда по выходным. Ты на пляж или с пляжа?

– С пляжа. Ходил проверить гнездовья куликов.

– И как?

– Гнездятся.

– Опять забор?

Он кивает.

– Огородили полпляжа.

– Ненавижу гребаных куликов.

– Ты ненавидишь всех, кто не понимает, что это ты владеешь Бэквудом, – говорит Джонас.

– Да просто бред какой-то. В газетах пишут, что популяция куликов, наоборот, уменьшилась с тех пор, как пляж стали огораживать для их охраны.

Джонас кивает.

– Возможно, человеческий запах отпугивал койотов от яиц.

– А как у тебя дела? Как Джина?

Джонас колеблется, прежде чем ответить, всего долю мгновения, но я замечаю.

– В восторге оттого, что приехала. И уже пытается избегать мою мать. Отправилась поплавать под парусом, пока я еще спал. Вывела лодку в море, чтобы проверить оснастку.

– Плавание под парусом. – Даже спустя столько лет это словосочетание застревает у меня во рту, словно я говорю на щелкающем языке намибийцев.

– Плавание под парусом, – повторяет Джонас.

Слова повисают в воздухе, как падающий камень. Как и всегда, я чувствую, как между нами проступает нечто нежное, ужасное, постыдное и печальное.

– Она хочет купить моторку. Я за.

– Джек будет вне себя от восторга, если она это сделает. – Мой жизнерадостный голос звучит фальшиво, я знаю, что Джонас тоже это слышит. Но мы ведем себя так уже много лет. Тащим за собой наше прошлое, словно груз, все еще прикованные к нему, но оно волочится достаточно далеко, чтобы мы не видели его, чтобы нам не приходилось открыто признавать, кем мы были друг для друга когда-то.

В небе над нами пролетает сапсан. Мы смотрим, как он взлетает к облакам, поворачивается и несется вниз головой к земле, углядев добычу.

Джонас встает.

– Мне пора домой. Мама просила помочь ей посадить бархатцы. От комаров в этом году житья нет. Заходите потом выпить. Мы сегодня вечером дома.

– С удовольствием.

Он быстро целует меня в щеку и уходит. Я смотрю ему вслед, пока он не поворачивает за угол, скрываясь из виду. Так легче.

Когда я возвращаюсь, мама сидит на своем обычном месте на диване на веранде. Питер на кухне делает кофе.

– Доброе утро, красотка! – кричит он мне. – Как первая летняя пробежка?

– Божественно. Я чувствую, что наконец могу дышать.

– Кофе скоро будет готов. Ты добежала до океана?

– Да. Как раз начался отлив. – Я подхожу к нему и протягиваю раскрытую ладонь. – Никогда не видела такого крошечного мечехвоста. Он идеален.

– Как водичка? – спрашивает мама.

– Я не купалась, я была в одежде для бега.

– Могла бы искупать голой, – говорит мама. В ее голосе осуждение.

– Могла бы, – соглашаюсь я. Начинается. – Я встретила Джонаса. Он приглашает зайти к ним выпить.

– Отлично, – кивает Питер.

– Ты заметила? Вернулись гусеницы шелкопрядов, – говорит мама.

– Я ничего такого не видела по дороге на пляж.

– Они еще туда доберутся. Они как саранча. Половина деревьев между нами и Памелой объедена. А этот ужасный стук, с которым их какашки падают на землю. Вчера утром мне пришлось обмотать голову мексиканской шалью и бежать.

– Какашки гусениц? – спрашивает Питер.

– Они похожи на бежевые кофейные зерна, – говорю я.

– Со мной такое однажды было, – вспоминает мама. – Оказалось, у меня язва.

– Элла, твоя мама опять разговаривает на незнакомом языке, – жалуется Питер.

– Твой муж – нахал, – заявляет мама. – В любом случае, если когда-нибудь увидишь в унитазе что-то похожее на кофейные зерна, то будешь знать.

– Гадость какая, – морщусь я.

– И тем не менее.

– Кофе, Уоллес? – спрашивает Питер, выходя с кухни с горячим кофейником.

Обожаю своего мужа.

Четыре недели назад. 4 июля, Уэлфлит, Массачусетс

На параде в честь Дня независимости мы слышим о том, что погиб ребенок. Пятилетняя девочка была заживо погребена сегодня утром на пляже, когда на нее обрушилась дюна. Ее мама в этот момент занималась йогой на отмели. Когда она обернулась проверить дочь, то увидела только ее розовое ведерко, и поначалу ей показалось, что оно парит в десяти сантиметрах над землей.

– Никогда не избавлюсь от этой картины в голове. Как маленькая ручка торчит из песка.

Я смотрю парад, стоя рядом с Джонасом и его матерью под сенью высоченного клена. Джина, Мэдди и Финн смешались с толпой, надеясь пробиться в первый ряд.

– А я всегда говорила, что нельзя разрешать детям лазать по дюнам, – заявляет мама Джонаса самодовольным тоном. – Видите?

Джонас смотрит на меня потрясенным взглядом и заливается хохотом.

– Это очень нетактично с твоей стороны, – отчитывает его мать и поворачивается к нам спиной. – Как тебе не стыдно.

Я пытаюсь сохранить серьезное выражение лица. Но у меня не получается. Мне как будто снова четырнадцать, и я стою в гостиной Джонаса, когда она критикует меня за то, что мне когда-то нравился недвусмысленно расистский сериал «Маленький домик в прериях». Или читает Анне нотации на пляже о том, какое зло – носить бикини. «Ты позволяешь мужчинам относиться к тебе, как к объекту». Анна стащила вверх от купальника и потрясла грудью, как стриптизерша, после чего пошла к воде топлес. Как-то раз мать Джонаса совершила большую ошибку и стала отчитывать мою маму за то, что та принесла пакет древесного угля в брикетах. «Уголь, Уоллес? Тогда как в Конго почти не осталось деревьев. Могла бы тогда уж отправиться в Вирунгу, чтобы собственноручно отстреливать горных горилл».

«Я бы так и сделала, но билеты уж больно дорогие», – ответила мама.

И вытряхнула в костер весь пакет, отчего пламя взвилось вверх столбом. «Как тебе не стыдно», – выплюнула мать Джонаса. Мы с Джонасом стояли там, разинув рты, и с восторгом наблюдали за сражением наших матерей, а потом побежали по пляжу, смеясь и крича друг другу: «Как тебе не стыдно!»

Джонас ухмыляется мне. «Как тебе не стыдно», – произносит он одними губами.

«Это тебе как не стыдно», – произношу я губами в ответ.

Мимо проезжает телега с девочками-подростками в костюмах лобстеров. За ними марширует группа местных школьников, фальшиво играющая «Eye of the Tiger»[16]. К нам подходят Джина с Мэдди и Финном. Все трое машут американскими флажками на деревянных палочках. На Мэдди бусы из конфет.

– Что смешного? – Джина продевает руку сквозь руку Джонаса.

– Смотри! – Финн машет мне флагом. – Джина купила нам флажки.

– Не стоило, – говорю я Джине. – Пустая трата денег.

– Это для ветеранов, – отвечает Джина тоном, ясно дающим понять, что я ее обидела.

– Конечно, – быстро поправляюсь я. – Очень щедро с твоей стороны.

– Они стоили три доллара.

– Я только имела в виду: смотри, как они счастливы благодаря тебе.

Мэдди и Финн сбежали с холма и теперь воодушевленно машут флажками четырем закаленным непогодой старикам в коричневом «Олдсмобиле», держащим баннер Ротари-клуба.

Джонас кладет ладонь мне на руку. Показывает на «Олдсмобиль».

– Готов поспорить, это те же самые стариканы, которым когда-то махали мы.

– Мне кажется, их меняют каждые лет десять-двадцать. Помнишь того дедка в шляпе дядюшки Сэма, который наорал на меня за футболку с Уолтером Мондейлом и гнался за нами по улице?

Джонас ржет.

– Так над чем вы смеялись? – снова спрашивает Джина, не давая сменить тему.

Мать Джонаса поворачивается с поджатыми губами.

– Сегодня на пляже погиб ребенок. Твой муж и Элла решили, что это хороший повод для веселья. Так или иначе, я ухожу. Здесь как в духовке. Буду очень благодарна, если вы по пути домой зайдете в магазин за рисовыми хлебцами и кламато. И у нас нет паприки. – Она уходит, не попрощавшись.

– Ничего себе, – говорит Джина. – Что это с ней?

– Она обиделась, потому что мы над ней посмеялись, – отвечает Джонас.

– Из-за гибели ребенка?

– Конечно, нет. Она просто не различает оттенков.

– Так из-за чего? – напирает Джина.

– Из-за слов, которые она сказала, когда мы были детьми, – говорит Джонас. – Долго объяснять.

– Уверена, я бы поняла, – ощетинивается Джина. – Ну и ладно. Продолжайте говорить на своем секретном языке.

Джонас раздраженно вздыхает.

– Она сказала, что нам должно быть стыдно.

– Она права, – бросает Джина.

Я чувствую себя так, будто мне дали пощечину. Смотрю на Джонаса в ожидании объяснения, но его глаза устремлены на Джину, и он прожигает ее сердитым взглядом.

– Простите, – выпаливает Джина, сдавая назад. – Понятия не имею, почему я это сказала. Здесь так жарко, а я почти не спала.

– Все в порядке, – говорю я. Но это не так. Ее враждебность, неуверенность в себе нелогичны. Джина никогда не сомневалась в своей значимости, у нее начисто отсутствуют комплексы. Она нравится себе. Я знаю, что когда они с Джонасом только стали встречаться, она видела во мне угрозу. Но не потому, что ей было известно, как сильно Джонас любил меня раньше, ведь он никогда ей об этом не рассказывал. Ее ревность вызывало то, насколько глубоки корни нашей дружбы – что у нас есть своя история, в которой она отсутствует. Но с тех пор сто лет прошло. Мы создали нашу общую историю, все вместе. Состарились вместе. Как две семейные пары. Как друзья. Однако сейчас мне кажется, что на считаные секунды она потеряла контроль над собой и раскрыла свои истинные чувства: ревность и глубокую неприязнь ко мне, – которые прятала все эти годы. Затем, осознав, что они вырвались наружу, попыталась засунуть их обратно в бутылку. Наверное, что-то послужило триггером. Что-то посерьезнее жары и недостатка сна. Между ними что-то происходит, есть какая-то напряженность, о которой Джонас мне не рассказывает.

– Пойду заберу детей и поеду домой, – говорю я, пытаясь выйти из этой ситуации. – Ты права, Джина. Жарко, как в печке. Увидимся на салюте?

– Мы пропустим салют, – отвечает Джина. – У меня завтра утром гонки на парусниках. В шесть утра.

– Я, может быть, приду, – говорит Джонас.

По дороге из города мы с детьми проезжаем мимо Джонаса с Джиной, которые стоят у супермаркета. Они ругаются. Джина яростно размахивает руками. Плачет. Джонас держит под мышкой пластиковую бутылку кламато. Никогда не понимала, как людям может нравиться томатный сок с соком моллюсков. Джонас сердито качает головой в ответ на ее реплику. Машины передо мной еле ползут. Я знаю, что не должна смотреть, но не могу совладать с собой. Желтый свет сменяется красным. Сквозь закрытое стекло машины и низкое жужжание кондиционера мне слышно, как Джина орет: «Пошел на хрен!» Я оглядываюсь посмотреть, слышали ли дети, но они погружены в свои телефоны. Джонас что-то говорит Джине, после чего разворачивается и уходит. Джина кричит ему вслед – умоляет вернуться, – но он не останавливается. Я смотрю, как горбятся ее плечи. Чувствую себя так, будто сую нос в их личную жизнь. Джина вытирает нос черным рукавом рубашки, оставляя на нем полосу слизи, которая блестит на солнце, как след от улитки. В ее позе есть нечто побежденное, какая-то уязвимость, какой я в ней никогда не видела, и мне становится грустно за нее. Я отворачиваюсь, моля светофор сменить цвет прежде, чем она заметит нашу машину. Мэдди у меня за спиной опускает окно и зовет Джину, машет ей. Джина поднимает глаза в тот самый миг, как цвет светофора меняется.

* * *

– Мам, – говорит Мэдди, когда мы въезжаем в бесконечную линию машин на шоссе, возвращающихся домой после парада. – Джина сказала нам, что в Нью-Йорке в канализации водятся аллигаторы. Это правда?

– Да? – смеюсь я. – А она рассказывала, что если послушать «Белый альбом» наоборот, то можно услышать фразу: «Пол мертв»?

– Кто такой Пол? – спрашивает Финн.

– Мне кажется, нет там никаких аллигаторов, Мэдди. Хотя кто знает. Когда мне было четыре года, я видела, как мамин бойфренд смывает детеныша аллигатора в унитаз.

– Какого он был размера? – интересуется Мэдди. – Он не застрял?

– Как геккон.

– А вдруг они вылезут на тротуар и станут убивать людей? – подключается Финн.

– Я уверена, что с тобой ничего не случится, солнце.

– Не хочу больше ходить в школу.

Машины движутся с черепашьей скоростью. Нас обгоняют едущие по обочине велосипедисты.

– Знаете, – начинаю я, – когда мы с Анной были маленькими, наш отец подарил нам на Рождество морских обезьянок. В наборе был пластиковый аквариум и пакет с их яйцами. На коробке говорилось, что, когда положишь яйца в воду, из них тут же вырастут зверушки.

– Такие и сейчас продаются, – говорит Мэдди. – Нужно купить. Звучит круто.

– Ну да, типа того, – киваю я. – Они должны были превратиться в существ, похожих на морских коньков с длинными человеческими ногами и коронами, и жить в подводных замках.

– Можно мы их купим? – спрашивает Финн.

– Нет.

– Почему? Я хочу зверушку.

– Потому что это хрень собачья.

– Мама! – восклицает Мэдди. – Выбирай выражения.

– Ты права, – смеюсь я. – Мы с Анной не могли дождаться, когда же родится семья морских обезьянок. Каждый день бежали домой из школы, чтобы посмотреть, не вылупились ли крошечные короли и королевы. А потом, где-то через неделю, – о чудо! – в воде стали шнырять микроскопические креветкоподобные создания.

