Лев Гудков

Возвратный тоталитаризм. Том I

ФОНД “ЛИБЕРАЛЬНАЯ МИССИЯ”

Фонд «Либеральная миссия» был создан в феврале 2000 года, чтобы активно содействовать развитию либеральной идеологии в России.

Основная задача Фонда – распространение универсальных либеральных ценностей свободной рыночной экономики, свободы личности и свободы слова как основ существования гражданского общества и правового государства.

Издательская программа Фонда знакомит широкий круг читателей с авторитетными исследованиями, которые посвящены последним достижениям либеральной мысли и перспективам либеральных преобразований в современной России.

Предисловие

Если рука не ранена, яд можно нести в руке.

Яд не повредит не имеющему ран.

Кто сам не делает зла, не подвержен злу.

Дхаммапада, 124

«Возвратный тоталитаризм» продолжает и завершает проблематику двух предыдущих книг – «Негативная идентичность» (2004) и «Абортивная модернизация» (2011). Все три книги объединены общей темой, позицией, методологией. Цель – описать процессы регенерации тоталитарного режима, понять причины этих явлений. Если в первых двух основное внимание было уделено причинам и факторам консервативного сопротивления модернизации в России, то статьи этой книге объединены поиском ответа на вопрос: «Почему в России не получилась демократия?». Или, другими словами: «Почему в России не получилось установить контроль общества над властными элитами?». Очевидный ответ: «Никто не хотел этого, не ставил такой задачи». Вытекающий отсюда вопрос: «Почему?» – единственно приемлемый вход в проблематику посткоммунистической России. На нем сходятся самые разные линии «исторической логики» эволюции страны: традиции насилия, отсутствия сознания собственного (человеческого) достоинства, а значит, потребности в свободе и ее защите, культура самодержавия и страх перед последствиями революционных преобразований, массовый аморализм (или мораль приспособленчества), инерция институциональной структуры тоталитарного общества-государства, импульсы контрмодернизации, природа массового терпения, ресентимент и значимость имперского милитаризма, негативная селекция персонального состава правящей элиты и еще многие другие темы, которые следовало бы включить в общий список проблем, подлежащих научной разработке.

Статьи, составившие эту книгу, написаны за десятилетие, в 2009–2019 году. Они содержат анализ и интерпретацию результатов исследований массового сознания. Регулярные опросы общественного мнения, которые ведет «Левада-Центр» с конца 1980-х годов[1], указывали на то, что усиление авторитарного режима воспринимается скорее с одобрением, хотя и не всегда, и не всеми категориями населения. Периодически возникали ситуации (в 2005, 2009–2013, 2018 годах), отмеченные ростом недовольства и снижением поддержки «национального лидера», антипутинскими демонстрациями, но выраженного и сильного организованного политического сопротивления практически не было.

В России утвердилось представление, что опросы общественного мнения – это и есть социология. В каком-то смысле это верно, поскольку следов работы других предметных социологов не видно или они настолько не интересны публике, что не образуют общественно значимого факта, то есть их нет в общественном сознании. Можно сказать, что общество в России табуирует и вытесняет из сознания наиболее важные для себя проблемы, связанные с некрозом морального сознания, возникшим вследствие непреодоленного прошлого. Как говорил В. С. Черномырдин: «Надо же думать, что понимать!».

Данные социологических опросов общественного мнения – не лучший материал для анализа социальных процессов. По определению это будут самые общие и тривиальные, «осадочные» мнения людей о происходящем, многократно пересказанные и проинтерпретированные представления о событиях настоящего и прошлого, функционировании социальных институтов или действиях политических акторов. Это всегда результаты деятельности СМИ, прошедшие сквозь призму групповых интересов, механизмов групповой идентичности, массовой культуры, фильтры массовых иллюзий и страхов. Конечно, есть возможность анализа собранных данных в разных плоскостях: по социально-демографическим группам (пол, возраст, образование, тип поселения, социальный капитал, политические установки, мобильность или ценностные ориентации и т. п.), но работа только с подобного рода статистическими раскладками означает «слепое» классифицирование полученного на данный момент материала. Это еще не социология. Социологическая работа начинается тогда, когда мы включаем в анализ данных теоретические схемы их интерпретации и анализа, сами по себе не обусловленные этими данными, а вносимые при интерпретации в качестве скрытых предположений, гипотез, направленности анализа и др. А с этим в России проблема. Ни у социологов, ни у историков или антропологов, ни тем более у политологов нет теорий или концепций, которые могли бы служить инструментами анализа постсоветского социума, его структуры, разновременных пластов культуры, исторического опыта и т. п. Доминирующие в российских социальных науках подходы и концепции принципиально стерильны, тщательно избегают всего, что так или иначе не связано с интересами обслуживания власть имущих или может в каком-то отношении задевать их. Общество, включая научное сообщество, не готово к такой работе по разным причинам, в том числе из-за отсутствия соответствующей культуры, знаний, запросов, интеллектуальной трусости, оппортунизма и пр. Другими словами, у как бы «образованного сообщества» в России действуют те же установки, что и у массы: приспособление к настоящему, то есть самоцензура или самокастрация специалистов в сфере социального и политического знания. Поэтому при нашем анализе данных опросов общественного мнения (исследований «Левада-Центра») мы вынуждены восполнять отсутствующие дисциплинарные или профессиональные разработки в смежных областях собственными конструкциями.

Почему «тоталитаризм» и почему «возвратный»? У большинства исследователей и публичных деятелей с «тоталитаризмом» ассоциируются в первую очередь понятия террора, массовых репрессий, концлагеря, геноцид – уничтожение этнических групп или социальных классов, мобилизационная идеология, монополия одной партии, диктатор и тому подобные признаки нацистского и коммунистического государства. Нет смысла отрицать значимость этих представлений, равно как и с ходу отвергать позицию тех, кто считает, что это понятие устарело, нагружено идеологическими предрассудками времен холодной войны, лишено дескриптивного потенциала, не адекватно реальности тех стран, которые послужили исходно материалом для построения этой теоретической модели. Все они, защищая свои ценности и свое видение мира, исходят из эссенциалистской трактовки понятий социальных и исторических наук. Мне представляется более продуктивным не оспаривать такие подходы, а понимать их обусловленность определенной точкой зрения, не теряя тем самым то ценное, что достигается благодаря такой позиции. Поэтому я хотел бы подчеркнуть позитивные возможности этой парадигмы, а «тоталитаризм», вне всякого сомнения, научная парадигма, включающая разные по времени своего появления и содержанию концептуальные трактовки подобных режимов, а значит, задачи их сравнительно-типологического анализа. Данный подход требует рассматривать подобные понятия как идеально-типологические конструкции в духе методологии Макса Вебера, то есть устанавливать смысловые связи между разными социальными явлениями и процессами (в свою очередь являющимися результатом значительной генерализирующей проработки эмпирического материала, накопленных интерпретаций данных, предпринятых для проверки тех или иных гипотез и теоретических предположений). Иначе говоря, рассматривать их как продукцию длительной коллективной работы, историзировать любые понятийные инструменты такого рода.

Следуя этой посылке, я хотел бы подчеркнуть исходный смысл понятия «тоталитаризм», который возник в 1920-е годы в дискуссиях о природе и характере итальянского фашизма, советского коммунизма и нацизма в Германии, равно как и фашистских движений в разных странах Европы (Испании, Венгрии, Румынии и др.). То, что тогда в первую очередь бросалось в глаза даже не столько ученым, сколько публичным интеллектуалам – общественным деятелям, литераторам, публицистам – связано с беспрецедентной экспансией государства, захваченного подобными радикальными движениями, в сферы жизни общества, которые ранее не были предметом деятельности государства, регламентации, контроля, принуждения. Тоталитарные режимы упраздняли автономию и самостоятельность, независимость от власти социальных сфер общества – экономики (контроль над целями и интересами производства, распределением, трудовыми отношениями, финансовыми потоками), образования и воспитания молодого поколения, культуры, искусства и литературы, частной и повседневной жизни, религии, гражданского общества, науки, спорта, досуга и пр. Государство – все, ничего вне государства, государство – одна, единая железная воля, как утверждалось в «Доктрине фашизма» Дж. Джентиле и Б. Муссолини. Террор и репрессии были производными от этой философии и практики тотальной, то есть претендующей на абсолютный диктат во всех областях общественной жизни, власти, а их масштабы и практики могли очень сильно различаться от страны к стране. Все, что противоречило императиву управления всем и вся, объявлялось «вражеским», «чуждым» «духу народа», «традициям», «интересам государства», подлежащим уничтожению или изоляции, вынесению за границы «единства» (нации, народа, государства). Любые идеи, гражданские образования, формы солидарности, социальные интересы, не совпадающие с «интересами государства», должны в таком контексте трактоваться как внесенные извне, иностранные, результат заговора врагов, агентов, подрывных сил или отсталых, неразвитых, несознательных, извращенных взглядов и убеждений. «Целое» в таких социальных системах задается только исходя из логики установления вертикально-иерархического социального порядка, венчаемого вождем, национальным лидером, «сувереном» (если использовать термин К. Шмитта), способным объявить чрезвычайное положение, отменяя тем самым предыдущие законы и нормы поведения и взаимодействия, и устанавливать свои законы и свой порядок.

2020 год начался с предложений Путина законодательно закрепить в Конституции режим своего пожизненного правления и таким образом окончательно ликвидировать результаты демократических реформ, начатых после краха СССР. То, как повели себя в этой ситуации российский «парламент», «Конституционный суд», разрешенные «политические партии» и региональные депутаты, лучше любых других аргументов показывает характер российского государства (и общества). Со всей возможной поспешностью и в нарушение базовых принципов действующей Конституции РФ (первых двух статей, не подлежащих корректировке) «поправки» были «утверждены» Госдумой, региональными депутатами, беспринципными судьями так называемого Конституционного суда и немедленно вступили в действие. Сам стиль внесения, равно как и юридическая топорность сляпанных на скорую руку, противоречащих друг другу и положениям прежнего Основного закона изменений свидетельствует о том, что Конституция к настоящему моменту утратила какое-либо государственно-правовое значение, что путинский режим не считает себя связанным какими-либо нормами законов. «Номинальный Путин» присвоил себе статус и функции суверена, устанавливающего закон и определяющего, исходя из своих ситуативных представлений и интересов, что есть «право» и «закон», которому должны подчиняться его подданные.

Если массовое отношение к происходящему было скорее равнодушным, пассивным, хотя и не совсем однозначным[2], то среди образованной, тем более фрондирующей своей оппозиционностью публики эти заявления были восприняты как «конституционный переворот». Само по себе такое определение происходящего свидетельствует о неадекватности российской либеральной публики, продолжающей жить в своем иллюзорном мире «демократического транзита». Напротив, тем, кто не разбирается в тонкостях юридических формулировок предложенных поправок, кто далек от излишней веры в «легизм» российского законодательства и совестливость суда, общий смысл этих изменений был вполне понятен. Можно сказать даже, что именно те, кто и не пытался уяснить себе, как сочетаются новые положения с основными принципами действующей Конституции, лучше и точнее воспринимают суть происходящего, чем образованная публика, растерявшаяся перед нагромождением конституционных новаций, юридически не согласованных ни между собой, ни с прежним корпусом Основного закона. Никто не скрывал смысла тех изменений в государственной системе, которые постепенно накапливались после того, как Путин был назначен преемником Ельцина. Бурная реакция образованного сообщества в интернете говорит лишь о том, что у этой публики (ценности которой разделяет и автор) иллюзии в отношении предопределенности демократического транзита власти и оптимистических сценариев развития страны полностью погасили способность к трезвому анализу социальных и исторических процессов[3]. Российская Конституция 1993 года, и так далекая от стандартов демократии, потеряла свой статус Основного закона прямого действия уже в самом начале 2000-х годов, поскольку начиная с этого времени более половины ее статей не работали. Политическая (партийная) конкуренция фактически закончилась после президентских выборов 1996 года. Ее заменили внутренние интриги, комбинации группировок в закрытых сферах высшей власти и пропаганда в сочетании с политтехнологическими манипуляциями и использованием административных ресурсов на выборах (проще говоря, шантаж и принуждение избирателей к нужному голосованию).

Путинские поправки в текст Конституции об обнулении сроков президентства, усилении зависимости судейского корпуса от президента, встраивании низовых органов (которые по Конституции не относятся к государственным структурам) в вертикаль власти и еще множество контрабандных идеологических вставок, предназначенных упразднить принцип недопустимости единой государственной идеологии, являются лишь завершением процесса, начатого в 2003–2004 годах. Делать вид, что этого нет или что «конституционный переворот» – полная неожиданность, недопустимо или недостойно.

То, что может (и должно) последовать за этим, ясно показывает практика борьбы с пандемией коронавируса, которая развернулась в марте 2020 года: отказ властей от политической ответственности «суверена» и государства в целом перед обществом, перекладывание на население издержек фактического введения чрезвычайного положения (одновременно с отказом в правовых нормах и гарантиях, действующих по закону о чрезвычайных ситуациях), демонстративное пренебрежение полномочиями других ветвей власти, цензура, тотальное полицейское всевластие, репрессии, страх, растерянность и покорность людей, лишившихся работы, а значит, средств к существованию и т. п.

Но вопрос о демократии в России, поставленный выше, остается. Чтобы ответить на него, надо (мне надо было) сначала освободиться от тех шор и стереотипов, которые предопределяют картину реальности российского образованного сообщества, его неискоренимую веру в прогресс, детерминизм модернизационных процессов и демократический транзит. Правильнее всего – в этом положении – было бы признать неискоренимость дурной человеческой природы или исходить из метафизики «банальности зла». Это позволило бы выйти из узких рамок российской злобы дня. Но это слишком радикальный для нашего состояния посыл. Такому кантовскому пессимизму сильнейшим образом противилось мое советское воспитание, 45 лет жизни при социализме, неистребимые надежды на выход страны из тоталитаризма. Утопические представления были основой групповой идентичности той научной или социальной среды, в которой я жил. Потребовались довольно значительные усилия для того, чтобы «взять в скобки» эти надежды, посмотреть на них как на иллюзии, как на ценности, идеологические и концептуальные представления, препятствующие ясному и трезвому видению реальности, произвести, как говорят феноменологи, операцию «эпохé»[4].

В 1980–1990-е годы такого рода убеждения (упования) были мотивами участия в политическом и общественном движении, но очень скоро, и тем более сегодня – в условиях возвращения несвободы – они стали догмами нашей среды, превратились в основания для самолюбования и оправдания оппортунизма экспертного сообщества. Сотрудники «Левада-Центра» постоянно сталкиваются с агрессивным неприятием наших данных и непрофессиональными интерпретациями, характерным для части интеллигенции. Неспособность (или нежелание) понимать происходящее в некоторых случаях легко сочетается с обслуживанием власти в качестве экспертов, консультантов, но часто это всего лишь стремление к внутреннему комфорту и безмятежному сосуществованию с нынешним режимом в качестве преподавателей, деятелей культуры, производителей информационного «контента». Но дело не в конформизме, самостерилизации, самоцензуре или упрямстве. За обычной (и очень распространенной) постановкой вопроса: «Можно ли или нет верить данным опросов общественного мнения?» – стоит массивный опыт тотального (институционального и межличностного) недоверия, характерного для тоталитарного сознания, отсутствие концептуальных представлений, позволяющих интерпретировать ответы респондентов в рамках соответствующих теоретических построений сложного общества. Идеи – фальсификации мнений или неправильной методологии опросов – не более чем (само)оправдание этой интеллектуальной беспомощности. При всей кажущейся «научности» такой постановки вопроса она – выражение конспирологической идеологии и популистской культуры, массовой психологии, уравнивающей университетских профессоров с фрустрированным обывателем.

Как считал Левада, Россия оказалась не способной решить три фундаментальные задачи, поставленные перед ней ХХ веком: разобраться с причинами и природой революции, провести и завершить модернизацию, осмыслить причины возникновения и живучести тоталитаризма.

Ответы на центральный для нас вопрос о демократии лежат в нескольких плоскостях анализа, различных по характеру ресурсов и сложности предпринимаемого объяснения:

1) Основной социальной группой, инициировавшей реформу коммунистической системы, и прежде всего ее главного института – планово-распределительной экономики, составлявшей материальную базу правящей элиты (высшей советской номенклатуры), было среднее звено бюрократии; никаких других социальных категорий, способных выдвинуть и проводить крупномасштабные изменения, не существовало; поэтому – в условиях отсутствия других социальных субъектов реформ – «победа демократов» естественным образом означала неготовность и нежелание сторонников демократизации, руководителей «партии реформ» (в широком смысле) к политике институционального самоограничения, созданию действенных институтов сдержек и противовесов собственному произволу. Лозунг «правовое государство» был провозглашен, но ничего не было сделано, чтобы связать эти декларируемые принципы с практическими интересами не только властных групп, но и населения, бизнеса, бюрократии[5]. Причины этой близорукости заключаются в том, что сами реформаторы, как и группы их массовой поддержки, еще совсем недавно были частью этого государства, бюрократией средней руки – технической или гуманитарной «интеллигенцией», разделявшей значительную часть его идеологии.

2) Эти особенности реформаторского движения были причиной слабости поддерживающих его сил, что, в свою очередь, стало условием регенерации репрессивных и консервативных институтов, оставшихся после краха советской тоталитарной системы; поскольку не было понимания опасности, исходящей от репрессивных и силовых институтов, постольку не возникло осознанного сопротивления тоталитаризму; никто не был озабочен проблемой создания механизмов защиты от них. Самоуверенность реформаторов, убежденных государственников, полагающих, что они как техники государственной машины в состоянии использовать исключительно в своих интересах спецслужбы, армию и другие репрессивные институты, контролировать их, обернулась тем, что очень скоро, буквально через два-три года, они сами оказались заложниками этих структур (примеров тому множество).

3) Приписывание «демократами» своих интересов, мотивов и представлений о реальности всему «населению», «обществу», «массе», вызванное не только эгоизмом или эгоцентризмом реформаторов, но и слабым фактическим, в первую очередь социологическим знанием советского общества, означало одновременно вытеснение целого ряда неудобных для них фактов: понимания того, что три четверти населения – это колхозники, крестьяне в недавнем прошлом или дети крестьян, мигранты в город в первом или втором поколении, то есть это человеческий массив, не просто обладающий ограниченными культурными и образовательными ресурсами, но люди, пережившие самые тяжелые – если учитывать разные социальные категории – потери, социальные, сословные ломки и катастрофы в ХХ веке: раскулачивание, коллективизацию, голод 1930-х и 1940-х годов, абсолютное гражданское бесправие и насилие, потери мужского населения во Второй мировой войне и примыкающих к ней военных конфликтах. Доминантой политической культуры постсоветского общества была и остается в настоящее время специфика жизненных установок: ориентация на пассивное приспособление к произволу властей, выбор стратегии понижающей адаптации, характерный как для любых неправящих элит и авторитетных в своей области групп (интеллектуальных, культурных, научных, бизнеса, медийных, экспертного сообщества в целом), так и для всего населения. Осознание природы этой пассивности предполагает понимание фундаментального и неразрешимого противоречия массового общества советского типа, а именно того факта, что смутное ощущение несправедливости или бесчеловечности повседневных практик тоталитарного государства никогда не переходило в массовое признание преступного характера этого государства. Напротив, сама длительность существования и безальтернативная тотальность советского государства, захватывающего все сферы жизни – работу и семью, потребление, досуг, образование и воспитание, культуру, религию, идеологию, мобильность – порождало чувство привыкания и восприятие этого образа жизни как «нормы», «нормальности» такого социального порядка, легитимности привычной, а потому как бы «своей» власти. Последовательная политика вытеснения прошлого, как и уничтожение явных или потенциальных несогласных или носителей другого типа сознания и культуры, облегчала новое колхозное закрепощение общества после переворота 1917 года и Гражданской войны. Классовый террор и чистки 1920-х годов, коллективизация, ГУЛАГ, искусственный голод, принудительная нищета, милитаризация повседневной жизни и опустошительные войны, унесшие миллионы жизней (в основном сельского населения), разрушили основания для возможности появления гражданского общества и соответствующего типа морали, солидарности, групповой идентичности[6]. Коллективная идентичность могла утверждаться как легитимная только сознанием принадлежности к государству, соответственно, отказом от совести и личной ответственности. Рутинное насилие, капиллярная структура принуждения воспринимались как безальтернативное и неизменяемое состояние жизни, что извращало всякое представление о морали, уничтожало идею свободы, прав и достоинства человека. «Государство – все, вне государства – ничего (или враги)».

4) Преимущество власти перед населением заключается в том, что власть не просто структурирована, но организована, а население – нет. Причем организация власти предназначена для использования насилия, она нацелена на принуждение к выполнению приказов и распоряжений вышестоящих инстанций. У населения же («общества») нет адекватных или вообще каких бы то ни было средств давления на власть, и тем более – инструментов для ее периодической смены. Их не было до революции, в советское время, не появилось и после краха СССР.

Реальная борьба за власть после распада СССР происходила в рамках конфронтации двух фракций распавшейся номенклатуры: «реформаторов» – «демократов» и либералов, с одной стороны, и «консерваторов», объединявших широкий спектр утративших власть бывших партийных начальников, красных директоров, дискредитированных генералов, мобилизующих социально дезориентированную и люмпенизированную «красно-коричневую» толпу – с другой. Множество мелких и номинальных партий, появившихся в 1992–1993 годах, не должно вводить в заблуждение: структурно все они повторяют композицию «партия власти» (а также ее дубликаты и ближайшие внутривидовые соперники) и «консервативная оппозиция» (состоящая из «бывших» начальников второго, третьего и уровней ниже).

К концу правления Ельцина это многообразие было сведено до двух провластных образований – ассоциации региональных и отраслевых начальников («Отечество – Вся Россия») и кремлевского проекта («Наш дом – Россия») и их спойлеров: коммунистов и жириновцев. Последовавшее вскоре принудительное (под угрозой уголовного преследования) объединение этих фракций правящей элиты, уже отказавшейся от планов дальнейших реформ, означало восстановление монополии Кремля на выборах и лишение электорального процесса политического смысла. Выборы как процедура сохранились, но стали играть совершенно иную функциональную роль: во‐первых, аккламации режима, показной легитимации системы, а во‐вторых, вытеснения, дискредитации и уничтожения оппонентов Кремля. Тем не менее внимание демократов к такого рода событиям сохраняется до настоящего времени («а вдруг?», «улица еще скажет свое слово» и т. п.). Дискуссии на тему: что правильнее – бойкот выборов или голосование против (в том числе «против всех»), идут и сегодня. Практического значения они уже не имеют, но позволяют сохранять уважение к себе и некоторую групповую «негативную» идентичность.

Узурпация власти президентом, ставшая возможной благодаря ликвидации многопартийности (или ее видимости), началась с уничтожения свободы СМИ в 2000-х годах в ходе боевых действий в Дагестане, а потом – в Чечне, введения цензуры после гибели подлодки «Курск», ликвидации террористов и зрителей на Дубровке, а затем – школьников в Беслане, установления чрезвычайного («контртеррористического») режима на Северном Кавказе, упразднившего правовые механизмы регуляции силовых ведомств в особых ситуациях. Укрепление авторитаризма шло под флагом борьбы с терроризмом, с произволом «региональных баронов» и всевластием олигархов. За отменой выборности губернаторов последовали введение неконституционного института полпредов президента и распределение территорий по укрупненным федеральным округам, что лишило самостоятельности бывшие автономии, «республики» и области. Ельцинский договор между центром и регионами о разграничении полномочий после этого утратил силу. После корректировки «законодательства», то есть приведения региональных законов в «соответствие с федеральными», были запрещены региональные партии, что окончательно добило идею федерализма и низового самоуправления как основу гражданского общества и демократии.

Новые управленческие структуры (институт полпредства, увеличение числа одних ведомств, разделение и слияние других) потребовали, с одной стороны, обновления «кадров» – вытеснения «демократов» силовиками и «технократами», усилий по формированию контингента собственно путинских управленцев, а с другой – выстраивания более жестких административных отношений на всех уровнях. Создание новых управленческих и контрольных органов сопровождалось полным уничтожением политики как собственной институциональной сферы. Ее заменили систематические манипуляция на выборах, введение различного рода фильтров, выдавливание несогласных и оппонентов из списков, отказ в регистрации нежелательным кандидатам. После зачистки кремлевской администрацией информационного пространства и установления своей монополии над СМИ электоральные манипуляции стали уже сравнительно несложным делом, поскольку у общества не оказалось каких-либо инструментов влияния на власть или критического обсуждения ее действий и эффективности управления. Режим «суверенной» или «управляемой демократии» в сочетании с использованием политической полиции для захвата и перераспределения собственности, установления корпоративного госкапитализма для «своих» вскоре, уже через несколько итераций «электоральных циклов» радикально изменил человеческий, кадровый состав высшего и среднего руководства страны, в меньшей степени – низовой администрации. Отбор кандидатов в структуры управления шел по критерию лояльности к власти, кооптации людей беспринципных, без чести и совести, аморальных, а потому – готовых к исполнению любых приказов начальства. Система была предназначена для контроля и консервации, а не для проведения эффективной внутренней и внешней политики, соответственно, компетентность и кругозор чиновников здесь не требовались и не предполагались.

Опыт поражения в Афганской и чеченской войнах, а перед этим – ресентимент и унижение вследствие радикального сокращения численности кадровых военных после краха СССР и вывода войск из Восточной Европы, развал номенклатурной системы и прочие обстоятельства из того же ряда имели чрезвычайно важное значение для концентрации мстительных по отношению «к демократам» чувств и реакционных настроений в среде чиновников самых консервативных и иерархических институтов – армии, ФСБ, МВД, прокуратуры, судов и им подобных.

Удивительно, но все эти изменения остались незамеченными или, точнее, неосмысленными российскими либеральными социальными учеными и публицистами. Нельзя сказать, что нарастание реакционности политического класса и базовых институтов носило какой-то скрытый или непубличный характер. Наоборот, все планы и идеологические разработки такого рода были предельно откровенны. Приведу лишь один пример, но, на мой взгляд, очень выразительный, программы, написанной, видимо, в 2004 году под обоснование реакционного поворота путинской политики[7].

Ее автор, М. Ремизов выделяет «пять регулятивных принципов, специфицирующих позицию идеологического консерватизма на политическом поле современной России:

1. Цивилизационный антиглобализм. <…> в мире конфликта цивилизаций Россия должна быть не частью какого-либо из “лагерей”, но самостоятельной цивилизационной платформой, укрепленной по своему периметру. <…> Фактически это означает запрет на интеграцию России в проекты, центром которых не является она сама, и категорическое табу на дискурс “интеграции в цивилизованный мир”.<…>

2. Экономический солидаризм. <…> безрассудная интеграция в “мировое общество” является путем к дезинтеграции собственного общества: происходит углубление сырьевой специализации, деиндустриализация, фрагментация региональных экономик, сегрегация страт, люмпенизация широких слоев “незанятого” в “экономике трубы” населения. <…> Консервативная реакция – ставить на воссоздание государства как метакорпоративной системы, в которой будет обеспечена а) координация политэкономических элит под знаком общегосударственных интересов, б) исключительная солидарность бизнеса и власти с собственным населением. На том единственном основании, что это соотечественники. Фактически консервативная позиция сводится к отстаиванию страны-системы (а не “миросистемы“) как базовой единицы экономической эффективности. Конкретные следствия этой позиции выразимы в трех простых лозунгах, которые могут правильно действовать только вместе: протекционизм для бизнеса, занятость и социальные права для населения, национальное достояние (недра, инфраструктурные монополии) — в руках государства.

3. Демографический национализм. Консерваторами в России являются те, кто видят серьезную проблему а) в инородной иммиграции (инородной – по отношению к русским и другим коренным народам России), б) в разделенном положении русской нации на постсоветском пространстве, т. е. в наличии “чужих” внутри страны и “своих” за ее пределами. Консервативный подход к этой двуединой проблеме может быть выражен тремя словами: репатриация против иммиграции. <…> предпосылки гражданственности для консерватора лежат в национально-культурной сфере. <…> чтобы у отдельных индивидов была возможность примкнуть к “государствообразующей” идентичности, подавляющее большинство населения должно усваивать ее по факту рождения.

4. Государственный легитимизм. Консерваторы убеждены, что основанием целостности России является историческая преемственность, связывающая воедино все исторические формы российской государственности, независимо от государственного строя и формы правления. Эта позиция имеет несколько прямых следствий. Во-первых – отрицание либерально-демократической трактовки России как нового государства-нации. Во многом именно эта трактовка является предпосылкой политики интеграции России в евроатлантические структуры. Во-вторых – недопущение сепаратизма и “договорного федерализма”, то есть модели, в которой федеративное государство рассматривается как “учрежденное” субъектами федерации. В нашей истории самоуправляющиеся территории суть производные от государственной целостности, а не наоборот. В России нет других государств, кроме России. В-третьих – асимметрия в отношениях с постсоветскими государствами. Если Россия не осколок империи, а ее преемник – независимо от размеров, – то она не является образованием того же порядка, что сопредельные с ней государства, возникшие из останков СССР. Именно в качестве наследника империи Россия может быть центром постимперского «большого пространства».

5. Религиозный традиционализм. <…> сегодня не столько государство нужно церкви, сколько церковь государству. <…> Во-первых – для оформления его идентичности в истории. <…> именно религиозная картина мира задает ту систему координат, в которой возможна цивилизационная самостоятельность России. Во-вторых – для легитимации власти. Суверенная власть – это власть над жизнью и смертью. Чтобы действовать, она должна считаться праведной с точки зрения вероисповедных традиций данного общества. В-третьих – для социализации граждан. Социальные институты традиционных религий восполняют вакуум доверия в обществе, дефицит первичных социальных связей и поведенческих эталонов. <…>

<…> чем отличается “новый консерватизм” от “патриотизма девяностых”? Прежде всего – тем, что он включил данные политические принципы в контекст мировоззрения – целостного, разработанного, резистентного к критике, имеющего экзистенциальное и социологическое измерение. <…> консерватор превращает патриотизм в динамический источник политических ценностей и “трансцендентальное” основание политических институтов. <…> Для консерватизма <…> связь человека с его “топосом”, связь общественного порядка с местоположением, связь закона с отечеством является системообразующим началом.

Отсюда должна быть ясна оптимальная для консерватизма модель его соотношения с оппонентами. Их существование на политическом поле признается нормальным и необходимым при условии того, что они принимают политический патриотизм как пусть внешнюю по отношению к их собственному мировоззрению, но непререкаемую рамку. Патриотический консенсус должен быть вшит в систему институтов и механизмы внутриэлитной ротации. Таким образом, функционально консерватизм отвечает не столько за “стабильность”, сколько за “целостность” и идентичность государственно-политической системы. <…> в современном российском либерализме он [консерватизм. — Л. Г.] вынужден видеть не оппонента внутри общей социально-культурной, социально-политической системы, а “антисистему”. <…> Идея “антисистемы” [рожденная Л. Гумилевым. — Л. Г.] получает развитие у Игоря Шафаревича в концепции “малого народа”, которая была прочитана как “абсолютно антисемитская” – не только оппонентами, но и многими сторонниками – и из-за этого не понята по существу. “Антисистема” не тождественна “диаспоре”. Понадобилось немало лет, чтобы отделить в этом феномене социологическую проблему от этнической» <…> “общество”, причем в первую очередь его образованные слои, является значительно более консервативно настроенным, чем “власть”. “Консервативно” – и в смысле приверженности тому, что называют “традиционными ценностями”, и в смысле приверженности перечисленным параметрам консервативного политического курса. Как следствие, именно создание активной консервативной общественной среды – в информационно-политической, культурной, правозащитной, экономической сфере – является наиболее органичной формой наращивания влияния.

Эта стратегия, ставящая на передний план не пресловутое “взятие власти”, а создание структур гражданского общества и завоевание культурной гегемонии»[8].

Таким образом, перед нами ясный и четко изложенный хорошим литературным языком идеологический манифест или программа, которая в своих принципиальных моментах (не лексикой) полностью повторяет доктрину фашизма: тотальное государство, базирующееся на силовых и милитаристских институтах, основанное на антилиберализме и официальной исторической мифологии – традиционных ценностях имперского национализма (исторической или «трансцендентальной» почвы), тотальной пропаганды и полного подчинения общества (гражданского общества), принудительной и закрытой культуры, принуждения к лояльности или молчанию оппонентов, экспансии на территории государств, которые раньше входили в состав СССР, отказ им в суверенитете и самостоятельности. Разумеется, это не единственный и тем более не директивный «вариант» идеологии путинского режима. Можно привести целый ряд других «проектов» такого же рода – «православно-монархического возрождения России», как это предлагал директор РИСИ, генерал-лейтенант ФСБ Л. Решетников или «евразийство» А. Дугина, главного редактора телеканала «Царьград» и т. п. Путинизм довольно эклектичен, допуская различные версии или ходы в обосновании формирования «великой державы». Мне важно в данном случае подчеркнуть, что это не просто пустые декларации отдельных «идеологов» и «философов», а программы деятельности информационно-аналитических и проектных центров при Администрации президента и правительства, что они задают тон и обоснование для всех остальных управленческих, масскоммуникативных, репрессивных и образовательных институтов в России[9]. Собственно, это и есть элемент той организационной системы тоталитаризма, которая обеспечивает управление массовой покорностью. При этом совсем не обязательно быть убедительным, достаточно быть единственной допустимой публично идеологической позицией, делающее все прочие позиции незначимыми, вытесненными из сферы коммуникаций, а значит – и из массового сознания.

Гратификация сервильности предполагала негласное разрешение или терпимость к коррупции, поощрение рэкета среднего и мелкого предпринимательства, установление систематических аффилированных связей с паразитирующим на госбюджете крупным бизнесом. В итоге спустя 15 лет сложилась полузакрытая социальная среда, в которой имело место сращение чиновничества, депутатского корпуса, силовиков, судейских и зависимого от них бизнеса. Циркуляция кадров происходила по замкнутой схеме: чиновники, получавшие или имевшие свой бизнес или долю в бизнесе, с течением времени становились депутатами (региональных законодательных собраний, Федерального Собрания), приобретали не только активы, но и правовой иммунитет от уголовного преследования, а затем либо продвигались вверх в бюрократической иерархии, либо возвращались в бизнес, обогащенные связями с различными распорядителями властных и экономических ресурсов. Таким образом, возникло новое социальное образование, которое условно можно назвать «путинским политическим классом». Сплоченность этого класса обеспечена внутрикорпоративной солидарностью интересов, цинизмом и презрением к населению, а также страхом перед вышестоящими органами. Последнее обстоятельство достаточно важно в «экологическом» плане господства: традиционный механизм предотвращения апроприации социальных позиций предполагает практику периодических чисток и санкций против отдельных лиц или группировок – аресты и судебные дела против высокопоставленных чиновников, прокуроров, сотрудников следственного аппарата или таможенной службы (можно указать на примеры А. Хорошавина, В. Гайгера, А. Улюкаева или не столь высокопоставленных – Д. Захарова, Д. Сугробова и сотен других, на следующих или нижних уровнях власти – региональных руководителей департаментов, начальников силовых структур, надзирающих над местными «группами интересов»), против мэров крупных городов, особенно тех, кто не был назначен Администрацией президента, а победил на выборах от «оппозиции». Подобные практики хорошо описаны и проанализированы профессором Н. Петровым и аналитиками фонда «Петербургская политика»[10].

Выстраиваемая вертикаль власти привела к полной стерилизации заявленных, но не реализованных институтов российской демократии – социальных механизмов и возможностей презентации общественных интересов (отказ в регистрации и прессинг некремлевских политических партий, подавление организаций гражданского общества), созданию системы административного, внеправового надзора на сферой экономики, цензуры, образования, интервенций в вопросы культуры, а значит – к уничтожению самих механизмов репродукции политической системы, прекращению циркуляции элит, замене ее процедурами кооптации, а следовательно, и консервации действующей власти.

Наблюдая на протяжении последних 10-12 лет подобные изменения в политической системе, российская демократическая общественность возмущалась, но расценивала эти явления как «случайные», «неправильные», как отклонения от должного хода вещей, не понимая самой логики процессов реверсного социально-политического движения, в том числе – нарастающего идеологического традиционализма. Полностью закрытым для понимания нашей образованной публики оказалось то, что «все более суверенная» вертикаль административной и репрессивной власти неизбежно вынуждена будет апеллировать к прошлому, к пантеону героизированных и икононизированных властителей, тиранов и советских или царских военачальников, используя победные темы имперской, цивилизационной и расово-племенной мифологии для легитимации своей иерархической структуры. «Вертикаль» – по своей семантике и логике – не имеет других оснований для оправдания и условий своего признания, кроме фиктивного прошлого – величия целого, символов «государства», стоящих над всеми ценностями частной или повседневной жизни, другими институтами, которых она лишает автономности и собственного смысла существования. Обращение к архаике должно девальвировать или стерилизовать ценности личности и человеческого достоинства, свободы отдельного человека, его права, возвышая в глазах подданных статус правителя этого государства, хранителя духовных традиций и жизненных сил «народа», воплощение «симфонии власти и народа», государства как своего рода церкви или квазитеократического образования.

Первый значительный опыт сохранения власти у номинального лидера («Путина») был произведен в ходе инсценированных выборов сменщика президента в 2007 году и в повторении этой «возвратной передачи власти» – «рокировке» 2011–2012 года. Его трудно назвать «удачным», поскольку эти маневры режима спровоцировали массовые антипутинские протесты в крупных городах. Но так или иначе это произошло. Реакцией режима на эти выступления стало резкое ужесточение репрессивного законодательства, превратившего российскую Конституцию с ее гарантиями прав и свобод российского гражданина в юридическое прикрытие административного произвола. Изменение законодательства усилило влияние ФСБ, генералитета, прокуратуры, Следственного комитета и других тотальных и силовых институтов на политические решения, а значит – и на атмосферу в обществе. Именно эти структуры политической и уголовной полиции, МВД, армии, предназначенной в первую очередь для экспансионистских и карательных задач, в минимальной степени подверглись реформам в постсоветские годы, стали идеологическими питомниками для взращивания самых реакционных, традиционалистских и антилиберальных представлений. Они сыграли важнейшую роль в мобилизации антизападных и имперских настроений в обществе в ходе аннексии Крыма, давших мощный толчок реставрации тоталитарных стереотипов и репрессивных институтов, цензуры, пропаганды, но их эффект слабеет по мере исчерпания и рутинизации этих ресурсов, особенно на фоне провала с пенсионной «реформой» в 2018 году.

Усиление прежних силовых институтов (тоталитарных по своим функциям и структуре – ФСБ, армии, МВД, судов, СК и прокуратуры), как и создание новых (Росгвардии, Роскомнадзора, Росфинмониторинга и т. п.) не могло решить проблемы легитимного сохранения персоналистического режима, возглавляемого Путиным. Маневры с «Союзным государством» (планом объединения России и Белоруссии) не имели успеха. Белорусский диктатор ясно понимал, что «интеграция» такого рода приведет к тому, что он лишиться власти с непредсказуемыми для него последствиями. Поэтому нынешний ход Кремля по «обнулению» президентских сроков и введению пожизненного «президентства» Путина выглядит при всей его юридической топорности, грубости и наглости понятным и вполне закономерным.

Выстраивание путинской вертикали власти в первую очередь предполагает уничтожение условий и оснований для низового самоуправления и межгрупповых коммуникаций – базовых принципов демократии. Региональная политика Путина изменила прежде всего финансовые и административные ресурсы местного сообщества. Фискальная политика Кремля сводится к изъятию большей части собираемых на местах налогов (в разных регионах – от 55 до 75 %), что практически лишает жителей возможности распоряжаться налоговыми средствами для решения своих социальных проблем. Такое состояние делает местное сообщество безответственным и зависимым от центра, его милости и произвола, создавая условия и для коррупции низового чиновничества и бизнеса, и лояльности населения вышестоящему начальству. Усилия подобного рода предпринимались и до Путина, ельцинской администрацией, но сами по себе размеры изъятия средств из регионов были существенно меньшими. Концентрация налогов у «центра» позволило правительству бесконтрольно распоряжаться собранными деньгами, одновременно надевая налоговый ошейник на местное сообщество. Это вполне сознательная политика реставрации тоталитаризма. Демократия возникает там, где люди начинают соединять проблемы своей частной повседневной жизни с проблемами многих других людей, что означает зачатки коллективной, а затем и гражданской солидарности, участия и взаимной ответственности. Но все это предполагает установку на понимание других, социальную эмпатию, известную долю альтруизма и доброжелательности.

В нашем случае сверху навязываются и утверждаются как норма совсем другие человеческие свойства и добродетели – агрессивность, ненависть к другим, вызывающие, соответственно, страх и тревожность, недоверие, подозрительность и массовое убеждение в низменных мотивах поведения большинства людей. Эти качества расцениваются как естественные или органические человеческие свойства. Одновременно проводится мысль, что только объединенные в государство, подчиненные государству люди обретают спокойствие, уверенность в себе и других, защиту от врагов и гарантии благополучия в частной жизни, поскольку лишь государство (тотальный аппарат принуждения) в состоянии сдерживать природное зло в человеке. Показательным образом это демонстрирует Путин, что придает действиям официальных лиц характер общезначимости и убедительности.

Можно добавить к этим рассуждениям еще одну простую мысль: социальные институты – это не просто набор социальных ролей, норм, правил взаимоотношений, возникающих неизвестно как, и неизвестно чем поддерживаемых. Институты – это всегда люди, а значит, они обладают собственными интересами, представлениями о должном, правильном и допустимом. Другими словами, устойчивость (воспроизводимость) институтов, их специфика связаны с соответствующим отбором или, точнее, подбором определенных типов человека. Меня лично больше всего поражает в нынешней жизни не поведение высшего руководства или депутатского корпуса, с ним все более или менее ясно, а «внезапное» появление рядом с Путиным множества демагогов, садистов во всех сферах, относящихся к власти, пропаганде, СМИ, судебной системе и т. п. Речь в данном случае не только о скандалах, вызванных хамскими выступлениями губернаторов или чиновников средней руки, но и о постоянным присутствии в телевизионном и информационном поле ведущих телешоу или приглашенных «экспертов» и «специалистов», вся особенность которых заключается в манере демонстративного и провокационного цинизма, лжи и агрессии, которую сам Кремль до недавнего времени не мог себе позволить. Демагогия этих клакеров теснейшим образом связана с усилиями навязать лирический образ «большой страны», живущей в соответствии с традициями большой семьи, братских отношений, патриотизма и православной духовности. «Уральские пельмени», «Последние герои» и персонажи из «Камеди клаб» здесь легко и очень органично соединяются с «Домом‐2» или хорами ряженых казачков, радостных сарафанов и гармошек, с рекламой Газпрома или «Силы Сибири», обобщаемых метафорой России в виде панорамы сельских просторов и сибирских рек. Но ведь этому предшествовал С. Доренко, и пьяный Ельцин, и скандалы с человеком, похожим на генерального прокурора Ю. Скуратова, и раздутая шумиха с «гонорарами» за книгу о приватизации и пр. Другое дело, что тогда подобное воспринималось как нарушение нормы поведения публичных фигур, а сейчас бравада своим цинизмом стала нормой. Дворцы, яхты, активы в офшорах, «пехтинг», покупка должностей, открытая покупка судей, особенно – судей высшего уровня, раздача бюджетных денег приближенным – все это лишь фон нынешней правящей элиты, поведение которой мало чем отличается от поведения других тоталитарных или авторитарных «национальных лидеров» и их окружения.

Вместе с тем вряд ли стоит удивляться тому, что люди не чувствуют своей ответственности за положение дел там, где они живут, испытывают отчуждение, если не отвращение к «политике» и к политикам. Воспроизводство лояльности и государственного патернализма (резидуумов социалистической идеологии и советских практик) носит принудительный характер и никак не связано с вменяемой русским «генетически обусловленной» культурой «верноподданичества» и архетипами крепостного холуйства. Такие качества – следствие вынужденной адаптации, подобные нормы поведения навязываются существующими институтами населению в качестве образцов коллективной социализации.

Собственно, именно эти изменения и были предметом особого внимания моих исследований в последние годы, уже после смерти Юрия Александровича Левады. Я считал себя обязанным продолжать в меру своих возможностей ту работу, которую он считал первостепенно важной. Не мне судить, насколько это удалось.

Книга состоит из трех разделов.

В первом разделе «Технология массовой консервативной мобилизации» рассматриваются условия и события, предшествовавшие крымской эйфории 2014 года, и последующий спад массового возбуждения.

Второй раздел «Институциональные и культурные ресурсы регенерации репрессивного социального порядка» включает в себя материалы двух видов: во‐первых, те, в которых анализируются символические ресурсы путинского режима, механизмы, обеспечившие не только мобилизацию, но и процессы авторитарной регрессии: общественную пассивность населения, представления об «истории» и культурном времени посттоталитарного общества, динамику и функции мифов о революции, о Сталине, природу деморализации человека в тоталитарном и посттоталитарном государстве, а во‐вторых, взаимоотношения населения с институтами насилия, порождающие «выученную беспомощность» и покорность. Здесь же представлены работы, в которых анализируется причинные взаимосвязи между социальной структурой российского общества и ограниченной социальной и интеллектуальной вменяемостью, а значит – дееспособностью россиян в общественно-политическом пространстве.

Третий раздел «Возможности диагноза» посвящен теоретической проблематике рецидива тоталитаризма в России и сложностям осознания этого процесса, его последствий, а также левадовской концепции «советского человека» как условия воспроизводства государства насилия.

Первоначально я хотел придать книге более систематический вид, протянув по мере возможности ряды данных до самого последнего времени. Но со временем вынужден был отказаться от этого намерения. Невозможно переписать заново статьи, написанные не только под действием внутренней логики перехода от одной проблемы к другой, возникающей в ходе исследований, но и под влиянием определенных внешних моментов: событий общественной и политической жизни последнего десятилетия – времени общественной реакции и поражения. Точно так же я свел до минимума все усилия устранить неизбежные повторы приводимых в таблицах материалов социологических опросов. Интерпретация одних и тех же данных все равно строится под другим углом зрения, поскольку при этом устанавливаются новые связи с иными факторами и обстоятельствами, другими концептуальными подходами и положениями.

Мне кажется, возможно, я и ошибаюсь, что эти тексты будут интересны не сейчас, а позже, тем, кто в будущем захочет понять логику социальных процессов эволюции тоталитарных режимов. Я думаю, они будут по-иному, другими глазами смотреть на наше время, они будут свободны от наших иллюзий, а кроме того, будут знать, что произошло с нами, то, чего мы сейчас не можем видеть – последствия событий, которые мы переживаем сейчас.

Мелкие покусывания в прессе, оставшейся приличной, или яростная ругань нынешней власти в соцсетях ничего не меняют в характере понимания ее социальной основы и природы ее массовой поддержки. Пока не созреет потребность в более глубоком понимании социальной и культурной системы общества, не способного освободиться от своего тоталитарного прошлого, не имеющего ни моральных, ни интеллектуальных средств и сил, надежд на то, что Россия может стать «современным» и «гуманным» обществом и правовым государством, нет. Не случайно, самые глубокие социологические работы о реверсном движении страны, а к ним я отношу в первую очередь работы Ю. А. Левады, остались непонятыми или даже вовсе непрочитанными. Большинство нынешних читателей довольствуется не отрезвляющей социальной диагностикой, а «словесной кашкой».

В заключение я хотел бы поблагодарить всех, кто помогал мне в работе над этой книгой – моих коллег по работе Н. Зоркой, Е. Кочергиной, В. Михалёвой и А. Рысёвой и мою жену, терпеливо читавшую разные варианты этих статей и высказывавшую свои редакторские замечания и соображения по их улучшению. Особая благодарность Д. Б. Зимину и Фонду «Либеральная миссия», И. Д. Прохоровой. И, может быть, самое главное – я хочу выразить свое признание и восхищение всем сотрудникам «Левада-Центра», этому уникальному в человеческом плане коллективу, без усилий и работы которого сами эти исследования были бы невозможны.

Раздел 1

Технология массовой консервативной мобилизации

Ресентиментный национализм[11]

Социальное воображение как условие аналитической работы. 2014 год останется в новейшей истории России отмеченным не просто многообразием событий (их явно было больше, чем в любой другой год последнего десятилетия, включая и кризисные 2008–2009 годы[12]), но и тем, что политики и комментаторы из разных лагерей старались придать им некий общий смысл, подчинив их интерпретацию единой логике происходящего (подчас прямо противоположной по характеру). До последнего времени вопрос о сути происходящего не возникал: усиление авторитаризма заставляло политологов гадать о том, как долго путинский режим сможет протянуть, занимаясь лишь перераспределением нефтегазовой ренты и игнорируя потребности остальной части экономики и модернизации страны в целом. После 2014 года ситуация изменилась. Очевидна потребность понять, что ждет страну, выявить не просто закономерности путинского периода, но и поставить его в общий контекст эволюции постсоветского социума. Однако вопросы формулируются не в общей форме: «Что такое сегодняшняя Россия?», а в политически прикладной или даже сугубо практической: «Чего ждать от сегодняшней России?», – вызывающей серьезную тревогу у соседних стран своей «иррациональностью», непредсказуемостью, «упрямством» Путина и послушного ему кремлевского руководства («Прижатый к стенке Путин становится опасным»[13]). Поэтому отдельные события воспринимаются символически нагруженными, как бы «сами собой» встающими в общую цепь причинно-следственных зависимостей. Статус самых важных из них поднят до «поворотных», «определяющих судьбу России» на ближайшие десятилетия, как это было относительно путча 1991 года или подавления антиельцинского мятежа в октябре 1993 года., повлекшего за собой оправдание насилия в решении политических проблем и последующую войну в Чечне. Тогда они обозначили реванш консерваторов и закрепление авторитарного режима в 2002–2004 годах.

Потребность понять смысл происходящего возникает не только из самой неопределенности ближайшего будущего, но и из экстраординарности массового возбуждения, националистической эйфории, вызванной аннексией Крыма, подскока рейтингов одобрения власти после длительного снижения ее авторитета. Признаки такой консолидации были столь очевидны (чем бы они не вызывались – массированной пропагандой и манипулированием общественным мнением или инерцией имперских и советских представлений населения), что это были вынуждены признать даже те, кто ранее обвиняли социологов в подтасовке данных массовых опросов[14].

Многие обозреватели как в самой России, так и за рубежом говорят о «кризисе режима» или приближающемся конце путинского правления. Оснований для такого «окончательного диагноза» пока явно маловато. Всегда остаются сомнения, не являются ли такие констатации не более чем выражением иллюзий либералов, их самонадеянности или политического солипсизма. Но даже если принять этот вариант как весьма вероятный сценарий обозримого будущего, то все равно «конец» не означает, что уход Путина (вместе со своим окружением) будет равносилен переходу к демократии и к правовому государству. Можно согласиться с теми, кто говорит, что попытки нынешних руководителей государства найти выход из углубляющегося кризиса, вызванного их же собственным неэффективным управлением, оборачиваются лишь нагромождением негативных последствий, усиливающих общий дисбаланс в стране. Они переводят частные социальные дисфункции в системные и общеполитические, с течением времени ведущие к настоящему параличу государства и экономики (как это было во второй половине 1980-х годов). Но предстоящий паралич власти сам по себе не тождественен либерализации российского политического устройства или победе демократов в общественном мнении. Речь может идти лишь об исчерпании нефтегазовых ресурсов данной системы, а это не то же самое, что ресурсы массовой поддержки или легитимности власти. В любом случае потенциал власти или потенциал массовых выступлений против власти (границы терпения и признания) представляется весьма дискуссионным вопросом.

Резкое обострение общей ситуации в России в 2014 году и признаки приближающегося крупномасштабного финансового кризиса ставят перед социальными учеными множество вопросов, на которые вряд ли стоит ждать ответов в ближайшее время. В лучшем положении оказываются экономисты, указывающие на последствия политики руководства страны, проводившейся на протяжении многих лет[15], в худшем – политологи и социологи, уклоняющиеся от интерпретации социальных процессов в постсоветское время и ограничивающиеся лишь анализом текущих событий и комментариями к ним.

В нашей стране бедность социологического воображения и используемых средств объяснения (понимания) обусловлена более сложными причинами, нежели ограниченные индивидуальные способности тех или иных политологов или комментаторов. Вопрос в социальной обусловленности знания, потребности в изучении реальности, порождающей ответные необходимые усилия в разработке интеллектуальной техники понимания, описания, объяснения. Социология как наука сама по себе гораздо сложнее, чем структура российского общества, в целом абсолютно равнодушного и инертного в отношении знания о себе. Как известно, социология родилась в силу потребности в объяснении совершенно новых, непонятных явлений и отношений, возникших в пространстве больших городов, в процессах модернизации европейских стран в конце XIX века. Первые социологи (ставшие классиками) были маргиналами из размывающегося привилегированного сословия буржуазии, в том числе и «буржуазии образования» (Маркс, Теннис, Зомбарт, Вебер, Зиммель, Дюркгейм и др.), фиксирующими новые социальные проблемы. В советское время запрос на социологию был связан с необходимостью «оптимизации государственного управления» и идеологической пропаганды, таким он во многом остается и сегодня. Если не считать маркетинга, то основные представления о смысле и целях социологических исследований сводятся к «электоральным опросам», что редуцирует саму дисциплину до обслуживания власти или ее оппонентов. Сам по себе знак идеологических симпатий или антипатий ничего не меняет в убожестве и примитивности социального воображения образованной части нашего общества. Различий в понимании социальной природы человека у кремлевских политтехнологов или у их оппонентов, демократов, практически нет. Отсутствие интереса к человеку в обществе отражает структуру самого общества. Этим российская социология отличается от российской экономической науки, где есть запрос на реальное знание, серьезный интерес к реальным отношениям в разных сегментах общества, поскольку этот интерес детерминирован практической значимостью знаний о трансакциях, обменных отношениях, хозяйственных, экономических мотивах поведения различных групп. Можно сказать, что состояние экономической науки отражает степень изменений постсоветского социума, а состояние социологии – изменения лишь политической системы. Во многих аспектах именно экономистами ставятся те проблемы (вынужденным образом), которые не замечают социологи. Другое дело, что экономисты, исходя из своих внутридисциплинарных средств познания, дают неадекватные им решения, чаще всего – «экономизируя» и излишне инструментализируя человеческое поведение, недооценивая символический и культурный план человеческого сознания.

Бедность социального воображения есть отражение «неинтересности» нас друг для друга, что само по себе должно было бы рассматриваться как результат деятельности институтов насилия, определенной структуры институтов власти, организации общественной жизни, постоянных усилий государственной власти по упрощению способов социального человеческого взаимодействия, а стало быть – систематического обесценивания человека, девальвации «другого». Можно сказать, что эффект тотальной принудительной бюрократизации социума (нивелирования отношений социального и культурного неравенства и разнообразия, как об этом писал Вебер[16]), многократно усилившего последствия тоталитарного (или еще более раннего – крепостного) наследия России. По отношению к отечественной социологии (тем более к политологии) отсутствие интереса к реальности, к обычным людям проявляется как стремление подогнать объяснение под готовый ответ – под схемы интерпретации, представленные в университетских (западных) учебниках по социологии. Иными словами, ориентированность на внешние критерии оценки исследовательской работы отражают сильнейшую зависимость ученых от государства (и отсюда – неискоренимо провинциальный характер российской социологии), а следовательно, отсутствие собственных, внутридисциплинарных познавательных интересов и критериев значимости научной работы.

После ликвидации слабых зародышевых институтов демократии в России (и замены их в середине 2000-х годов на структуры «управляемой» или «суверенной демократии») политика как область открытой конкуренции политических партий и определения целей общественного движения была заменена разного рода суррогатными образованиями и имитациями. С установлением жесткой и действенной цензуры публичные дискуссии о партийных программах, социальных проблемах, целях и характере государственной политики полностью прекратились. Телевидение заполняет эфирную пустоту разного рода отражениями власти, саморекламой власти, являя населению образ несменяемого, заботливого и умелого высшего начальства, дополняемого чередой тасуемых и сменяемых нижестоящих чиновников-временщиков, щедринских помпадуров. Аморфное и лишенное представительства и организации население по-прежнему отделено от механизмов принятия государственных и политических решений и контроля над их осуществлением. Общество, отказавшееся от участия в политике, с подавленной сферой представительства групповых интересов, механизмов определения будущего (структуры политического целеполагания), чрезвычайно ценит свою приватность и «повседневность». Отдав свои права авторитарному режиму в обмен на «гарантии» существования, оно безнадежно понизило уровень своих интеллектуальных и моральных запросов. Повседневная жизнь определяет рамки возможного («чтоб не хуже») и выступает средством противоядия от избыточных мечтаний обывателя. Массовый конформизм определяет горизонт возможного как практически желаемого[17]. Именно таким и является общество при Путине.

С точки зрения общих национальных интересов (модернизации и развития страны), нынешний режим означает усугубление процессов деградации, захватывающей самые разные стороны общественной жизни России – экономику, внешнюю и внутреннюю политику, культуру, социальную сферу (пенсии и здравоохранение) и т. п. Но это точка зрения либералов, сторонников сближения с Западом, откуда только и могут поступать новые технологии, идеи и ценности, без которых длительное благосостояние населения немыслимо. Совершенно иные представления о национальных интересах у правящей элиты, паразитирующей на сырьевой ренте и озабоченной лишь легитимацией своей бесконтрольной и несменяемой власти. Отсюда – обращение к давно ушедшим идеологиям геополитики, имперского блеска и пышности, что при отсутствии культуры и вкуса производит впечатление китча и абсурда. Режим, по мнению многих обозревателей, неадекватно реагирует на обостряющиеся проблемы, возникающие в самых разных сферах – будь то коррупция, медицина, наука, ксенофобия, общая деморализация и деградация страны. И это ведет к тому, что частные дисфункции переносятся на более высокий уровень, порождая, в свою очередь, кризис общесистемного характера.

Понимание нынешним руководством страны своего предназначения, своей «исторической роли» сводится к восстановлению статуса «великой державы». Если снизить пафос, то в реальности эти намерения ограничиваются рутинизацией краха тоталитарной системы и обеспечения своего положения. Дефицит легитимности, родовая травма обоих режимов после распада СССР заставляет путинскую администрацию искать ресурсы для массовой поддержки в обращении к суррогатам идеологии групп, уже сошедших с политической сцены: идеологии социально-политического консерватизма, псевдотрадиционализма, догматического православия, показавших свое убожество и непродуктивность еще в конце XIX – начале XX века. Все усилия кремлевских политтехнологов (и еще массы жаждущих одобрения власти) сводятся к тому, чтобы подавить любые возможности рационализации и моральной переработки тоталитарного прошлого. Новых идей и смыслов вся эта идеологическая суета породить не может, но ее итогом оказывается стойкий каркас демагогии и официального лицемерия, блокирующего реальные общественные дискуссии о социальной проблематике и эволюции страны. Наиболее тяжелые последствия это имеет и будет иметь для всей системы социокультурного воспроизводства: деградирующие здравоохранение и образование. Примером здесь могут быть ускоряющееся сокращение медицинских учреждений, численности врачей, ограничение доступа значительной части населения к качественной медицине, растущая бюрократическая регламентация и бессмысленные споры о ЕГЭ, утрата интереса детей к учебе, стерильности школьной и университетской этики.

Еще очевиднее эти процессы проявляются в смысловом пространстве современной русской литературы, по существу, потерявшей своего читателя – объем читательской аудитории, в сравнении с поздним советским временем, сократился в несколько раз[18]. Массового читателя можно понять: преобладающими направлениями в современной премиальной литературе стали социальный садизм и мстительный мазохистский китч. Таковы, на мой взгляд, лучшие романы В. Сорокина, М. Елизарова, З. Прилепина, В. Пелевина, Р. Сенчина или обоих А. Ивановых – екатеринбуржца и «эстонца», Д. Данилова, Ю. Буйды, равно как и других авторов из очень длинного ряда лауреатов «Русского Букера», «Нацбеста», «Большой книги». Поэтому потеря читательского интереса к самоописаниям аномичного и дезориентированного сознания легко объяснима: фактически это никому не нужно, даже самим авторам, если исходить из буквального содержания их текстов[19]. Литераторы стали слоем маргиналов, утративших вместе с интеллигентской культурой свое место и чувство предназначения.