– И что случилось дальше? – спрашивает Мэдди.

– Ничего. Они так и не выросли. Остались такими же. Оказалось, что это всего лишь криль.

– То, чем питаются киты, – говорит Мэдди Финну.

– Я знаю, – отзывается Финн.

– Конец истории таков: как-то раз мы вернулись домой из школы, а их нет. Мама вылила их в раковину на кухне. Сказала, что большинство морских обезьянок померли и лежат на дне, а сам аквариум превращается в рассадник комаров.

– Как грустно, – вздыхает Мэдди.

– Может быть, а может, и нет. Мы так и не увидели, чтобы они выросли, но кто знает, может, это случилось после того, как она их смыла. Может, в канализации есть целое королевство морских обезьянок с маленькими королями, королевами и принцессами в крошечных коронах.

– Надеюсь, так и есть, – говорит Мэдди. – Это было бы здорово.

– Я тоже надеюсь, малыш. В любом случае, может, и Джина права насчет аллигаторов. Может, они живут там внизу, питаясь крошечными морскими обезьянками.

– Нет! – восклицает Мэдди. – Это было бы ужасно.

Прошло много лет с тех пор, как я думала о морских обезьянках. С тех пор, как мы с Анной каждый день проверяли тот пластиковый аквариум. Как мы ждали, и надеялись, и хлопали в ладоши, когда крохотные существа зашевелились, а потом чувствовали горькое разочарование, когда оказалось, что на этом все. Ожидание начинается рано, думаю я. Ложь начинается рано. Но вместе с ними и мечты, надежды, истории.

Я сворачиваю с шоссе на нашу однополосную проселочную дорогу и еду в Бэквуд, молясь, чтобы мне не встретилась другая машина. Я терпеть не могу сдавать назад, а на этом участке дороги нет поворотов.

Каждый год в городе запускают салют со старой деревянной барки в порту, искушая судьбу, и искры летят в сторону берега под стон и скрип этой барки. Мое любимое место для наблюдения за салютом всегда было в конце пирса, который сильнее всего вдается в залив с городского причала. Мимо линии соленых траулеров, пришвартованных, как лошади у салуна, со сваленными в кучу мокрыми сетями. Мимо покачивающихся на привязи шлюпок. Подальше от толпы, туда, где глубокая вода лижет верхушки опор. Здесь пахнет рыбой и мокрым деревом. Большинство людей собираются смотреть салют на пляже: ночь взрывается яркими каскадами, освещающими темный купол, гигантскими хвостами кометы, отражающимися в водах залива, точно мириады звезд, так что на мгновение море становится небом. Сидеть в конце пирса, свесить ноги над темной водой, и звезды будут появляться прямо под нашими подошвами, проскальзывая мимо нас под пирс, в неизведанный мир. Мне показал это место Джонас.

Неподвижная, невыносимая духота дня магически превратилась в замечательную летнюю ночь. В темноте веет легкий ветерок. Дети убежали куда-то, чтобы смотреть салют с друзьями. Мы с Питером и мамой пьем белое вино из пластиковых стаканчиков в ожидании, когда прозвучит первый нарастающий свист. В любую минуту мама начнет жаловаться.

– Не возражаете, если я поставлю здесь стул? – Джонас материализовался в ночи, будто призрак, приблизившись бесшумно, совсем как тогда, когда мы были юными и я шла на пляж в одиночку. Я почти никогда не слышала его шагов.

– Сказали, ровно в девять, но, как обычно, заставляют нас ждать, – говорит мама.

– Джина не придет? – спрашивает Питер, когда Джонас садится рядом с ним.

– Она шлет горячий привет. Ей очень хотелось пойти, но она неважно себя чувствует.

Я смотрю на Джонаса, удивленная его ложью. Это на него не похоже. Я знаю, он чувствует мой пристальный взгляд, но не поворачивается.

Час спустя, когда в воздухе остается лишь запах пороха и небеса снова погружаются во мрак, мы возвращаемся, чтобы собрать детей. Питер с мамой идут впереди, смеясь и подкалывая друг друга. Я замедляю шаг, чтобы они отошли подальше от нас с Джонасом, а потом спрашиваю, почему он соврал.

– Я не врал, – раздражается он. – Я повторил отговорку Джины. Это называется вежливостью.

– Вообще-то когда человек врет, это называется ложью, – говорю я, не давая ему уйти от ответа.

– У нее был хреновый день. Неужели мне действительно надо было рассказывать об этом Питеру и твоей матери? – огрызается он.

– Не будь свиньей. Я просто спросила. Я видела, как вы кричали друг на друга рядом с аптекой.

– Извини.

– Так что происходит?

– Джина лишилась галереи в мае. Она никому не рассказывала, ей слишком стыдно об этом говорить. Тогда как у меня осенью будет большая выставка. Она думает, что я рассказал тебе, поэтому расстроена.

– Но ты не рассказывал.

– Вот, теперь рассказал.

Мы останавливаемся и стоим рядом, глядя на спящие лодки. Я жду.

– Это я виноват, что мы поругались, – произносит он. – Я разозлился, что она так с тобой разговаривала. Вышел из себя.

То, что Джонас поставил меня выше Джины, вызывает у меня всплеск кошачьего удовольствия, которое мне не следует испытывать, но я говорю:

– Это было глупо.

– Джина тебя любит, ты же знаешь. Но она в курсе, что мы разговариваем обо всем. Наверное, если бы моим самым давним другом был мужчина, ей было бы легче.

– Это просто смешно, – фыркаю я. – Джина – Гибралтарская скала.

Но я знаю, что он говорит правду. Видела это – надлом, уязвимость, которую она выказала, когда думала, что никто не смотрит, то, как обмякло и сгорбилось ее тело, когда Джонас уходил от нее, не оглядываясь. Однако какой-то первобытный инстинкт во мне понимает: признание малейшего холодка между мной и Джиной приведет к тому, что на свет выйдет – что именно, я точно не знаю. Меня переполняет нервозная энергия.

– Тебе надо было остаться сегодня с ней, – говорю я. – Подлатать ваши отношения.

– Мы подлатали. Все хорошо. И мы с тобой всегда смотрим салют вместе.

– Могли бы и пропустить год.

– Это же традиция.

– Так же, как есть индейку на День благодарения. Но честно говоря, индейка сухая и безвкусная. Кто ее на самом деле любит?

– Я, – произносит Джонас. Берет меня под руку, и мы идем по пирсу к остальным.

Пять дней назад. 27 июля, Бэквуд

Воскресенье. Питер, мама и дети уехали на блошиный рынок – их еженедельный ритуал, состоящий в том, чтобы копаться в барахле других людей в поисках жемчужин, в качестве которых обычно выступают ужасная ламинированная репродукция девушки Гибсона, пьющей «Кока-колу», или книга о том, как ловить рыбу на муху, увидев которую Питер решил, что она ему однажды пригодится. Потом они обедают в кафе морской кухни, где Питер каждый раз пытается убедить детей попробовать сырые устрицы или сэндвич с лобстером, но они неизменно заказывают тридцатисантиметровый хот-дог в булочке с маслом.

Я спускаюсь к пруду, снимаю купальник и раскладываю полотенце на теплом песке. Деревья надо мной машут мне ветвями, будто приветствуя давнюю подругу. Я вспоминаю старую марку солнцезащитного крема: он был густым, жирным, оранжевым, пах жженой карамелью и нисколько не препятствовал загару – мы с Анной пытались привлечь солнце, а не защититься от него, но тут в большом доме звонит телефон. Я стараюсь не обращать внимания, но звонок не прекращается. Мама не верит в автоответчики. «Если кто-то хочет со мной поговорить, пусть перезвонит».

Это с работы Питера. Хотят, чтобы он завтра утром вылетел в Мемфис за сюжетом. Вот информация о рейсе. О бронировании в отеле. Местные телефонные номера.

Я оглядываюсь в поисках ручки и бумажки, чтобы все это записать. На глаза мне попадается только меню из доставки еды и флаер местного кинофестиваля. К деревянной полке над телефоном приколот мамин список важных номеров. Он висит здесь с тех пор, как я была ребенком, весь исписанный и исчерканный: имена местных электриков и сантехников, телефон парковой службы, номера, вычеркнутые ручкой и заново написанные карандашом, символ мира, который Анна когда-то нарисовала фломастером. В середине списка еще виден выведенный поблекшими синими чернилами телефон матери Конрада в Мемфисе. Он написан почерком Лео.

– Твой отчим ведь был из Мемфиса? – спрашивает Питер, бросая вещи в сумку. – Носки.

– Да. – Я открываю нижний ящик и достаю оттуда четыре пары носков.

– Ты когда-нибудь была там?

– Один раз. На похоронах Конрада.

– Конечно. Прости, не подумал.

– Сколько лет было Конраду, когда он утонул?

– Как Джеку, – отвечаю я. – Тебе нужны майки?

– Боже. Как вообще оправиться после такого? – Питер бросает в сумку последнее: жвачку, расческу, книгу со своего прикроватного столика – и застегивает молнию.

Я сажусь на край кровати.

– Никак.

Мне слышно, как Финн с Мэдди ругаются на тропе.

– Не кричать у пруда! – орет мама с веранды.

– Поверить не могу, что ты бросаешь меня с этой сумасшедшей. – Я сдираю с большого пальца ноги кусочек облетающего красного лака. Мои пятки выглядят так, будто сделаны из кожи носорога. – Мне нужен педикюр.

– Поехали со мной. Устроим маленькое романтическое путешествие.

– В Мемфисе?

– Где угодно, где твоя мать не будет слышать, как мы занимаемся сексом.

– Как бы я тебя ни любила, Мемфис – последнее место на земле, которое мне хочется увидеть снова.

Питер садится рядом со мной на кровать.

– Я серьезно. Это будет катарсис. Свожу тебя поесть спагетти с соусом барбекю.

Я смотрю в дверь домика, пытаясь придумать правдоподобную отмазку. Предвечерняя гладь пруда золотится. То там, то здесь из нее высовываются, как пальцы, черепашьи головы, купаясь в последних лучах солнца. Может быть, Питер прав и такая вещь, как катарсис, действительно существует?

– Поехали, – повторяет он. – Спасешь меня от четырех депрессивных дней в американской столице убийств. Можно будет громко заниматься сексом. Сделаешь себе педикюр.

– Сомневаюсь, что мама захочет присматривать за детьми, – говорю я. Но даже уклоняясь, я слышу в голове мамин голос, слова, которые она говорила нам, когда мы с Анной чего-то боялись: темноты, плохой оценки по обществознанию, мысли о том, что однажды она умрет и сгниет в земле – «В нашей семье нет трусов. Нужно смотреть в глаза своему страху».

– Давай я ее попрошу, – предлагает Питер. – Ты же знаешь, когда прошу я, она не отказывает.

– Это правда.

– И ты сможешь сходить на могилу Конрада.

30

Три дня назад. 29 июля, Мемфис

Кладбище симпатичнее, чем мне запомнилось, – роща взрослых цветущих деревьев и тенистые склоны, которые переходят в широкие лужайки, усеянные серыми зубами смерти. К краям надгробий липнут вырезанные ангелы. У меня уходит полчаса, чтобы найти могилу Конрада. Я обхожу ряды китайских надгробий и разрушающиеся могилы конфедератов. По кладбищу бродит группа туристов, слушая аудиогид «Величайшие хиты мертвых». Я смотрю, как они передвигаются от надгробия к надгробию, будто лемминги.

Его плита маленькая, усеянная дряблыми опавшими лепестками – изначально светло-розовыми, но гниющими и становящимися коричневыми. Над могилой растет цветущий кизил, бросая на нее тень и древесный мусор. Рядом возвышается большой гранитный обелиск с удобной приступкой, на которую можно сесть; земля вокруг него поросла густой зеленой травой. Кто-то недавно оставил букет свежих цветов. Я сдвигаю цветы в сторону и сажусь на холодный камень. Анна терпеть не могла травянистые могилы. «На них больше травы, потому что в земле больше червей. Подумай об этом». Но вместо этого я думаю о пикниках, которые мы с Анной устраивали в детстве, когда навещали бабушку с дедушкой. Как сидели на холодном мраморе на могиле самоубийцы и играли в наши бумажные куклы. Мои были неуклюжими схематичными человечками, похожими на луковицу, с круглыми ногами и простыми лицами. У Анны же они всегда выглядели словно из журнала: девочки с волосами, как у Сьюзен Дей, мальчики с каштановой шевелюрой. Бесконечный гардероб миниатюрной одежды: бикини, свитера и тельняшки, джинсы-клеш и фиолетовые сабо, килт с крохотными булавками. Наш потаенный плоский мир – мы делали вид, что этот мир принадлежит нам, когда сидели на печальной могиле и ели сэндвичи с маслом и ветчиной на белом хлебе, глядя через кладбище на дом наших дедушки с бабушкой на холме и на поля с жующими коровами за ним.

Я встаю, отряхиваю юбку сзади и иду к могиле Конрада. На ней всего несколько чахлых травинок. Анна бы порадовалась. Надгробие совсем простое. Всего лишь имя и даты: 1964–1983. Ему было всего восемнадцать, когда он погиб. Глупый мальчишка, который грезил о том, чтобы стать Халком Хоганом, любил маму сильнее, чем она его, и желал отцовского одобрения. Как бы он обрадовался, если бы мог видеть, в какое отчаяние пришел Лео, как разваливался на куски после его смерти, тогда бы он понял, что отец по-настоящему любил его. Я пытаюсь представить, как Конрад подтягивается на двери в своей комнате, ругается с Анной, читает комиксы на ступеньках своего домика, его уродливый махровый халат. Что угодно. Но вижу только его лицо, белое от ужаса, умоляющее, в тот момент, когда Джонас сел рядом со мной в лодке и остановил мою руку. Внезапное осознание в его глазах перед тем, как волны засосали его под воду. Я вспоминаю каждый выбор, который сделала, а потом провела свою жизнь, прячась от последствий. Выбор, который мы с Джонасом сделали в тот ветреный день. Выбор, который сделала, когда решила сохранить секрет Конрада в тайне от мамы: если бы у меня тогда хватило смелости рассказать ей – позволить ее жизни разрушиться вместо моей, – Конрад все еще был бы жив. Не только его мечты погибли. Глупые, глупые дети. Конрад все разрушил. Джонас все разрушил. Я все разрушила.

Я ложусь на могилу Конрада, приближаю губы к земле и, хотя знаю, что он никогда меня не услышит, разговариваю с ним. «Ты этого не заслужил. Ты совершил ужасный поступок, – говорю я. – Но я сделала еще хуже». Я рассказываю ему о том, какую цену заплатила, надеясь, что она мне зачтется, хотя понимаю, что бремя тайны – ничто по сравнению с бременем земли над ним. Рассказываю ему о Питере, о детях. И впервые за почти тридцать пять лет плачу о нем.

Питер сидит, сгорбившись, в баре отеля и пьет что-то янтарное со льдом. Я с порога вижу, что у него был тяжелый день. Знаю, что он ждет, когда я вернусь, чтобы рассказать мне об этом и облегчить душу. Но все, чего мне хочется, это подняться в номер и заползти под одеяло, прячась от него, от себя. Я пячусь, но тут он поворачивается и видит меня.

– Мемфис – отвратительный городишко, – выдает он, когда я выдвигаю табурет рядом с ним. – И здесь нельзя курить в баре.

– Что ты пьешь? – спрашиваю я, беря его бокал и делая глоток. – Ром? Странный выбор. Все нормально? Устало выглядишь.

– Я весь день разговаривал с мертвыми. Неудивительно, что в городе так плохо с экономикой. Эти люди потеряли волю к действию из-за бедности и насилия. Так трагично. Я брал интервью у школьного учителя, у которого за один этот год были убиты трое учеников. Дети. Как на войне, только еще более бессмысленно. А как твой день?

– Тоже разговаривала с мертвыми.

Питер залпом осушает бокал и делает знак бармену.

– Ходила на кладбище?

– Да.

– И как?

– Странно было видеть его могилу спустя столько лет. – Я вспоминаю надгробие, на котором уже оставило свой след время, и мои слезы, орошающие голую землю. – Мне не сразу удалось ее найти. В моих воспоминаниях он был похоронен на вершине холма. Но на самом деле могила оказалась в низине. Все, что я на самом деле помню, это то, что на кладбище было очень грязно и Анна жаловалась, что у нее завиваются волосы, и отказывалась произносить молитву вместе со всеми.

– Как это на нее похоже.

– Мать Конрада за все время не сказала никому из нас ни слова. Даже маме. А моя сводная сестра Розмари постоянно цеплялась за нее – маленькое бледное призрачное создание.

– Они все еще живут здесь?

– Понятия не имею. Мы никогда их больше не видели. Лео бросил маму через несколько месяцев после смерти Конрада.

– Сколько лет было Розмари?

– Когда Конрад погиб? – Питер кивает. – Лет четырнадцать.

– Вы дружили?

– С Розмари? Конечно нет.

– Почему?

– Она была… Не знаю, как описать. Странной. Не от мира сего, как будто совершенно не понимала социальных сигналов, если ты понимаешь, о чем я. Помню, ей нравилось петь рождественские гимны.

– Попробуй ее найти, если она все еще существует.

– Наверное, переехала много лет назад.

– Может быть, а может и нет.

– В любом случае, это было бы слишком неловко. Позвонить ни с того ни с сего после того, как я столько лет даже не пыталась с ней связаться.

– Лучше поздно, чем никогда. – Питер поднимается с табурета. – Выйду покурить.

– Тебе правда надо бросить.

– Как-нибудь брошу, – отмахивается он. Я смотрю, как он удаляется от меня через лобби и, толкнув вращающуюся дверь, выходит на грязный тротуар.

Два дня назад, 30 июля. Мемфис

Розмари живет в маленьком непримечательном райончике на востоке города. Квартал за кварталом одинаковых одноэтажных домов с аккуратными палисадниками. Но я узнаю ее дом в ту же секунду, как такси подъезжает к нему: на крыльце стоит подставка для зонтов в виде аллигатора с веранды ее матери, его пасть все еще широко раскрыта спустя столько лет. Розмари подходит к двери с маленькой собачкой на руках – спасенной с улицы, рассказывает она мне. У нее бежевые, коротко остриженные волосы. Она преподает историю музыки. А ее муж Эдмунд – квантовую физику. Детей у них нет.

– Моя специальность – барокко, – рассказывает она, когда я прохожу за ней в гостиную. – Есть травяной чай и кофе без кофеина. Кофеин вызывает у меня тревожность.

– Без кофеина отлично.

– Располагайся. Я испекла морковный пирог. – Она уходит на кухню, оставив меня одну в гостиной. Каминная полка заставлена фотографиями в рамках: бесцветная Розмари в мантии и шапочке выпускницы, Розмари с мужем в день свадьбы, маленькая Розмари едет в трамвае с Лео. Но ни единой фотографии Конрада. Я беру серебристую рамку со снимком Розмари вместе с какой-то пожилой парой на круизном лайнере. Проходит несколько секунд, прежде чем я понимаю, что это Лео. Он обнимает одной рукой женщину, в которой я узнаю ее мать.

– Они снова поженились, – говорит у меня из-за спины Розмари.

– Я не знала.

– Спустя несколько лет после смерти брата. – Она забирает у меня рамку и ставит ее обратно. – Они оба уже умерли.

– Мне очень жаль.

– Ну, это естественный процесс. – Она протягивает мне кусок пирога. – Я добавила яблочный соус вместо сахара. Как Анна?

– Анна тоже умерла. Почти двадцать лет назад. Кстати, завтра годовщина ее смерти.

– Я помню, вы никогда особо не ладили, – говорит Розмари.

Я ощетиниваюсь:

– Она была моей лучшей подругой. Мне не хватает ее каждый божий день.

– Да, жизнь бывает одинокой.

Мы молча сидим рядом, каждая притворяется, что сосредоточена на еде.

– Очень вкусно, – произношу я через некоторое время.

– Яблочный соус делает его сочным. Так что привело тебя в Мемфис?

– Мой муж Питер. Он приехал по работе. Мама на даче, присматривает за детьми. У нас их трое.

– И ты в первый раз сюда вернулась?

Я киваю:

– Надо было приехать раньше. Я ходила на могилу Конрада вчера.

– Я ни разу туда не ходила. Кладбища меня угнетают. Мама навещала его каждую неделю. Она так и не оправилась от всего этого. Мне кажется, она винила тебя.

Я чувствую себя так, будто она плеснула мне в лицо ледяной водой.

– Прости, – бормочу я, чувствуя, как неуместно звучат мои слова. – Я не смогла его спасти.

– Что уж поделать. Если бы ты прыгнула за ним в воду, он бы наверняка в панике утопил тебя вместе с собой. Таким он был человеком. – Розмари кладет в рот большой кусок пирога и медленно жует. – Ты видела, как он утонул.

– Да.

– Наверное, сложно было перестать об этом думать.

– Я так и не перестала.

Розмари теребит маленький крестик, висящий у нее на шее. Кажется, она о чем-то размышляет.

– Я пыталась себе это представить: как Конрад падает с лодки в холодный океан. Он был ужасным пловцом. Каково было смотреть, как он уходит под воду? Жаль, я не видела это собственными глазами.

Какие странные слова.

– Я тебя не понимаю.

– Правда? – Она смотрит на меня долгим тяжелым взглядом. – Помнишь, как он приехал к нам с мамой на лето?

Я киваю, чувствуя смутный ужас.

– Ну, это была моя идея. Я чувствовала себя одиноко после того, как Кон уехал жить к вам. Мама все время была чем-нибудь недовольна. Я сидела на качелях на веранде, стараясь вести себя тихо, как мышка. Она говорила, что ее раздражает шум. Так вот мы с мамой и Конрадом решили поехать на машине через всю страну к дяде в Санта-Фе. Я была так счастлива. Но в первую ночь после возвращения Конрада он пришел ко мне в комнату, когда мама заснула. Я проснулась, когда он лег на меня. Я едва могла дышать. Пыталась позвать на помощь, но он зажал мне рот рукой. Я плакала в его руку. – Она на мгновение умолкает, убирает маленькую нитку с брюк. – Все то время, что он насиловал меня, он повторял твое имя.

Комнату будто заволакивает белый туман. Мне кажется, будто меня медленно засасывает в центр огромной звезды. Я смутно слышу низкое гудение кондиционера. Где-то на улице кричат дети. Я представляю, как они играют со шлангом, поливая друг друга прохладной водой. Мимо проезжает машина. Потом еще одна.

– Он приходил ко мне в комнату почти каждую ночь тем летом. Мне было тринадцать лет. – Ее лицо ничего не выражает. Как будто она говорит о кошках. – Мой брат был чудовищем. Я каждую ночь молилась, чтобы он умер. И наконец Господь ответил на мои молитвы. – Она медлит. – Где-то глубоко в душе я всегда гадала, действительно ли Господь ответил на мои молитвы или это была ты.

Розмари тянется к кофейнику и наливает себе еще несколько глотков кофе без кофеина, потом аккуратно кладет щипчиками с зубцами два кубика сахара.

– Эдмунд хотел детей, но я никогда не видела смысла. Еще кофе?

Я слишком потрясена, чтобы отвечать.

Звонят в дверь.

– Отлично, – говорит Розмари, вставая. – Привезли вещи из химчистки.

Когда я выхожу из ее дома, на улице еще светит солнце, воздух сочится зноем и утомлением от бытия. Мимо проезжает на велосипеде мальчик, звеня в жестяной звонок. Сквозь трещины в тротуаре пробиваются сорняки. Я дохожу до светофора. Пахнет банановой кожурой, на пустой коричневой парковке летают пакеты, похожие на майки-алкоголички, унесенные ветром с веревки, на которой сушились. Мне нужно позвонить Джонасу.

31

Вчера. 31 июля, Бэквуд

– Когда придут гости?

– Я сказала им, часам к семи. – Мама стоит, наполовину залезши в холодильник в поисках затерявшегося тюбика с томатной пастой.

Я вытаскиваю из ящика белую льняную скатерть и набрасываю на стол на веранде.

– Нас семь или десять?

– Девять, включая несносную мать Джонаса. Не понимаю, зачем вообще нужно было ее звать. Терпеть не могу нечетные числа.

Я достаю с полки стопку тарелок для пасты, осторожно несу на стол и расставляю.

– А Диксон с Андреа?

Мама протягивает мне полотняные салфетки.

– Диксон придет, Андреа – нет. Положи эти. И поставь латунные подсвечники.

– Почему?

– Этот ее ужасный сын приехал в гости на выходные из Боулдера. Она спросила, можно ли взять его с собой, и я ответила нет.

– Ты ужасна.

Она протягивает мне доску для хлеба.

– Почему я должна его приглашать? Он не знал Анну.

Я расставляю на столе бокалы, по два. Раскладываю ножи и вилки. Ставлю соль. Перец. Сосредотачиваюсь на каждой мелкой задаче, будто она – мой спасительный канат, удерживающий меня в настоящем, в моей теперешней жизни. В голове никак не перестанут звучать слова Розмари, тот будничный, неприкрашенный голос, которым она отпустила мне мои грехи.

– Что еще нужно сделать? – спрашиваю я.

– Можешь открыть несколько бутылок кларета, чтобы дать подышать. И потереть сыр. На дверце холодильника кусок пармезана.

Она ставит в центр стола керамическую вазу с лаймами и ярко-зеленой грушей.

– Выглядит мило, – замечаю я.

– Ты, наверное, совсем вымоталась.

– Это правда.

– До сих пор не понимаю, зачем ты потащилась в Мемфис с Питером.

– Он попросил. Он никогда не просит. – Я захожу в кладовку. – И я рада, что поехала. Не знаешь, куда делся штопор? Его здесь нет.

– Последний раз, когда я его видела, он был на крючке. Может, упал. Захвати мне головку чеснока, раз уж ты там.

– Хорошо. Я видела Розмари, – говорю я, отдавая ей чеснок. – Была у нее дома.

– Розмари, – повторяет она. – Я и забыла о ее существовании.

– Это была идея Питера.

– Она была такой странной девочкой. То, как она цеплялась за отца. Эти пустые глаза. Помню, в ней было что-то, что побуждало Анну бежать из дома каждый раз, как Розмари приезжала в гости.

– Ей не нравилось, как Розмари пахнет.

– Точно, – кивает мама. – Анна говорила, что она пахнет формальдегидом. Тошнотворно-сладко.

Она давит пять крупных долек чеснока плоской стороной ножа и бросает их на чугунную сковородку. Тонко нарезанная морковка, лук и сельдерей уже карамелизуются в оливковом масле, смешанном с коричневым сливочным. Мама открывает завернутый в непроницаемую бумагу фарш – свинина с телятиной – и бросает его кусочками в сковородку, потом льет молоко, чтобы мясо было нежнее. На рабочей поверхности стоит открытая бутылка теплого белого вина для деглазирования.

– Не передашь? – она показывает на шумовку. – Какая Розмари сейчас?

– Все еще странная. Прямая. Музыковед. Живет в своем одноэтажном домике. Короткие мелированные волосы. Ходит в слаксах. Все в таком духе.

– Замужем? – Я киваю. – А что с ее матерью?

– Умерла несколько лет назад.

– Бедная женщина. Такая печальная жизнь.

Я смотрю, как мама помешивает соус, медленно, по кругу. Колеблюсь.

– Лео вернулся к ней. Ты знала? Они снова поженились.

– Я не знала. Думала, он умер или в тюрьме.

– У Розмари на камине была их свадебная фотография. Во время круиза. Обычная пожилая пара.

Она берет огурец и начинает срезать шкурку.

– Давай не будем говорить о Лео. Для меня он давным-давно мертв. Он был плохим человеком. Не люблю о нем думать, и тебе тоже не стоит.

Она берет бутылку белого вина и наливает себе бокал.

– Разве это вино не для готовки?

– Вино есть вино, – говорит она, выпивая его.

– Мне нужно поговорить с тобой о Лео, мам.

– Элинор, скоро придут гости, и я пытаюсь готовить. Поэтому что бы тебе ни нужно было сказать, это подождет.