Труднее оценить отдаленные последствия такого положения дел: без системы социокультурного воспроизводства, ориентированной на высокие образцы идеализма, не имеет смысла даже надеяться на появление самостоятельного и ответственного индивида, хотя бы идеи такового, не говоря уже о реальном существовании и действии людей с чувством собственного достоинства, а значит, и стремлением к свободе, то есть к отстаиванию своих прав (собственности, информации, вероисповедания, эстетических пристрастий и т. п.). Низкая или слабая «валентность» ценностей (дефицит значений и смыслов личности) восполняется через этос «потребительского общества», со своей стороны порождая обоснованные подозрения в справедливости и достоинствах этого типа социальной гратификации, и развращенность коррумпированного чиновничества и депутатского корпуса, основных бенефициариев потребительского бума 2000-х годов. Сомнения, что характер потребления может быть эквивалентен «заслуге», достоинству, обусловлены чувством несправедливости действующей в путинской России системы распределения, отражающей не столько индивидуальные усилия и качество достижений (профессиональных, предпринимательских, человеческих), сколько близость к источникам административной ренты и наличие привилегий в распределении.

Причины массового консерватизма заключаются не в традиционализме как таковом, а в отсутствии представлений о том, каким должно и каким будет будущее страны в среднесрочной и дальней перспективе, за счет чего могут произойти желаемые изменения. Это заставляет большую часть населения упорно держаться за настоящее, оценивая его исключительно с точки зрения вчерашнего прошлого (то есть отталкиваясь в своих ориентациях и жизненных стратегиях от «худшего»)[20]. Ригидность (что точнее в плане дефиниций, чем понятие консерватизма) российского массового сознания – производная характеристика, следствие опыта выживания в условиях искусственной безальтернативности тактик и моделей поведения. Отсутствие выбора есть результат используемых авторитарным режимом технологий господства, целенаправленной социальной политики государства, не контролируемого населением и, следовательно, не испытывающего ответственности за свои действия. Фактически это приспособление к политическому, законодательному и экономическому произволу власти.

Симптоматика «исчезновения будущего» указывает на отсутствие идеализма, альтруизма, гуманности, то есть на незначимость понятий более высокого уровня, нежели собственно потребительское существование[21]. Без этого крайне необходимого фермента жизнедеятельность современного, то есть непрерывно развивающегося, общества, невозможна. Без него не происходит осмысления новых явлений и процессов в посткоммунистическом обществе, все новое воспринимается и осознается через сетку старых или квазитрадиционных категорий и понятий (геополитики, племенной или великодержавной этики, изоляционизма, антизападничества и т. п.). Возникающие нетривиальные явления и социальные механизмы организации общества, прежде всего – формирование потребительского общества при архаической системе государственного патернализма, не могут быть осмыслены или хотя бы фиксированы в массовом сознании. Для этого даже у «культурной» или «интеллектуальной элиты» нет ни языка, ни средств социальной маркировки или рационализации. В таких условиях обеднение угнетенной символической сферы (аморализм, игра на циническом понижении представлений о человеке, незаинтересованности в других) оказывается основным ресурсом и тактикой власти[22]. Поэтому в массовом сознании действует максима «понижающей адаптации»: ориентироваться не на что-то лучшее, а стараться не потерять то, что уже есть. Сохранение советских ценностных представлений обусловлено всем институциональным контекстом существования, и не в последнюю очередь – мало меняющимся характером работы репродуктивных и образовательных институтов, рутинным воспроизводством предшествующих советских культурных и символических ресурсов коллективной идентичности. А это значит – сохранением характера и способов социализации новых поколений[23].

Следствием такой идеологической политики мог быть лишь подъем аморфных, резидуальных представлений, оставшихся в массовой памяти от предыдущих эпох. Сама по себе кремлевская пропаганда не была бы столь результативной, если бы не атмосфера массовой потребительской культуры, которая в условиях размытого государственного патернализма играла роль катализатора консервативных настроений. Рассмотрим это подробнее.

1. Идеологические основания путинского консерватизма

Необходимость общей рамки понимания текущих процессов. Своеобразие современного русского национализма заключается в том, что это – национализм массового ресентимента, выросшего из травматического переживания тотального кризиса конца 1980 – начала 1990-х годов. Он захватил не только сферу экономики (резкое и продолжительное падение уровня жизни, закрытие предприятий или массовые неоплаченные отпуска, безработица, многомесячные задержки зарплаты и т. п.), но и всю институциональную систему советского «общества-государства»: организацию власти и управления, судопроизводства и права, культуры, стратификации и т. п. Распад советского порядка стал причиной обширных аномических процессов и длительного состояния массовой дезориентации, фрустрации и размывания коллективной идентичности. Можно привести в качестве примера не только общий развал государственной планово-распределительной экономики, вызвавший у основной массы населения смену (статистически чаще – снижение) социального положения[24], но также и утрату символической сопричастности к «великой державе» и порождаемого этим сознания превосходства над другими людьми и странами в силу идеологической миссии коммунистической империи и ее военной мощи[25].

Само по себе идеально-типическое понятие «национализм», если взять сухой остаток различных определений, предполагает лишь признаки массовой «веры в единство общего происхождения» (М. Вебер), представленные в мифах, исторической беллетристике, в метафорах «исторической памяти» или «исторического наследия», якобы общего для всех членов национальной общности, придающего им чувство «чести», «гордости», близкое к сословному сознание превосходства над другими или, по меньшей мере, обладания особыми качествами и достоинствами, которых не имеют другие народы. Эта вера поддерживается и воспроизводится благодаря коллективным (прежде всего государственным) ритуалам и социальным практикам, а значит, посредством принятых техник социализации, обеспечиваемых функционированием образовательных учреждений (поддержанию нормативного состава литературного языка и литературной культуры – «классики», преподаванию истории и обществознания) и других социальных институтов (армии, пропаганды, СМИ, религиозных организаций и т. п.).

Как логическая конструкция понятие национализма достаточно «пустое» (это – «концептуальный туман» или «концептуальная трясина», по выражению К. Гирца[26]), что позволяет нагружать его любыми значениями коллективности, которые вкладывают в него социальные акторы при апелляции к символическим значениям «национальности» и всегда с учетом перспективы других действующих лиц – как своих союзников, так и оппонентов, включая и воображаемых персонажей (например, «врагов», «союзников», «друзей»). В различных контекстах («дискурсах») это понятие обычно наполняется смыслами, привносимыми членами группы, идентифицирующими себя как общность по этническим признакам и всегда только в соответствии с определенными социальными интересами группы: борьбы за статус в иерархии, за общественное или государственное признание, за участие в распределении материальных или идеальных символических благ (казенных или иных доходов, привилегий, льгот, чести, превосходства, силы, благородства, «культурности» и пр.). Тематика национального всегда окрашена борьбой с другими реальными или воображаемыми акторами (соперниками, врагами, союзниками) за престиж, авторитет, власть, социальные позиции, за ресурсы или их защиту, стремлением к достижению идеальных целей, мобилизацией своих сторонников и дискредитацией противников и т. п.

Решающим элементом конструкций национализма следует считать институциональную базу «общности происхождения»: общность может быть представлена структурами общества (политической, экономической, классовой, сословной, этнической, конфессиональной, территориальной и т. п.), общины, негосударственными организациями «гражданского общества» или структурами государства. Последнее принципиально меняет националистическую идеологию, поскольку придает ей статус государственной принадлежности (подданства или гражданства), защищенной от критики и изменений силой легального принуждения к ее принятию и защите. Поэтому борьба за институционализацию «нации» (правовое закрепление особости национальной принадлежности) обычно носит выражено политический характер.

Общий тренд эволюции национальных представлений (как и многих других социальных определений и образцов) состоит в постепенном ослаблении аскриптивности в социальных характеристиках и усиливающейся универсализации значений, которые ранее считались «прирожденными», «естественными», а потому – неизменными, то есть природными – такими, как этническая или расовая принадлежность, пол, статус в социальной иерархии (принадлежность к аристократии)[27], в какой-то степени и религия, точнее – церковная или кастовая принадлежность. На протяжении ХХ века мы имеем дело с постепенным процессом размывания и перехода от этнического («примордиального») понимания национализма (единства по крови) к политическому или гражданскому национализму (единству граждан, открытой институциональной общности), то есть сдвига лояльности от одного типа общности (племенной, расовой, этнической, языковой, конфессиональной, локально-территориальной) к другой, предполагающей единство и солидарность по универсалистским критериям общественной причастности (политической, государственно-правовой, культурной)[28]. Второе не обязательно вытесняет первое, а скорее надстраивается над отношениями первого порядка, дополняя чувство ответственности перед следующими поколениями специфическим комплексом переживаний и сантиментов престижа национальной общности как государства, замещающего прежнее понимание сословной или родовой чести, в некоторых случаях – идеологическим сознанием особой миссии своего «народа» (нации)[29].

Политический национализм (общность происхождения равноправных граждан) невозможен без сложного и многообразного, дифференцированного «общества», «гражданского общества», то есть системы социальных связей, ассоциаций, объединений, союзов, основанных на солидарности акторов или общности их интересов, а значит – не имеющих в своей основе в качестве конституирующих отношения господства и подчинения. А потому политический или гражданский национализм сам по себе уже является симптом современного, то есть постмодерного, состояния общества. Концептуальные двусмысленности возникают потому, что попадающие в поле внимание исследователей феномены модернизации и, соответственно, строительства национальных государств исходят как нормы интерпретации из первых теорий национализма, построенных на опыте европейских политических движений к национальному государству.

Положение этнической общности в закрытых, иерархических системах оказывалось равнозначным «сословному» со всеми сопутствующими значениями «чести», «благородства», «превосходства» или, напротив, лишенности ценности, когда речь идет не о сопоставлении с другими «народами», «странами», а о принадлежности к «верхам» и «низам». В этом плане принадлежность к «народу» синонимична с общностью в «низости», «подлости» и других подобных социальных маркировках, указывающих на ее низкий статус или занятия, которые вызывали у других групп презрение, страх, отчуждение и порождали у членов общности чувство коллективного унижения, подчиненности, иногда – несправедливости социального порядка. Соответственно, появление в публичном пространстве свидетельств подобных отношений может служить более адекватным признаком многослойности социальных структур, сочетания архаических и модерных пластов регуляции, чем формальные характеристики государственных образований[30].

В условиях сильной и длительной дискриминации этнонациональной общности (или этноконфессиональной, этносословной группы, определенной по аскриптивным, то есть внешне приписываемым и не подлежащим изменению признакам), понимания отсутствия каких-либо реальных перспектив улучшения положения группы, тем более – сознания абсолютной безнадежности положения, у ее членов возникают утопические конструкции «национального» и, возможно, при некоторых обстоятельствах, эмансипационные идеологии нации, консолидация на основе идеи «освобождения» – от империи или другой угнетающей нации, доминирующей религии. Так было в Польше, в балтийских странах, у некоторых народов Кавказа и др.

Напротив, закрепление господствующих позиций властвующей группы может обосновываться поддержкой подданных, апелляция к аморфной массе которых строится на мифологии «общности их происхождения» с власти предержащими. Тем самым некоторые значения власти (приписываемые властью самой себе добродетели и воображаемые достоинства – героизм, патриотизм, готовность к самопожертвованию, высокая нравственность, бескорыстие, духовность и т. п.) распространяются на всех подданных.

Соответственно, присвоение социально депримированными группами символического статуса, которым наделены те, кто у власти, кто обладает ресурсами, благами, означает не просто постулирование их родственности (единства происхождения), но и намек на то, что и у низовых слоев также есть своя толика «чести», частные привилегии, права на преимущественное занятие некоторых социальных позиций (право на госслужбу, работу в правоохранительных органах или системе образования, продвижение по карьерной лестнице), которыми пользуются высокостатусные группы. Например, претензии на получение преференций при распределении социальных благ (в социальном обеспечении или медицинском обслуживании, получении жилья, работы и пр.). Квалификация русских как «государствообразующего народа» может выступать как основание для претензий на получение дополнительных льгот или преимуществ, то есть быть маркером социального неравноправия в низовых слоях.

Интеграция целого строится на сознании угроз (внутренних или исходящих извне) положению членов общности, возможной апелляции к власти за защитой (восстановлением справедливости) и необходимости ответной поддержки власти[31]. Доступным и понятным характер идеологического использования конструкции «национализма» делает только конкретизация латентных интересов «этнонациональной» или «национальной» группы. Никакой же общей теории «национализма» не может быть создано, поскольку весь смысл концептуальной работы в сфере исследования национализма заключается в сравнительно-типологическом описании своеобразия того или иного проявления или вида «национального» (движения, идеологии, институциональных практик), отталкивающегося от генерализованного понятия «национализма», получающего нормативный характер, но именно потому непродуктивного в эмпирическом плане. Хотя сами по себе интегративные представления о коллективном целом лишены определенности, они служат условием для экспликации исторического или политического представления о «национальном». Другими словами, конструкции коллективного целого могут быть развернуты в любом отношении, которые оказываются значимыми для институтов господства.

Поэтому эмпирическая типология национализмов требует учета идеологического или политического характера значений национального – тех смыслов, которые вкладывают действующие акторы в понятие национального целого: здесь могут быть значимы моменты территориальной целостности, а следовательно – скрытая апелляция к власти как к силе, удерживающей единство регионального управления, к значению государственного языка (культуры, истории, литературы), то есть контроля в школах над подрастающим поколением и т. п. Национализм может быть эмансипационным (подчиненным в первую очередь требованиям гражданского общества, ориентированным на модель национального государства), соединяясь при этом с идеологией модернизации, либо, напротив, защитным и компенсаторным (подчиненным интересам правящего режима в сохранении сложившегося порядка, как в России, или каких-то радикальных групп, претендующих на власть, как это было в Германии или Италии, даже во Франции в 1920–1930-х годах)[32].

Для наших целей – анализа процессов в посткоммунистической России (другие страны здесь выступают лишь как основание для сравнения) – в общем и целом достаточно такой дихотомии для первичной проработки эмпирического материала, получаемого в ходе социологических исследований общественного мнения.

В первом случае интересы коллективной консолидации предполагают освобождение этнонационального сообщества («народа», «нации») от империи или какой-то другой внешней силы, как это было в Восточной Европе в момент краха социализма или в короткий период распада СССР и «выхода» союзных республик из Союза или попыток руководства автономных республик РСФСР повторить их опыт (Чечня, Татарстан); во втором – массовые интересы связаны с задачей сохранения патерналистского государства, с иллюзиями в отношении него.

Ключевые идеологические моменты современного русского национализма тесно соединены с травматическим переживанием краха СССР и поражения в холодной войне, утратой статуса супердержавы, занимавшего центральное место в структуре коллективной идентичности русских. Сознание принадлежности к огромной стране, одной из двух самых мощных в военном плане, которую «раньше все в мире боялись и уважали», восполняло у «маленького человека» никогда не проходящее чувство повседневного унижения, сознание хронической бедности, бесправия и зависимости от наглой и деспотической власти. В этом отношении русский национализм, как бы ни различались его отдельные версии и течения, питается негативной энергией массового ресентимента, с одной стороны, и коллективной фрустрации, с другой. Он лишен образов будущего, обращен в мифологизированное прошлое и занят преимущественно поиском внутренних и внешних врагов, виновников краха империи (второго на протяжении ХХ века), деградации страны, неудавшегося демократического транзита, незавершенной модернизации и т. п.

Поэтому можно характеризовать идеологию русского национализма как хроническое изживание навязчивых комплексов национальной неполноценности, порожденных повторяющейся при каждом новом режиме неудачей модернизации общества и болезненным переживанием исторической драмы несостоявшегося национального государства. Эта идеология радикально отличается от задач национальной консолидации, коллективной мобилизации для освобождения от внешнего господства, как это было в странах Восточной и Центральной Европы. Русский национализм носит защитный, компенсаторный, утешительный характер, будучи «оборотной», теневой стороной слабеющего великодержавного сознания. Никаких целей развития он не выдвигает и выдвинуть не может. Такого рода идеологии активизируются всякий раз, когда разворачивается кризис политической системы, возникает проблема смены или переходного состояния власти, а значит – необходимость ее оправдания и легитимации. Самые влиятельные идеологические течения русского национализма выполняют чисто консервативную функцию – апологию наличной структуры господства, а не выработку политических целей национального развития[33]. Смысловые основания прославления (или критики) власти могут радикально различаться между собой: от ностальгии по советскому коммунизму до блеска и величия бывшей российской империи, от мифов о расовом превосходстве русских до православного фундаментализма.

В новейшей истории России было четыре волны национализма, идеологические ресурсы которых используются путинскими пропагандистами и в настоящее время:

1) появление в начале XX века первых русских националистических партий и движений, представивших философию русского национализма (после реформ Александра II и вызванных ими противоречий между архаической системой патримониального бюрократического господства и быстрым развитием капитализма, соответственно, появлением зачаточных форм гражданского общества, сословного и местного самоуправления);

2) националистическая легитимация тоталитарного государства в 1930–1940-х годах. Отказ от идей «перманентной мировой революции» и переход к «построению социализма в одной отдельной стране» означали своеобразную идеологию реставрации империи. Первоначально она была нужна Сталину для того, чтобы оправдать ликвидацию партийных функционеров предшествующего поколения («старых большевиков») и подкрепить установившиеся институты господства апелляцией к дореволюционным традициям. После Второй мировой войны русский имперский национализм стал основанием для установления защитных барьеров против проникновения западных идей, демократической культуры, воспитания русско-советского патриотизма в ходе кампании борьбы с космополитизмом;

3) в эпоху брежневского «застоя», наступившего после свержения Хрущева, русский национализм стал постепенно приобретать характер полуофициальной идеологии. Коммунистическая идеология, окончательно дискредитированная хрущевскими реформами и подавлением «Пражской весны», фактически умерла. Советское руководство от целей коммунистической экспансии перешло к задачам консервации советской системы (именно на этот период приходится время социализации нынешнего руководства России);

4) последняя волна русского национализма поднимается после прихода Путина к власти. Реформаторы и ориентированные на Европу либералы в правительстве вытесняются сотрудниками органов госбезопасности. Это время реванша советской номенклатуры за поражение начала 1990-х годов, восстановление, а затем и закрепление господства антидемократической, антизападно настроенной бюрократии с характерной для нее идеологией «сильного государства» и приоритетом государственных интересов, осуждением «разгула демократии в 1990-е годы» и западного либерализма.

Путинская идеология (восстановление морально-политического единства власти и народа) сводится к следующим тезисам: «стабильность» (несменяемость власти), преодоление «хаоса», вызванного ельцинскими реформами, «традиционализм» или «возрождение Великой России», особый статус православия и его значение в деле «нравственного воспитания» общества («духовные скрепы»), борьба с западным влиянием (на роль «агентов» которого кремлевские политтехнологи назначили организации гражданского общества и движения за правовое государство и права человека).

Признаки неотрадиционалистского поворота в политике Путина появились в 2004–2005 году, перед празднованием 60-летия Победы во Второй мировой войне, превратившемся в помпезный, растянутый на год церемониал государственного величия. Произошедшая смена персонального состава российской элиты, замена демократов на КГБешников и генералов требовали иной легитимации политики и власти. Путин выразил его в своей мюнхенской речи в феврале 2007 года как принцип противостояния России и Запада, противоречия между США, «стремящимися к мировому господству», и возрождающейся, усиливающейся России, которую именно поэтому западный мир воспринимает как конкурента, которого стоит опасаться. Оборотный смысл этой мифологемы, определяющей направленность новой политики руководителей России, сводился к утверждению зоны особых приоритетных интересов России («русский мир», то есть все постсоветское пространство), что предполагало принятие системы защитных мер и изоляцию от вмешательства западных стран («экспорта демократий»), утверждение принципа «многополярного мира», свертывания курса на построение правового государства, приоритетность национального законодательства и ограниченный суверенитет международного права.

Оправдывающая эту политику национальная идеология представляла собой эклектическое смешение всех предшествующих обоснований русского национализма: реабилитация Сталина и советской государственной системы сочетается здесь с прославлением царских министров и генералов, усиление милитаристской риторики – с православием и цензурой в сфере культуры, СМИ, образования; историософия и мистика с запретом на критический анализ советского прошлого.

Восстановление патриотической гордости – при отсутствии видимых достижений – могло происходить только за счет навязывания обществу представлений о враждебности окружающего мира. Населению, с одной стороны, постоянно внушалась мысль о том, что западные страны, в первую очередь США, стремятся ослабить Россию, расчленить ее, поставить под контроль ее сырьевые богатства, что Запад – это исторический враг, насаждающий чуждую русской культуре мораль и идеологию либерализма, прав человека, разрушающий основы государственной солидарности. С другой – шло и идет непрерывное самовосхваление, подчеркиваются особые качества «духовности», «открытости», миролюбия и доброты русских. Тем самым проводится идея изоляционизма и «особого пути» развития России, отличного от западной модернизации, необходимости опоры на собственные силы, автономное развитие экономики.

Восстановление тотальных структур массового сознания шло незаметно для самого общества. Можно выделить два типа реанимированных идеологем: первые характерны для «закрытого общества» (демагогия осажденной крепости), страны, находящейся во враждебном окружении, нуждающейся в особых средствах защиты, требующей особого режима существования (бдительности, заботы о национальной безопасности, территориальной целостности), вторые – риторикой государственного патернализма, вобравшей в себя как остатки социалистической идеологии и массовой политической культуры советского времени, так и элементы новой постсоветского времени – болтовню о социальном государстве, национальные проекты и т. п.

Процесс реставрации структур тоталитарного сознания шел постепенно, одни понятия и представления замещались другими или играли роль вводных образований для последующей их замены на собственно тоталитарные идеологемы. Так, борьба с терроризмом (порожденным неспособностью новой власти решать проблемы нового федеративного государственного устройства – перейти от унитаризма к федерализму) трансформировалась в борьбу с международным терроризмом, потребовавшим военного вмешательства во внутренние дела других стран и участия в войнах за пределами России. Борьба с мнимым влиянием Запада (угрозой со стороны НАТО, США и других стран) способствовала переключению внимания общества с внутренних проблем на внешние, обоснованию необходимости применения чрезвычайных мер – «укрепления государства» (то есть освобождения власти от общественного, в том числе – парламентского, партийного, публичного контроля), отмены свободы слова и информации, а значит – превращению правящей клики в суверенного обладателя государственной машины насилия и принуждения и права распределения национальных доходов.

Государственный патернализм: базовая структура постсоветского массового сознания. Внешняя политика – область наименее проблематизируемая массовым сознанием. Она даже номинально не подлежит контролю со стороны «общества». Другими словами, внешняя политика в России, с точки зрения общественного мнения, приобрела чисто символический[34] или церемониальный характер, став обязательным предметом всеобщей аккламации. Поэтому она (как и военная доктрина или доктрина национальной безопасности) полностью закрыта для рациональной дискуссии в обществе[35].

Внешняя политика квалифицируется либо как череда политических провалов у реформаторов и демократов – у Горбачева и у Ельцина, либо как область наиболее значимых достижений – у Путина. Без переходов и аргументов. Само по себе такое восприятие какой-то области жизни указывает на «сверхценный» характер происходящих в ней событий. Отсюда – невозможность спокойного и прагматического анализа, болезненная чувствительность к вопросам «представительства национальных интересов» и «защиты национального достоинства»[36]. Особая важность этой тематики связана с тем, что других возможностей выразить значения «всего целого», национального единства, кроме как представив свою страну в борьбе с другими странами и силами (соответственно, с исходящими извне опасностями и угрозами), нет. Взгляд на коллективное целое семантически возможен (допустим) лишь как точка зрения власти, руководства страны. В этом заключается суть идентификации «страна – власть», «Запад —Россия», «враг – “лишь бы не было войны”». Страна не существует как совокупность самодостаточных и достойных самих по себе граждан, а лишь как власть («государство»), руководствующаяся только своими интересами, а значит – обладающая полным суверенитетом в отношении неопределенного множества своих подданных.

Частые споры по поводу того, движется ли Россия в сторону национального государства либо остается по преимуществу империей, довольно схоластичны. Их суть – сведение своеобразия российской государственности к одному из общепринятых классификационных определений. Если же исходить из содержания массового сознания, стараясь выделить определяющие коллективные установки и конвенции относительно природы российского государства, то здесь доминантным признаком «государства» будет идея права на насилие, на принуждение, ничем иным не обоснованное, кроме самого статуса государства. Другими словами, российское понятие «государства» логически тавтологично, государство – самотождественно, самодостаточно. Сам акт высказывания о государстве (власти) определяет, конституирует, формирует значения подданного, гражданина, подчиненного, обывателя – человека, во всем зависящего от государства. «Национальность» здесь – не характеристика единицы из множества равнозначных субъектов, образующего все целое, а лишь маркировка принадлежности или отнесенности к одному из государственных таксономических классов обывателей, которые не могут сами по себе стать «политическим телом». Точно так же в понятии «империя» значимым и привлекательным остается только одна идея: это идея насилия, объединяющего все разнородные территории путем принуждения или завоевания. В ней нет других общих значений, кроме триумфа силы, героизма колонизационных завоеваний, милитаризма, права повелевания. Дело не в империи как конституционной форме государства или истории его возникновения, территориальном принципе организации и управления, а в принципе легитимности – суверенности субъектов насилия. Поэтому в российском контексте «национальное государство» – это синоним «государства подданных русской власти».

В этом отношении оно имеет общее, взаимосвязанное или пересекающееся содержание с понятиями «патернализм», «национализм», «консерватизм», «империя», «великая держава» и другими, аналогичными по функции. Правильнее было бы сказать, что они имеют родственное происхождение, у них общие корни или истоки, общая посылка: консолидация через насилие. Поэтому важнейший фактор национального или коллективного «единства» – это всегда объединение не «за», а «против».

В публичном поле могут быть представлены (допустимы) лишь успехи руководства страны, защищающего «национальные интересы России», или осуждение «преступных ошибок» предшествующего руководства – отдача Крыма, вывод советских войск из Германии, «беловежский сговор» и пр.[37]

Суть этих «интересов» сводится к трем пунктам:

а) актуальная защита режима, его сохранение, то есть обеспечение условий функционирования крупнейших корпораций, возглавляемых доверенными лицами из ближайшего окружения Путина (уравнивание интересов отдельных групп с интересами всего населения);

б) противодействие «экспансии Запада», в частности – расширению НАТО: подавление либеральных идей и ценностей демократии, отказ от приоритетности международного права, прав человека, всего, что противостоит смысловым основаниям репрессивных режимов, утверждение символического авторитета России в мире;

в) поддержание стабильности в «многополярном мире» (сотрудничество с консервативными, авторитарными или антизападными режимами как условие ослабления господства США, ЕС и других демократий).

С приходом Путина к власти населению упорно навязывается мысль о спасительности возвращения к национальным традициям, к ценностям патриотизма. Пропаганда подавала и интерпретировала любые действия Путина как исключительно персональный успех «национального лидера», получавшего «безусловное признание в мире»[38].

Такое положение остается вплоть до настоящего времени: область внешней политики признается всеми в стране (включая – что важно для понимания происходящего в России – и оппозиционных политиков) сферой наивысших достижений и успехов Путина. Как показывают опросы общественного мнения, Путин не добился серьезного прорыва в экономике; не смог решить по существу чеченскую проблему; провальной считается его борьба с коррупцией и преступностью; государство функционирует крайне неэффективно и т. п.[39] Но его международная политика, как признает российское общественное мнение, чрезвычайно результативна. Главное его достижение заключается в признании и восстановлении «авторитета России на международной арене»..

Взаимосвязь патернализма с национализмом очень глубокая – их роднит не просто резкое упрощение реальности (через устранение, вытеснение представлений о сложности, разнообразии, структурно-функциональной дифференцированности общества), но и язык понятий: патернализм апеллирует к органическому стилю мышления, к восприятию отношений людей с властью как квазисемейных, как бы родственных, воспроизводя вместе с тем иерархию соподчинений отца и детей, авторитет и безусловный статус главы дома или рода, признаваемый другими членами семьи, его право на принуждение в отношении всех «младших» или зависимых членов рода[40].

Таблица 1.1

Как вы считаете, с

может или не сможет большинство людей в России прожить без постоянной заботы, опеки со стороны государства?[41]

Патернализм постулирует неравноправие отношений господства, зависимости подданных от власти. Выражением этой асимметрии является «потребность граждан в заботе» о них власти, без которой они не могут существовать, в которой они нуждаются (табл. 1.1). Вместе с «заботой» вводится априорная антропологическая посылка о ценностной неполноте или ограниченной дееспособности частного человека и, напротив, превосходстве и суверенитете власти (держателей власти, то есть круга или группы лиц, апроприирующих и приватизирующих все ресурсы государства – от средств насилия и принуждения до прав собственности и распоряжения общим «богатством»). Государственный патернализм предполагает насилие и дополняет его функцию – ценностную дисквалификацию объекта насилия, проекцию на него представлений, отказывающих частному человеку, индивидуальности в ценности и значениях самодостаточности и автономности. Тем самым государственный патернализм (в разных его вариантах – от социализма до авторитаризма или тоталитаризма) присваивает права на определение условий ограничения свободы и прав отдельного человека. Он устанавливает приоритетность потребностей (вменяемую людям иерархию необходимого и желаемого) и интересов целого над ценностями автономной субъективности. Речь не только о налогах, но и о праве объявления войны или чрезвычайного положения, введения новых законов, ограничивающих пространство свободы граждан, доступности той или иной информации, образовании, мобильности и многом другом. Иными словами, речь идет о распределении вменяемых прав и социальных статусов.