Мы с Джонасом не разговаривали со вчерашнего дня, когда я с кружащейся головой позвонила ему, стоя на тротуаре у дома Розмари. Когда я вижу на пороге его мать с Джиной, у меня екает в животе – знакомое, но забытое ощущение. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что оно означает: я нервничаю в предвкушении его прихода. Это странное ощущение, словно записанное в памяти тела в прошлом, – я много лет не давала себе его испытывать, но оно все еще живо.

Однако Джонаса с ними нет.

– Он заявил, что ему нужно принять душ, хотя только что искупался. Только воду тратит, – жалуется его мать, проходя сквозь затянутую сеткой дверь.

– Он сейчас придет. – Джина протягивает маме бутылку вина. – Мы принесли белое.

– Мы сегодня пьем красное, – говорит мама, унося бутылку на кухню.

– Не обращай на нее внимания. – Подошедший Питер обнимает Джину. – Она весь день ведет себя по-свински.

– Будь справедлив, – заступаюсь я, хотя полностью с ним согласна. – Сегодня тяжелый для нее день.

– Ты права, – соглашается Питер. – Беру свои слова обратно.

– Жаль, что я так и не познакомилась с Анной поближе, – говорит Джина. – Она казалась крутой.

– Она и была такой, – отвечаю я. – Самой крутой на свете.

Мама выходит с тарелкой сыра и крекеров. Мать Джонаса отмахивается:

– Я отказалась от глютена и молочных продуктов. Из-за артрита.

– Нужно было сказать раньше, – с раздражением бросает мама. – Я приготовила пасту. Но у нас есть оливки.

– Как Мемфис? – интересуется Джина.

Питер вздыхает.

– Грязный. Очень устали.

– Я никогда там не была, – пожимает плечами Джина.

– Элле понравилось.

– Так и есть. Это город, полный призраков, – говорю я.

– Тебе вина или просто чего-нибудь попить? – спрашивает Питер Джину.

Сквозь сетку за плечом Джины я вижу Джонаса, идущего по песчаной тропе. Его мокрые волосы спутаны. Он босиком, в рваных джинсах и синей рубашке. Он выглядит так же, как в детстве. С легким шагом, ясным взором. Заметив меня, он улыбается – не привычной мне приветливой улыбкой, как при встрече с давней подругой, а какой-то другой, более открытой и интимной, которая как будто говорит: наконец-то, спустя столько лет мы можем смотреть друг на друга без разделяющей нас тени стыда.

Питер встает из-за стола и потягивается.

– Просто пальчики оближешь, Уоллес. Что на десерт?

Закурив, он идет в комнату к шкафу, где мама хранит старые пластинки рядом с, должно быть, единственным живым проигрывателем в мире.

– Есть свежие груши и шербет. Кто хочет кофе?

С тихим треском играет старая песня группы «Флитвуд Мак».

– Неужели ты сама купила этот альбом, Уоллес? – кричит Питер из гостиной.

– Это Анны, – отвечает мама. – Ты не собираешься читать Шелли?

Каждое лето, в годовщину смерти Анны, Питер читает нам ее любимое стихотворение, оду «К жаворонку», которую она просила прочитать на ее похоронах вместо молитвы. Это наш священный ритуал.

Но сегодня Питер говорит:

– Я слишком устал и слишком много выпил. Пусть кто-нибудь другой прочитает.

И плюхается на диван.

Джина придвигается поближе к нему, и они заводят какой-то бессмысленный разговор о ресторанах в Бушвике.

Мне хочется врезать им обоим кулаком по лицу.

Диксон берет потрепанную книгу, щурится на нее, потом протягивает Джонасу.

– Мои глаза уже не те, – говорит он.

Джонас находит страницу.

– Посвящается прекрасной Анне, – произносит он и начинает:

Пенья дух чудесный…

– Я просто не верю в психиатрию, – разглагольствует мама перед последними гостями.

– Это потому, что ты боишься, что тебя упекут в психушку, – отзывается Питер с дивана.

– По-моему, единственное, на что все эти психотерапевты способны, это внушать детям, что во всех проблемах в их жизни виноваты родители.

– Я считаю тебя виноватой только в том, что заставила меня учиться ходить под парусом, – вмешиваюсь я, и все смеются, забыв. Все, кроме Джонаса.

– Смотрите. Сейчас она начнет рассказывать, будто получала недостаточно любви от меня в детстве, – произносит мама, после чего встает из-за стола и идет на кухню, где начинает мыть посуду. – Конечно же, она абсолютно права.

– Не все вертится вокруг тебя, мам, – говорю я.

Джонас смотрит на меня пылающим взглядом.

Я поднимаюсь и выхожу через кладовку в темноту ночи. Потом прислоняюсь к холодной стене и жду, как мне кажется, целую жизнь.

Книга пятая

Сегодня 18:30–06:30

32

Сегодня. 1 августа, Бэквуд

18:30

Я снимаю мокрый купальник, бросаю его на пол и ложусь на кровать. Из большого дома доносится раскатистый смех Питера, мама кричит детям, чтобы они заканчивали играть и готовились идти на барбекю. Потолок нашего домика кишит муравьями, которые выползли из-за жары, в предчувствии надвигающейся грозы. Абажур на прикроватной лампе Питера покрыт летящей со стен пылью. Я смотрю в слуховое окошко на вечерний свет, пробивающийся сквозь ветки деревьев. Мимо плывут облака, несущие в чреве дождь.

Когда мы с Анной были совсем маленькими, папа посадил у нашего домика березовый саженец, тоненький, как ивовый прутик. Дерево, посаженное в лесу. Он сказал, что оно вырастет вместе с нами, станет высоким вместе с нами. Но тогда, когда оно еще не выросло выше крыши, слуховое окошко над моей кроватью было прямоугольником чистой голубизны. Я любила лежать, глядя в него на открытое небо, на пролетающих с ветром чаек. После смерти Конрада я молилась этому небу – не о прощении, а о наставлении, как мне жить дальше, как оставить прошлое позади. К тому времени кончики березовых ветвей уже появились в углу окошка – острые черточки, тычущие в небо. Год за годом, сантиметр за сантиметром буйная грива березы заполняла раму, пока не загородила все небо за окном. Я молилась об ответах, о ясности стекла. Но течение времени принесло лишь спутанные заросли ветвей, символизирующие мою неспособность исцелиться.

«Это окно», – сказал Джонас в тот далекий день у ручья. И я ответила: «Я знаю».

Вчера ночью я смотрела на него через стол, полный людей, и его глаза темнели в пламени свечи. Он смотрел на меня в ответ. Никто из нас не отвел взгляда. Наконец его губы изогнулись в той ироничной улыбке, полной облегчения, сожаления, насмешки над абсурдом происходящего, печалью перед неизбежным. Нам было предназначено быть вместе. Брак, дети – ничто не изменило эту глубинную истину. Если бы я могла отменить все, что сделала, я бы так и поступила. Каждое неправильное решение на распутье. Каждый ужасный выбор, который отдалил меня от него. Каждый ужасный выбор, который отдалил меня от Питера. Не только то, что я трахнула Джонаса вчера, что мы сделали сегодня, о чем я не могу перестать думать и что хочу сделать завтра, но и то, что касается Конрада, тот день, тот солнечный шквалистый день, когда ветер сменил направление. Правду, которую я скрыла от Питера. Ложь, которую внесла в наш брак. Я вспоминаю Розмари, ее чопорную гостиную, сочный пирог, гнев в ее глазах. То, как она поблагодарила меня за то, что я спасла ее. Я никогда не благодарила Джонаса за то, что он спас меня. Только винила его. Винила себя. Держала Питера на расстоянии вытянутой руки, наказывая за свой грех. Всю свою жизнь построила на линии разлома. Если бы я рассказала Питеру о Конраде, о том дне на лодке, я знаю, он бы меня простил. Поэтому я ему и не рассказывала. Не хотела быть прощенной.

И тот выбор, который Джонас просит меня сделать сейчас. Бросить моего замечательного мужа. Причинить боль моим детям. Питер не мстительный человек: что бы ни случилось, он никогда не отберет у меня детей, не разрушит мои с ними отношения. Он слишком всех нас любит. У него есть внутренний стержень. Его сила духа удерживает меня на орбите, когда я спотыкаюсь. Я влюблена в Джонаса. Всегда была. Не могу жить без него, не могу отказаться от него сейчас, после того как ждала столь долго. Но я влюблена и в Питера. У меня два выбора. Один я не могу сделать. Второго не заслуживаю.

Я поднимаюсь с кровати. Мне нужны горячий душ и побольше ибупрофена. У меня ноет все тело. Голова болит от мыслей, идущих по кругу. Отпустить означает все потерять или, наоборот, обрести все, чего у тебя никогда не было? Я заворачиваюсь в полотенце. Нужно пойти к Диксону. Побыть с Питером, с детьми.

Дойдя до бани, я включаю в душе воду, чтобы она нагрелась, потом иду на поиски таблеток. Роюсь в мамином глубоком, захламленном шкафчике. Моя рука задевает какой-то предмет, и я достаю его, уже зная, что это. Старый тампон Анны. Никто больше никогда не пользовался этой маркой. Пластиковая обертка пожелтела, но аппликатор внутри сохранил свой розовый цвет. Я вспоминаю Конрада, заглядывающего в окно, свои широко раздвинутые ноги, покатившийся по полу тампон. В тот день я познакомилась с Джонасом. И вспоминаю Анну, которая всегда кричала на меня за то, что я трогаю ее вещи, – но в то же время именно мне она рассказала, что потеряла девственность. Какой печальной и испуганной она была в те последние месяцы. Я вспоминаю, как Питер обнимал меня и крепко держал каждый день, когда у меня начинали литься слезы. Иду в душ и встаю под бьющую струю горячей воды, надеясь, что она заглушит мои утробные звериные рыдания, мою боль, как от посоленной раны, и умоляя воду очистить меня, выжечь мое прошлое. Зная, что выбор может быть лишь один.

18:45

Мы поднимаемся по крутой дороге от нашего дома и останавливаемся у треугольника на повороте подождать маму.

– Не ждите меня! – кричит она на полпути вверх по склону.

Но мы ждем. Я босиком, в льняном платье, с соломенной сумкой, куда сунула свои шлепанцы и фонарики на обратную дорогу, пытаюсь держать свое волнение в узде. Мэдди убежала вперед по проселочной дороге – ей нравится быть первой, – и Финн помчался за ней. Я наблюдаю за медленным подъемом мамы. Ее колени уже не те, что были. Она в своих обычных старых джинсах, излишне коротких и широких, и в хлопковой индийской рубашке, которая, как ей нравится говорить, прикрывает ее сзади. Пруд служит отличным задним планом ее восхождения: голубая, как стекло, линия горизонта на линии пояса, за узором из деревьев. Я притворяюсь, что слушаю, как Джек убеждает Питера, что нам нужно приобрести постоянный пропуск на пляж Уайт-Крест. Волны там лучше, и он стоит всего тридцать долларов для местных.

– Посмотрим, – отвечает Питер.

Я хлопаю себя по лодыжкам. Мошка жрет меня заживо.

Мне на руку садится слепень. Складывает пятнистые крылья. Слепни медлительнее мошки – они больше, и их легче убить, но кусают они в десять раз больнее. Я прихлопываю его. Убиваю. Смотрю, как он падает на землю и дергается, пока не умирает.

– У кого спрей от насекомых?

Питер лезет в холщовую сумку.

– А вот и я, – объявляет мама. – Мошка вернулась. Рада, что ты решила пойти с нами, Элинор, – говорит она. – Только жаль, что ты не забрала волосы назад. Ты гораздо симпатичнее, когда они не лезут тебе в лицо.

Мы подходим к дому Гюнтеров, когда мама останавливается. Злобные немецкие овчарки Гюнтеров давно мертвы. Как и сами Гюнтеры. Я не знакома с семьей, которая купила их дом. Однако все еще немного нервничаю в ожидании заливистого лая, рычания, слюны, оскаленных клыков каждый раз, как приближаюсь к их белому деревянному забору, который теперь наполовину сгнил, поглощенный темными зарослями вместе со всем остальным.

– Блин! – восклицает мама. – Красный лук.

– Джек сбегает, – говорит Питер. – Это займет всего пять минут.

– Почему я всегда должен исполнять поручения? – ворчит Джек. – Почему нельзя послать Мэдди или Финна?

Я вижу, как мышцы на лице Питера напрягаются, оттого что он стискивает зубы.

– Потому что ты пытаешься загладить свое сегодняшнее отвратительное поведение по отношению к твоей святой матери.

– Я же уже извинился.

– Все нормально. Я схожу, – говорю я и поворачиваю назад прежде, чем Питер успевает возразить. Я знаю, что каждая сраная семья несчастлива по-своему. Но сейчас, всего на несколько часов, мне нужна счастливая семья. Пока я не выберусь на безопасный берег, мне нужно держаться за эту правду, как за спасательный круг. Не отпускать.

– Не захватишь мне свитер? – кричит вслед Питер. – Становится прохладно.

На крыльце у нашей веранды сидит белый кот, которого я никогда раньше не видела. Есть что-то в белых кошках, что вызывает у меня отвращение, – нечто крысиное и порнографическое. Завидев меня, кот исчезает в кустах. На крыльце лежит нижняя половина бурундука, его пушистый хвост свисает между досок. Я знаю, что должна его убрать, но мне неприятно к нему прикасаться, так что пусть уж кот доедает свой ужин. Я оставляю его на крыльце и иду в наш домик за свитером Питера.

Верхний ящик шкафчика открыт. «Питер», – думаю я с раздражением. Я всегда стараюсь держать все плотно закрытым, чтобы не проникли пауки и мотыльки. Захлопываю ящик. Моя шкатулка с украшениями лежит на комоде. Это странно, потому что я знаю, что не оставляла ее там. Я открываю ее, чтобы проверить, все ли на месте. Ничего не пропало, но кое-что появилось. Поверх моих бус и сережек лежит сложенная бумажка. Она вырезана в форме черепахи. Внутри мое кольцо с зеленым камнем. Джонас хранил его все эти годы. С тех пор, как мы случайно встретились в том греческом кафе. С того весеннего вечера на причале. С того пикника на пляже, когда я впервые увидела Джину – в последнее лето Анны на пруду. Интересно, где он его держал? В каком-нибудь тайнике. Крошечный секрет. Такая маленькая вещица, дешевая железка, серебряное покрытие давно стерлось. Однако когда я надеваю его на палец, меня захлестывает мощное ощущение, что я наконец-то стала целой, как Венера Милосская, чьи руки нашли, после того как они столетиями пролежали в заключении под землей, и наконец-то приставили ей. Я закрываю глаза, позволяя себе хотя бы это. Вспоминаю тот момент, когда он подарил его мне. Его влажную дрожащую руку. Наше прощание. Двух детей, которые всегда будут любить друг друга. Потом я сую кольцо в карман, сминаю бумажную черепаху, бросаю ее в мусорку и хватаю свитер Питера.

19:15

Я догоняю остальных у поворота к Диксону. Дорога, ведущая к его дому, на самом деле участок старой королевской дороги. За домом Диксона она теряется в большом поле, заросшем золотарником и дикой морковью. Но на противоположном конце поля старинная дорога снова появляется, скрытая под сенью деревьев. Когда мы были маленькими, это был наш потайной путь в город. Мы шли по нему шесть километров – от дома Бекки до магазина сладостей, – ни разу не выходя на шоссе. Иногда, после сильного дождя, мы находили на обрывистой обочине показавшиеся из-под земли осколки горшков или наконечники стрел. Как-то раз я нашла маленький лекарственный флакон, сливового цвета, сглаженный временем, как обкатанное морем стекло. Я представила, как какой-нибудь отец-пилигрим выбросил его из повозки или седельной сумки, украдкой оглянувшись через плечо, чтобы проверить, не видит ли кто, как он мусорит. Флакон пролежал нетронутым два столетия и попал из его руки прямиком в мою.

Дорога выводит из леса на кладбище пилигримов, давно заброшенное. Оно завораживало нас: ряды маленьких осевших надгробий с вырезанными на них головами крылатой смерти, все щербатые, с едва различимыми эпитафиями, полные жизней, смирения. Большинство покойников были детьми. С именами вроде Умеренность, Покорность, Благодарность, Мегетавеель. В возрасте 3 недель, 14 месяцев, 24 дней, 2 лет 9 месяцев, 5 дней. Все смотрят на восток. В Судный день дети поднимутся встретить рассвет в надежде оказаться по правую руку Господа, среди праведных.

По дороге разносится запах костра и гамбургеров.

– М-м-м, – мычу я, догоняя детей. – Умираю от голода.

– Неудивительно, после такого долгого купания, – откликается мама.

– Я хочу три гамбургера, – вмешивается Финн. – Можно мне три гамбургера, мам?

– Это вопрос не к маме, – говорит Джек. – А к Диксону.

– А хот-доги будут? – спрашивает Финн.

– Мне нужен джин с тоником, – заявляет Питер. – Я пристрелю Диксона, если все, что у него есть, это то альмаденское пойло.

– Он использует их в качестве ламп, – уточняет мама. Питер смотрит на нее непонимающим взглядом. – Наполняешь их песком, – поясняет она.

– Песком?

– Ты явно пропустил семидесятые.

– Элла, у твоей матери явно началось старческое помешательство.

Она хлопает его шляпой.

– Учитывая, сколько мы тогда пили, нужно же их было для чего-то использовать.

– Уоллес, если тебе нехорошо, я с радостью провожу тебя домой.

– Твой муж невыносим, – смеется она. – Пора подумывать о разводе.

На лицах Финна и Мэдди написан ужас.

– Мам!

– Боже, я пошутила. Это была всего лишь шутка, – говорит она им. – Я обожаю вашего отца, и вы это прекрасно знаете.

– Ваша бабушка всегда славилась остроумием, – замечает Питер.

Я беру Финна за руку и сажусь на корточки рядом с ним.

– Ваша бабушка просто ляпнула ерунду, вы же знаете, она иногда болтает не подумав. Мы с папой очень любим друг друга. И всегда будем любить.

На лужайке человек пятнадцать, обычное бэквудское общество: они болтают, едят фермерский сыр на крекерах, пьют из пластиковых стаканчиков. На круглом столе для пикников устроен бар, горят свечи от комаров.

– Ну что? – произносит Питер. – Идем тусоваться?

Жена Диксона Андреа – первая, кого я замечаю. Даже сейчас, спустя столько лет, при виде ее я вспоминаю, как Диксон вышел в гостиную голым, когда мы играли в «Монополию». Диксон с Андреа снова сошлись три года назад, после того как случайно встретились на аукционе редких книг. Они оба пытались заполучить подписанное первое издание «Чайки по имени Джонатан Ливингстон». Диксон сказал, что сначала даже не узнал Андреа, так она изменилась. Ее курчавая копна рыжих волос превратилась в аккуратный седой пучок. Она сменила африканские серьги на элегантные жемчужные, а пуговицу в виде голубя Питера Макса – на розовую ленточку. Ее сын занимается инвестициями. Он живет в Колорадо и вкладывает деньги только в чистую энергетику, говорит она, как будто в таком случае это экологически приемлемо. Она до сих пор верит в мир во всем мире. Сейчас Андреа погружена в разговор с Мартой Куррье, вечно растрепанной бывшей джазовой певицей из Нового Орлеана, которая живет в модернистском доме с видом на пляж и никогда не выходит на люди без тюрбана на голове. Марта курит тонкие сигареты через длинный мундштук из слоновой кости. Андреа машет рукой, отгоняя дым, каждый раз, как Марта выдыхает, но Марта не обращает внимания и как будто даже старается выдыхать Андреа прямо в лицо. Мне она всегда нравилась.

Когда мы приближаемся к собравшимся, мама пригибается у меня за спиной.

– Прикрой меня, – шипит она. – Пока мы благополучно не пройдем мимо Андреа. А то еще загонит меня в угол и станет спрашивать, как дела, этим ее «заинтересованным» тоном, а потом ждать откровенного ответа. Как будто люди хотят по-настоящему разговаривать на коктейльной вечеринке.

Я смеюсь.

– Полностью с тобой согласна. Это редко случается. Скажи несколько вежливых слов и иди дальше.

– Как он выдерживает с ней больше десяти минут, просто выше моего понимания. Эта женщина скучна, как коробка соли.

– Загадка, – пожимаю плечами я, направляя ее.

– Ну, он утверждает, что она просто бомба в постели. Наверное, это значит, что она хорошо делает минет.

– Мам, фу, это мерзко.

– Согласна. Очень неприятная мысль. У нее такой маленький рот.

– Я имею в виду, то, что ты говоришь, мерзко, – смеюсь я.

– Не будь такой ханжой.

– Не хочу обсуждать сексуальную жизнь Диксона. Ему же почти восемьдесят.

Диксон машет через лужайку. Мама машет в ответ.

– Он все еще очень привлекательный мужчина. Мог бы заполучить любую женщину, какую пожелает.

– Любую старше шестидесяти пяти.

– Не будь так уверена. Он всегда был очень сексуальным.

– И сейчас, спасибо тебе, я не могу перестать представлять Андреа с пенисом во рту.

– По крайней мере, это значит, что она молчит. Не будешь душкой и не принесешь мне водки? Со льдом, без тоника. – Она садится в садовое кресло. – И захвати арахис, если увидишь. О, слава богу! – восклицает она, замечая приближающуюся Памелу. Та одета в длинное лавандовое платье-размахайку, на шее у нее бусы из крупного янтаря. – Памела, присаживайся, – мама хлопает по пустому креслу рядом с ней. – Спаси меня от этих людей.

Памела смеется над ней своим славным добродушным смехом. По какой-то причине, которую мне не дано понять, она думает, что моя мама замечательная. Но с другой стороны, Памела всегда видит лучшее в людях. Даже в Конраде.

Тем летом, когда Конрад переехал к нам, Памела взяла нас с Анной в город поесть жареных моллюсков.

– Ну что? – начала она, когда мы устроились за столиком. – Я хочу услышать все новости. Лео хорошо себя ведет? Он тот еще негодник. Но что за очаровательный мужчина. Ваша мама, как всегда, в своем духе.

– Мне кажется, у них все хорошо, – сказала я.

– А как Конрад? Наверное, непривычно оттого, что у вас вдруг появился брат.

– Сводный брат, – поправила я.

– Хочешь правду или ложь? – спросила Анна.

– Оставлю это на ваше усмотрение. Берем моллюски целиком?

В конце концов, мы выбрали правду.

Мы рассказали ей, какой он ужасный. Постоянно подглядывает. Встает у холодильника и пьет молоко прямо из пакета, поэтому мы не можем есть хлопья на завтрак. Про его отвратительную пубертатную бородку, которую он отказывается сбривать.

– Он каждое утро использует всю горячую воду, – жаловалась Анна. – Дрочит в душе. Это отвратительно. То есть… – она сунула пальцы в рот, делая вид, что ее тошнит, – представь, о чем он в этот момент думает.

Я была уверена, что Памела придет в ужас. Вместо это она сказала Анне, что сочувствует: положение действительно кошмарное. Но, возможно, Анна винит Конрада за то, что ее отсылают в интернат и Конраду достается ее комната?

– Потому что, – сказала Памела, – как бы отвратительно он себя ни вел, в этом он не виноват. На самом деле это последнее, чего он хотел. Все, что он хотел, это чтобы его мама его любила. Так что если можете, постарайтесь не забывать, что Конрад тоже страдает. Будьте добрее. Вы обе. – Она укусила моллюск, забрызгав стол соком. – У тебя такие красивые глаза, Анна. Мне всегда хотелось тебе это сказать. Светло-серые. Если увидите официантку, скажите, что нам нужен острый соус.

Диксон следит за двумя пузатыми грилями, в своих всегдашних штанах и льняной голубой рубашке, босой и загорелый, с щипцами в одной рукой и мартини в другой, весь заляпанный жиром. Его седые волосы, еще мокрые после пляжа, зачесаны назад. У стены дома стоят, прислонившись к ней, три потрепанные доски для серфинга, его мокрый костюм сохнет на деревянных козлах. Он единственный человек из всех, кого я знаю, который, нисколько не колеблясь, плывет прямо в море во время прилива. Мама права: он до сих пор роскошный мужчина. Настоящий спортсмен. Он машет Джеку, крепко пожимает ему руку и передает лопатку.

Питер у бара. Я смотрю, как он наливает себе пять сантиметров джина и плещет в бокал тоник. И только после этого добавляет три жалких кубика льда. Они всплывают, как какашки в море. Британцы обожают выпить, но делают несерьезные теплые коктейли. Я подхожу к нему сзади и обнимаю за талию.

– Кто это? – спрашивает он.

– Ха-ха.

Он разворачивается и целует меня в кончик носа.

– Мама требует водки. Со льдом.

– Будет исполнено. А ты?

– Пойду в дом, поищу, где Андреа прячет приличное вино.

– Я свистну три раза, если она появится.

Я захожу через дверь на кухне. Всегда обожала кухню Диксона: маково-красный пол, деревянная рабочая столешница, терпкий запах лейкопластырей, зиры и бокалов с имбирным элем. Каждый раз, как я захожу на эту кухню, меня охватывает желание придвинуть к столешнице табурет и съесть миску хлопьев с молоком и кучей белого сахара. Я открываю шкафчик над раковиной, достаю себе бокал. На верхней полке стоит желтеющий кухонный комбайн, который не использовали года с 1995-го. Рядом с ним собирает пыль старая йогуртница. Их вид вызывает в воображении свернувшееся молоко, лицемерие и секс чужих родителей.

В холодильнике стоит только что открытая бутылка приличного сансера. Я наполняю бокал и иду в кабинет Диксона. За окном Питер приносит маме банку с арахисом. Он украл с бара бутылку водки и протягивает ей. Она, не дрогнув, берет ее и делает глоток. Протягивает обратно. Он смеется, садится на подлокотник ее кресла. Закуривает. Шепчет что-то ей на ухо, что побуждает ее шлепнуть его. Но она тоже смеется. Никому не подвластно сделать так, чтобы мама расслабилась и снова стала прежней, кроме Питера. В нем идеально сочетаются доброта, язвительное остроумие и пофигизм, которые ей так нравятся. В некотором роде Питер спас ее тогда, много лет назад, после того, как ушел Лео, как ее ребенок погиб, как она нашла мой дневник. Питер пробудил ее от апатии, снова зажег свет в нашей старой квартире. Помог нам всем почувствовать, что снова можно испытывать счастье.

Мэдди с Финном подбегают и вертятся вокруг него, как утята. Он прихлопывает комара, который опустился ему на левую руку, и открывает ладонь, чтобы показать детям, что поймал его. И этот крошечный жест вызывает во мне чувство огромного облегчения. И благодарности.

Я иду мимо гостиной в туалет наверху. В комнате собралось несколько представителей старшего поколения. Они сидят у костра, погруженные в разговор о голосах птиц.

– Лично мне больше всего нравится синица. Фьють-фьють-фьють… Так нежно. Как будто вода журчит, – замечает кто-то.

– Синицы массово исчезают с нашего участка, – говорит Андреа. – Я убеждена, что это из-за кота соседей. Они отказываются повесить на него колокольчик. Я звонила в парковую службу, но там говорят, что ничего нельзя сделать.

– Мне лично нравится, как кричит голубая сойка, – доносится до меня глубокий хрипловатый голос Марты Куррье с ее южным говором. – Хотя я знаю, что в меньшинстве.

В доме Диксона две лестницы. Широкая, по которой я поднимаюсь, ведет в парадную часть дома – для взрослых. Комнаты здесь красивые, изысканные. В каждой комнате для гостей антикварные обои – с узором цвета розовых лепестков или ландыша на насыщенно-голубом фоне. Хозяйская спальня всегда была моей самой любимой комнатой в мире. В детстве я мечтала, что когда-нибудь у меня будет точно такая же комната. Разрисованные вручную обои с пышными белыми пионами среди нефритово-зеленых листьев, романтичная кровать под балдахином, шторы на люверсах, потертый деревянный пол, камин с аккуратно сложенными дровами и трутом, ванна с ножками в виде когтистых лап в ванной комнате.