Компенсируя эту неполноценность гордостью («честью») принадлежности к национальному целому, патернализм в социальном отношении равнозначен снятию ответственности с граждан. Лишь за властью остается право на «определение реальности», речевые конструкции действительности, которые позволяют пропаганде манипулировать общественным мнением. Однако это не означает, что такую ответственность действующий режим принимает на себя. Как показывает опыт начала второй чеченской войны или другие экстраординарные ситуации (теракты на Дубровке или в Беслане), высшее руководство страны (президент, правительство) всячески старается избежать этого, перекладывая ответственность на других подчиненных, отказываясь от правовых форм регулирования как самого конфликта, так и поведения в нем (не объявляя военного или чрезвычайного положения, которое требовали правозащитники во главе с С. А. Ковалевым, поскольку эти объявления ставили бы правовые рамки участникам конфликта, а значит – вводили бы ответственность за преступления против гражданских лиц, обращение с пленными и т. п.)[42].

Сдача субъективной ответственности обывателя государству одновременно задает и квазиперсоналистического «другого» – как союзника и партнера (Беларусь, Китай и т. п.), так и врага или чужого (США, Украина, Польша, балтийские страны), в массовом сознании предстающего как антипод России, то есть как субъект действия со своими желаниями, стремлениями, фобиями и т. п.

Другими словами, патерналистское сознание моделирует мир по образцу ослабленных или стертых традиционных или повседневных ролевых отношений в общине соседей, родственников, землячеств и тому подобных неформализованных, несовременных образований. Это не только отношения людей с властью в узком смысле, это конструкция реальности, включающая все коллективные конструкции единства, общности, национального «целого»: они все подчинены основной идее государственной власти, заботящейся о народе, но «заботящейся» монопольно, ни с кем не разделяя своего обладания средствами принуждения, то есть собственно инструментами власти. Причем власти, оставляющей за собой право определять, что есть «коллективное целое», что есть «право» (разводя тем самым «легитимность» и «легальность»), что есть «национальное» (опять-таки – «правильно национальное») и где границы этого «целого».

Консервативный национализм и авторитарный патернализм – это гомоморфные и гомологичные структуры сознания. Эффективность государственно-националистической демагогии обеспечивается тем, что фокус идентичности все время переходит с одного целого на другое, с власти – на ее негативную проекцию: врагов, других, чужих, на необходимость защиты от других или сопротивления другим. Иными словами, идеологические значения, латентно подразумеваемые, стерилизуют любые универсалистские представления и регулятивные системы (такие как мораль, формальное право, в особенности – международное или основанное на принципах защиты прав человека, его собственности, свободы, дееспособности и т. п.). Напротив, постулируется и требуется максимальная лояльность к власти, к государству, претендующему на монопольное представительство значений всего целого.

Поэтому спорадически проявляемое недовольство и раздражение, вызываемое неудовлетворенностью социальной политикой патерналистского государства, коррупцией «своих» чиновников или «неприкосновенных» членов ближайшего окружения Путина, при неразвитой правовой и представительской структуре институтов общества ведет не к организованному политическому протесту, а к стойкому ресентименту в отношении власти (обиды на власть) и усилению механизмов негативной идентичности (значений внешних угроз, опасности, исходящей от чужих, отрицания или девальвации базовых ценностных представлений, образующих структуру национальной идентичности). Националистический ресентимент поэтому не просто теснейшим образом связан с государственным патернализмом, а является другим выражением того же типа массового сознания.

Недовольство властью, обнаруживаемое у большей части населения, главным образом в социологических опросах, сохраняющих свой конфиденциальный и анонимный характер, не проявляется в формах открытой публичной или политической деятельности. Причины этому разные – покорность и страх, идущие от опыта выживания в тоталитарном и репрессивном государстве; привычная культура двоемыслия и лицемерия; терпение и сознание безальтернативности своего положения. Они – наследие привычных тактик поведения по отношению к принудительным порядкам (колхозной жизни, паспортной системы, прописке, закреплению рабочих в советское время на производстве и т. п.).

Таблица 2.1

Гордитесь ли вы нынешней Россией?

Однако зависимость от власти (даже при сохранении хронического недовольства ею гражданами в качестве частных лиц) может принимать превращенную, положительную форму – одобрения ими действующих порядков в качестве подданных национально-государственного целого, коллективных субъектов. В этой плоскости персонифицированная власть (национальный лидер, президент) становится символическим выражением социального целого, которое ассоциируется с патерналистским государством, а «дисциплина», принудительный «порядок», наличие «сильной руки» оправдываются «высшими интересами» страны. Одобряется не отдельный чиновник (даже высшего ранга), а авторитет «великой державы».

Хроническое сознание неполноценности, зависимости, унижения и порождаемый ими социальный ресентимент в таких условиях «снимается» лишь общим чувством национального величия. От 70 до 80 % считают себя патриотами России и гордятся тем, что живут в России[43]. Гордость же нынешней Россией высказывают несколько меньшее число опрошенных: в среднем за десятилетие – 55–62 %.

Социальное достоинство, то есть коллективное выражение или признание его «ценности», индивиду может быть придано лишь сознанием принадлежности к большому и сильному государству, «своей стране». Других механизмов его удостоверения обществом нет, поскольку в этом плане нет и «общества».

В подобном сознании нет ничего от права (в том числе и сознания своих прав), а стало быть – и от политического или гражданского национализма, есть лишь идеологически вменяемое «чувство силы», огромности ресурсов: территориальных, людских, мобилизационных, а стало быть – потенциала принуждения других. Поднятая пропагандой в 2014 году волна антизападных настроений сопровождалась переживанием гордости за Россию и еще более важным сознанием принадлежности к ней (табл. 2.1). Октябрьский опрос 2014 года дал самый высокий показатель «гордости» этого рода за все время исследований (86 %). На протяжении всего периода «крымской эйфории» 2014–2016 года 58–64 % были согласны с тем, что «Россия лучше большинства других стран».

Рост ксенофобии как симптом социальной напряженности и дезорганизации. За год до украинского кризиса и резкого поворота в российской политике социологические исследования «Левада-Центра» зафиксировали рост массовой диффузной ксенофобии, достигшей к октябрю 2013 года максимальных значений за весь 25-летний период исследований (1989–2014 годы, рис. 1.1). Таким образом ущемленное массовое сознание отреагировало на ликвидацию политики как пространства не столько открытой конкуренции политических партий, сколько связанных с ним публичных дискуссий о целях национального развития. Слабые демократические институты были заменены механизмами «управляемой» или «суверенной демократии». Прекратилось обсуждение социальных проблем, то есть цены и средств их решения, изложенных в политических программах как прокремлевских, так и оппозиционных партий. А это означает, что исчезло и сознание ответственности людей за проводимую руководством страны политику. Общество оказалось полностью отделено от механизмов принятия государственных и политических решений и лишено контроля над их реализацией. Социальное недовольство и напряжение, особенно сильное в провинции, не находило себе выхода, а значит, и не могло быть рационализируемым в ходе публичных дискуссий.

Следствием этой блокировки общественного мнения стало усиление чувства несправедливости установившегося социального порядка, сознание «испорченности», коррумпированности власти на всех уровнях, прежде всего – тех институтов, которые должны поддерживать правопорядок и защиту населения (местная администрация, полиция, суд и т. п.). Реакцией на искусственную склеротизацию власти стали не общественные движения, легальные и общепринятые политические формы самоорганизация общества, а все более частые столкновения отдельных групп населения с органами власти: забастовки, трудовые конфликты, обман строительными компаниями дольщиков, невыплаты зарплат, ДТП и другие правонарушения, совершаемые местными чиновниками, все чаще приводили к массовым акциям протеста, перекрытию дорог и т. п. А затем начались националистические эксцессы, погромы, хулиганские манифестации – выход на Манежную площадь московской молодежи в декабре 2010 года означал, что эти конфликты стали публичными. Они явились столичным выражением накопившихся напряжений, прорывавшихся в провинции и ранее – в Кондопоге, на Ставрополье и других местах. Это было лишь выходом на поверхность того диффузного и неоформленного недовольства властью, которое накапливалось после кризиса 2008 года, но принимало форму смещенной этнической агрессии и неприязни, основным объектом которой стали кавказцы и мигранты из Средней Азии. Впрочем, эти феномены обществом, не подготовленным к осознанию природы таких напряжений, воспринимались как отдельные иррациональные эксцессы.

Рис. 1.1. Как вы относитесь к идее «Россия для русских»?

Доля утвердительных ответов на вопрос: «Ощущаете ли вы сейчас в том городе, районе, где вы живете, межнациональную напряженность?», – увеличилась с мая 2005 года по октябрь 2013 года с 26 до 43 % (это максимум за все время измерений). После Крыма этот показатель снизился до 33 %, диффузная агрессия была канализирована на другой предмет – Украину. О возможности кровопролитных столкновений на национальной почве заявили в 2013 году 62 % (напротив, минимальный уровень тревожности, связанной с этническими конфликтами и опасностью погромов, отмечен был дважды – в октябре 2008 и летом 2014 года, 23 %, каждый раз после военных кампаний).

Рис. 2.1. Поддерживаете ли вы лозунг «Хватит кормить Кавказ»?

Лозунг «Хватит кормить Кавказ» на протяжении последних 3 лет поддерживали от 56 до 71 % россиян, возражали против него в среднем – 20–24 % (минимальный показатель неодобрения и несогласных с такой постановкой вопроса получен осенью 2013 года – 18 %). Украинский кризис оттянул на себя подавляемую агрессию, дав выход имперским страстям. Начиная с марта 2014 года, то есть после «Крымнаш», мнения о ситуации на Кавказе заметно улучшились, начала спадать диффузная агрессия в отношении мигрантов.

Особенностью подъема ксенофобии в последние годы стало то, что максимальные показатели агрессивного национализма и нетерпимости (по крайней мере – на словах) демонстрировали группы, обладавшие наибольшими социальными ресурсами – высоким социальным положением и уровнем образования, доходами, социальным капиталом, а значит, и большими возможностями влиять на другие слои населения. (Ранее носителями ксенофобии были социальные низы и периферийные группы населения.) Однако именно группы этого типа – условный средний класс, в котором значительную долю занимают чиновники и связанные с ними предприниматели, – раскололись после аннексии Крыма и присоединились к путинскому большинству.

Таблица 3.1

Какие чувства вы лично испытываете по отношению к выходцам из южных республик, проживающим в вашем городе, районе?

Риторика ксенофобии и необходимости борьбы с мигрантами была в центре предвыборных дебатов всех кандидатов на местных и региональных выборах летом 2013 года. Последующие события показали, что само по себе диффузное напряжение может канализироваться только в соответствии с имеющимися в массовом сознании идеологическими направляющими, играющими роль латентных силовых полей, векторов или «стрелок», по которым и будут протекать действия, массовое поведение, мотивированные групповыми (властей или подданных) интересами.

Параметры идеологического и политического самоопределения. Самые ранние исследования, затрагивающие тематику идеологических представлений, относятся к весне 1990 года, когда собственно забрезжила перспектива радикальных институциональных изменений. В общественном мнении тогдашнего советского общества такие варианты общественно-политического и государственного устройства, как «строй свободного капитализма» (который сегодня можно было бы отождествить с либеральными взглядами), были привлекательными (или казались реалистичными) всего для 6 % опрошенных. Основная же масса отдавала свои предпочтения «демократическому социализму» в духе перестройки, с сильным упором на социальную справедливость, уравнительное распределение и правовое государство (52 %) или туманной «шведской» модели социал-демократии и общества благосостояния (25 %). Возврата к сталинской системе хотели лишь 4 %, что, как и склонность к либерализму, можно считать взглядами маргинального меньшинства.

Таблица 4.1

Каким бы вы хотели видеть советское государство в будущем?

Апрель 1990 года. N = 500 (российская подвыборка во всесоюзном опросе).

Но уже к концу 1990-х годов значительная часть населения, разочарованная результатами гайдаровских реформ, разуверившаяся, дезориентированная и погрузившаяся в состояние глубокой фрустрации, депрессии, отказывалась от какой бы то ни было идентификации по идеологическим или политическим критериям. На вопрос (декабрь 1998 года): «Какой из действующих в России политических сил вы лично симпатизируете?», 42 % опрошенных заявили – «никакой» (а вместе с теми, кто затруднился с ответом, доля таких «индифферентных» составила 58 %); 22 % симпатизировали «коммунистам»; 10 % – «демократам», (то есть остаткам партии реформаторов, «правым»). Свою близость к «патриотам» (национал-патриотам или «крайне правым») обозначили 3 %; столько же – «правым центристам» (3 %); «левым центристам» еще меньше – 1 %, «социалистам» – 2 %.

Таблица 5.1

Как бы вы могли определить свои политические убеждения или склонности?

* В 2002 году – социалист / социал-демократ + зеленый. Открытый вопрос, ответы ранжированы.

Абсолютное дезориентированное большинство населения в конце периода российских реформ и перед приходом Путина к власти не поддерживало ни одно из действовавших тогда политико-идеологических течений, не идентифицировало себя с ними и не сочувствовало никому из их лидеров, дистанцируясь от большей части общественных организаций.

Поэтому легкость, с которой авторитарный режим подавил свободу политической деятельности и ввел цензуру в СМИ, объясняется в первую очередь отсутствием в массе населения явных политических убеждений и взглядов. Половина опрошенных в 1999 году и более 40 % в 2002 году не имели выраженных политических позиций или не смогли их артикулировать (табл. 5.1). Если нет убеждений, глупо ждать серьезного сопротивления со стороны общества. Контроль президентской администрации над основными информационными каналами был установлен уже в 2002–2004 годах. (Одно это уже может свидетельствовать о неразвитости, недифференцированности социума).

Поле политико-идеологических взглядов населения можно описывать как инерционное множество не очень определенных или диффузных представлений о «социализме с человеческим лицом», родившихся еще в середине 1960-х годов. Этот несколько гуманизированный советский вариант государственного патернализма предполагал наличие «социального государства», обеспечивающего «справедливое распределение национальных доходов», защиту неимущих и социально слабых групп населения[44].

Именно это коллективное подсознание, присущее поколению дефицитарной экономики брежневского застоя, определяло доминанту массовых идеологических представлений в постсоветское время. Основное умонастроение могло быть дополнено вариациями на те же темы патерналистского государства, а именно – каким образом можно достичь желаемого состояния. Одни респонденты считали свои взгляды «коммунистическими». Другие, примыкавшие к ним, говорили о себе как о сторонниках «твердой руки», способной навести «железный порядок» в стране, укротить коррупцию в среде бюрократии, подчинить олигархов, заставить их «перестать красть» и «вернуть награбленное народу», сделав бизнес «социально ответственным». Третьи определяли себя как людей с русско-патриотическими убеждениями (по сути, имея в виду ту же самую организацию власти, но ориентированную на приоритеты русских). Четвертые называли себя «аграрниками» и т. п.

Людей, сознательно ориентированных на западные модели правового государства, разделения властей, защиту личных свобод, прав человека и других принципов современного демократического общества, насчитывалось (и насчитывается на всем протяжении последних 15 лет) сравнительно немного: от 7 до 12 % взрослого населения (максимум 15 % в отдельные моменты).

Поэтому можно сказать, что доктрина «суверенной» или «управляемой демократии» В. Суркова фактически ничего не искажала в этом понимании массами положения вещей, хотя и отдавала самым циническим образом риторическую дань иллюзиям либералов и демократов времен перестройки и гайдаровских реформ. Последующая политика лишь закрепила это состояние: медленное удушение конкуренции политических партий, ограничение интернета и информационного пространства, прессинг по отношению к общественным движениям и организациям гражданского общества, а стало быть – сокращение сферы публичных дискуссий до аудитории нескольких независимых изданий и интернет-порталов.

Таблица 6.1

Каких политических взглядов вы сейчас придерживаетесь?

N = 1600. В % к числу ответивших.

Имеет смысл подчеркнуть одно обстоятельство: действия режима сами по себе не могут быть объяснением, почему российскому обществу присуща такая степень неопределенности, невыраженности идеологических взглядов и позиций населения. Способны как-то охарактеризовать или идентифицировать свои идеологические установки лишь около половины опрошенных (это весьма устойчивый показатель, мало меняющийся на протяжении последних 10 лет). Однако открыто высказывать свои убеждения, даже чисто виртуально, готовы еще меньше – 40–43 %. Большая часть предпочла бы ретироваться при необходимости публично отстаивать свои взгляды.

Идеологическое разнообразие российского общества постоянно подвергается стерилизации, хотя, строго говоря, уничтожать надо было бы немногое. Последующие замеры подтвердили значимость этого вывода и устойчивость массового поведения (а значит – неизменность институциональной организации общества).

Сторонники социалистических воззрений преобладают во всех социальных средах (колебания не превышают допустимой статистической ошибки в 3,7–4 %); их чуть больше только среди бюрократии (руководителей, специалистов, служащих), убежденной в важности сохранения распределительной роли государства, людей с достатком. Приверженность к другим взглядам меняется в разных социально-демографических группах. «Коммунисты» представлены главным образом пожилыми и малообразованными респондентами, пенсионерами, людьми с низкими доходами. Напротив, либералов больше среди более молодых людей (от 18 до 40 лет), среди жителей столицы, предпринимателей и руководителей. «Националистами» чаще называют себя более молодые, образованные, амбициозные жители крупных городов, занимающие более высокие социальные позиции (предпринимателей, руководителей) а также силовики, низовая бюрократия (служащие), то есть те группы, которые явно испытывают дефицит ценностей коллективной идентичности.

Таблица 7.1

Социально-демографические характеристики респондентов с различными политическими взглядами

В % к числу ответивших.

Демократическая модель государства западноевропейского типа собирала предпочтения самой большей части опрошенных на протяжении почти 20 лет (начиная с 1989 года), когда сотрудники «Левада-Центра» (тогда – первого ВЦИОМ) начали проводить соответствующие измерения[45]. Социалистическая модель, напротив, медленно теряла свою привлекательность. Начиная с середины 2000‐х годов ее выбирали вдвое меньше опрошенных, чем во второй половине 1990-х годов, когда возвращение к советской системе многим казалось единственной возможностью выхода из кризиса или его преодоления. Даже общий подъем после присоединения Крыма великодержавных или постимперских настроений не обернулся особым усилением ностальгии по СССР, хотя некоторый рост предпочтений этого плана следует отметить.

«Нынешняя система» (авторитаризм путинского образца) не выглядит убедительной и привлекательной для большинства россиян (табл. 8.1), несмотря на всплеск патриотических чувств (опрос весной 2014 года в сравнении с проведенным годом ранее дал незначительный прирост ответов этого рода: с 8–10 % в 2006–2013 годах до 15 %)[46].

Таблица 8.1

Если говорить в идеале, какой бы вы хотели видеть Россию в будущем?

Оптимистов (тех, кто верит, что Россия в состоянии стать такой же развитой страной, как ведущие европейские страны или США, Япония или Канада) не слишком много. Но еще меньше тех, кто пессимистически смотрит на будущее России. «Страна будет бедной и отсталой» – так считают в среднем 2 %; максимум (10 %) приходится на лето 2013 года, отмеченное депрессией среди противников режима после спада протестного движения. От 3 до 7 % опрошенных полагают, что Россию ждет распад. Для россиян характерна скорее неопределенность в представлениях о будущем своей страны. Доля «затрудняющихся ответить» хотя и снизилась за 20 лет с 41 % (в 1994 году) до 30 % (в 2014 году), но все равно остается самой большой по числу ответов, превышающей любой другой содержательный вариант, или (в другой версии опросника) равной одному из вариантов ответа.

Приводимые ниже изменения в формулировках вопросов анкеты практически не меняют полученных результатов.

Таблица 9.1

Как, по вашему мнению, скорее всего, будет жить Россия лет через пятьдесят?

Таблица 10.1

Какой, по вашему мнению, станет Россия лет через пятьдесят?

Пессимистические оценки чаще давали полярные группы: самые активные и образованные горожане, чаще даже москвичи, более обеспеченные и достижительски ориентированные (в том числе и предприниматели), с одной стороны, и бедные малообразованные жители села. Напротив, середина демонстрировала максимум уверенности в том, что все будет как в «нормальных странах», богатых и развитых. Наибольший оптимизм и иллюзии относительно будущего проявился у учащихся, полагающих, что все идет к лучшему, так, как надо, все устроится само собой (даже без их участия).

Таблица 11.1

Государством какого типа вы хотели бы видеть Россию в будущем?

N = 1600.

В кризисные периоды нарастает стремление дистанцироваться от Запада, после кризиса, напротив, – «желание сотрудничать» с ним или, по меньшей мере, поддерживать те же отношения, что и до кризиса (табл. 12.1). Резко усилившаяся с началом украинского кризиса антизападная пропаганда заметно (более чем в 2 раза) повысила уровень негативных установок в отношении Запада[47].

Факторы, блокирующие способность к рационализации политического сознания: национальный лидер и особый путь. Различимыми все описанные выше предпочтения становятся лишь на фоне довольно большой части населения, которая не в состоянии артикулировать свой выбор желаемой модели или образца государственно-политического устройства. Те респонденты, которые отказываются от самых распространенных клише (приведенных выше), склонны к негативному варианту выбора (они указывают, что у России «свой особый путь» – 17 %) или откровенно заявляют, что им все равно, какая в стране система власти, лишь бы им и их семьям было хорошо и спокойно (в марте 2014 года – 22 %). В сумме эти две категории респондентов плюс «затруднившиеся с ответом» (на вопрос о предпочтительном типе государства) составляют примерно половину опрошенных – от 44 до 57 %, в среднем – 50 % (табл. 12.1).

Таблица 12.1

Как вы считаете, России сейчас следует укреплять отношения с Западом или дистанцироваться от него?

Это общественно апатичная, отчужденная от политики, инертная масса и является основой политической системы в России[48]. Ее размеры – условие устойчивости авторитарного режима, требующего от населения не поддержки, а отсутствия сопротивления, минимальной демонстрации лояльности власти. Сумма позитивных оценок Путина, достигшая максимума к 2008 году, почти всегда (за исключением 2007–2008 годов) была меньше, чем сумма безразличных мнений о нем (в среднем это соотношение составляло 36 к 48 %), однако вес позитивных мнений почти всегда был существенно больше, чем доля негативных оценок: последняя в среднем составляла 13 %, но в годы массовых протестов поднялась до 23–24 % и на тот короткий момент превышала сумму положительных высказываний (табл. 13.1).

Таблица 13.1

Считаете ли вы, что руководство России должно стремиться к сближению с США или нужно соблюдать дистанцию в отношении с ними?

Рис. 3.1. Согласны ли вы с мнением, что население России уже устало ждать от Владимира Путина каких-то положительных сдвигов в нашей жизни?

Само по себе столь высокое позитивное отношение к власти, в данном случае персонально к Путину, не может объясняться прагматическими соображениями или оценками его реальных практических достижений в конкретных областях государственного управления: в экономике, в борьбе с преступностью и с коррупцией бюрократии, уменьшением бедности и в защите социально слабых групп. Такое отношение вытекает главным образом из восприятия символического статуса обладателя высшей власти – переноса на него массовых иллюзий и ожиданий, наделение его теми достоинствами, которых лишен обыватель. Он – воплощение всех возможностей, ресурсов, благ, которыми может распоряжаться по своей воли и разумению, он, как и российская казна, не имеет рациональной меры, это почти всемогущество, которому принудительно приписывается благая воля (за неимением другого в реальности).

Таблица 14.1

Какими словами вы могли бы обозначить свое отношение к В. Путину?

Респондентам предлагалась карточка, и они могли дать только один ответ.

По существу, этот механизм – вменение обладателю высшей позиции в иерархии различных достоинств – обратная сторона подавленности или неразвитости институциональной системы российского общества, вынуждающего наделять суверена воображаемыми достоинствами и ценностями, превращать его в идеализированный образ коллективных самих себя («идеальное мы»). Но именно поэтому интенсивность выражения этих позитивных чувств к авторитарному лидеру достаточно низкая: даже на максимуме поддержки Путина, который приходится на 2007–2008 годы (до наступления кризиса 2008–2009 годов), симпатии к нему лично выражали не более 30 % населения. Несущая же конструкция системы авторитарного господства – равнодушное отчуждение (сумма установок «нейтральное, безразличное» отношение + «не могу сказать о нем ничего плохого», табл. 14.1). Иллюзии относительно первого лица выстроены из идеализированного и дистанцированного отчуждения, отказа от собственной активности, ответственности, из сознания, что «сделать ничего нельзя», «я не за что не отвечаю», «пусть отвечает начальство».

Таблица 15.1

Могут ли такие люди, как вы, влиять на принятие государственных решений в стране?

Для проверки гипотезы о существовании разных типов русского национализма в марте 2014 года был проведен опрос общественного мнения, в ходе которого, по разработанной Э. Паиным и его коллегами методике, респондентам были заданы вопросы-тесты на идентификацию с различными политическими слоганами. В сентябре того же года эти вопросы были повторены в регулярном ежемесячном исследовании (табл. 18.1–19.1).

Таблица 16.1

Могут ли такие люди, как вы, влиять на принятие решений в своем регионе, городе, районе?

Таблица 17.1

Готовы ли вы лично более активно участвовать в политике?

Преамбула диагностических вопросов гласила: «Представьте себе, что вы вышли на городскую площадь и там увидели колоны демонстрантов с различными лозунгами»[49].

Таблица 18.1

1. Какие из этих лозунгов наиболее близки лично вам?

2. К колонне с какими лозунгами вы бы скорее присоединились на демонстрации или митинге?

N = 1600, ответы ранжированы.

Результаты первого замера, проведенного в начале антиукраинской кампании, принципиально не отличаются от сентябрьского опроса, когда уже стали заметны признаки ослабления поднятой волны национального возбуждения. А это значит, что политико-идеологические установки устойчивы к колебаниям политической конъюнктуры, что на них не влияют механизмы массового возбуждения, пропаганды или влияют не так сильно, как можно предполагать. Другими словами, действие пропаганды в очень ограниченной степени основывается на политических взглядах и убеждениях респондентов.

Интерпретация этого обстоятельства может исходить из разных оснований, в том числе и методических соображений о неадекватности формулировок подсказок. Но я бы здесь принял во внимание лишь две версии объяснения, кажущиеся расходящимися:

1) выделенные в интернете типы идеологических течений оказались не релевантны (или не слишком значимы) для основной массы населения, откликнувшейся на усилия пропаганды; они отражают систему взглядов, «нормальную» для спокойного времени;

2) для приведения общества в возбужденное состояние (состояние националистической или патриотической эйфории) кремлевские политтехнологи использовали другие мотивы и смыслы, лишь косвенно затрагивающие перечисленные выше идеологические установки.

Пропаганда, нацеленная на дискредитацию не только самого украинского демократического движения (строительство национального, европейски ориентированного правового государства), но и на разрушение притягательности и силы европейских ценностей в целом, была направлена против российского антиавторитарного движения. Она била по другим чувствительным точкам массового коллективного сознания, более важным и лежащим глубже, чем декларативная идентификация с «русскостью» или «либерализмом» и т. п. Пропаганда затрагивала базовые механизмы идентификации даже не на уровне «свои / чужие», а «человеческое / нечеловеческое», то есть актуализировала значения, которые управляли воспроизводством самих норм «естественности», жизни и смерти. Около половины (45–46 %) опрошенных не идентифицирует себя ни с одним из лозунгов. Если усилить степень идентификации с той или иной идеологической позицией (не просто выражение сочувствия, но и поддержка, пусть даже вербальная, в виде участия в демонстрации под такими лозунгами), то мы получаем дальнейшее и весьма заметное сокращение доли идентифицирующих себя как общественно ангажированных людей (масса инертных увеличивается до 57–60 %). Расхождения между «близостью» и «готовностью присоединиться» в точности повторяются в сентябрьском опросе (последовательно по лозунгам: «я – русский» – минус 11 %; красный популизм – минус 5–6 %; остальные – минус 4–5 %).

Таблица 19.1

Какие из этих групп лозунгов наиболее близки лично вам?

Без затруднившихся с ответом.

Кросс-табулярное сопоставление ответов респондентов свидетельствует, что идеологические предпочтения населения России достаточно аморфны и диффузны, поскольку значительная часть респондентов готова сочетать разные установки, не видя в этом для себя большой проблемы или противоречия. Так, например, каждый третий «русский националист» считает себя сторонником Путина и одновременно готов поддержать постсоветскую популистскую риторику «народовластия», передела собственности и некоторые другие лозунги коммунистов-зюгановцев, но также – хотя и в несколько в меньшей степени – «европейский выбор» России (табл. 18.1–20.1).

Таблица 20.1

К колонне с какими лозунгами вы бы присоединились на демонстрации или митинге?

Без затруднившихся с ответом.

Степень готовности к «мобилизации» или степень консолидации различается у респондентов с разными идеологическими позициями. Более сильной мотивацией характеризуются русские националисты (у них самотождественность / готовность открыто демонстрировать свои взгляды, выйти на площадь охватывает 53 % всех тех, кто разделяет такие убеждения) и просоветские популисты (сторонники прямого народовластия, «Советов», «советской демократии» – 57 %). Либеральные взгляды не только кажутся менее распространенными, но и более слабыми в смысле интенсивности выражения (лишь 39 % этой и так весьма малочисленной фракции прозападно настроенных либералов готовы выйти с лозунгами). Такой показатель может служить косвенным признаком аморфности этой среды, отсутствия выраженного фокуса и значимости такой структуры идентичности (расплывчатости не только позитивного условия, но и негативного фактора идентичности, например четко выраженного образа врага).

Таблица 21.1

Социально-демографические характеристики респондентов, которые определились со своей идентичностью / присоединились к другим близкими лозунгами:

(Русские) националисты отличаются полярностью характеристик (к ним тяготеют как самые необразованные и бедные, так и самые образованные и обеспеченные респонденты, жители Москвы и больших городов, рабочие и безработные, самые молодые и сорокалетние), но готовность «действовать» (в данном контексте – открыто присоединиться к виртуальной колонне с этим лозунгами) меняет характеристики их ядра. Здесь более твердыми в своих убеждениях оказываются рабочие, служащие и безработные, жители Москвы, заметно больше здесь и обеспеченных респондентов.