Лестница для детей темная, крутая и без перил: опереться можно только на близко расположенные стены. Она ведет прямо из кухни в «дортуар» – похожую на чердак комнату с большими окнами и двухъярусными кроватями вдоль стен. Здесь мы собирались на пижамные вечеринки, тайком приводили мальчиков, чтобы поиграть в бутылочку, курили сигареты с гвоздикой. Из взрослой части дома сюда можно попасть только через общую ванную с двумя дверьми, которую можно было закрыть с нашей стороны.

Гостевой туалет занят, поэтому я решаю пойти в тот, что в спальне Диксона. Когда я открываю дверь, у меня падает сердце. Андреа все тут поменяла. Обои с пионами исчезли, стены покрашены в баклажановый. Восхитительную кровать под балдахином сменила обычная, заправленная бежевым постельным бельем. Деревянный пол полностью закрыт циновкой. Появились парные комоды середины прошлого века и дизайнерские стеклянные лампы. Мне хочется убить Андреа. Мне всего лишь нужно по-маленькому, но я испытываю большое искушение насрать у них в туалете, чтобы выразить свое негодование.

Вместо этого я иду в конец длинного коридора, где находится та самая ванная с двумя дверьми. Когда я запираюсь на защелку, вторая дверь, со стороны дортуара, отрывается и внутрь заходит Джина.

– Привет, – говорит она, как будто встречаться в туалете – обычное дело. Спускает джинсы и садится на унитаз.

Я стою, онемев. «Он здесь», – все, о чем я могу думать, с колотящимся сердцем, не дыша.

Джина отрывает туалетной бумаги и подтирается.

– Когда вы пришли?

– Где-то полчаса назад, – удается произнести мне. – Мы шли пешком.

– Мы не собирались приходить, но его мать грозилась приготовить на ужин жареный тофу.

Она смывает за собой и встает застегнуть джинсы. Ее лобок полностью выбрит. Внезапно меня обжигает огонь беспокойства при мысли о собственном старомодно заросшем лобке. А вдруг это кажется Джонасу неприятным? Охлаждает его пыл? Он привык к другому. Гладкому, как у ребенка.

– Твоя очередь, – говорит Джина.

Не могу смотреть на нее. Но и не могу отвернуться.

Открыв шкафчик, она находит заживляющую мазь, выдавливает на кончик пальца и достает из коробки лейкопластырь.

– Я сегодня повредила ногу, – рассказывает она. – Всего лишь царапина, но болит ужасно, и теперь еще вырос кровавый волдырь. Джонас думает, я наступила на краба.

Я смотрю, как она бережно втирает мазь в больное место. Сняв полоску с лейкопластыря, растягивает его над явно пустейшей царапиной, после чего любовно разглаживает края. Меня завораживает ее забота по отношению к себе, значимость каждого жеста. Я как будто наблюдаю за одной из тех женщин, которые на самом деле чистят зубы полные две минуты. Жду, когда она уйдет, но она достает из заднего кармана блеск для губ и склоняется к зеркалу. У меня не остается иного выбора, кроме как сесть и начать писать в двух шагах от нее, со спущенными до щиколоток трусами, чувствуя легкое прикосновение кольца Джонаса сквозь карман платья.

– Я заставила Джонаса отвезти нас сюда на машине, – говорит Джина и выпячивает губы, проверяя, все ли идеально. – Когда он пришел домой, было уже темно. Одному богу известно, где пропадает этот парень.

Я вздрагиваю и даже на секунду перестаю писать. Джина поворачивается и смотрит на меня так, будто что-то обдумывает. Я замираю, словно олень, чующий охотника в слепой зоне.

Но она улыбается.

– Возможно, мне не стоит тебе об этом рассказывать, но, не поверишь, раньше я думала, что дело в тебе. – Она вытирает руки о гостевое полотенце. – Теперь это кажется таким нелепым. Я даже как-то проследила за ним. Оказалось, он все лето пытался найти гнездо скопы, – смеется она.

– Он любит лес, – отвечаю я и тянусь за туалетной бумагой.

Когда мы идем через дортуар к лестнице, Джина говорит:

– Ты видела новую спальню? Андреа так классно ее переделала. Наконец-то убедила Диксона избавиться от этих ужасных обоев. Теперь они примутся за кухню.

– Я выросла на этой кухне.

– Да. Но ты ее видела?

Джина никогда не узнает, как близко подошла к тому, чтобы потерять Джонаса.

– Эта комната точно была прибежищем для влюбленных подростков, – она машет на кровати у стены. – Джонас, наверное, целовался на одной из них с какой-нибудь девочкой.

– Он был гораздо младше нас.

Я спускаюсь за ней по узкой лестнице.

– Но ты должна знать, была ли у него девушка, – бросает Джина.

Мои волосы все еще пахнут водой из пруда.

Мама там же, где я ее и оставила; Питер все еще сидит на подлокотнике ее кресла. Свечи от комаров отбрасывают в темноту круги света.

– Возьму себе бургер, – говорит Джина. – Ты будешь?

Я оглядываю лужайку в поисках Джонаса, чувствуя, как у меня внутри все сжимается. Нахожу его стоящим в тени за грилем. Он смотрит на меня. Он ждал меня. Я кладу руку в карман и смыкаю пальцы на кольце с зеленым камне, пытаясь взять себя в руки.

– Я, наверное, немного подожду.

Джина идет к нему через лужайку, обнимает за пояс и сует руки ему в задние карманы. Жест владелицы. Наверное, она почувствовала мой взгляд, потому что резко поворачивает голову, словно пума, унюхавшая враждебный запах, и смотрит в темноту. Джонас шепчет ей что-то на ухо, и она, улыбаясь, поворачивается обратно к нему.

– Эй, женушка! – кричит Питер. – Где ты была?

– Ходила в туалет с Джиной.

– Возьми арахиса, – мама передает мне банку.

– Я была наверху, в детской ванной. Джина, даже не постучавшись, открыла дверь из дортуара и вошла. Сходила в туалет прямо при мне.

– Она так вульгарна, – фыркает мама.

– Твоя мама сегодня вышла на тропу войны.

– Не выходила я ни на какую тропу, – возражает мама. – Просто сказала Андреа, что никому из нас не нравится ее новый ландшафтный дизайн. Выглядит инородно.

– Это прозвучало очень воинственно, мам.

– Если ей не нравится мое мнение, не надо было спрашивать, что я думаю о ее нововведениях.

– Твоя мама назвала их мещанскими, – смеется Питер.

– Если она собирается читать нам лекции о важности местных растений, не надо было делать цветочный бордюр.

На противоположной стороне лужайки младшие дети играют в сумерках в подковы. Джонас с Джиной подходят к нам, нагруженные пластиковыми тарелками и стаканчиками.

– Мэдди нужно больше спрея. Комары обожают ее, – замечаю я.

Джонас ставит кресло рядом со мной, кладет ладонь мне на руку.

– Не против, если я присоединюсь? – говорит он всем, но обращается только ко мне.

Я встаю.

– Я забыла свое вино наверху.

На этот раз я запираю обе двери в ванной и стою в темноте. Опершись на подоконник, прислушиваюсь к шелесту деревьев, звону бокалов, голосам. Когда я уже достаточно подросла, чтобы сомневаться в своих побуждениях, мама дала мне известный совет: «Подбрось монетку, Элинор. Если результат тебя расстроит, сделай наоборот». Мы уже знаем правильный ответ, даже когда еще не понимаем этого – или думаем, что не понимаем. Но что, если монетка с подвохом? И на обеих сторонах одно и то же? Если оба решения правильны, значит, оба неверны.

Мой бокал стоит на подоконнике, где я его и оставила. Питер с Джонасом разговаривают внизу на крыльце. Питер что-то говорит, и Джина смеется, запрокинув голову. Оба мужчины улыбаются. Все это кажется сюрреалистичным, непостижимым. Всего несколько часов назад мне казалось, что весь мир грезит, витая в облаках. Я смотрю в темноту, рисуя перед внутренним взором руины заброшенного дома, тишину леса, открытый пристальный взгляд Джонаса. Потом соскальзываю вниз по стене и съеживаюсь, прижав колени к груди, словно меня ударили. Я сделала выбор – отказаться от любви, которая пульсирует и болит во мне, ради другой любви. Терпеливой любви. Сострадающей любви. Но этот выбор слишком мучителен. С улицы мне слышно, как мама кричит через лужайку Диксону у гриля, требуя гамбургер.

– С кровью! – кричит она. – Чтобы я слышала, как он мычит. И, пожалуйста, не надо мне нотаций по поводу сальмонеллы. Лучше я умру от диареи и обезвоживания, чем буду есть сухой картон вместо мяса.

До меня доносится раскатистый, непринужденный смех Питера:

– Клянусь богом, Уоллес. Когда-нибудь я точно сдам тебя в психушку.

Когда я спускаюсь на кухню, у раковины стоит Джонас и держит руку под холодной водой.

– А вот и ты. – Он вытаскивает руку из воды и поднимает ее. Его ладонь пересекает по диагонали красный ожог. – Я пошел принести твоей маме гамбургер. Схватился за металлическую лопатку, которая лежала на горячем гриле.

Он опирается на рабочий стол. Мне хочется съесть его с его ленивой, томной самоуверенностью. Поглотить его, переварить.

– Иди сюда, – тихо говорит он.

– Тебе нужно масло.

Я иду к холодильнику, нахожу брикет масла, разворачиваю липкую обертку. Джонас протягивает руку, и я натираю маслом обожженное место. Его пальцы смыкаются над моими. Я отстраняюсь и кладу масло обратно в холодильник.

– Элла.

– Что? – отзываюсь я, не оборачиваясь. Что бы он ни сказал, это будет невыносимо.

– Сомневаюсь, что Диксону захочется есть завтра тост с отпечатком моей обожженной кожи.

– Точно. – Я достаю масло обратно, отламываю шмат с краю и бросаю в мусорку, потом нахожу чистое кухонное полотенце и кидаю Джонасу. Беру себя в руки. – Оберни пока в это.

– Я кое-что тебе оставил, – говорит Джонас. – В твоем домике. Поищи, когда вернешься.

– Уже нашла, – киваю я. – Я возвращалась за луком, – сую руку в карман и достаю оттуда кольцо. – Не знала, что оно все еще у тебя.

Он берет у меня кольцо поднимает его на свет. Зеленое стеклышко светится, как криптонит.

– В том году я пообещал себе на Новый год, что забуду тебя навсегда. А потом внезапно увидел, как ты кричишь на какого-то несчастного придурка в кафе.

Он надевает кольцо мне на палец, поверх обручального.

Все, что я хочу, это сказать, что я принадлежу ему. Всегда принадлежала и всегда буду. Но вместо этого я снимаю кольцо и кладу его на стол.

– Я не могу.

– Оно твое.

Я с трудом удерживаю спокойствие в голосе.

– Я сейчас иду к Питеру и детям. Пришлю Джину, чтобы она как следует перебинтовала тебе руку.

Джонас бледнеет и выглядит испуганным, будто почувствовал присутствие призрака, легкое прикосновение ледяного рукава.

– Надень обратно, – говорит он жестко.

Я беру его за руку и целую обожженную ладонь, сжимаю.

– Тише, тише, – лепечу я, будто успокаивая Финна. – Сейчас станет легче. – Шевелюсь, чтобы уйти, но он пригвождает мою руку к столешнице, глядя на меня, будто утопающий. – Пусти меня, – шепчу я слабым голосом. – Пожалуйста.

Сзади слышится скрип. В дверях стоит Питер.

– Эй, – говорю я ему. – Джонас обжег руку.

33

21:30

Когда мы покидаем дом Диксона, я не оглядываюсь. В груди давит пустота, как будто внутри надулся шар, полный спертого воздуха. Ничто. Впереди меня простирается темнота. Ночной воздух вокруг звенит голосами цикад. Питер идет впереди, освещая фонариком узкую дорогу: стену высокой травы посередине и две светлые полоски песка по бокам. Из леса на свет летят коричневые мотыльки, притянутые силой электричества. Я никогда не понимала их суицидального порыва. За Питером бредут дети, жалуясь на то, что у них болят ноги: они устали, боятся темноты и стараются держаться поближе к свету. Может быть, мотыльки тоже боятся темноты. Может быть, все действительно так просто.

– Оборотней не бывает, – успокаивает Питер Финна.

– А вампиры? – спрашивает Финн.

– И вампиров тоже, милый, – отвечаю я.

– Но представь, как было бы здорово, если бы всякие монстры действительно существовали, – говорит Питер. – Только подумай: если вампиры и оборотни существуют, то и магия существует. Жизнь после смерти существует. Это же хорошо, согласен?

– Наверное, – мямлит Финн. – А призраки?

– Вот именно, – отвечает Питер.

– А что насчет серийных убийц? – спрашивает Мэдди. – Вдруг кто-то прячется в лесу? И хочет напасть на нас? Вдруг у него топор?

– Или у нее, – говорит Питер.

– Хорошо повеселились? – спрашиваю я, мысленно пиная Питера в голень. Теперь Мэдди всю ночь не заснет от страха. – Мне кажется, хорошо посидели.

– Мы играли в чай-чай-выручай, – рассказывает Финн. – Можно нам мороженого, когда придем домой?

Джек идет рядом со мной, неся мою соломенную сумку. В какой-то момент он продевает руку через мою, и мы идем так, сцепившись, по темной песчаной дороге, каждый в своих мыслях. В стороне на высоком кряже лает койот, упрекая ночь. Издалека доносится ответный вой его стаи. Я вслушиваюсь в их голодную перекличку. Они готовятся к охоте, к ужину из полевок и мелких собак.

Один из наших мусорных баков лежит на боку, и на нем сидят два енота. Они замирают, когда в них бьет луч света от фонарика Питера, словно маленькие меховые статуи, бобслеисты, с красными горящими глазами. Грязь вокруг усыпана кукурузными огрызками, листьями салата, кофейными зернами и обрывками бумажных полотенец.

Мама бежит к ним, потрясая палкой и с раздражением крича:

– Пошли прочь! Вон отсюда!

Мы смотрим, как они убегают за деревья.

– Паразиты, – возмущается мама, пиная мусор. – Кто из вас тупиц забыл завязать трос?

И не дожидаясь ответа, она уходит.

– Представьте, как бы она отреагировала, если бы увидела обломки «Титаника», – ухмыляется Питер.