Путинисты: этот массив составляют преимущественно женщины (их почти в полтора раза больше, чем мужчин – 20 и 12 %), а также бедные пожилые люди, скорее даже со средним специальным образованием, с умеренным достатком, жители больших городов. Чаще готовы выйти на демонстрацию в поддержку Путина главным образом жители больших городов, особенно – силовики. Но, в принципе, в этой категории опрошенных заметно резкое снижение готовности к каким-то действиям, включая даже выражение солидарности с властью, все социальные экспликации смазаны.

Либералы – самые успешные и адаптированные к изменениям респонденты, относительно молодые (но не самые молодые), обеспеченные, успешные предприниматели, руководители, чаще – москвичи.

«Коммунисты» (просоветский популизм) – преимущественно люди старших возрастов (63 % из них старше 55 лет и еще четверть из них – 40–50-летние люди), малообеспеченные, пенсионеры.

Негативный горизонт. Отсутствие выраженных идеологических или политических позиций обусловлено глубокой фрустрацией, вызванной институциональными изменениями в постсоветское время, разочарованием в результатах реформ, проводившихся в конце советского правления и после краха СССР, что можно интерпретировать как следствие неадекватных и завышенных ожиданий от смены политической системы. Однако сама по себе стертость идеологических или политических установок не есть «естественное» положение вещей, это результат неразвитости социальной структуры российского общества или, точнее, наследие советского времени – подавление социально-структурной и функциональной дифференциации, характерной для позднего тоталитаризма (брежневского застоя, политики достижения «социальной однородности» социалистического общества).

В том, что господство коммунистического режима принесло нашей стране и народу «больше хорошего, чем плохого», уверены 43 %, «больше плохого» – только 15 %, остальные не могут сказать что-либо вразумительное[50].Такое снижение негативных оценок советского прошлого обусловлено не только путинской пропагандой; это свидетельство моральной несостоятельности российского общества, неспособного рационализировать свое прошлое, в том числе дать этическую оценку как преступлениям государства против своих граждан, так и граждан, поддерживающих или участвующих в этих преступлениях. Именно это обстоятельство – дефицит моральной ясности или собственно аморализм общества – определяет стерильность идеологии и отсутствие других механизмов консолидации, кроме негативной, чаще всего и эксплуатируемой властями для обеспечения сохранения системы господства.

Институциональные изменения – «перестройка», инициированная Горбачевым, гайдаровские реформы рассматриваются преимущественно негативно.

Таблица 22.1

Как вы думаете, объявленная в 1985 году политика «перестройки» принесла в целом России больше пользы или больше вреда?

Март 2014 года.

Чем старше респонденты, тем более категоричными оказываются негативные ответы: у молодых соотношение +/– составляет 0,65, у пожилых – 0,24, у образованных – 0,5, у людей с неполным средним образованием – 0,3. Более толерантны в этом плане москвичи (0,81); хуже всех оценивает итоги перестройки «индустриальная Россия» и село (0,3). Единственная группа, которая оценивает перемены позитивно, – это предприниматели (1,47), к которым приближаются директорский корпус и студенты, хотя и у них баланс остается отрицательным. Хуже всех относятся к историческим изменениям последних 20 лет безработные (0,15), пенсионеры и силовики (0,3).

Таблица 23.1

С какими из следующих мнений по поводу реформ, начатых в 1992 году правительством Е. Гайдара, вы бы скорее согласились?

Столь же негативно, если не еще хуже, оцениваются общественным мнением в России и результаты гайдаровских реформ, и сам переход к рыночной экономике и его издержки. Даже делая поправку на демагогию коммунистов и их агрессивную критику Ельцина и демократов, на обличения путинской пропаганды «лихих девяностых» как способа самолегитимации Путина, все равно остается несомненным тот факт, что опыт трансформации тоталитарной политической и планово-директивной распределительной системы в экономике носит крайне травматический характер.

Положительное отношение к реформам демонстрируют лишь обеспеченные молодые люди, а также москвичи; признают ее болезненный, но необходимый характер опять-таки москвичи, в более общем плане – образованные, обеспеченные респонденты[51].

Негативные последствия изменений чаще подчеркивают пожилые респонденты, жители больших (индустриальных) городов и сел, малообразованные и бедные люди; в социально-профессиональном плане выделяется своим критицизмом и негативизмом бюрократия (руководители, специалисты, служащие), а также значительная часть бизнесменов (про которых можно сказать, что они вышли из той же среды советских директоров, что и бюрократы, и сохранили свою генетическую связь с советским чиновничеством).

Собственно либералов, то есть людей, ясно понимающих смысл свободы и институциональных реформ, проведенных правительством Гайдара (при всей их противоречивости и неполноте, незавершенности), в России насчитывает 5–7 %. Это ядро прозападно настроенных интеллектуалов и демократов окружено еще примерно 20 % населения, то есть людьми, ориентирующимися на них время от времени и разделяющими в некоторых отношениях их мнения и оценки ситуации.

Таким образом, мы имеем дело не с новыми взглядами и убеждениями (которых не возникло с тех пор), а с эрозией прежних, в ослабленном виде — с инерцией массовых установок, поляризованных мнений и ориентаций, значимых в середине 1990-х годов, но сегодня утрачивающих прежнюю четкую структуру. Основная масса политически акцентированных представлений носит либо ретроориентированный характер (постсоветские популисты, левые, обращенные в прошлое, увлеченные риторикой уравнительной справедливости; националисты, подчеркивающие величие прошлых достижений страны – царской империи, сталинской или послесталинской супердержавы, колониальной экспансии), либо направлена на настоящее положение вещей, то есть на идентификацию с действующим авторитарным режимом Путина.

Едва ли такой вывод вызовет удивление, если учесть выжженность политического поля и отсутствие возможностей серьезной публичной проработки идеологических вопросов. Политические партии не только последнего времени (начиная с введения «суверенной демократии»), но и более раннего времени, кроме недолгого периода первой половины 1990-х годов, были не в состоянии артикулировать подобные проблемы. По глубокому убеждению населения, политические партии, родившиеся из развала советской номенклатуры, выражают не интересы широких слоев российского общества, а лишь путинского окружения и тех сил, на которые опирается его система господства – силовиков, крупной бюрократии и ассоциированного с ними олигархического госкапитализма. В общественном мнении они представали либо как созданные администрацией Кремля бюрократические электоральные машины, либо как клановые группировки, формирующиеся для борьбы за распределение казенного пирога, или клики, образованные для демонстрации поддержки власти; в лучшем случае – они расценивались как кадровый ресурс управленческого аппарата или средство контроля за ним со стороны высшего руководства страны.

Это заключение одновременно означает, что у российского общества нет идеи или образа будущего, более того – действуют внутренние механизмы, подавляющие подобные стремления и движения. Речь в данном случае идет не о выработке утопических представлений (которые возникают при определенных условиях в группах социальных «парий», лишенных прав и возможностей защиты), а о возможностях публичной артикуляции проблем и массовых интересов, общественных дискуссиях о способах их представления, то есть о механизмах политического целеполагания, включая и предлагаемые решения подобных задач разными партиями и общественными движениями, организациями гражданского общества. Стерилизация публичного поля ведет к стагнации в общественной жизни и массовому равнодушию к политике.

«Особый путь». Игра в «особый путь» (или конструкция псевдоистории державы, эрзац-истории) содержит, с одной стороны, латентный тезис о несостоявшейся нации, провале модернизационного перехода, с другой – посылку об «особых отношениях» людей с властью, неконтролируемой ими[52]. Такая структура самоидентичности снимает чувство неудовлетворенности собой, зависимости от внешних сил, сознание своей неполноценности, возводя одновременно ресентиментный барьер по отношению к Западу.

Ответы респондентов о значении понятия «особый путь» распадаются на три категории, разные по своему функциональному смыслу. Первая (позитивная) категория содержит установки государственного патернализма (самопожертвование граждан ради государства, «моральная» сторона подчинения). Вторая характеризуется наличием барьеров «свои / чужие», угрозой «врага», изоляционизмом и антизападничеством (в функциональном плане эти символы дополняют первую группу значений)[53]. Третья категория содержит негативные определения статуса России, пустое или контекстуально определенное, наполненное латентными идеологическими подстановками словосочетание. Большая часть этих респондентов не имеет представления о том, в чем этот «особый путь» заключается. Небольшое число опрошенных (главным образом – либералов) резко негативно относится к этой идее, справедливо полагая, что такого рода идеологемы образуют ресурс для демагогии властей, блокирующих всякую мысль о возможности демократии в России.

Таблица 24.1

Когда вы слышите об «особом российском пути», что прежде всего приходит вам на ум?

* Сумма ответов больше 100 %, респонденты могли дать больше одного ответа, ответы ранжированы.

Во всяком случае, смысловая направленность этого понятия определяет его функцию: служить барьером против ценностных значений «других», быть условием для негативной идентичности.

Важно еще раз подчеркнуть, что в идее «особого пути» нет позитивного образа будущего – содержательного наполнения конца «пути», идеи национального развития, нет понятия целеполагания. Акцент делается именно на сохранении отношений подданных к власти, а не власти к подданным[54].

2. От кризиса легитимности 2011 года к консолидации вокруг власти: смысл антиукраинской политики

Функции «врага». Высокий уровень массового одобрения аннексии Крыма[55] и российской политики по отношению к Украине, поразивший многих западных наблюдателей, часто связывается ими с подъемом русского национализма, выразителем которого, как считают эти политологи, и явился Путин.

Однако рост национализма в России не был спонтанной реакцией общества на события в Украине. Еще летом 2013 года антиукраинские настроения были на сравнительно низком уровне – в точке спада после волны антиукраинских настроений, поднятой российской пропагандой из-за сдержанной позиции правительства Украины в ходе российско-грузинской войны 2008 года и последовавшей за тем «антиоранжевой» кампании во время выборов в 2009 году (рис. 5.1). Европейский выбор Украины сам по себе не вызвал тогда какой-либо враждебности в российском обществе, чего нельзя сказать о российской власти. Большинство россиян считали в октябре – ноябре 2013 года, что России не следует вмешиваться во внутриукраинские дела, тем более – оказывать военное давление на одну из сторон конфликта.

Рис. 4.1. Как вы в целом относитесь к Украине? (1998–2014 годы)

Зависимость и последовательность событий (возбуждения патриотической волны и враждебности к Украине – действия российского руководства) здесь иная: падающая поддержка в российском обществе авторитарного и коррумпированного режима Путина заставила Кремль искать средства (и источники) для дискредитации оппозиции внутри России и подавления гражданского общества, выступающего с острой критикой власти.

Причины роста недовольства в стране выявлены и проанализированы. Экономический кризис 2008–2009 года посеял в обществе сомнения в способности Путина обеспечить устойчивый рост экономики и доходов населения. Начиная с 2010 года поддержка политического руководства страны, состоящего из бывших сотрудников КГБ, ослабла и устойчиво снижалась вплоть до января 2014 года. Внешним выражением растущего массового недовольства стали демонстрации протеста 2011–2013 годов в крупнейших городах, принимавшие все более антипутинский характер. При этом факторы делегитимации режима принципиально различались в разных социальных средах.

Рис. 5.1. Индекс отношения жителей России к Украине и жителей Украины к России (разница между положительными и отрицательными оценками плюс 100)[56]

Бедная и депрессивная российская провинция с колоссальным трудом адаптируется к рыночной экономике. В первую очередь это относится к средним и малым городам, которые не могут освободиться от инерции отраслевой структуры советской милитаризированной экономики, поскольку именно в них размещались промышленные предприятия, обеспечивающие ВПК. Еще тяжелее ситуация в сельской местности, особенно в центральных и северных регионах, захваченных процессами депопуляции, оттока молодежи. Стареющее и потому крайне консервативное сельское население цепляется за остатки колхозной системы, не обладая достаточными ресурсами для изменения образа жизни. Население провинции отчетливо сознает, что рыночная экономика несет с собой угрозу катастрофы для монопромышленных городов, неконкурентных и обреченных на деградацию и вымирание без помощи государства (государственных заказов, дотаций, регулирования цен, пособий малоимущим семьям и т. п.), то есть без хотя бы частичного возвращения к практикам государственного патернализма, характерного для позднего СССР. Поэтому в этих группах (составляющих две трети населения России) преобладают антиреформистские и антимодернизационные настроения; сильны представления о том, что крах советской системы был вызван искусственно, что это результат заговора западных держав, одержавших таким образом победу над Советским Союзом. Идеи демократии и либерализма, правового государства, разделения властей, прав человека наталкиваются здесь не просто на непонимание, но вызывают сильнейшие сопротивление, поскольку они ассоциируются с тяжелейшим переходным периодом и кризисом 1990-х годов, сопровождавшимся глубоким падением жизненного уровня населения страны.

Таблица 25.1

Как вы лично относитесь к возможности ассоциированного членства Украины в Европейском союзе?

Совершенно другие причины для недовольства правительством выявляются в крупнейших городах России. В мегаполисах, и особенно в Москве, сложилась инфраструктура рыночной экономики, в которую втянуты самые активные группы населения и квалифицированные рабочие силы. Здесь за 2000-е годы появился слой, похожий во многих отношениях на европейский средний класс (но с гораздо более высоким удельным весом государственных служащих, а потому с другой структурой ценностей и идентичностью). Уровень доходов населения крупных городов в 1,5–2,5 раза выше среднего по стране. Поэтому и претензии к авторитарному режиму (наиболее полно выраженные на демонстрациях протеста) существенно отличаются в сравнении с провинцией: главное требование – модернизация институциональной системы в России, правовое государство. Хотя непосредственными поводами для массового возмущения стали жульническая «рокировка» Путина и Медведева, последующие фальсификации результатов парламентских выборов 2011 года, основная масса населения ясно сознавала, что манипулирование выборами теснейшим образом связано с особенностями сложившейся при Путине системы правления: с коррупцией, захватившей все уровни государственного управления, насилием и произволом полиции, зависимостью суда от исполнительной власти, «избирательным правоприменением» (по известному выражению генерала Франко: «друзьям – все, врагам – закон»).

В ответ на движение протеста путинский режим объявил войну гражданскому обществу, организации которого были объявлены «иностранными агентами», «подрывными элементами», разрушающими стабильность и согласие в обществе. За короткое время (осень 2012 – первую половину 2013 года) были принято свыше 30 новых законов или поправок в действующие статьи Уголовного кодекса, резко ограничивающие деятельность неправительственных организаций, свободу информации, интернета. Тем самым была завершена последовательная работа по выхолащиванию тех принципов, которые лежали в основе Конституции РФ, и создана законодательная база для проведения репрессивной политики в отношении любых неконтролируемых государством общественных организаций, подавления оппозиционных партий, инакомыслия, свободы слова. Одновременно из России были вытеснены влиятельные международные институты и общественные фонды, поддерживавшие гуманитарные, экологические и научные программы (Институт «Открытое общество» Дж. Сороса, Фонд Форда, Фонд Дж. и К. Маккартуров, USAID и многие другие). Идеологически это прикрывалось заботой об интересах национальной безопасности, охраной традиционных моральных и культурных ценностей, защитой от разлагающего влияния западного либерализма, «фальшивых» либеральных принципов приоритетности «прав человека» над «интересами государства» и т. п.

Предпринимались (и предпринимаются) попытки изменения Конституции РФ, прежде всего с целью изъятия из Основного закона положения о недопустимости установления в России государственной идеологии, а также пересмотра принципа приоритетности международного права над российским законодательством. Реализация этих планов (а их проталкивает такой российский законник, как председатель Конституционного суда РФ В. Зорькин, опубликовавший серию статей на эти темы в официозном издании «Российская газета») потянула бы за собой выход России из основных европейских конвенций и договоров с другими странами, касающихся базовых положений международных отношений, построенных на осмыслении опыта Второй мировой войны и борьбы с тоталитаризмом. И тем самым полностью освободила бы полицейскую бюрократию (она же – российский политический класс) от какой-либо ответственности перед международными институтами, превратив страну в закрытое общество, в еще одну квазифундаменталистскую деспотию на манер Туркмении или Узбекистана.

Российское руководство со времени «цветных революций» (в Грузии и в Украине) чрезвычайно обеспокоено стремлением бывших союзных республик СССР выйти из зоны влияния России. Вступление этих стран в ЕС или в НАТО и успех их экономических преобразований означали бы моральный крах диктаторских или персоналистских, в любом случае – недемократических режимов, появившихся на постсоветском пространстве. Озабоченность «идеологической заразой» – влиянием ценностей западной демократии и «экспансией» НАТО в Восточной Европе – заставляет «коллективного Путина» рассматривать все события такого рода (от движений протеста против фальсификации выборов в России до «арабской весны») как одну цепь заговоров и подрывных действий, инспирированных Госдепом, ЦРУ или спецслужбами других западных стран с целью установления после окончания холодной войны нового мирового порядка, а именно: монопольного господства США и их союзников. Совершенно неважно при этом, действительно ли это искренняя паранойя «православного чекизма» или такая удобная игра, позволяющая вводить дополнительные меры консервации общественного состояния[57].

Населению России настойчиво (особенно после мюнхенской речи Путина в 2007 году) внушалась идея усиления враждебного окружения страны, мысль о том, что «Запад» стремится ослабить Россию, вытеснив ее из зоны традиционных национальных интересов – территории бывшего СССР, поставить под контроль ее сырьевые ресурсы. Идеология «социально-политической стабильности» как основа легитимации действующего режима Путина, сохранения власти в его руках любыми средствами предполагала практику постоянного устрашения российского населения многообразными угрозами «национальной безопасности» страны, ее территориальной целостности, подрыва экономики, размывания русской культуры, традиционной ментальности, русской «духовности». «Возрождение России», объявленное Путиным, преодоление состояния национального унижения, «вставание страны с колен» на глазах приобретают черты коллективной метафизики – «вечного противостояния» России и Запада как особых, закрытых «цивилизаций». Кремлевские политтехнологи совершенно сознательно пытаются восполнить таким образом вакуум, который возник после конца идеологии классовой борьбы и противостояния двух мировых систем (социализма и капитализма), тихо умершей в годы брежневского застоя. Функция этой «национальной идеи», а по существу – реакционной утопии, заключалась в консервации ставшей безальтернативной системы господства и, обратным светом, – дискредитации понятий и принципов «открытого общества», правового государства, модернизации, ценностей демократии и либерализма, принятие которых неизбежно влечет признание необходимости дальнейших институциональных реформ и изменения системы господства как условия экономического роста, общественного процветания и технологического прогресса.

Сами по себе спекуляции такого рода не слишком интересовали население. Однако они попали в резонанс с другими процессами, набиравшими силу в 2000-е годы. Рыночные реформы, инициированные Е. Гайдаром, несмотря на непоследовательность их реализации, дали сильнейший импульс для подъема экономики, поддержанного доходами государства от экспорта нефти и газа, резко выросшими к началу путинского правления. По совокупности этих факторов реальные доходы населения на протяжении 2002–2008 года росли на 6–8 % в год, опережая рост производительности труда. Никогда в своей истории Россия не жила так, как во время этого путинского процветания. Масштабы бедности (удельный вес людей, которым, по их словам, «денег не хватало на питание и одежду») сократились с 49 % (1999 год) до 8–12 % (2011–2013 годы). Заметно выделился слой, который условно можно назвать российским «средним классом»[58], состоящий из людей, занятых в рыночном секторе экономики – менеджеров, специалистов, мелких и средних предпринимателей, и чиновников, государственной бюрократии, чьи доходы росли опережающими темпами. Масштабы этого слоя можно оценить приблизительно в 20–25 % населения, это люди, выигравшие от перемен, последовавших после краха советской системы. В результате в России возникло совершенно новое явление – свое массовое «общество потребления».

Демонстративный характер потребления в данном контексте отражает не столько ценности среднего класса или «меритократии», сколько доступ к административной ренте, к каналам государственного распределения доходов, в сильнейшей степени затронутых коррупцией. Поэтому признаки высоких стандартов потребления в глазах большинства населения (особенно в провинции) лишены легитимности и общественного признания. Они могут расцениваться как подозрительные или сомнительные с моральной точки зрения, поскольку такой уровень жизни не ассоциируется в общественном мнении с высокой профессиональной квалификацией, компетентностью, трудовым вкладом или инициативой и предприимчивостью.

В этом плане стремление к демонстративному потребительскому поведению оказывается скорее «негативом» принудительного аскетизма, характерного для дефицитарной экономики позднего социализма, уравнительного распределения, чем выражением признания социального достижения или успеха энергичного предпринимателя. Растущая социальная дифференциация и высокое неравенство доходов порождают массовую зависть и социальный ресентимент, сознание несправедливости социального порядка, широко распространенное чувство неполноценности и ущербности, подавляемого раздражения, не имеющего выхода (здесь следует учесть также и сохраняющееся в массовом сознании остатки «классовой вражды к богатым»). По логике патернализма недовольство и напряжение такого рода переносятся на власть, которая не выполняет условия неформального соглашения: отказ от политики в обмен на обеспечение определенного достатка, подрывая тем самым авторитет правящей элиты. Подавляющая часть российского населения убеждена в порочности и эгоизме власти, тотальной коррумпированности политиков и чиновников.

Все вместе – массовый ресентимент, разочарование от неисполнения патерналистским государством своих обещаний и социальных обязательств, бесперспективность социального положения в провинции, тревога в отношении приближающегося экономического кризиса – оборачивается ростом аморфной и безадресной внутренней агрессии, социальной напряженности, симптоматика которой проявляется в показателях аномии и социальной патологии. По статистике самоубийств и преступлений, алкоголизма и заболеваемости Россия заметно выделяется среди большинства стран, даже на фоне членов бывшего социалистического лагеря, опережающих в этом отношении все развитые страны. Проявления социальной дезорганизации особенно заметны на социальной периферии – в низших слоях населения и в провинции.

Другой формой поднимающегося социального напряжения в обществе оказывается ксенофобия, как внутренняя – открытая и еще более важная – латентная неприязнь к приезжим из республик Северного Кавказа и к мигрантам из Средней Азии, составляющим основную массу гастарбайтеров, так и внешняя – усиление антизападных настроений, в первую очередь антиамериканизма. Ксенофобия наиболее ощутима в городах, особенно в крупных, где все социальные противоречия обострены. Ее динамика (повышение или снижение уровня неприязни к «чужим») указывает на колебания степени коллективной сплоченности, значимости представлений о «коллективном мы», которое может то сужаться до границ «этнической» группы (премордиальные аскриптивные формы идентичности), то, напротив, расширяться до общностей, имеющих универсалистскую, ценностную основу (правовую, институциональную и т. п.)[59].

Крах СССР и коммунистической системы для массового сознания означал распад коллективной идентичности, представлений о социальном целом, девальвацию ценностей, интегрирующих социум и дающих основания для коллективного самоуважения. Сознание принадлежности к великой державе, каким был Советский Союз, подданство громадной страны, супердержавы, обладающей ядерным оружием, равным по мощи США, компенсировало хроническое состояние униженности и бедности маленького человека в его повседневной жизни, зависимости от бюрократического произвола, беспомощности перед начальством. Чувство превосходства русских над представителями других народов и этнических групп возвышало их в собственных глазах и накладывалось на традиционную имперскую спесь русских в отношении «инородцев», этнически нерусского населения колониальных окраин, «нацменов», как пренебрежительно именовал их советский канцеляристский язык. Поэтому утрата Россией прежнего статуса и, соответственно, претензий на особую миссию (и идеологическую, как это было во время и имперского, и коммунистического правления) вызвали глубокую и очень болезненную фрустрацию массового сознания, серьезность которой исследователи явно недооценивают. Травматические последствия утраты позитивной общей идентичности после исчезновения СССР проявились через поколение в нынешнем взрыве патриотизма, что заставляет социологов думать о «большом времени» социальных изменений.

Формирование «общества потребления» усиливало контраст между образом настоящего, то есть статусом России как второсортной региональной державы (сохранившей лишь признаки авторитета и силы, в первую очередь – владение ядерным оружием), и образом героического и великого прошлого, в котором сегодня начинают сливаться СССР с дореволюционной империей. Этот разрыв ценностных уровней коллективных представлений никак не восполнялся вплоть до самого последнего времени. И именно на этот массовый запрос и отзывался со своей традиционалистской демагогией Путин, заявляя о том, что распад СССР был величайшей геополитической катастрофой ХХ века. Для того чтобы вернуть россиянам чувство гордости за свою страну, он призывал опираться лишь на фантомные «традиционные ценности России» и сопротивляться разлагающему влиянию Запада, поскольку либерализм, права человека, демократия, правовое государство и тому подобное являются не более чем лицемерной риторикой, рассчитанной на легковерие простаков. «Реализм» в этой системе координат российского руководства – синоним военной и полицейской силы («слабых бьют»). Поэтому «подлинные традиции» и интересы России, как уговаривала людей пропаганда, заключаются в централизованном государстве, мощной армии, ядерном оружии и патриотизме граждан.

Настойчиво навязывая обществу идеологию патриотизма, свободного от памяти о сталинизме, от травмы тоталитаризма, сознательно играя на комплексах потерпевших поражение в холодной войне, Путин («коллективный Путин») одновременно выдавливал из политического процесса оппозицию, уничтожал независимую экспертизу, сужая тем самым пространство публичности. Это имело и свою обратную сторону: общество, лишенное авторитетных голосов и моральных ориентиров, но раздраженное химерами утраченного величия империи, отозвалось подъемом темного, ущемленного национализма, весьма критически настроенного по отношению к действующей власти. Именно националисты постоянно акцентировали внимание на старательно замалчиваемых темах и социальных проблемах – от коррупции высшей власти, депутатов, судебной системы и правоохранительных органов до клановой приватизации. Первые успехи А. Навального обязаны были именно этой стратегии – сочетанию критики коррупции с защитой «этнического большинства». Националисты первыми в декабре 2010 года вышли на московские улицы перед Кремлем в знак протеста против продажной полиции и несправедливости суда.

Поэтому события в Киеве, протестный Майдан и национально-демократический характер восстания против коррумпированного режима Януковича представляли собой серьезную опасность для режима Путина. Сходство, если не тождество обоих режимов лежало на поверхности, а сам успех сторонников Майдана давал пример российской оппозиции.

Именно против этой угрозы и была развернута тотальная и агрессивная антиукраинская пропагандистская кампания. Весь смысл нынешней российской политики дестабилизации Украины и сохранения ее в состоянии хронического кризиса и дезорганизации заключается в том, чтобы дискредитировать прозападные силы демократической национальной консолидации, уничтожить базу для реформ, перенести недовольство российского населения с развращенной бюрократии на сторонников правового государства, демократии и политики европеизации.

Ничего принципиального нового в установках этой пропагандистской машины, направленной против Украины, не было: главные чувствительные точки, на которые нажимали путинские политтехнологи, были нащупаны гораздо раньше, еще в первые годы путинского правления, когда перед режимом встала задача дискредитировать страны Балтии и бывшего соцлагеря (Польшу, Румынию) отталкивавшихся от тоталитарного прошлого и негативно воспринимавших перспективу сохранения политического родства с Россией как наследницей советской системы. При этом использовался весь потенциал обиды, «измены» этих стран, включая и обвинения их – прежде всего балтийских государств – в реабилитации своих нацистов и дискриминации русскоязычного меньшинства.

Примечательно, что значимость Евразийского союза (бывшего СНГ) по мере развития этих событий теряет свою силу; массовое сознание, управляемое политтехнологами и манипуляторами на телевидении, быстро переориентируется на Китай, который в общественном мнении начинает играть роль символического противовеса США, без каких-либо достаточных на то оснований (табл. 26.1–28.1)[60].

Таблица 26.1

Назовите пять стран, которые вы считает самыми близкими друзьями, союзниками России, и пять стран, которые вы считает настроенными недружественно, враждебно по отношению к России

N = 1600. Приводятся 10 стран, чаще всего упоминаемых в каждом замере.

Таблица 27.1

Назовите пять стран, которые, как вы считаете, наиболее недружественно, враждебно настроены по отношению к России…

N = 1600. Приводятся ответы, набравшие до 5 % и более в последнем замере, ответы ранжированы по последнему замеру.

Если короткий список «дружественных стран» остается тем же самым (из него после 2014 года выпала Германия), то состав врагов периодически меняется самым радикальным образом[61] (табл. 27.1). Грузия и балтийские страны ушли, их место заняли США, Украина и Великобритания.

N = 1600

Рис. 6.1. Какие пять стран вы назвали бы наиболее недружественно, враждебно настроенными по отношению к России?

Таблица 28.1

Если говорить о долгосрочной перспективе, как вам кажется, на укрепление отношений с какой из следующих стран в первую очередь должна ориентироваться российская внешняя политика?

N = 1600.

Антиукраинская политика Путина всего за 2 месяца полностью изменила атмосферу в российском обществе. Искусственно созданная пропагандой атмосфера чрезвычайности подняла примитивные механизмы массовой консолидации. Обвинения украинцев в «фашизме», геноциде русских получали убедительность, только если они связывались с мифами, символами и языком советской эпохи. Такая быстрая реанимация советских идеологических клише и структур сознания заставляет думать о незавершенности процессов распада СССР или инерции коммунистического прошлого. В этом плане их можно и нужно рассматривать как резидуумы тоталитарных институтов, с одной стороны, и сопряженного с ними опыта приспособления к репрессивному государству, с другой.

Каждая волна антизападной и милитаристской риторики способствовала восстановлению и подъему снижающегося рейтинга Путина (риc. 8.1). Первая всплеск антиамериканизма (весна 2003 года, война в Ираке) не дала устойчивого результата, более действенным была «маленькая» война с Грузией, вызвшая взлет популярности Путина до 87 %, но и этот эффект довольно быстро закончился на фоне общего экономического кризиса 2008–2009 годов. В отличие от них крымская эпопея, радикально изменившая характер работы с массовым сознанием, оказала продолжительное и сильное воздействие, закончившееся только к 2018 году, с пенсионной реформой.

В целом такого рода изменения указывают на одну общую закономерность: сохранение социального целого (при такой модели организации взаимоотношений зависимого общества и авторитарной власти) возможно лишь ценой резкого упрощения структуры социума и архаизации его институтов.