– Вы идите в дом, – говорю я. – А я здесь уберу. И не ешьте все фисташковое. Оставьте мне. Джек, не включишь свет снаружи?

Я жду, когда останусь одна. Слышу, как с деревьев над головой доносится шелест осторожных движений, чувствую взгляд зорких глаз. «Вдруг кто-то прячется в лесу? И хочет напасть на нас?» Я столько лет отгоняла воспоминания о той ужасной ночи. Но сейчас, охваченная любовью, печалью и паникой, я позволяю коже похолодеть. Как долго живут еноты? Может, это были те самые, которые видели, как Конрад насилует меня? Те детеныши, которые подглядывали в слуховое окошко и видели мою освещенную луной кровать? Пугали ли их мои слезы? Мои приглушенные крики? Или им было скучно и они ждали, когда уже можно будет вернуться к пруду, чтобы поймать еще рыбки? Слышала ли мать Конрада во сне, как колотится сердце Розмари? «Вдруг у него топор?» Я представляю, как Мэдди, одинокая, напуганная, молит о пощаде, а мы с Питером, ни о чем не подозревая, спим у себя в домике. Мне хочется пообещать ей, что ничего плохого никогда не случится, никто никогда ее не обидит. Но не могу.

Я сажусь на землю посреди старых салатных листьев, мокрых окурков и чайных пакетиков. Пустая коробка из-под бисквитов разодрана острыми коготками. Вчера ночью Джонас пришел ко мне в темноте и вошел меня, моя голова прижималась к холодной стене, я тяжело дышала, все вокруг казалось нереальным, прекрасная боль, мое платье задралось до пояса, и я чувствовала, что вся моя жизнь сошлась воедино внутри меня.

На пруду громко квакает лягушка. Где-то в грязи на дне затаилась гигантская черепаха. В окно мне видно, как Питер в кладовке накладывает шоколадное мороженое в разномастные миски. Раздает их детям, потом берет контейнер с фисташковым, мгновение раздумывает над ним и вываливает все содержимое в свою миску.

22:00

Я собираю кукурузные огрызки и кожуру в кучу. Дверь открывается, и из дома выходит Питер с большим черным пакетом. Выглядывает меня в темноте.

– Я здесь, – отзываюсь я, выступая на свет. – Тут просто катастрофа.

Питер раскрывает зев пакета, и я кидаю все внутрь.

– Я видел тебя, – говорит Питер странным, сдержанным голосом. – С Джонасом.

– Видел меня?

– Я знаю.

Моя кожа становится горячей, по телу пробегает дрожь. Я заглушаю нарастающую панику, сосредоточившись на собирании мокрых окурков.

– Чертовы еноты.

Выхожу из круга света, поднимаю рваную коробку из-под яиц и, затаив дыхание, жду, что последует.

– Ты поцеловала его.

Мое сердце пропускает удар. Не было никакого поцелуя. Я не целовала Джонаса вчера. Он вышел из темноты, взял меня сзади. Я, не дыша, испускаю вздох облегчения.

– Пит, я понятия не имею, о чем ты.

– Не ври. – Выражение его лица жесткое, как речные камни, уверенное в своем праве на гнев.

– Я не вру. Что ты имеешь в виду под «видел»? Где?

Чудовищная мысль закрадывается мне в голову: а вдруг Питер проследил за нами до разрушенного дома? Вдруг наблюдал из-за деревьев? Видел наш открытый, животный секс?

Питер качает головой в отвращении.

– Только что. На кухне. У Диксона.

Море в моем теле переменяется, теперь я чувствую прилив чистого облегчения.

– Ты имеешь в виду то, что я поцеловала ожог у него на руке? Боже.

– Дело не только в самом поцелуе. Я видел, как он смотрел на тебя, – не унимается Питер. – Как будто хочет тебя.

– Да-да, конечно, – произношу я с вымученным сарказмом. – Как же он может меня не хотеть? Я неотразима.

– Я видел, как ты смотрела на него в ответ, – говорит Питер.

– Я намазала ему руку маслом. И нашла ему полотенце.

Питер забирает у меня яичную коробку.

– Знаешь, что Элла? С меня хватит. Я иду спать.

Он бросает мешок в бак, захлопывает крышку и прочно завязывает трос.

– Господи, Пит. Это же Джонас. Наш самый давний друг.

– Твой самый давний друг.

– Я поцеловала, чтобы не болело, как ребенку. Ты сам там был.

– Был, – откликается Питер и уходит от меня.

– Подожди, – говорю я, следуя за ним. – Ты серьезно расстроился из-за того, что я поцеловала Джонасу обожженную руку?

Питер смотрит на меня сверху вниз. Его глаза – холодное серебро, с оттенком ртути.

– К черту. Думай как хочешь, – бросаю я, скрывая нервозность за праведным гневом. – Джонас – мой старый друг. Конечно, он меня любит. Но не такой любовью. Это было бы как инцест.

На его лице мелькает смесь надежды и сомнения.

Мы зашли в патовое положение: Питер, неуверенный, отчаянно хочет разрешить свои сомнения, а я, испуганная, не поддаюсь, скрещиваю пальцы за спиной, изображаю негодование и мысленно приказываю ему поверить мне. Я отказалась от Джонаса. Выбрала Питера. Умерла ради него. И теперь я молюсь Богу, который, как я знаю, не существует. Клянусь, что после этого больше не будет никакой лжи.

– Ладно, – произносит он наконец, и его лицо чуть смягчается. – Но если ты врешь…

Я говорю ровным голосом:

– Хорошо. Потому что между мной и Джонасом ничего нет, как и между мной и кем-либо другим. Ты единственный мужчина, которого я люблю. Клянусь.

– Хорошо, – кивает он. Подходит и жестко целует меня. – Но больше никаких поцелуев с другими мужчинами. Ты моя.

– Да, я твоя, – говорю я.

– А теперь пошли в постель, чтобы я мог заняться любовью со своей женой.

– Дети еще не спят, и мама где-то бродит.

– Тихо. – Он берет меня за руку и ведет по темной тропе к нашему домику. Толкает меня перед собой вверх по ступенькам. – Повернись! – рычит он.

Я поворачиваюсь к нему, хватаюсь за дверную раму. Он просовывает руки мне под платье, снимает трусы, наклоняется и медленно лижет меня шершавым языком.

– Ты на вкус как море, – шепчет он.

Я закрываю глаза и представляю океан, сегодняшний пляж, палатку, Джонаса. Кончаю ему в рот, думая о другом мужчине, которого люблю. Когда наконец появляются слезы, я плачу не о том, что потеряла, а о правде по поводу Джонаса, которую не могу излить.

10:30

Мы лежим рядом, Питер обмяк в посткоитальном сне, простыни сбились вокруг наших лодыжек, наших раскинутых рук и ног. Я поворачиваю подушку, кладу щеку на холодную сторону и вслушиваюсь в тихое похрапывание Питера, вдыхаю его сигаретное дыхание, смотрю, как поднимается и опускается его грудь. Не могу успокоиться. Мне нужно, чтобы он вернулся ко мне. Но я знаю, что ничто не пробудет его от этого сна. Мужчины сразу же засыпают после оргазма. А женщины просыпаются. Удивительно это несовпадение ритма. Возможно, им необходимо отдохнуть после тех усилий, что они приложили, чтобы оплодотворить нас. А наша задача – подняться, подмести пещеру, уложить детей на их тростниковую лежанку, поискать у них в головах вшей, рассказать им истории, которые они когда-нибудь передадут своим детям: об огне, каменных колесах, светящихся сталактитах в пещере, застывших во времени, о мальчике, который преследовал большую птицу, о том, как пересечь океан. Я снова одеваюсь и выхожу из домика. Уже поздно, но мне нужно поцеловать детей.

Свет в их домике еще горит.

– Где вы были? – спрашивает Мэдди. – Почему не пришли есть мороженое?

– Папа не очень хорошо себя чувствует. Пришлось дать ему аспирин и уложить спать.

– Ага, конечно, – усмехается Джек, не поднимая глаз со светящегося, как голая лампочка, экрана своего компьютера.

Мэдди читает Финну вслух. Они устроились рядышком на ее кровати. Она держит тяжелую потрепанную книгу в оливково-зеленой обложке, заплесневевшей от времени.

– Что ты читаешь?

– Нашла на полке в туалете, – говорит Мэдди и поднимает книгу, чтобы я могла ее разглядеть.

– Она лежала там, еще когда я родилась. Сомневаюсь, что кто-нибудь когда-нибудь ее читал. – Я сажусь на край кровати. – Двигайтесь.

Мэдди садится ближе к стене. Финн тоже подвигается, кладет голову мне на руку.

– Она про ворону по имени Джонни, – говорит он.

– Я знаю, – отвечаю я. – Поэтому ее никто и не читал.

– Здесь пауки, – показывает он на паутину в углу потолка. Рядом с ней я замечаю проеденную мышами дырку в потолке, выглядывающую из-за балки. Нужно будет попросить Питера подлатать. Тонконогая паучиха сучит свою паутину, готовя дохлую муху. Под ней висят пять коричневых яиц в гамаке из нитей.

– Можешь его убить? – спрашивает Финн.

– Пауки хорошие, – говорю я. – Мы любим пауков. Они ловят комаров.

– Я их не люблю, – возражает он.

– Не будь размазней, – бросает Джек.

– Нехорошо так говорить, Джек. – В другой вечер я бы поругалась с ним, но не сегодня. Сегодня я хочу просто быть рядом со своими прекрасными детьми, в тепле и счастье, веря, что это продлится вечно. – Ты ужасно боялся пауков, когда тебе было столько же лет, сколько Финну.

– Пофиг.

– Ничего не пофиг. Извинись перед братом, а потом иди к нам. Мне сейчас очень нужно пообниматься. Не обсуждается.

Джек со вздохом откладывает компьютер, подходит и ложится на узкое свободное пространство, которое еще осталось на кровати.

Я обнимаю его, притягиваю к себе.

– Так-то лучше.

Мы лежим вчетвером, сплюснутые, как сардины в банке.

– Теперь что? – спрашивает Джек.

– Вы меня задушите, – стонет Мэдди. – Не могу дышать.

– Я вам когда-нибудь рассказывала, как моя сестра Анна раздавила хомяка между кроватью и стеной?

– Нарочно? – спрашивает Финн.

– Точно не знаю, – отвечаю я. – Возможно. Анну сложно было понять. Но не думаю, что она хотела убить его.

– Тут либо хотела, либо нет, – говорит Джек.

– Ладно, выключаем свет. – Я забираю у Мэдди книгу. – Ворона по имени Джонни никуда не денется.

Я поднимаю Финна с кровати Мэдди, кладу под его собственное одеяло и покрываю поцелуями его прекрасное личико, пока он меня не отталкивает.

Мэдди поднимает руки для последнего объятия.

– Меня, – просит она.

Я крепко ее сжимаю.

– Ты не почистила зубы. У тебя изо рта пахнет кукурузной кашей.

– Я почистила, – отнекивается она, но мы обе знаем, что она обманывает. – Почистила! – повторяет она.

– Кукурузная каша очень вкусная, – шепчу я ей на ухо.

– Ну ладно, не чистила. Но я почищу завтра утром дважды.

– Потом я приду к тебе, – говорю я Джеку.

– Пофиг, – отвечает он, но улыбается.

23:00

Мама сидит на диване на веранде в темноте.

– Ты еще не спишь, – говорю я.

– Кажется, арахис, который я ела у Диксона, не пошел мне впрок.

– Налью себе бокал вина. Тебе что-нибудь принести?

– Я уже скоро пойду спать. Есть открытое розе.

Я наливаю себе бокал и сажусь рядом с ней.

– Я так устала.

– Не представляю, как ты это делаешь. Заботишься о стольких людях.

– О муже и детях?

– Ты слишком их опекаешь. Я почти не обращала на вас с Анной внимания, и посмотри, какими прекрасными вы выросли.

В каком-то смысле ее слепота – полное отсутствие самокритики – это дар.

– Они даже не могут сами поставить посуду в раковину. Я едва выжила, пока вы с Питером были в Мемфисе. Хотя Финн сделал мне неплохой массаж ног.

– Ты попросила Финна помассировать тебе ноги?

– Его руки слишком маленькие для его возраста.

Я в отчаянии качаю головой. Моя мама такая, какая есть. Но частица ее слишком долго была не в том месте, и я должна это исправить.

– Помнишь, я пыталась поговорить с тобой вчера? О Лео.

Мама зевает.

– Ты уже рассказала. Он вернулся к первой жене, помоги ей Господь. Нужно было ей написать, рассказать, что он с тобой сделал.

– Мам. – Мое сердце начинает биться так сильно, что я вижу, как моя грудь дрожит от его ударов. – Это был не Лео.

– Что?

– Это был не Лео, – повторяю я едва слышно. – Это произошло, но это сделал не Лео.

На ее лице полнейшее замешательство. Я смотрю, как она медленно складывает пазл моих слов. И сразу замечаю, в какое мгновение ей становится все ясно: она вздрагивает, едва заметно меняет позу, ее зрачки нервно расширяются.

– Конрад? – произносит она наконец.

– Да.

– Только он?

– Да.

– Не Лео.

– Не Лео. Это был Конрад. Конрад изнасиловал меня.

Мама долго молчит. Я чувствую в темноте, как из нее вытекает энергия и она тускнеет. Вздыхает под опустившейся над ней тяжестью.

– Прости, что позволяла тебе винить Лео.

– Лео бросил меня. Наш ребенок умер.

Я вижу по ее лицу, что она готовится к худшему, когда задает следующий вопрос:

– А то, что Конрад утонул?

– Его сбило гиком за борт.

Ее облегчение ощущается почти физически, и я жалею, что не могу остановиться на этом.

– Но мы оба знали, что он плохо плавает. Мы не бросили ему спасательный круг.

– Мы… – На ее лице мелькает замешательство. – Ах да, с тобой же был Джонас. Я и забыла.

– Он все знал, – говорю я. – Он единственный.

Она кивает.

– Вы были неразлучны. Он был так влюблен в тебя. Мне кажется, ты разбила ему сердце, когда вышла за Питера.

– Так и было.