Враг и жертва. Подсознательно российское общество сознает свою ущербность и неправый характер политики государства, но эксплицировать эти обстоятельства может только в виде обратных «проекций» точки зрения «другого» на себя. Так, на вопрос: «Как изменилось отношение к России и к русским за последние полгода за рубежом?», лишь 21 % в общей сложности указали на изменения к лучшему («Нас стали больше любить, уважать, понимать» и т. п.), основная же масса опрошенных – в сумме 64 % – отвечали: «Нас стали больше бояться, ненавидеть и презирать» (13 % считают, что за этот период ничего не произошло, остальные затруднились с ответом). Отсюда, в соответствии с логикой социально-психологических механизмов работы с травмой, лучшей защитой от чувства собственной ущербности, сознания неполноценности становится либо игнорирование Запада, вытеснение из горизонта значимых оценок, либо его «опускание», наделение «Запада» всеми негативными характеристиками, включая и вечную, метафизически обусловленную враждебность к России (что, по сути, освобождает общество от гнета собственной аморальности, отсталости и «рабства»)[62]. За неполных семь лет доля тех, для кого значима систем координат модерного, морального и правового сознания, ассоциируемого с устройством западных демократических стран, уменьшилась почти вдвое (в 1,7 раза), и, напротив, доминирующей стала позиция «игнорирования» источника неприятных мнений о самих себе (табл. 29.1). Психоаналитик легко увидит в этом действие защитных механизмов, проекцию коллективных комплексов, снятие фрустрации по принципу «сам дурак», либо «самообман» («тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман») (табл. 30.1).

Рис. 7.1. Взаимосвязь одобрения Путина и антиамериканской пропаганды

Таблица 29.1

Как вы считаете, следует ли нам обращать внимание на критику России со стороны Запада?

Таблица 30.1

Почему вы считаете, что нам не нужно обращать внимание на критику Запада?

N = 1600.

Такая двойственность чрезвычайно характерна для национального сознания русских. В массовых опросах она проявляется в высказывании одновременно противоположных суждений о фактах: например, «Россия поддерживает сепаратистов» («в Донбассе российские войска принимают участие в военных действиях»), и отрицание этого факта («Россия не участвует в гражданской войне в Украине», «на Востоке воюют только российские добровольцы»); или «нарушать суверенитет чужой страны нельзя» и «Россия имеет право активно действовать в зоне своих интересов»; «Россия ведет информационную войну» (и это, по мнению населения, правильно) и «российские СМИ объективно освещают события на Украине», «российские СМИ не врут» и «слушать не хочу ничего иного».

Двусмысленность ситуации и действия российского руководства для многих очевидна, но признать само это обстоятельство россияне не могут, потому что не хотят. Настаивание на своем важнее, чем открытое признание действительного положения вещей (при некотором сомнении в своей правоте). Поддерживая великодержавную или имперскую легитимность консервативного режима, русский национализм выполняет и защитную, и компенсаторную функцию, интегрирует население и одновременно – блокирует возможность каких-либо изменений (институциональных реформ). Поэтому «возрождение» России как великой державы является самым эффективным в идеологическом плане основанием системы господства, подобной путинской. После краха СССР абсолютное большинство опрошенных (72–74 %) считали, что Россия утратила статус великой державы. От появления нового лидера, который должен был сменить вызывавшего общее раздражение Ельцина, население ожидало решения двух главных задач: выхода из экономического кризиса, улучшения материального положения и восстановления международного авторитета России как великой державы. Его возвращение должно было быть главной задачей государственной политики, внешней в первую очередь. С большим трудом, только резко ограничив свободу информации, путинскому режиму удалось убедить общество в том, что эта вторая проблема решена. Еще в 2011 году общественное мнение колебалось относительно того, вернула ли Россия свой статус великой державы или нет (мнения разделились ровно пополам: 47 на 47 %), но после аннексии Крыма сомнения исчезли (63–68 % россиян почти сразу признали свою страну «великой»).

Путин крайне нуждался в подтверждении того, что геополитические позиции, которые имел СССР, удержаны нынешней Россией. Населению упорно навязывается мысль о спасительности возвращения к национальным традициям, к ценностям патриотизма (под которым понимается именно безоговорочная гордость страной как условие отсутствия протестов против власти и признание роли или заслуг ее руководителей в деле восславления отечества). Процесс возвращения пропагандой советских мифов и идеологем резко усилился после массовых антипутинских акций и демонстраций протеста в 2011–2012 годах. Антизападная, антилиберальная демагогия путинских пропагандистов противопоставляла «деградирующую», «кризисную Европу», «утратившую свои христианские моральные и культурные ценности» «возрождающейся и набирающей силу России», требующей признать ее новую роль в мире. В результате такой обработки общественное мнение за очень короткое время, буквально за год-полтора, стало настроенным антизападно, в первую очередь антиамерикански.

Таблица 31.1

Есть ли враги у нашего народа, нашей страны?

* В анкету 1989 года (методика: самозаполнение) была включена опция «другие ответы», собравшая 25 % самых разных мнений о функциях и типах врагов.

N = 1600.

Рис. 8.1. Как вы считаете, есть ли у сегодняшней России враги?

Таблица 32.1

Есть ли враги у нашего народа, нашей страны?

Таблица 33.1

Социально-демографические характеристики респондентов, отвечавших на вопрос: «Есть ли враги у нашего народа, нашей страны?» (2014 год)

Более критично к массовым фобиям (обилию врагов) относятся люди с более инструментальным, прагматичным и рациональным мышлением – предприниматели, руководители, наиболее доверчивы и внушаемы – силовики, служащие и учащаяся молодежь. Считают, что разговоры о врагах – это не более чем страшилки, которыми путинский режим пугает население, прежде всего молодые и образованные респонденты, москвичи, то есть те группы, которые сильнее включены в рыночную экономику, пребывают в сравнительно модернизированной среде, а потому более свободны от деспотического и репрессивного государства. Напротив, уверены в существовании врагов и враждебного отношения в мире к России главным образом население средних городов («индустриальная Россия», в терминологии Н. Зубаревич), работники госсектора, пенсионеры.

Смутный психологический дискомфорт от слияния с авторитарным и агрессивным режимом снимается характерным для нашей политической культуры восприятием себя как объекта враждебности других стран или несправедливости в отношении к России[63]. Утверждение своей «правоты» не мыслится отдельно от статуса «жертвы» чужой агрессии, как в 1941 году. Доля ответов: «Россия никогда не была агрессором» – стала особенно заметной после аннексии Крыма: она выросла с 37 % (в 1998 году) до 55 % (в марте 2014 года). Сегодня такая установка доминирует (табл. 35.1).

Таблица 34.1

Разговоры о врагах ведутся, потому что стране действительно угрожают многочисленные внешние и внутренние враги или для того, чтобы запугать население и сделать его послушной марионеткой в руках власти?

N = 1600. В % к числу опрошенных.

Поддержание такого сознания не требует доказательства достоинств страны, достаточно постоянного повторения, что другие хуже, что «Запад нас не любит» и что так было всегда. Это лучший способ гарантированного самоудовлетворения и освобождения от хронической неудовлетворенности положением дел внутри страны, стыда за власть. «Запад» в этом плане играет амбивалентную роль не только собрания утопических представлений о лучшем устройстве общественной жизни, о высоком качестве жизни граждан, правовой защищенности и тому подобных ценностях, но и негативных проекций самих себя, воплощения всего того, что россияне не хотят признавать в самих себе. Мифический «Запад» – это опредмечивание негативных мотивов и представлений о неприятном «другом», которые поэтому кажутся самыми «естественными», лежащими на поверхности объяснениями (прежде всего, здесь подчеркивается склонность к насилию, агрессии, пренебрежению интересами других действующих лиц, алчность и т. п.). Подобные стереотипы в первую очередь приписываются США как главному символическому противнику СССР и России. Но и шире – сама эта негативная проекция играет чрезвычайно важную роль в поддержании стабильности рамочных конструкций действительности, разгружая массовое сознание от комплексов своей вины или неполноценности.

Таблица 35.1

Как мы знаем, в прошлом Россия оказывалась в состоянии конфликта со многими странами. Если говорить только о том, что было после 1917 года, какое из следующих утверждений ближе всего к лично вашей точке зрения?

N = 1600.

Таблица 36.1

Как вы думаете, какие чувства вызывает в Украине присоединение Крыма к России?

На протяжении полугода после присоединения Крыма усиливается подавляемое, но все же вполне ощутимое сознание «нечистой совести», несправедливости, проявляемой по отношению к украинцам. Понимание растущей ответной ненависти украинцев, ранее весьма дружески настроенных к России, стало более отчетливым и распространенным: сумма ответов такого рода поднялись с 66 % в марте до 76 % в августе, что явно превосходит параметры и главное интенсивность антипатии украинцев к России – там, если судить по замерам КМИС, отрицательные чувства испытывают 51–55 % опрошенных жителей Украины.

Таблица 37.1

Какие чувства вызывает у вас присоединение Крыма к России?

Репрезентативный украинский опрос, проведенный Киевским международным институтом социологии (КМИС) в сентябре 2014 года.

Однако это ничего не изменило в базовых установках россиян: одобрение присоединения Крыма (его аннексии) обладает особой ценностью в структуре их массовой идентичности. Ни введение санкций, ни последующее снижение жизненного уровня никак не отразились на отношении к этому направлению политики Путина.

Данные КМИС.

Рис. 9.1. Как вы в целом относитесь сейчас к России?[64]

Рис. 10.1. Поддерживаете ли вы присоединение Крыма к России?

Таблица 38.1

Как вы думаете, присоединение Крыма принесло в целом России больше пользы или больше вреда? (один ответ)

Усиление и репрессий, и поворот к консервативной, охранительной политике представляет собой закономерную реакцию автократического режима. На нарастающие внутрисистемные напряжения сверхцентрализованная, но не контролируемая обществом власть может отвечать лишь стремлением уничтожить или, как минимум, нейтрализовать те силы, которые, по ее мнению, провоцируют развитие конфликтных отношений. Со своей стороны, критика режима либералами-оппозиционерами разрушает надежды населения на то, что путинское государство может проводить попечительскую социальную политику, которую оно декларировала в качестве своей главной цели. В идеологическом плане нет других оснований для легитимации подобной системы господства, кроме «возрождения России как великой державы». «Большой стиль» в политике, в свою очередь, требует постоянного подтверждения того, что геополитические позиции, которые в прежние времена имел СССР, удержаны нынешней Россией.

Таблица 39.1

Согласны ли вы с мнением, что Россия, присоединив Крым, нарушила свои международные обязательства и договоренности? (один ответ)*

* В период с 2014 по 2017 год этот вопрос задавался в расширенной формулировке: «Большинство населения стран Запада и Украины считает, что Россия, присоединив Крым, нарушила все послевоенные и постсоветские международные договоренности и международное право. Вы согласны с такой оценкой?».

Восприятие мотивов гражданской войны в Украине в такой системе информационного освещения предельно упрощены и заданы черно-белой картиной реальности, где демонизированные США противостоят «белой и пушистой» России, хранительнице традиционных христианских ценностей и моральных представлений. Отношение к другим странам определяется общим силовым полем антизападной пропаганды и соответствующих убеждений (рис. 12.1).

Таблица 40.1

Как вы думаете, каким образом будут развиваться отношения между Россией и странами Запада после нынешнего конфликта вокруг Украины и Крыма?[65]

Таблица 41.1

Как вы думаете, чем прежде всего вызвано ухудшение отношения населения Украины к России?

Данные КМИС, сентябрь 2014 года.

В такой картине ответственность за происходящее снята с Путина, который получает дополнительные бонусы как защитник русских, обижаемых и дискриминируемых во всех бывших республиках СССР, и переносится на внешние безличные силы, враждебные России. Функция «внешнего врага» здесь чрезвычайно важна – «враг», сознание угрозы (фантомной или реальной, в данном случае это не так важно, поскольку речь идет о структурах массового сознания) существованию «национального целого», «коллективному мы» не только позволяет консолидироваться вокруг авторитарной власти, но и снимает вопрос о политике, морали, будущем страны или таких проблемах, как права и свободы человека, дефекты институциональной системы и демократические реформы. Экстраординарные условия, возникающие с появлением врага, парализуют и отодвигают на задний план все вопросы, которые поднимает оппозиция или протестные движения. По мнению большинства опрошенных, власть, Путин в данных обстоятельствах действуют «правильно», морально (соответствуя образу «патерналистского начальства»). Но одновременно задаются установки в отношении к населению Украины, которые позволяют снимать любые моральные ограничения на насилие применительно к ним или относиться к ним как к «нелюдям», «врагам», отказывать им в сочувствии и солидарности. Пропаганда тем самым не позволяет идентифицироваться с их проблемами, с их видением происходящего (а в дальней перспективе – быть глухим к их стремлению войти в Европу и разделять все европейские ценности и нормы).

Рис. 11.1. Индексы отношения к США, Европейскому союзу и Украине

Дело не просто в активации конспирологического сознания, характерного для советского и постсоветского общества, бинарного восприятия реальности. Следует принять во внимание и более сложные, неочевидные смысловые связи между такого рода представлениями о Западе и конструкцией самого посттоталитарного социума (прежде всего отношение частного, маленького человека к власти, в особенности к ее персонифицированному образу). Представление о могущественной (капиталистической!) Америке, опутывающей весь мир сетью своих военных баз, агентуры, маскирующейся под гуманитарные фонды и организации, устраивающей «цветные революции» для утверждения правительств-марионеток, соответствует структуре тоталитарного сознания, воспроизводит глубинное, подсознательное ощущение зависимости собственного существования от чужой, недоброжелательной воли. За такого рода стойким антиамериканизмом или антизападничеством (в данном случае это одно и то же) скрывается убежденность в социальной неполноценности отдельного человека или недееспособности даже населения целой страны, общества, невозможности сопротивления подобной нечеловеческой и чаще всего – антигуманной – силе (тоталитарному государству)[66].

Проекция собственной усиливающейся агрессивности российского общества на внешний мир (чувство «враждебности» окружающих стран) оборачивается иллюзорным представлением о том, что за последние 10 лет уважение к России в мире увеличилось. Если в 2012 году так думали 25 % опрошенных, то в августе 2014 года – уже 44 %, напротив, доля ответов «уважение к России сократилось» снизилось с 32 до 22 %. Такое двойственное самообоснование российского общественного мнения ведет к тому, что всякая идея ответственности за развязывание кровопролитных конфликтов и боевых действий в Украине, провоцируемых и поддерживаемых кремлевскими политиками, вытесняется из массового сознания. 75 % опрошенных отказываются считать свою страну ответственной за гибель людей на востоке Украины (против 18 %), тем более признавать свою личную ответственность и соучастие в этом.

Сам по себе подъем аморфных и нерационализируемых националистических настроений и отсутствие их проработки в виде политических проблем отражают слабость и подавленность, неавторитетность интеллектуальных, культурных и научных элит, их зависимость от государства, сохраняющуюся по инерции от советских времен. «Элиты» этого рода[67], лишенные доступа к средствам массовых коммуникаций, практически не участвуют в обсуждении не только политических вопросов, но и шире – общественных (например, политики памяти), моральных, эстетических, религиозных и т. п. А это значит, что сохраняется или даже увеличивается разрыв между разными социальными группами, нарушены межгрупповые коммуникации в обществе, не ведется работа с соответствующими дискурсами массового сознания. Результаты интеллектуальной и духовной работы самых важных групп, держателей специализированных ресурсов знаний, техники мышления, истории не выходят за рамки самих этих групп, не оказывают влияния на программы политических партий и общественных организаций. В итоге массовое сознание довольствуется самыми расхожими стереотипами представлений о социальной реальности или абсорбирует наиболее часто повторяемые клише пропаганды. Их концентрация с течением времени оборачивается прогрессирующей патологией знаний о действительности, о самих себе и других. Накапливающиеся мифы и предрассудки в общественном мнении не просто обедняют картину современных процессов, но и ведут к умственной и моральной деградации, примитивизации общества, внешне выражающейся как архаизация социальных практик, структур власти и взаимодействия с ними населения. Действенность пропаганды (в тех случаях, когда она эффективна) объясняется тем, что она всегда опирается не просто на стереотипы и давно затверженные идеологические и речевые клише, но что отбор последних (их селекция и аккумуляция в массовом сознании, «осаждение» в рутинных слоях культуры повседневности) сам по себе соответствует семантике комплексов массового сознания. Раз приняв определение реальности (конструкцию реальности), структурированное в соответствии с комплексами неполноценности, ресентимента, ущемленности, страхов, фрустраций, подавленных желаний и тому подобного, далее массовое сознание работает только на подтверждение сложившейся картины реальности. Воспринимается только та информация, которая соответствует структуре пропаганды, и отсекается все то, что не укладывается в данную схему.

Респонденты на фокус-группах, проводимых в отделе качественных исследований «Левада-Центра» по проблемам текущей политики, в частности об отношении к присоединению Крыма к России и конфронтации в Донбассе, роли России в этом конфликте, ясно давали понять, что не хотят и слышать другой информации, кроме той, что транслируется центральными каналами российского телевидения. Приведу один отрывок из расшифровки такой дискуссии (декабрь 2014 года, состав участников: москвичи, высшее образование, занятость: сервис, мелкое предпринимательство, торговля; модератор – А. Г. Левинсон):

«Модератор: Откуда вы знаете то, что вы сейчас рассказывали?

Респондент: Первый канал. Общение с людьми.

М.: Какими?

Р.: Обычные люди, которые знают больше меня…

М.: Откуда они это знают?

Р.: Я у них не спрашивал, откуда они знают.

М.: Хорошо. А вам как кажется?

Р.: Как мне кажется? Я не знаю.

М.: А почему вы им верите?

Р.: А я им верю. Потому что то, что они говорят, с моим мнением совпадает.

М.: Мы с вами живем в Москве. Америка довольно далеко отсюда. Откуда много людей за этим столом так много знают о планах Америки?[68]

Р.: Средства массовой информации.

Р.2: Мы не можем знать. Мы можем предполагать.

М.: А почему вы предполагаете, что планы именно такие?

Р.: Все к тому идет.

М.: Что идет?

Р.: Раскол сначала Советского Союза предполагался. Потом предполагалось поделить Украину на три части.

М.: А кем предполагалось?

Р.: Просто обнародована…

М.: Кем?

Р.: Ну, правителями, историками, социологами, которые все это исследовали.

М.: Вы помните их фамилии?

Р.: Я смотрю лекции “Концепции общественной безопасности”. Это лекции Зазнобина.

М.: А кто такой Зазнобин?

Р.2: О, я в интернете тоже такое видела.

Р.: Ну, это известный историк. Исследователь.

М.: Он историк откуда?

Р.: Понятия не имею. Из Санкт-Петербурга, по-моему.

М.: Откуда он знает, какие планы?

Р.: Ну, это все собирается. Я понятия не имею, откуда знает.

М.: А почему вы считаете, что ему можно верить?

Р.: Потому что когда приводят примеры того, что произошло, объясняется фактами <…>

Р.3: Честно, я могу вам сказать. В ФСБ есть огромный отдел, управление, в котором все это стряпается. Для того чтобы люди не думали, что братья Ротенберги, Тимченко со своим миллиардами и Абрамович живут в Англии, которые ужасные и страшные <…>

М.: Итак, NN, откуда мы знаем о том, что хочет сделать Америка. Откуда?

Р.: Из средств массовой информации.

М.: А они знают откуда?

Р.: Ну, вот, предполагаем, что работают целые службы на это.

М.: Какие?

Р.: Чтобы преподнести эту информацию. Спецслужбы наши.

М.: Наши спецслужбы узнали, что хотят американцы?

Р.: Ну, может быть, предполагают, свои точки зрения… Не знаю, на самом это деле или нет, но…

Р.2: От знающих людей…

М.: Кто эти знающие?

Р.: У меня есть знакомые. Я считаю тоже. Совпадает.

М.: Откуда ваши знакомые знают…

Р.: Они близки к Государственной думе.

М.: А откуда в Государственной думе знают, чего хотят в Америке?

Р.: Значит, знают.

Р.: Не, ну я живу своим умом. Например, смотрю Евроньюс. Там с точки зрения Украины. Я же им не верю! А этим людям верю.

М.: Вы мне говорите, кому вы верите. А я спрашиваю, почему вы верите?

Р.: Потому, что это совпадает с моей точкой зрения. Я так считаю.

М.: А откуда у вас ваша точка зрения?

Р.: Ну, потому что я не верю, что США хочет добра России. В это я не поверю никогда.

М.: А откуда вы знаете, что США хотят зла России?

Р.: Это я всегда, с детства так считала. Во все времена две мировые державы всегда ведут между собой войну. Это такого не бывает, чтоб дружили.<…>

М.: NN, откуда Вы знаете о планах Америки?

Р.: Ну, о планах Америки я могу только догадываться. У меня нет инсайдовской информации из Пентагона. Но почитываю Живой Журнал время от времени. Люди пишут здравые мысли.

М.: Простите, а эти люди, откуда знают?

Р.: Во всяком случае, мне хочется им верить. А откуда они знают? <…> начнем с того, что у меня есть очень хороший друг в спецслужбах.

М.: А откуда спецслужбы это знают?

Р.: Откуда они знают? Ну, спецслужбы много чего знают <…> Вот им виднее, откуда они это знают.

М.: То есть нам не видно, откуда они это знают?

Р.: Естественно, и никто никогда не расскажет простому смертному, откуда это все берется. Это разглашение государственной тайны».

При этом респонденты ясно и четко говорили, что не хотят слышать другой информации, отличающейся от той, что слышат все. Основание информации – вера в то, что это так. Никаких других рациональных аргументов, фактов они не принимают. Вся дальнейшая информация закладывается в структуру мифа «Россия – Запад», соответственно, «власть – Запад». Все, что не укладывается в его рамки, упорно отвергается, сознательно не принимается во внимание. Главный момент здесь: «С возвратом Крыма мы показали свои зубы, то, что мы можем. <…> Мы показали зубы всему Западу. И открыто показали», «заставили себя уважать».

Нет сомнения, что людей действительно убедили в том, что в США хочет зла России («а это так, я это с детства знаю, и не могу поверить, что все иначе»), что в Донбассе имеет место восстание народа, что это волеизъявления большинства, а раз так, то это мнение обретает статус безусловной и принудительной нормы, «мнения большинства», которое подчиняет себе все прочее. А далее идет присоединение к предполагаемому большинству, то есть к силе коллективного представления (со всеми последствиями конформистского поведения, включая и нежелание оказаться под групповыми санкциями из-за негативной квалификации в качестве маргинала, девианта). Кроме того, «восстали такие же, как мы». «Идентификация с большинством» работает как проектирование структуры всего смыслового пространства, а не только относящегося конкретно к Донбассу, к отдельному случаю. А далее – тавтология, ценностно-семантическое самоподтверждение.

Тавтология (неполная), как известно, чрезвычайно важный инструмент логической суггестии, идеологического внушения или убеждения. Ее эффект строится на том, что один компонент тавтологической конструкции работает как характеристика реальности (сказуемое – предикат существования), другой – как генетический компонент или интерпретационный, объясняющий, как понимать то, что «существует», что оно «значит» по смыслу (в отношении субъекта к партнеру). Тавтологии такого рода могут работать только в монологическом пространстве, при доминантном положении говорящего, безальтернативном статусе коммуникатора. Поэтому так значима для демократических обществ коммуникативная структура дискурсивной публичности, которую описал и проанализировал еще в начале 1960-х годов молодой Ю. Хабермас. В нашей стране исчезновение политики в конце 1990-х годов привело не к единомыслию, а к «мраку умственной неподвижности», по выражению Н. И. Костомарова, к стиранию или даже исчезновению каких-либо различий в идеологических позициях.

После Крыма: патриотическая мобилизация и ее следствия[69]

Период мобилизации и националистической эйфории (2014–2016), спровоцированный антизападной и антиукраинской пропагандой, закончился, но последствия этих событий – редукция к позднесоветским практикам господства, институциональное закрепление недемократической системы власти – останутся надолго. Опросы общественного мнения показывали, что на пике массовой консолидации (кампании «Пока мы едины – мы непобедимы») общность мнений (одобрение политики руководства, готовность дать отпор «врагам», единство понимания происходящего) демонстрировали 80–87 % взрослого населения страны[70]. Такое единодушие – максимально возможный консенсус, сигнал чрезвычайности положения.

Непосредственно переживаемая коллективная гордость от демонстрации силы российской державой угасла уже к концу 2015 года, после резкого падения доходов осенью того же года. Однако ухудшение материального положения после девальвации рубля и контрсанкционной политики властей само по себе не привело к отрезвлению общества и пониманию причин сложившегося положения дел. Значимость пережитого состояния патриотического энтузиазма и национального самоуважения была так высока, что перевешивала и искупала издержки начавшегося снижения уровня жизни.

Для социологии эта ситуация представляет особый интерес, более того, она становится теоретическим вызовом: каков смысл консервативной солидарности, лежащей в основе социально-политической реакции, поворота страны к неототалитаризму? В данной статье я, опираясь на идеи Ю. Левады (общественное мнение в спокойном и возбужденном состоянии общества и его теория многоуровневой структуры социокультурного воспроизводства), намерен разобрать механизмы патриотического «возбуждения»[71].

Цикличность массовых настроений. Подымающиеся и падающие на протяжении ограниченного периода времени показатели массовых настроений – не новое явление; оно много раз описывалось и анализировалось в работах сотрудников «Левада-Центра». По большей части это были спонтанные реакции массы людей, недовольных положением дел в стране и политикой руководства. Волны массового напряжения, отличающиеся своей интенсивностью и длительностью, возникали по разным причинам в 1990–1991, 1993–1994, 1998–1999, 2001, 2003, 2005, 2008–2009, 2014–2016 годах. Фазы тревоги, страха, негативной мобилизации[72] чередуются с моментами подъема национальной гордости за «величие державы». За коллективным возбуждением обычно следует спад; в общественном мнении проступают признаки фрустрации, переживания опустошенности, растерянности, астении или депрессии.

Рис. 12.1. Год оказался «труднее, чем предыдущий»…

В конце горбачевской перестройки общество ждало перемен, ресурсы долготерпения подходили к концу, люди (по меньшей мере, на словах) были готовы к фундаментальным изменениям советской экономической и политической систем. Интересы и внимание людей были сосредоточены на процессах, происходящих внутри самой системы государственной власти. Работали главным образом факторы негативной консолидации, отталкивания от прошлого, в сочетании с чрезмерными ожиданиями чуда, разворота руководства страны от геополитики к политике обеспечения национального благоденствия. Изменения к лучшему связывались не с собственными усилиями или участием в общественных движениях, а исключительно с доброй волей и действиями кого-нибудь из начальства: последовательно – с новым генсеком, президентом, популистским лидером партийной оппозиции, фигурой решительного генерала, способного разрубить чеченский узел и т. п. Нереализованные ожидания чуда (при собственной апатии и отчуждении от политики), силовое подавление оппозиции в 1993 году и совершенно ненужная, с точки зрения населения, чеченская война оборачивались глубоким разочарованием в проводимых реформах, массовой депрессией, социальным ресентиментом и низовой диффузной агрессией (ксенофобией). Не считая двухлетнего периода распада СССР, максимальные значения социальной напряженности приходятся на кризисные 1998–1999-й – годы ожидания прихода «сильной личности», способной навести порядок. Приход Путина к власти и удовлетворение от завершения «хаоса» ельцинской демократии вписываются в общую схему длительных процессов этого типа.

Напротив, мобилизация 2008 года (короткая победоносная война с Грузией) и в еще большей степени крымская мобилизация (Олимпиада – Антимайдан – аннексия Крыма – конфронтация с Западом) были совершенно неожиданными для публики, «искусственными», возникшими как бы на пустом месте, без особых поводов и оснований. И та, и другая волны коллективного самодовольства обязаны работе мощной, согласованной (и тотальной по охвату информационного пространства) пропаганды, организованным действиям властей и направлены в первом случае против Грузии и США, во втором – против массового движения украинцев за интеграцию Украины с ЕС и другими западными организациями, включая НАТО. Если отвлечься от фантастических (в силу их пренебрежения реальностью) геополитических планов Кремля (СНГ, Новороссии и т. п.), которые к настоящему времени можно считать окончательно провалившимися, главная цель последней по времени политической кампании («Крымнаш») заключалась в дискредитации противников сформировавшегося авторитарного режима уже в самой России, сторонников демократии, правового государства, критиков коррупции власти и тем самым в обеспечении иммунитета действующей власти от любых попыток реформирования сложившейся политической системы. Как раз она-то и достигнута.

Как всякое состояние возбуждения, патриотический подъем 2014–2015 годов не мог длиться долго, хотя в сравнении с предыдущим кризисом (2008–2009) этот цикл был более продолжительным (рис. 14.1). Непосредственным толчком к демобилизации в обоих случаях стали экономические кризисы и резкое обесценивание реальных доходов в конце 2008 и осенью 2015 года, а также объявление о пенсионной реформе, рост налогов в апреле – мае 2018 года.

Рис. 13.1. Дела в стране идут сегодня в целом в правильном направлении, или страна движется по неверному пути?

Мобилизационный всплеск июля – августа 2008 года опирался на пятилетний период небывалого в истории России экономического процветания и роста потребления. Можно сказать, что консолидация 2008 года завершала «тучные годы». Напротив, фоном для последней кампании стал длительный период стагнации или рецессии экономики (с конца 2008 года) и усиление антипутинских настроений, вылившихся в массовые движения протеста 2011–2012 годов. Ответом на них стал курс на подавление независимых общественных организаций и ужесточение законодательства для борьбы с «пятой колонной», чуждым идеологическим влиянием, создание множества прокремлевских организаций для противодействия оппозиции и критикам режима. Экономическая ситуация оставалась депрессивной, будущее воспринималось основной частью населения с тревогой. Даже после аннексии Крыма и наступившей национальной эйфории абсолютное большинство опрошенных (74–85 %) полагали на протяжении 2014–2017 годов, что в стране развивается экономический кризис (лишь в самом конце 2017 года этот показатель снизился до 69 %). Несколько меньшее, но все равно преобладающее большинство россиян считали, что он будет долгим, что надо привыкать жить в условиях снижения доходов[73].

Причины кризиса (исчерпанность ресурсов экономической системы, на которой базируется путинский режим) были непонятны для основной массы населения. Но и усилия пропаганды списать все проблемы, включая стагнацию в экономике, на происки Запада, особого успеха не имели: лишь немногие россияне относили причины кризиса на счет антироссийской политики санкций западных стран. Снижение реальных доходов населения идет уже четвертый год (кумулятивный итог его составляет минус 11–12 %). Это болезненно, но не катастрофично. Постепенность этого падения не предполагает драмы «народного возмущения» властью, поскольку не затрагивает общий план коллективного понимания происходящего[74].

С весны 2017 года наблюдается рост позитивных настроений и ожиданий «лучшего», мотивированных, правда, не тем, что «кризис закончился» и «все стало хорошо», а тем, что «худшее» (которого ждали и боялись по аналогии с 1998 и 2008 годами) так и «не наступило». Рост цен на нефть позволил несколько увеличить казенные доходы, а стало быть, и расходы на социальные цели для того, чтобы несколько ослабить негативное воздействие контрсанкций, которое беспокоило администрацию, готовившуюся к «переизбранию» Путина в 2018 году (рис. 14.1).

Индекс социальных настроений (ИСН)[75] указывал в начале 2018 года на действие противоречивых сил, определяющих состояние массовых оценок ситуации и ожиданий на будущее. Настроения заметно ухудшились, но, что интересно, не из-за изменений и падения доходов, а из-за снижения одобрения руководства страны и доверия к власти. Продолжение ожесточенной конфронтации с Западом и агрессивной пропаганды, предположения о неизбежности дальнейших санкций западных стран и тупой реакции на них российских властей, ограничивающих импорт товаров и продовольствия, способствовали пессимизму, неопределенности, боязни нищеты, потери работы и ожиданию роста цен. Стагнация в экономике поддерживала и усиливала пессимизм социально депримированных групп, тянула агрегированный индекс вниз (рис. 15.1); с 2015 года показатели отношения к власти снизились очень значительно, в то время как индекс ожиданий на будущее, оценки положения семьи и надежды на улучшения в ближайшем времени росли, хотя и с большими колебаниями, отражающими сомнения и надежды респондентов. Однако приближающиеся в марте 2018 года выборы президента и обусловленная этим обстоятельством кампания политической рекламы и славословия Путина, срочные, однократные (и весьма значительные) показательные социальные выплаты отдельным категориям бюджетников и пенсионерам нейтрализовали негативный тренд.

N = 1600.

Рис. 14.1.1. Динамика индексов социальных (ИСН) и потребительских (ИПН) настроений

Рис. 14.1.2. Индекс социальных настроений: детализация

Рис. 14.1. Индекс социальных настроений (ИСН) и его составляющие

Рейтинг одобрения или доверия Путину достигал всякий раз максимума в моменты военно-политического реванша, милитаристских и шовинистических кампаний (1999, 2004, 2008, 2014 год). Он снизился к концу 2013 года до абсолютного минимума в 60–63 % на фоне массовых антипутинских демонстраций протеста, но после аннексии Крыма вновь поднялся до максимума (87 %) и на протяжении почти 4 лет не опускался ниже 80 % одобрения и поддержки[76]. Раздражение и недовольство канализируются на другие уровни и ветви власти; действует старый механизм перераспределения политической ответственности («добрый царь и худые бояре») – перенос ответственности за положение внутри страны с национального лидера, воплощающего в своем статусе символические ценности величия и мощи «Российской державы», на премьера, правительство, на Думу и депутатский корпус, губернаторов, некую «бюрократию» и т. п.

В июне 2018 года эффект электоральной накачки, пропаганды и административного давления на избирателей перед мартовскими выборами закончился. Беспокойство, вызванное заявлением руководства страны о начале пенсионной реформы, крайне негативно воспринимаемой большинством населения, а также рост цен на бензин, перспектива увеличения налогов стали причиной снижения всех социальных показателей. Рейтинг Путина за 3 месяца упал с 79 до 64 % (рис. 15.1–16.1), отношение к Медведеву, правительству и Госдуме еще раньше стало выражено негативным.

Материальные проблемы, как бы важны они ни были, не определяют сами по себе динамику массовых настроений. Оценки удовлетворенности жизнью опосредуются структурой групповой идентичности,*[77]то есть проходят через призму представлений респондента о его социальном положении в сравнении с положением окружающих людей, значимых для него – его партнеров, коллег, соседей, родственников, а значит, характером и уровнем соотносимых с этим запросов, его ожиданиями от ближайшего и отдаленного будущего, иллюзиями и опытом разочарования, сознанием справедливости / несправедливости существующего порядка, групповыми предрассудками и пр.

N = 1600.

Рис. 15.1. Одобрение деятельности Владимира Путина

N = 1600.

Рис. 16.1. Одобрение деятельности Правительства РФ

C 2002 по март 2008 года N = 2100; с апреля 2008 по август 2019 года N = 1500.

Рис. 17.1. Как вы считаете, сможет ли нынешнее правительство России в течение ближайшего года улучшить положение в стране?

Рис. 18.1. Одобрение премьер-министра Д. Медведева*

Рис. 19.1. Одобрение деятельности Государственной думы

Двойственность структуры самоопределений. Основной тон массовых настроений в 2017 году, как и в предыдущие годы, описывается формулой пассивной, снижающей адаптации: «Жить трудно, но можно терпеть» (рис. 22.1). Такие ответы постоянно дают 55–60 % респондентов (исключение – 1998 год, когда доля ответов «терпеть такое положение вещей уже невозможно» подскочила до 60 %). Доля мнений «все не так плохо и жить можно» после 2009 года стабильно держится на уровне 26–27 %, лишь на пике крымской эйфории она поднялась до 35 %[78].

Обращаясь к динамике разных компонентов ИСН (рис. 15.1), мы видим периодически наступающий разрыв между одобрением действий власти и низкими (то есть негативными) ожиданиями ближайшего будущего (материального положения своей семьи и экономического положения страны в целом), причем это расхождение достигает своего максимума именно в фазах массовой националистической эйфории 2008–2009 и 2014–2015 годов (особенно в последнем случае).

Такие расхождения в структуре массовых оценок респондентами своей жизни означают, что мы имеем дело с двойной системой координат или двойной рамкой восприятия положения вещей (frame of reference): один план – это общие оценки и перспективы страны, они заданы безальтернативностью государственно-патерналистских установок, символической значимостью деклараций («Россия встает с колен», «мы возрождаемся в качестве великой державы») и верой в постоянные заверения властей в том, что все будет хорошо (в обещания повысить уровень жизни в полтора раза, создать 25 млн рабочих мест в инновационной экономике, увеличить продолжительность жизни в результате «майских указов» президента). Это не просто казенный оппортунизм, вера в лучшее будущее задана гораздо более глубокими слоями советской социалистической культуры и инерцией институтов массовой социализации. Другой план социальных определений ситуации обусловлен практическими интересами частного существования, трезвыми, лишенными иллюзий представлениями, касающимися конкретных текущих дел и забот обыденной жизни. Исходя из них, люди вынуждены считаться только с теми ресурсами, которыми они располагают сегодня, а не с теми возможностями и благами, которые им посулили власти. В перспективе, заданной интересами повседневности, отношение к власти становится сугубо реалистичным, без иллюзий, а потому преимущественно негативным. Оно обусловлено и структурировано давним опытом взаимодействия поколений советских людей с советским же государством, частным бюрократическим произволом, сознанием, что коррумпированное начальство непременно тебя обманет, что государство живет отдельно от людей, выжимая из них все, что может[79].

При этом никаких социально-политических или социально-правовых, моральных механизмов соотнесения этих планов в российском настоящем нет – ни политические партии, ни профсоюзы, ни другие формы коммуникативных посредников разных уровней общественной жизни не предназначены для выполнения подобных функций. Напротив, все усилия действующей власти направлены на разрыв взаимосвязей подобного рода.

Учитывая это обстоятельство, можно сказать, что волна патриотической мобилизации, вызванная конфронтацией с Западом, милитаристской пропагандой, присоединением Крыма, войной в Сирии, охотой на ведьм и пятую колону, поднимала поверхностные слои массового сознания, не затрагивая более глубоких ценностно-нормативных пластов регуляции обычного человека, структуру фундаментальных установок повседневности, сложившихся в постсоветские или – что, видимо, правильнее – в позднесоветские, брежневско-андроповские годы. Такой образ жизни привычен и понятен. Критическое или недоверчивое отношение к власти в практическом плане выступает стабильным негативным критерием оценки изменений, источником фобий нового, другими словами – фактором подавления ориентаций на будущее или стремления к новому, то есть фактором консервации положения вещей, несмотря на хроническое или привычное недовольство условиями повседневного существования. Но именно поэтому разочарование, вызванное нереализованностью ожиданий, поднятых патерналистским государством, обещаниями властей, не затрагивает статус и роль президента, который определяется другим – не повседневным, символическим – планом значений.

Такая структура определений реальности объясняет то обстоятельство, что, вопреки ухудшению качества жизни, в ответах респондентов (декабрь 2017 – январь 2018 года) преобладают такие эмоциональные характеристики своих повседневных настроений, как «ровное», «спокойное» состояние (64 % опрошенных); кроме того, 12 % респондентов отличает полная удовлетворенность своей жизнью, оптимизм (преимущественно такие ответы дают молодежь и чиновники). И лишь 21 % опрошенных жалуются на хроническую депрессию, страх или внутреннюю подавляемую агрессию и неприязнь к окружающим; среди них больше людей пожилых, жителей малых городов и сел (рис. 21.1–24.1). Если материальное положение ухудшается, реальные доходы падают, то они падают у «всех», образующих не просто социальную среду, но и референтное окружение и основания для самооценки респондента. Недифференцированность этой системы референции не порождает значительных поражений в индивидуальных самооценках. Такое положение вещей является отражением одномерности «общества», отсутствия авторитетов и образцов, доступных для подражания. В роли последних выступают либо масскультурные, массмедийные образцы (с соответствующими разрывами дистанций и модусами идентификации), либо положение столь же далеких «других»: власти (региональной, центральной), олигархов, социально чужих и дистанцированных. А это значит, что идентификационные образцы, воспроизводимые институциональными средствами, контролируемыми путинским режимом, не допускают групповой дифференциации, спецификации применительно к интересам и ценностям, идеям отдельных групп. Поэтому нет (они подавлены и стерилизованы) более сложных форм горизонтальной коммуникации «нового» типа, межгрупповых образов и отношений, нет образцов идентичности, которые Э. Паин записывает за «гражданской нацией». В итоге возникают лишь вертикальные связи между транслируемой государственной «коллективностью», спускаемой «сверху», и партикулярностью очень ограниченных по радиусу значимости образцов идентичности для «ближнего круга» («совсем своих»).

Рис. 20.1. Как вы оценили бы в настоящее время материальное положение вашей семьи?

Рис. 21.1. Какое из приведенных ниже высказываний более соответствует сложившейся ситуации?

Описанное распределение мнений примерно соответствует оценке материального положения семьи, пониманию ее ресурсов, устойчивости, возможностей или надежд на улучшение жизни, страх перед непредвиденными ситуациями или угрозами. Как говорят сами респонденты, за 2017 год материальное положение их семьи осталось «прежним», не изменившимся в ту или иную сторону (59 %); «ухудшилось» – у 27 %, «улучшилось» – у 13 %. Но оцениваемая «в целом» жизнь семей респондентов, по их мнению, за этот же период стала «лучше» – у 19 %, «хуже» – у 27 %, «не изменилась» – у 52 %. Через год все будет примерно так же, ничего не изменится (считают 50 % респондентов), будет «лучше» – 27 %, будет «хуже» – 16 %.

Почти 30 лет систематических замеров психологических характеристик респондентами своего состояния и состояний окружающих людей (1989–2018) позволяют говорить о хроническом преобладании негативного фона восприятия происходящих событий. Сумма показателей «ресентимент, агрессия» и «депрессия, астения» составляет в среднем за все годы наблюдений 61 % всех высказываний опрошенных (рис. 23.1). Максимум негативных переживаний приходится на 1998–1999 годы; именно тогда 90 % опрошенных говорили о депрессии и фрустрации, охвативших окружающих их людей – близких, коллег по работе, членов семьи, друзей; минимумы негативных высказываний фиксируются в 2007 – первой половине 2008 годов (до кризиса) и в период патриотической эйфории 2014–2015 годов (тоже до падения доходов и обесценивания рубля).

Рис. 22.1. Как вам кажется, какие чувства проявились, окрепли у окружающих вас людей за последние годы?

Однако такое сочетание астении, безнадежности, фрустрации и агрессии («синдром заключенного», по Б. Беттельхайму[80]) респонденты приписывают главным образом окружающим людям, а не себе[81]. Свое же собственное состояние представляется им не таким депрессивным, как у других[82]. Нормы, определяющие специфический характер проективного обобщения (при восприятии массовой жизни), заставляют респондентов оценивать происходящее в стране или жизнь окружающих более негативно, чем свою собственную жизнь в настоящем. Важно, что в конструкцию такого обобщения не входят компоненты идеологической коллективности, заданной специальными институтами, ассоциируемыми с властью, системой господства. Поэтому негативные оценки (другими словами, массовый опыт частного существования в прошлом) сильнее проявляются у людей старшего возраста, особенно в провинции – в селе или малых городах, в низовых слоях средних и крупных городов. Всякий раз при таком видении включаются представления об атомизированных индивидах или фрагментированных малых группах, иногда предполагающих оппозицию «мы – они», «обычные люди – начальство».

Рис. 23.1. Какие чувства, на ваш взгляд, окрепли за последнее время у вас лично?

На этом фоне кажется явным противоречием, даже парадоксом, преобладание позитивных ответов в таком роде: «В будущем году все будет лучше, чем в прошедшем» (рис. 25.1). Такие установки как бы не согласуются с отсутствием уверенности в завтрашнем дне, характерным для большей части опрошенных. Это превышение «оптимистических» ожиданий над «пессимистическими» носит постоянный характер, хотя само превышение невелико. Надежды «на лучшее» не просто выражены сильнее, чем другие установки, они функционально дополняют восприятие текущих событий, они встроены в структуру понимания реальности, отношения к происходящему. Природа этих «надежд», точнее, иллюзий, другая, чем обычное практическое и рациональное поведение, базирующееся на трезвом учете своих возможностей, ресурсов и средств решения постоянно возникающих повседневных задач, удовлетворения материальных интересов. Эти «надежды» устойчивы, поскольку они слабо зависят от внешних факторов, от текущих событий и, соответственно, от колебаний настроений респондентов. В отличие от более приземленных ответов о «чувстве уверенности в завтрашнем дне»[83], они не связаны с практическим действием. Такой тип установок можно назвать «авось-сознанием». Это не фатализм, а неспособность к рационализации времени и собственного поведения, обусловленные крайней ограниченностью ресурсов семьи у большей части населения и низким уровнем доверия, как межличностного, так и, в еще большей степени, институционального, не позволяющим планировать свое будущее и контролировать инвестиции в «себя» и своих детей (рис. 26.1–27.1, табл. 42.1–43.1). В свою очередь, такое положение вещей объясняется отсутствием или, более мягко, слабым развитием институциональной системы, ориентированной на нужды и интересы граждан, гражданского общества, примитивностью социальной системы, то есть инерцией тоталитарного общества-государства.

Рис. 24.1. Каким для вас будет наступающий год по сравнению с минувшим?

Смысловой горизонт существования респондентов, предельно ограниченный в 1990–1991 годы имеющимися в их распоряжении ресурсами, постепенно расширялся к концу десятилетия; после начала реставрации централизованного управления он остается стабильным на протяжении всего путинского правления. Если в момент развала советской системы почти четыре пятых опрошенных пребывали в состоянии дезориентированности и растерянности, то с середины 2000-х годов ситуация изменилась: число «дезориентированных» заметно сократилось до чуть больше половины опрошенных, а к 2014 году (пику коллективной эйфории) – до 44 %; напротив, доля тех, кто считал, что они могут планировать свою жизнь «на ближайший год-два», увеличилась с 17 % в 1990 году до 38 % к 2017 году; доля «полных оптимистов», готовых рассчитывать свою жизнь на «много лет вперед» в сочетании с более реалистичными «оптимистами» (планирующими «на пять-шесть лет»), выросла в сумме – с 4 до 19–21 % ко второй половине 2010-х годов. Напротив, доля «растерянных» россиян («не знающих, что с ними будет даже в ближайшие месяцы», вместе с множеством «затруднившихся с ответом») сократилась с 79 до 43 %. Другими словами, массивы адаптировавшихся к социальной реальности установившегося авторитарного режима и дезадаптированных сравнялись уже к середине 2000-х годов, хотя само равновесие было еще очень неустойчивым. После кризиса 2008–2009 годов соотношение «уверенных в себе» и «тревожных» респондентов, составлявшее долгое время примерно 1:2, сменилось в 2017 году положительным трендом (табл. 43.1). Фактором роста чувства удовлетворенности жизнью, спокойствия и уверенности (в том числе, вторичным образом, и в самом себе) являются не собственно изменения доходов (или не только они), но возвращение к давней модели власти, «освобождение» от неопределенности индивидуального выбора, знакомые рамки административного управления.

Рис. 25.1. Чувствуете ли вы уверенность в завтрашнем дне?

Рис. 26.1. Вы смотрите в наступивший год с надеждой, с неуверенностью или с тревогой?

Безосновательные «надежды» или утопизм массовых ожиданий являются оборотной стороной глубоко укоренных в русской культуре, а потому кажущихся «иррациональными» государственно-патерналистских ориентаций. В обычной жизни они практически не осознаются, выступая как априорные, «само собой разумеющиеся» представления о власти, своего рода метафизика традиционалистского или архаического понимания государства, его обязанностей заботиться о народе. Функция таких убеждений заключается в том, чтобы нейтрализовать хронически негативный опыт повседневности, преобладающий в общественном сознании, путем переключения оценок настоящего времени и практического положения в другой план, в условное время «желаемого» или «уповаемого» состояния, перевести воображаемые результаты своего возможного действия в модальность «отложенного удовлетворения». Это соединение настоящего и ожидаемого времени удовлетворения и есть механизм «русского терпения», рациональность пассивного выживания, кристаллизованный коллективный опыт насилия.

Таблица 43.1

Учитывая нынешнюю ситуацию, на сколько лет вперед вы с уверенностью можете говорить о своем будущем?

Таблица 44.1

С какими чувствами вы смотрите…?

Генетически такие механизмы позитивной разгрузки фрустрации являются рудиментами коммунистического воспитания, веры в «светлое будущее», без которой установки государственного патернализма проявлялись бы гораздо слабее[84]. В целом обе составляющие – негативная оценка настоящего и ожидания лучшего будущего – образуют рамку восприятия реальности, то есть нормы соотнесения (согласования) различных эмпирических обстоятельств. Иллюзии (ожидания желаемых состояний и благ, не обоснованные реальными обстоятельствами) — самый прочный материал социального порядка, отношений людей с властью в авторитарных или тоталитарных системах господства[85]. Хотят одного, но соглашаются на другое.

Не следует путать этот тип поведения с социальным «инфантилизмом». Социальный инфантилизм («выученная беспомощность») проявляется лишь в специфических ситуациях, а именно: при выходе индивида в неизвестную ему, непривычную плоскость отношений (например, общегражданских вопросов внутренней или внешней политики). В таких случаях обычный человек, обыватель попадает в контекст проблем, далеких от его повседневных дел и забот, абстрактных, отвлеченных, неинтересных вопросов (с его точки зрения, то есть не затрагивающих практических интересов благосостояния, социального продвижения), но как бы требующих от него какой-то значимой реакции (которой у него нет). Другими словами, это ситуации, когда от бывшего советского человека ожидается (предполагается) правовое, финансовое или политическое поведение в соответствии с декларируемыми нормами и правилами современных институтов – демократии участия и ответственности, защиты судом прав и достоинства человека и тому подобных институтов, которых нет в его действительности. Подобные коллизии редко возникают в его обыденной, рутинной жизни с ее привычным и знакомым набором социальных ролей, акторов, объемом и формами произвола, насилия, коррупции, что позволяет учитывать их и приспособиться к власти. Но этот рутинный опыт партикуляристского взаимодействия с одними и теми же партнерами, акторами, неприменим – в силу недостаточности или неадекватности – для новых, неизвестных ранее обывателю условий или правил поведения в обстоятельствах, когда нужно действовать в соответствии с более общими генерализованными институциональными нормами «общества», а не партикулярных групп или общностей. Подобные требования расходятся с его привычными ориентирами, нормами поведения, партикуляристскими взаимосвязями, калькуляцией жизни «от зарплаты до зарплаты», изо дня в день.

Возникающие коллизии «снимаются» мнимой рутинизацией отношений с властью – переносом на нее партикуляристских представлений: отношения власти с подданными моделируются по образцам распределения семейных ролей или нормам взаимодействия в малых группах (среди соседей, членов бригады или рабочего коллектива, как дедовщина в воинской части и т. д.). Предельный уровень ценностно-нормативной регуляции ограничен не могущими быть рационализированными в этой среде этическими соображениями о материальной справедливости. Тем самым имеет место банализация (или архаизация) представлений о мотивах участников взаимодействия во всех случаях, выходящих за рамки ограниченной компетенции обывателя – в «высокой» политике, включая и международные отношения. Определения таких ситуаций взаимодействия (в высших кругах руководства или межгосударственных отношений) редуцируются до примитивной склоки на коммунальной кухне, что делает их понятными и объяснимыми, принуждая к безальтернативной идентификации со «своими» против «них». То, что власть (администрация) может использовать двойную тактику в отношениях с подчиненными – как формальную рациональность (формальную справедливость соответствия своих решений действующим законам, регламентам, инструкциям, то есть чисто бюрократические средства управления, которые недоступны обычным людям), так и материальную справедливость («входить в положение людей»), – делает обывателя совершенно беспомощным и беззащитным перед властью, ставя его в положение зависимого и неполноценного субъекта. Он по понятным причинам не может оперировать формальными средствами институциональной защиты (суд, полиция, работодатель всегда будут на стороне силы), но может тихо саботировать любые распоряжения, вынуждая власть идти на компромиссы (но только в том случае, если сопротивление – неисполнение, волокита, халтура, отказ – имеет массовый анонимный характер). В частном индивидуальном порядке (по одиночке) такое сопротивление произволу в неправовом, непредставительском государстве невозможно и нерезультативно, но оно реально проявляется в виде диффузного и неиндивидуального уклонения людей от следования приказам и распоряжениям администрации. Последствиями таких способов управления оказывается сохранение квазитрадиционализма массового сознания, двоемыслие и массовый оппортунизм, в том числе коллективное подавление условий выделения субъекта действия, недопустимость, неприличие заявленной личной ответственности, отсутствие гратификации за личную позицию или даже резкое осуждение подобных действий[86]. Ограничение бюрократического произвола и насилия достигается только при рутинном, всеобщем, безличном и потому ненаказуемом неисполнении распоряжений власти. В этом причины неэффективности тоталитарного государства или государства путинского режима. Жалобы и сетования по поводу гипертрофированного роста количества чиновников и падающей результативности административного управления, неисполнения указов президента и тому подобные – все это оборотная сторона недемократической государственной системы, отсутствия представительства и независимого суда, свободных СМИ.

Поэтому отказ от собственной ответственности за положение дел в том месте, где живет человек, в городе или стране, то есть отказ от участия в «политике», соответственно, от контроля за властью теснейшим образом связан с воспроизводством политической культуры и определенной модели человека, с системой самозащиты от произвола и активацией традиционализма[87]. Это отчуждение от общественных проблем обеспечивает не только сохранение внутреннего баланса самооценок, психологическую защиту от чувства неполноценности, зависимости, унижения, но и эквивалентно уступке или передаче права принятия решений администрации любого уровня – от местной до центральной.

Это безропотное «рулите нами» предполагает ничем конкретно не подкрепленное (идеологическое) представление о том, что «они» («начальство») будут стараться сделать что-то нужное или важное для «нас всех». На этом (навязанном сверху, а потому очень условном, ограниченном отношениями «господство – подчинение») тезисе о благих намерениях начальства держится легитимность власти и администрации разного уровня. Такое представление («власть должна…») является важнейшим компонентом общественного порядка, скрепляющим самые разные плоскости социального существования. Поскольку эта сфера вынесена за рамки ответственности и дееспособности обывателя, отношения такого рода никак не артикулированы в повседневном языке, а потому не поддаются рефлексии обычного человека, его возможностям их рационализации. Данные представления лежат ниже уровня коллективного или массового понимания (это область коллективного бессознательного, как сказал бы психоаналитик). Поэтому такие компоненты массового сознания безусловны, они воспроизводятся так, как воспроизводятся все традиционные формы поведения – через подражание, внушение, целостно и некритично, но именно поэтому они обладают особой силой и значимостью. Если в своем ближайшем кругу человек сознает себя вполне дееспособным и ответственным субъектом, то по отношению к политике в стране в целом, к «общему делу» он воспринимает себя как существо отчужденное и социально зависимое, неполноценное или недееспособное (табл. 43.1–45.1, рис. 24.1–26.1)[88].

Отсутствие представлений о целях и направлениях политики руководства страны восполняется иррациональностью веры в значимость и верность его курса при отказе от участия и ответственности самих людей за последствия. Однако важно подчеркнуть, что «отсутствие» не означает «пустоты», дефицита ясных знаний (которые могли бы порождать потребность восполнения и соответствующую мотивацию действий). Напротив, в российском массовом сознании эта сфера наполнена смыслом, другое дело, что подобные представления не могут быть компонентами мотивации действия (если не считать отказ от действия тоже поведением), они не предполагают интереса к проблемам, выходящим за рамки повседневной компетенции обывателя, то есть собственной включенности в проблематику власти, распределения ресурсов, принятия решения и ответственности за их последствия. Такие представления могут быть сведены к давней советской формуле: «Начальство лучше знает». Это не пустота и не отсутствие[89].

Подобное отношение оказывается возможным, только если сами представления о намерениях, действиях, интересах власти глубоко архаичны, «нуминозны» и не подлежат критической оценке, они окружены или защищены своего рода табу на обсуждение (через чувство некомфортности, нежелательности поднимать эти темы). Технически (с социологической точки зрения) такого сорта представления транслируются средствами коммуникации, которые не контролируются повседневными опытом и возможностями респондентов, а именно: работой идеологических структур (включая образовательные учреждения, выступления политиков, телевизионную пропаганду), занимающих в общественном мнении статус более авторитетных инстанций, чем статус обычного человека. Помимо этого, такого рода коммуникации сопровождаются массовыми государственными церемониалами и празднествами, электоральными кампаниями, они поддержаны институтами оправдания и защиты власти, ее легитимации, не имеющими никакого отношения к проблемам обычных людей. Их эффективность определяется не отдельными аргументами и примерами, а непрерывностью воздействия, что в каком-то плане повторяет целостность традиционных механизмов воспроизводства образца – действия, в котором нельзя выделить целевые или инструментальные компоненты, как всякая традиция или обычай они воспроизводятся целиком (равно как и социализация к ним точно так же повторяет весь образец действия, обучение происходит в процессе самого действия).

Поэтому такой иррационализм в определенном смысле «искусственный». Симптомом «иррационального» отношения к власти (этого «нео-», «псевдо-» или «квазитрадиционализма») является неверием в прагматический смысл выборов, то есть отношение к ним не как к механизму смены власти или контроля за ней, а как к определенному церемониалу, инсценировке чужого по сути политического механизма, заимствуемого у «нормальных стран». Опросы общественного мнения раз за разом фиксируют непонимание конкретных политических целей, которые преследует руководство страны, и связанное с этим отсутствие ответственности за происходящее в стране. Несмотря на всеобщий характер самоидентификации россиян в качестве «патриотов», участвовать в политике люди не хотят, что говорит о том, что эти области значений никак не пересекаются между собой. Даже «Крым» не становится здесь значимым фактором – рост доли «сознательных» и «ответственных» респондентов нельзя признать впечатляющим: таковых в 2009 году – 7 %, в 2014 году – 15 %, затем идет спад (табл. 44.1). Особенно контрастно эта неспособность к политической ответственности или субъективное нежелание отвечать за действия руководства страны выглядит в сравнении с моральным отношением к своей семье, где абсолютное большинство опрошенных могут и считают необходимым лично отвечать за возникающие проблемы и их решения (табл. 45.1–46.1; рис. 28.1–32.1).

Таблица 45.1

В какой степени вы чувствуете ответственность за то, что происходит в стране?

Таким образом, в сознании подавляющего большинства россиян частные и публичные сферы жизни четко разделены пониманием собственных ролей в них, пределов компетентности, опасности перехода из одной области социального существования в другие. Каждая из этих сфер обусловлена разными ценностями, разным пониманием социального человека – коллективного, идеологического резонера, персонажа, живущего в мифологическом пространстве и времени «героической борьбы с врагами», и обывателя, «маленького, простого человека», атомизированного реалиста, живущего сегодняшним днем, озабоченного только проблемами благополучия и безопасности своего ближайшего окружения, не помышляющего ни о «высоком» (героических деяниях), ни об изменениях как власти, так и других людей, не верящего в возможности совершенствования мира и облагораживание людей. Поэтому в общественном мнении доминирует смиренный тон пассивной адаптации: надо терпеть и приспосабливаться к обстоятельствам (рис. 32.1). За последние 10 лет лишь в один период мнение о том, что нужно воспользоваться следующими выборами для смены негодной власти, оказалось мнением относительного большинства: это был период 2011–2013 годов – время массовых антипутинских демонстраций протеста в крупных городах.

Таблица 46.1

В какой степени вы чувствуете ответственность за то, что происходит в вашей семье?

Рис. 27.1. Есть ли у вас представление, в каком направлении движется наша страна, какие цели поставлены перед ней ее нынешним руководством?

Рис. 28.1. В какой степени вас интересует политика?

Рис. 29.1. Готовы ли вы лично более активно участвовать в политике?