У меня перед глазами стоит Джонас. Не мужчина, которого я любила и хотела до боли сегодня, а маленький зеленоглазый и темноволосый мальчик, лежавший рядом со мной в лесу на ложе из бархатного мха. Я еще его не знаю. Но мы лежим у родника, двое незнакомцев с одним сердцем.

– Я тоже его любила.

Мама не самый сентиментальный человек, но она обнимает меня, кладет мою голову себе на шею и гладит по волосам, как делала, когда я была маленькой. И я чувствую, как тысяча лет горечи, желчи и грязи вытекают из моих вен, мышц и жил в карман на ее подоле.

– Прости, мама. Я хотела быть хорошей.

– Нет, – говорит она. – Это я впустила Конрада на порог. – С тяжелым стоном она поднимается с дивана. – Мои кости уже не те. Приму «Маалокс» и пойду на боковую.

Проходя мимо стола, она забирает тарелки детей из-под мороженого и ставит их в раковину, звеня ложками.

– Подождет до утра.

Она останавливается у затянутой сеткой двери со странным выражением на лице, как будто пробует что-то, переваривает, пытаясь решить, хорошо ли это. Когда она наконец решается нарушить тишину, ее голос звучит твердо, как всегда, когда она дает мне серьезный совет:

– Бывают купания, о которых жалеешь, Элинор. Проблема в том, что ты никогда не знаешь, пока не зайдешь в воду. Не засиживайся допоздна. И не забудь закрыть слуховое окно. Передавали, будет сильный дождь.

Я жду, когда хлопнет дверь ее домика, после чего иду вслед за ней по тропе. Вокруг лунный свет. Дождь, который мы так ждали, наконец на подходе. Я чувствую это в напряженном воздухе, нетерпеливом небе. Возле нашего с Анной старого домика, где сейчас спят мои дети, я останавливаюсь. Свет выключен, и даже тусклое сияние компьютера Джека потухло. Я вслушиваюсь в тишину, представляя, что слышу их мягкое, ничем не встревоженное дыхание. Никаких демонов, никаких чудовищ. Если бы я могла защитить их от любого ужаса, любой утраты, любой сердечной боли, я бы так и сделала.

Из центра пруда ко мне тянется полоса лунного света, становясь все шире по мере приближения. Я пролезаю сквозь кусты к берегу. Вода убыла. На мокром песчаном берегу еноты оставили цепочку следов с острыми коготками. Я снимаю всю одежду, вешаю платье на ветку дерева и, нагая, захожу в шелковистую воду, обсидиановую гладь пруда, под кваканье лягушек и шепот мотыльков. Чувствую молекулы Джонаса, оставшиеся после него в воде. Зачерпываю ее ладонями, подношу ко рту и пью его. Вдалеке небо прорезает молния.

Я останавливаюсь на тропе у нашего домика и считаю секунды, слушая далекие раскаты грома, глядя, как неоновая вспышка тускнеет, как снова воцаряется темнота. Все мое тело будто испускает вздох – облегчения и сожаления. Но по поводу какого купания? Я поднимаюсь по ступенькам в домик, зная ответ. И того, и другого. Обоих.

Питер все еще пребывает в глубоком удовлетворенном сне. Я снимаю крючок на слуховом окне и мягко опускаю его на место. Залезаю в кровать к Питеру, обнимаю его, прижимаюсь к нему, чувствуя привычное тепло его тела, слушая его успокаивающее дыхание, и жду, когда гроза наконец дойдет до нас с моря.

04:00

В четыре утра, когда поднимается ветер, меня будит дребезжащая на петлях дверь. Сосны снаружи легли почти горизонтально, их ветви гневно завывают. Я встаю с кровати и иду к двери. Пляжное полотенце улетело с веревки и приземлилось на крыше маминого домика. Птицы крутятся в грозовом небе, словно опавшие листья, беспомощно несомые ветром в неослабевающем круговом потоке. Корольки, зяблики, жаворонки – летящие по небу, но не по своей воле. Я смотрю на них в предутреннем свете, похожем на тот, что бывает во сне. В нескольких сантиметрах от сетки на двери бьется колибри с красным горлышком, сражается с воздухом, стрекоча переливающимися крыльями, которые хлопают так быстро, что кажутся невидимыми. Она летит задом наперед. Ее не толкает ветер: она сама намеренно, с лихорадочной решимостью пытается добраться до укрытия в ветвях цветущей белой клетры у нашего домика. Ее крылья на миниатюрных косточках рисуют цифру восемь – знак бесконечности.

Я зову Питера.

– Эй, проснись.

Он шевелится, но не просыпается.

– Питер, – зову я громче. – Вставай. Я хочу, чтобы ты это увидел.

Но он спит мертвым сном.

Я подхожу к кровати с его стороны и толкаю его.

– Что? – говорит он хриплым ото сна голосом. – Боже. Который час?

– Не знаю. Рано. Но просыпайся Ты должен это увидеть. Там какое-то безумие, настоящий водоворот из птиц.

– Еще ночь.

– Мне кажется, мы в глазу бури.

– Тогда не было бы никакого ветра, только затхлый воздух. Просто надвигается сильная гроза. Не о чем беспокоиться. Отвали и дай мне поспать, – мило ворчит он.

Как-то днем, спустя несколько лет после рождения Мэдди и Финна, когда наши жизни давно уже заиграли другую мелодию, мы с Джонасом гуляли по лесу и проходили мимо увитого жимолостью дуба. Возле него было штук сто колибри, пьющих цветочный нектар своими тонкими, как иглы, клювами.

– Колибри – единственные птицы, которые умеют летать задом наперед, – сказал Джонас. – Меня всегда поражал этот факт. Они летают прямо и задом наперед с одинаковой скоростью. Почти пятьдесят километров в час.

– Если бы я могла полететь задом наперед, я бы это сделала, – сказала я. К безопасности ветвей, к тому времени, когда мое сердце билось в его присутствии со скоростью колибри, тысяча двести ударов в секунду.

И он, как всегда, ответил:

– Я знаю.

06:30

Когда я снова просыпаюсь, ливень уже закончился. Вода собралась в лужах возле нашей кровати, намочила книги, которые я собиралась прочитать. Питеру снятся сны. Я могу это определить по тому, как вздрагивают его веки, по частоте его хриплого дыхания. Я убираю волосы у него с лица, целую в щеку, в лоб.

Он шевелится, его глаза приоткрываются.

– Привет, – шепчу я. – Ты здесь, – и покрываю его лицо легкими, как бабочки, поцелуями.

– Доброе утро, детка, – отвечает он, отпихивая меня. – Собираешься искупаться?

– Почему бы тебе не пойти со мной? Пруд будет теплее после дождя.

Затаив дыхание, я жду ответа. «Пойдем со мной. Покончим с этим».

Он перекатывается на другой бок, поворачиваясь ко мне спиной.

– Я обещал Джеку, что отвезу его в город в девять. Разбуди меня, если я просплю.

Я кладу ладонь ему на лопатку, широко раздвигаю пальцы. Мне нравится, как смотрятся между ними его веснушки, точно созвездия. Рисую кончиком пальца на его спине сердце.

– Я тоже тебя люблю, – бормочет он из складок постельного белья.

Воздух раннего утра влажен. Я заворачиваюсь в мамин старый лавандовый халат и стою в двери, глядя на улицу. Неподвижная гладь пруда похожа на лист стекла, будто не было никакой бури; кувшинки спят, закрывшись на ночь. Омытый розоватым светом мир замер. На ступеньках домика я замечаю одно-единственное переливчатое перо. Поднимаю его. Верчу, держа за тонкий острый стержень. На противоположном берегу пруда стоит человек. Ждет. Надеется. Я могу разглядеть его синюю рубашку.

Ступеньки перед домиком со вздохом проседают под моими ногами, потом распрямляются снова с тихим звуком, который я слышала тысячу раз. Это место – каждый его хрип, каждый стон – часть меня. Тихий хруст сосновых иголок под моими босыми ногами, плеск мальков, мускусно-рыбный запах мокрого песка и воды в пруду. Этот дом из бумаги – крошечные кусочки картона, спрессованные вместе в нечто, способное выстоять, пережить суровые одинокие зимы, – все время грозит разрушиться, однако стоит, год за годом, когда мы возвращаемся. Этот дом, это место знает все мои секреты. Я тоже часть него.

Я закрываю глаза и вдыхаю все, что произошло. Джонаса. Питера. Себя. Все, что могло бы быть. Все, что еще может. Снимаю обручальное кольцо и держу его на ладони, смотрю на него, чувствую его вес – его потертую неизменную форму, его золотистость. Крепко вжимаю в свою линию жизни в последний раз, а потом оставляю на верхней ступеньке и иду по тропе, чтобы погрузиться в воду.

Желток солнца встает на дальней стороне пруда из-за густых деревьев, точно воздушный шар, медленно, грациозно. Мгновение он висит на привязи, а потом отрывается – и наступает рассвет. В то же мгновение воду колышет легчайший ветерок, чтобы разбудить пруд с наступлением нового дня.

Благодарности

Когда я была подростком и совершала свои первые пробы пера в художественной литературе, мой дедушка Малкольм Коули дал мне совет, который я запомнила на всю жизнь: единственное, что тебе нужно знать, сказал он, это то, что в хорошей истории должны быть начало, середина и конец и начало должно намекать на то, что будет в конце.

У меня ушла на это вся жизнь, но в конце концов я исполнила его совет слово в слово.

Я благодарна стольким людям за то, что поддерживали и подталкивали меня в моем путешествии – в особенности моей матери, Блэр Ресика, которая научила меня накрывать на стол и вырастила в бескомпромиссной красоте. А также моим любимым сестрам, Лиззи и Соне, – вы моя душа и мои скалы.

Мой отец Роберт Коули, редактор и замечательный историк, говорил мне, когда мне было одиннадцать лет, что лучшая проза всегда кратчайший путь между двумя точками. Я благодарна ему за это, но еще больше – за то, что внес в мою жизнь два замечательных вихря, моих младших сестер, Оливию и Саванну.

Спасибо моему дедушке Джеку Филипсу за то, что подарил нам ландшафт. Моему замечательному отчиму Полу Ресика за то, что обессмертил его. Моей бабушке Флоренс Филипс за волшебную банку кукурузы, которая изменила жизнь маленькой девочки.

Безграничная благодарность моей замечательной, побуждающей к размышлениям редакторке Саре МакГрат, чей зоркий глаз ничего не упускает. Огромное спасибо всей команде Riverhead, а также двум валькириям, Венеции Баттерфилд и Мэри Маунт.

Спасибо тебе, Анна Стайн, моя великолепная боевая агентша, за то, что выбрала меня и воплотила в жизнь мои мечты. Мне безумно повезло, что в моей команде были Уилл Уоткинс из ICM, Сара Армстронг из C&W, Клэр Нозьер из Curtis Brown и Джейсон Хендлер из HJTH.

Марк Сарвас. Наставник и друг на всю жизнь. Ты поддерживал меня на каждом шаге. Слов никогда не будет достаточно, но я не перестану пытаться. Спасибо тебе, Адам Кушман, за то, что поверил в мою книгу еще до того, как я поняла, что это будет книга. Джеку Грейпсу за то, что научил меня, что художественная литература – это поэзия. Спасибо всем писателям с мастер-класса для романистов, которые разрабатывали «Бумажный дворец» вместе со мной. Среди них Андреа Кастер, Сэмюэл Стакхаус, Ондреа Харр, Виктория Пинчон, Кэтрин Эллсворт и Джоэл Вилласеньор, замечательный мастер словесности. Моим товарищам в PEN America. И моим товарищам в совете Центра изобразительных искусств.

Стефе – за все. Фарану – за деревья. Эстелле – за ее сердце и мудрость. Джимми, – за то, что приносит свет. Тане – за то, что поддерживает его горение. Нику – за радость, которую он доставлял мне с первого дня. Кристине и Оливии – за то, что не давали моему миру сойти с оси. Лили и Нелл, которые заботятся о том, что он все еще иногда может пуститься вразнос. Августу, чьему сильному ритму мы все надеемся следовать. Великолепным крошечным Лашеру, Кальдеру и Себастиану. И Джорджии, моему лесному духу, за вдохновение.

Меня вырастили в мире сильных женщин с сильными голосами и постоянными сердцами. Спасибо каждой из вас за замечательную дружбу. Это величайшее благословение для меня. Спасибо Марго, Лора, Нонни, Тори и Басби – за «девчонки на всю жизнь»; Шарлотте, которая прочитала первой и сказала «да»; Нине, вместе с которой мы целыми днями сидели и печатали, каждая свое; Кейт – за твой нескончаемый оптимизм; Лоре Б. и Евгении – умнейшим подругам и ранним читательницам; Либби, которая заставила меня слезть с задницы и наконец-то закончить; Зое и Люси – за ваше сестринство; всем великолепным женщинам в моей семье – Антонии, Сюзанне, Хейден, Саскии, Косиме, Рейчел, Никки, Фрэнки, Луле, Лотти, Грейс, Луизе, Милли. Все вы проложили мне путь.

Моим сыновьям Лукасу и Феликсу – люблю вас бесконечно. Но вы и сами это знаете.

Ну и напоследок – больше всего спасибо тебе, Бруно, за дороги, по которым мы гуляли вместе, и незабываемое путешествие.

Notes

1

Здесь и далее в переводе К. Д. Бальмонта.

2

Персонаж детской книги «Мадлен» Людвига Бемельманса.

3

Оранжевый дом (исп.).

4

Яичница-болтунья (исп.).

5

Еще раз (фр.).

6

Во вторую (фр.).

7

Пожалуйста (фр.).

8

Быстро, быстро (фр.).

9

Мадемуазель, ты поистине великолепна! (фр.)

10

Песня Джима Кроче.

11

К ноге! Сейчас же! (нем.)

12

Песня группы The Clash.

13

Песня группы Fleetwood Mac.

14

Оплошность (фр.).

15

Цирк (фр.).

16

Песня группы Survivor.

Content

Миранда Коули Хеллер
Бумажный дворец

Книга первая Элла

1

2

3

4

6

7

8

9

10

11

12

Книга вторая Джонас

13

14

15

16

17

18

Книга третья Питер

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Книга четвертая Это лето

29

30

31

Книга пятая Сегодня 18:30–06:30

32

33

Благодарности

Notes