Таблица 47.1

Могут ли такие люди, как вы, влиять на принятие государственных решений в стране?

Рис. 30.1. Как вы думаете, в какой степени регулярные выборы заставляют правительство страны делать то, что хотят простые люди?

Условия сохранения властной вертикали: баланс иллюзий, гратификаций и страхов (квази-)традиционалистского сознания. Каждая фаза коллективного возбуждения провоцирует оживление и выход на передний план массовых иллюзий, упований и необоснованных надежд на улучшение жизни («счастье»), веры в лидера – вождя или спасителя, способного привести к нему[90]. Это не отдельные ожидания каких-то конкретных результатов от действий политиков, а проявление особой установки массового сознания, являющейся «активацией» целого пласта культуры, хранящей значения и память о событиях экстраординарной, не повседневной жизни. Мы можем судить об этом процессе (выходе на поверхность взаимосвязанных утопических представлений) только по отдельным симптомам – появлению разного рода радикалов давних мифов о золотом веке или конце света, признаков хтонических или потусторонних, о сверхъестественных силах, метафизических врагах коллективной общности и т. п. Важно подчеркнуть, что сами мифологические структуры сознания (бинарность, диалектическое переворачивание причины и следствия, смена объясняющих оснований и объясняемого предмета, конспирология, демонизация, симпатическая магия и пр.) внешне принимают вполне секулярную форму политических или публицистических высказываний. Их истинность или ложность не подлежат верификации, поскольку у профанного общественного мнения нет и не может быть необходимых средств их анализа и проверки. Это задача и дело специалистов, ученых, в нашем случае – полностью оттесненных от публичного пространства и сознательно лишенных авторитета пропагандой. Мифологическая структура мышления оказывается порождающей матрицей, которая притягивает к себе и наматывает на себя «факты» и «доказательства»[91]. Как бы дико и абсурдно это не выглядело для секулярного сознания носителей европейского просвещения – российской интеллигенции, получившей естественнонаучное образование, приходится принять эти проявления массового сознания как факт современной российской идеологической жизни, пронизанной телевидением, социальными сетями, широко тиражируемой демагогией политиков[92].

Рис. 31.1. Как, по вашему мнению, следует относиться к проблемам и конфликтам, с которыми люди сталкиваются в современной России?

Любое состояние коллективного возбуждения порождается сочетанием переживаний общей угрозы, страха и чувства открывшейся причастности к более высокому порядку символического существования национальной или групповой общности, соответственно, переживанию гордости, единства судьбы, коллективной веры. В этом плане присутствие, пусть и слабо выраженных надежд на то, что «завтра будет лучше, чем сегодня», указывает на существование повседневного механизма, стерилизующего причины беспокойства, дезориентации, фрустрации, вызванных неопределенностью ситуации и чувством беспомощности индивида. Ослабление тревоги может производиться либо переносом ее причины на безличные социальные силы, многократно превосходящие возможности частного действующего субъекта, либо через введение еще более ужасных угроз – войны, стихийных бедствий, нищеты, болезней и других иррациональных факторов, девальвирующих конкретные ситуативные причины и факторы беспокойства (по схеме: «все можно перетерпеть, лишь бы не было войны», «лишь бы дети были здоровы» и т. п.). В любом случае актуальная острота настоящей проблемы снимается путем освобождения индивида от ответственности («а что я могу тут сделать?»), либо рассеянием угрозы, перевода источника тревоги во вневременное пространство метафизических сил и субстанций (например, тысячелетнего «государства», вечного противника России, «Америку», «Англию», «Германию» и других, или еще более «наукообразных» объяснений геополитического или расово-цивилизационного толка: через культурно-исторические «архетипы», генетические коды и пр.). Временности этих сущностей соответствуют фаталистические или традиционалистские, анти-индивидуалистические реакции: «как-нибудь все обойдется», «надо потерпеть», «бог дал, бог взял» и т. п.

Компенсация этой ущербности, зависимости и бесперспективности собственной жизни производится через идентификацию с символами коллективных ценностей, а именно: чувством принадлежности к «великой державе» при полном абсентеизме, нежелании участвовать в общественной или политической жизни и отсутствии представлений о целях и характере политического развития страны (рис. 28.1). Если в 1992 году 80 % опрошенных считали, что «русские такой же народ, как и другие» (только 13 % опрошенных продолжали верить в особое предназначение или миссию русских в мировой истории), то уже к концу 1990-х годов такого мнения придерживались лишь 36 %, а большинство – 57 % вернулись к идее «российского величия» (к 2017 году эти показатели составляли 32 и 64 %, соответственно)[93].

Таблица 48.1

Как вам кажется, что удалось сделать В. Путину за годы его пребывания у власти?

Ранжировано по средним значениям.

Собственно, это именно то, чего ждут и настоятельно требуют от власти обыватели, чем удовлетворяются даже в условиях снижения качества жизни. Это то, чем Путин купил лояльность основной массы населения, что обеспечило ему восстановление утраченной в 2011–2013 годы поддержки. Именно этим ожиданиям восстановления авторитета России как супердержавы и отвечает имперская риторика и крымская политика Путина.

Самые значительные достижения Путина заключаются в давно ожидаемом «возвращение миссии и статуса “великой державы”», повышении доходов населения (при некотором сомнении, проявляемом, по крайней мере, в среде нижнего среднего социального слоя), стабилизации ситуации на Северном Кавказе, преодолении сепаратизма; его неудачами респонденты считают отсутствие справедливости (справедливого распределение доходов, расслоение российского общества), отказ от компенсации потерянных сбережений, ситуацию с обеспечением законности и порядка (табл. 46.1). Сомнения вызывают действия для преодоления кризиса в экономике, решения проблемы восстановления отношений с бывшими республиками (сближение стран СНГ). Другими словами, то, что для политика в демократических странах составляет главный капитал политической поддержки, в России отходит на задний план и оказывается второстепенной проблемой.

От аналитика такая двойственность системы координат массового сознания требует определенной, довольно сложной оптики и более рафинированного понятийного языка интерпретации, поскольку внеповседневное состояние массы означает внезапную примитивизацию массового сознания, резкое упрощение и единообразие понимания происходящего. А это значит, что в отличие от ответов на вопросы повседневного и практического свойства, на которые респондент может откликаться в соответствии со своим опытом, практической рациональностью и компетентностью, в тематике ответов на вопросы более общего порядка, политических проблем в гораздо в большей степени проявляется коллективная природа общественного мнения. Коллективные представления радикально отличаются от индивидуального опыта и норм мышления. Индивидуальное сознание многократно сложнее массового.

И патриотическое воодушевление праздничных колон на шествиях или ненависть к врагам на митингах протеста, чувство гордости, пробуждаемое зрелищем военных парадов, и слепая паника толпы обеспечиваются радикальным упрощением конструкций действительности путем сведения к образам и действиям персонажей «давно прошедшего времени», их мотивам, их возможностям нарушения обычных норм поведения ради предельных ценностей всего коллективного целого – народа, Родины, «братства товарищей» и т. п. При этом все соображения обычного порядка существования – материального обеспечения, субъективности, рациональности (взвешивания цель – средства, цена – качество) отступают на задний план или вообще не принимаются во внимание. Этот момент, ментальная и логическая процедура нейтрализации повседневных интересов и потребностей («взятия в скобки»), самого контекста будничного существования воспринимается и осознается как апелляция к «высокому», восхождение к высшим значениям (коллективной) жизни.

Собственно, ценности и не могут быть выражены иначе, чем посредством упразднения, опустошения, освобождения от контекста повседневной реальности и характерных для нее интересов, стратегий и норм действия. Поэтому, вне зависимости от ценностного знака подобных состояний – воодушевления, гордости или коллективного мазохизма, имеет место подавление способности к критической рефлексии, дистанцированному взгляду на самих себя со стороны. Это не прямое целевое действие, а побочный эффект переживаний коллективных ценностей, самих ценностных состояний – эйфории, гнева, экстаза, любви, паники, глубокой депрессии или стыда. Моменты полного слияния индивида и толпы синонимичны наступлению временной прострации и интеллектуального ступора, деградации способности к критической рефлексии, а в случае их длительности грозят обернуться общей депрессией и стойкой дезориентацией.

«Победа в Великой Отечественной войне 1945 года» после распада СССР и девальвации ценностей революции (и 1917 года, и революции как историософской идеи) образует центр символических структур национальной идентичности русских. Поэтому семантика Победы стала не только главным ресурсом легитимности режима, мотивированного интересами сохранения власти и блокирования каких-либо институциональных реформ, но стержнем организации государственной идеологии. Речь сейчас не о цинической эксплуатации значений войны, а о структуре и функциях символического наследия. Как всякий праздник, День Победы сочетает торжество коллективной силы и память о мертвых. В обязательных праздничных заклинаниях: «никто не забыт, ничто не забыто» – составляющая скорби опускается или носит формально-обязательный, демонстративно-публичный и почти принудительный характер[94]. Дело тут не только в лицемерии, но и в воспроизводстве порядка ритуала. Такая апелляция к мертвым (как и посещение кладбища в первое воскресенье после Пасхи) оказывается единственным средством для утратившего всякие метафизические основания общества подчеркнуть свою связь со сферой высокого, сакрального. Обрядоверие, имитация переживаний скорби, ее театрализация посредством телевизионной трансляции на всю страну оказываются действенными для активирования пустых значений трансцендентного. Упоминание смерти (смысл и значение которой в современной русской культуре утрачены[95]) является риторическим переключателем сознания из повседневного плана забот и интересов в трансцендентальный, заставляющий смотреть на происходящее с точки зрения мифа, целостностей, как сейчас говорят, «больших нарративов», которые отсутствуют в обычной жизни маленького человека[96].

Единство общности достигается причастностью каждого отдельного индивида к особым состояниям – переживанию содержания коллективного мифа (условного, то есть никогда в таком виде не бывшего, прошлого). Суть (функция) мифа заключается в объяснении генетической связи прошлого и настоящего (а также настоящего как залога будущего), то есть обосновании легитимности институтов такой власти. Ее отличие от современных демократических систем заключается в том, что она символически репрезентирует не интересы частных лиц (даже вместе взятых – «в единстве разнообразия»), а идеологическое целое – «интересы государства» (являющиеся синонимом правящей клики или конфигурации кланов), «православного народа», «Руси», империи (= великой державы) и т. п. Если демократии построены на принципах представительства интересов разных групп населения, а следовательно, не имеют никакой иной легитимности, кроме истории делегирования неотчуждаемых прав отдельных людей или их групп (партий) политикам, парламенту, то такие «традиционализирующие» режимы, как путинизм или исламистские государства Ближнего Востока, имитируют, точнее, создают заново искусственную «традицию», провозглашая идеологию национального и / или религиозного возрождения, возвращения к почве, корням, духовным скрепам и пр. Ряд таких режимов очень длинный: сюда относятся как разновидности диффузного европейского фашизма в межвоенный период (от Испании и Португалии до Италии, Венгрии, Румынии, отчасти – Польши и балтийских стран), так и германский нацизм[97].

Сама по себе способность к массовому возбуждению предполагает предварительный длительный период социализации к мифологическому наследию, продолжительную работу с символическим материалом, в ходе которой население усваивает элементарные нормы традиционализирующейся культуры или занимается присвоением мифологического наследия прошлого. Поэтому массовое возбуждение не возникает на пустом месте, не начинается с «чистого листа»[98]. Моменты переживания «высокого» смыслового содержания мифа должны быть подготовлены деятельностью других системных институтов режима господства (системой образования, СМИ, церковью, политическими партиями), но производятся они только посредством соответствующих массовых ритуалов – в ходе демонстраций, торжественных церемоний, клятвами верности заветам предков, культом мертвых или «пятиминутками ненависти», разоблачениями заговора врагов, пароксизмами политических страстей на ток-шоу, церковными церемониалами, речами иерархов и т. п. Их сюжетное содержание повторяет в настоящем ключевые или поворотные события прошлого, имеющие отношение к важнейшим, драматическим значениям коллективности. Поэтому стереотипные апелляции к Великой Отечественной войне, революции, сражениям прошлого, казням (расстрелу царской семьи), активирующие или затрагивающие шаблоны репрезентации коллективного целого (народа, государства, империи), должны быть регулярными для того, чтобы систематически снижать или уничтожать ценности субъективности, приватности, интересов отдельного человека или группы.

В ослабленном виде такие сюжеты исторических травм ежедневно разыгрываются современными СМИ, прежде всего телевидением, обладающим особой суггестией движущегося визуального образа.

Без ритуалов коллективной мобилизации массовое возбуждение не возникает. Пропаганда не создает новых представлений, она лишь активирует (и заново интерпретирует применительно к контексту текущих событий) слои давно сложившихся стереотипов и спящих предрассудков, образующих несознаваемые пласты национальной культуры, соединяя настоящее с фиктивным и воображаемым прошлым. В нашем случае (крымский синдром мобилизации) ресурсом такого рода являются, казалось бы, давно исчезнувшие коллективные представления советского времени, периода холодной войны или даже еще более ранних эпох.

Триггером мобилизации всякий раз выступает внешний фактор страха, кризис, дефицит ясности понимания и выбора стратегии действий, на фоне которых только и могут начать работать соответствующие коллективные процедуры производства возбуждения – эйфории или ненависти.

Утрата будущего разрушает определенность структур повседневной жизни, порождая массовую дезориентированность и множество необоснованных упований. Симптоматика «утраты уверенности в завтрашнем дне» может вызываться не только экономическим кризисом и ухудшением качества жизни (резким падением доходов, утратой работы и т. п.), но и политическими причинами: усилением репрессий, подавлением или значительным сокращением сферы общественных дискуссий. Все, что ослабляет возможности и средства рационализации текущих событий – ужесточение цензуры с нарастанием агрессивной демагогии, скандалы с авторитетными политиками, стойкое скрытое недоверие общества к власти или доминирующим источникам информации – становится фактором быстрой смены эмоциональных состояний и архаизацией массового сознания.

Таблица 49.1

Иерархия страхов

Доля утвердительных ответов в среднем за 1996–2017 годы в одном замере. Пересчитано по: Общественное мнение – 2017. С. 19–22. Табл. 2.4–2.18.

В общем списке поводов для беспокойства можно выделить два основных вида источников (точнее, два типа обоснований) массовой тревожности.

Страхи первого рода имеют видимость вполне конкретных причин (болезни детей, старость, криминогенная обстановка, нестабильная экономическая ситуация и т. п.). Сюда еще могут быть включены навыки установления причинно-следственных цепочек и функциональных отношений взаимосвязи между разного рода явлениями, событиями или последствиями действий акторов; другими словами, в таких обстоятельствах возможны акты психологической рационализации или рационального объяснения происходящего людям.

В отличие от них, тревоги и страхи второго рода (стихийные бедствия, мировая война, произвол власти, потеря работы, СПИД, публичные унижения и т. п.), проявляемые гораздо большим числом людей, чем собственно «группы риска», как правило, не могут быть связаны с какими-то причинами и последствиями. Они принципиально непредсказуемы, иррациональны, непознаваемы. Этот вид фоновых страхов образует своего рода модус, тональность восприятия и интерпретации происходящего общественным мнением. Такого рода неопределенные и трудно локализуемые страхи являются «бессознательными» механизмами удержания того, что люди считают особо ценным в своей жизни или особо значимым. Они служат признаком отсутствия (то есть не-возникновения, подавления или временной приостановки действия) институциональных средств публичной артикуляции и рационализации, рефлексии и обсуждения причин, обстоятельств и возможностей действия для решения тех или иных социальных или личностных проблем. Они – симптом того, что разрушается (или уже разрушена) нормативная структура социального взаимодействия. В таких ситуациях (подавления или паралича авторитетных групп или мнений) респонденты лишены возможности выражения своих интересов или представлений о том, что для них действительно важно и ценно. Диффузные и как бы асоциальные страхи и тревоги, наряду со столь же безосновными или иррациональными надеждами (иллюзиями), размывают горизонт понимания происходящего для обычного человека, не обладающего специальными компетенциями и знаниями экспертов или техникой рефлексии интеллектуальной и культурной элиты[99]. И именно эти состояния и становятся предпосылкой манипуляции массами пропагандой и демагогией властей.

Включение модуса «надо потерпеть» меняет всю систему временных ориентаций и оценок индивида (или общественного мнения, то есть групповых представлений), определяющих возможные стратегии действия. Их смена объясняется тем, что в массовом сознании в этот момент нет представления о силах, которые могли бы переломить негативный тренд и стагнацию в экономике и обществе: ни правительство, ни региональные власти, по мнению россиян, не в состоянии вывести страну из кризиса. Хотя число социальных конфликтов (трудовых споров, забастовок, акций обманутых дольщиков, «мусорных» протестов и т. п.) за последние 2 года заметно увеличилось, но, не будучи представленными на федеральных телевизионных каналах, они как бы не существуют в реальности. Подобные сведения, даже если они известны населению, не становятся значимыми социальными фактами, оказывающими влияние на общественное мнение.

То, что мы называем «социальной беспомощностью», является результатом адаптации к институциональному насилию и длительного воздействия пропаганды. Вытесняемое из сознания средовое принуждение означает отчуждение лишь от общественной повестки, но не полную «пассивность» населения. Поэтому отказ от включенности в общественные дела или отсутствие интереса к тематике общих проблем страны не совсем верно называть «апатией общества». Скорее, это перенос ангажированными, оппозиционно настроенными группами элиты своего разочарования поведением «народа» на всю массу населения, которому приписывают несвойственные мотивы действия и интересы.

Усиление репрессий против активистов общественных организаций, журналистов, блогеров[100] или отдельных представителей высшей бюрократии, цензура в сочетании с навязываемым «величием державы» поддерживают «стабильность» общества, что, собственно, и является целью новейших технологий господства и управления массовым сознанием.

Образ нынешнего российского государства в глазах населения сочетает в себе черты «стационарного (оседлого) бандита» (по выражению Мансура Олсона и Мартина Макгуайра) и патерналистской власти, обязанной «отечески заботится о простых людях и защищать их». Неисполнение правительством своих обязательств не меняет массовых представлений о том, как должна вести себя власть или как должно быть устроено государство. (В этом заключается ошибка российской оппозиции, считающей достаточным для делегитимации режима указать на дефекты или неэффективность политики руководства.) Нормативные представления такого рода являются конститутивными для коллективной идентичности россиян, поэтому они более значимы, чем собственные трезвые оценки фактического положения вещей, допустимые лишь для сферы частного, непубличного высказывания. Падение реальных доходов населения объясняется массовым сознанием просто: если денег на социальные нужды нет, то это означает, что их разворовали те, кто ими управляет. В том, что в России государственную власть представляет коррумпированное чиновничество и олигархи, давно убеждено большинство населения; критические выступления А. Навального не порождают новых представлений, а лишь подкрепляют это глубокое убеждение масс, придавая им статус публичности, но не затрагивая вместе с тем представлений о неизменяемости социального порядка. Накапливающееся раздражение, вызванное коррумпированностью и испорченностью власти, ее наглостью и безобразиями, остается диффузным, неартикулируемым, поскольку возможности контроля над ней все более сокращаются и стерилизуются репрессиями и судейским произволом. Однако именно это застойное недовольство, как ни парадоксально, является условием периодической коллективной мобилизации, компенсирующей все недостатки режима или, по крайней мере, временно отодвигающей претензии населения к нему в сторону.

«Крымская ситуация» (как и война с Грузией в 2008 году) в этом плане снижает негативные оценки власти (число недовольных властью сократилась в сравнении с началом 2000-х годов почти на треть), ослабляет критичные установки по отношению к руководству страны, но не меняет их принципиального характера (табл. 49.1–50.1, рис. 28.1).

В 2006 году доля тех, кто преисполнен «гордости за нынешнюю Россию», составляла 48 %, после Крыма это показатель вырос до 69 / 70 / 67 % (2014, 2015, 2017 год). Сегодня, в разгар конфронтации с Западом и пароксизма коллективного патриотического самоудовлетворении, 83 % опрошенных гордятся тем, что живут в России, несмотря на недовольство своей жизнью, властью (но не политическим режимом, который воспринимается как безальтернативный). Это заметно выше средних показателей за многие годы (они держатся на уровне 62 %). Неправильно полагать, что «гордятся» страной «несмотря на…», вопреки сознанию реального положения дел. Это не «гордость вопреки», а функциональное дополнение к пониманию реального положения дел – функция «патриотизма» такого рода как раз и заключается в том, чтобы вытеснять саму мысль о характере власти и государственного насилия, качествах власти[101].

Таблица 50.1

Как вы считаете, в какой мере органы власти России поражены сейчас коррупцией?

N = 1600.

Таблица 51.1

Как вы думаете, что сейчас в большей мере волнует окружение Путина: проблемы страны или личные материальные интересы?

Таблица 52.1

Как вы считаете, руководствуется ли российская власть сегодня интересами таких людей, как вы, и если нет, то почему?

N = 1600.

Институциональные последствия крымской мобилизации. Социальные последствия событий 2014–2016 годов (в первую очередь – резкого повышения «курса» институтов, использующих ценности насилия для усиления собственного влияния) для переформатирования массового сознания вполне сопоставимы с последствиями таких событий, как расстрел парламента в 1993 году, который потянул за собой усиление влияния армии и спецслужб, первую чеченскую войну, и оборвал в конечном счете слабый тренд демократизации России и становления правового государства.

Таблица 53.1

Что, на ваш взгляд, является главным препятствием на пути развития России?

N = 1600.

Рис. 32.1. Какое из следующих высказываний о руководстве страны ближе всего к вашей точке зрения?

Крымская волна мобилизации закрепила цикл институциональных изменений 2012–2017 годов, последовавших в ответ на массовые протесты в крупных городах и ослабление легитимности Путина. Речь идет об ужесточении законодательства, судебной и правоприменительной практики, направленной против любых форм самоорганизации общества, неподконтрольных Кремлю или региональным властям, о расширении полномочий политической полиции и спецслужб (и так наделенных «чрезвычайными правами» действовать вне рамок Конституции и законов), установлении монополии цензуры (Роскомнадзора) и администрации президента в информационном пространстве. Символом этих изменений стало создание мощной военизированной структуры – Росгвардии (по оценке А. Гольца, сопоставимой по численности со всеми сухопутными войсками России), получившей специальную задачу и особые полномочия бороться с «массовыми беспорядками» (то есть с любыми выступлениями недовольных политикой властей) всеми средствами, включая разрешение стрелять в людей. По сути, это кульминация паранойи режима в отношении угрозы «цветных революций», повторения «майданов» в России.

В правовом плане такие изменения означали кастрацию Конституции и приведение ее к состоянию юридической ничтожности, поскольку не работают более 50 (из 137) ее основных статей, прежде всего тех, что определяют порядок формирования власти, разделения властей, свободы и права человека, контроль общества над властью[102]. Как результат, деградация законодательной деятельности и полная зависимость судебной системы от Администрации президента или от соответствующих региональных властей. Реальное отношение россиян к суду описано в целом ряде работ специалистов «Левада-Центра»[103].

Наиболее важные последствия этого состояния заключаются в размывании массовых представлений о социальной норме, в первую очередь правовой норме. Исчезает граница между допустимым и возможным, становится неясным, что такое правонарушение и «преступление», когда оно касается действий высокопоставленных чиновников и политиков. Но если нет социальной нормы. «правила социального поведения», то нельзя говорить об универсальных в своей значимости социальных институтах, составляющих каркас коллективного существования, определяющих устойчивость социального порядка, предсказуемость действий других, ресурсы доверия и будущее. Нет закрепленных и воспроизводимых образцов, на которые могут ориентироваться и ориентируются действующие лица, вне зависимости от своих мотивов, нет, соответственно, возможности учитывать потенциальные санкции за несоблюдение норм и, напротив, гратификацию за добропорядочность и честность поведения. Откат или рейдерский захват чужого бизнеса – это преступление или норма поведения тех, у кого для этого достаточно сил, влияния, авторитетных властных позиций? Вынесение неправосудного решения судьями – это обычай или преступление? Каким образом у людей, причастных к власти, возникают состояния, в сотни раз превышающие их суммарные годовые заработки за все время их госслужбы? Откуда среди наших депутатов столько долларовых миллионеров, почему приход во власть означает стремительное обогащение? (Едва ли все они такие же гении предпринимательства, как Билл Гейтс.) Кто определяет «объективность» соответствующих квалификаций социального действия как нарушения нормы?

Как выясняется – никто не может ответить на эти вопросы, и не потому, что нет специалистов, придерживающихся точки зрения «объективности права»; мало кто из россиян задумывается над этими вопросами, потому, что ответ известен, но неприемлем. Поэтому неверно называть это состояние правовым нигилизмом или «аномией» в классическом дюркгеймовском смысле. Более адекватным было бы признание такого положения своеобразной социальной нормой – нормой вменяемой бездумности, социальным запретом на рационализацию самой этой сомнительной дилеммы – права и бесправия, или справедливости и несправедливости. Ссылки на то, что люди «боятся» об этом говорить, – не более чем суесловие и социальная (интеллектуальная и моральная) неспособность думать.

Логически из этого состояния можно сделать (и делаются) два вывода. Первый, часто встречается в публицистике «разочарованных»: мы имеем дело с аморальным обществом (населением), лишенным чувства собственного достоинства, отнятого у них вместе с собственностью и возможностями защиты своих прав и интересов репрессивным государством, массовидной плазмой дезориентированных и не верящих ни во что людей, скрепленных силовыми структурами государства, удерживаемых только страхом наказания. Второй – условное общество (население) предельно фрагментировано. В каждом сегменте (семье, производственной сфере, взаимодействии с начальством и коллегами на работе, поведении в «присутственных местах», отношениях с администрацией и представителями государства и т. п.) складываются свои понятия и правила, своя партикуляристская этика, свои нормы лояльности и солидарности, частные и ситуативные формы социального контроля, специфические вознаграждения и штрафы, наказания.

Ни то, ни другое умозаключение в своей чистоте неверны и нереалистичны, хотя, бесспорно, они схватывают некоторые черты нашей социальной реальности. Ошибка заключается в том, что обе конструкции социальности предполагаются статичными, тогда как в обычной жизни соединяется и то, и другое, чередуясь в последовательности поведения или внешних обстоятельств.

Решение этой дилеммы состоит в описании самих изолированных ситуаций (нормативных контекстов, когда репертуар социальных ролей предписан и жестко определен по числу участников и манере исполнения) и поиске механизмов переключения (операторов, условий и стимулов перехода от одного кода правил понимания и действия к другому) от одного режима понимания характера людей (и норм поведения) к другому (к другим нормам и правилам взаимодействия).

Мобилизация невозможна без массовизации (социальной одномерности сообщества) – изначальной или искусственно созданной пропагандой или другими чрезвычайными обстоятельствами и социальными институтами. Это может быть военный призыв в случае введения военного или особого положения, атмосфера страха, созданная масштабными арестами в ходе репрессивных кампаний, чрезвычайное положение из-за стихийных бедствий, катастрофы, массовый принудительный «энтузиазм» больших политических акций, вроде освоения целины, строительства БАМ и пр. Такой тип мобилизации принципиально отличается от становления массового общества, возникающего в ходе европейской или американской модернизации. В последнем случае речь идет о формировании универсалистских институтов (правового государства, представительской политической системы, свободной прессы, всеобщего образования и избирательного права, независимого суда, гарантий частной собственности, свободного рынка и др.), поддерживаемом населением и обеспечивающим повседневность частного индивида – налогоплательщика и гражданина. Напротив, массовизация тоталитарного государства предполагает упразднение субъективной автономности и соответствующих прав индивида, ограничение или уничтожение тех оснований, на которых держалось своеобразие частной повседневной жизни – наследование собственности, безопасность от административного произвола, свобода выбора работы, места жительства, образа жизни, самостоятельность и ответственность в выплате налогов и пр. Мобилизация путинского типа вызывается нейтрализацией значимости повседневных норм и ценностей частной, обычной жизни, наступающей под действием агрессивной пропаганды, педалирующей тему врага. Достижение такого состояния становится возможным только при появлении чрезвычайных обстоятельств, факторов угрозы всему целому (воображаемому, апеллятивному целому – целостности государства, существованию нации, духовным традициям, православной вере и т. п.), экономическому кризису (невозможности вести обычный образ жизни, угрозы потери работы и т. п.).

Власть и общество. Сложившийся за четыре выборных цикла (1999–2016) порядок «управляемой демократии» или манипуляций электоральными процессами (контроль над вертикальной мобильностью и селекцией во власть) привел к окончательному формированию закрытого коррумпированного политического класса, обеспечивающего эксклюзивный характер институционального господства. Эта система обладает иммунитетом по отношению к любым попыткам общественного контроля над властью, обеспечивает подчинение экономики интересам обогащения правящего класса. Создание непрозрачных (то есть не подлежащих контролю надлежащих государственных органов) госкорпораций и их постепенный переход в частное управление, государственное рейдерство, административный и судебный произвол обернулись подавлением малого и среднего бизнеса (то есть того реального сектора экономики, который ориентирован на запросы потребителя, общества, а не власти). Доля его практически не растет последние 20 лет, в отличие от теневого сектора и неформальной занятости. Расширение участия государства в экономике[104] (военные и полицейские расходы, увеличение административной ренты, коррупция) стало причиной угнетения экономического роста, стагнации. Ожидать выхода из этого состояния в обозримом будущем не имеет смысла. Эти изменения в различных сферах общественной и политической жизни закрепили многочисленные «достижения» путинского правления, идущие с 2000-х годов, но получившие свое идеологическое обоснование лишь в последние три-четыре года. Оно стало развитием тех положений, которые впервые открыто прозвучали в Мюнхене в феврале 2007 года в речи Путина, положившей начало политике открытой конфронтации с Западом и отказу от демократии как программы национально-государственного развития и свободной рыночной экономики.

Таблица 54.1

Какую роль в жизни России играют следующие институты и социальные группы?

Приводится средний балл по пятибалльной шкале от 1 – «практически никакой» до 5 – «очень большую». Данные ранжированы по январю 2020 года в порядке убывания.

В отличие от подавляющего большинства наших «экспертов», российских политологов и социологов, массовое сознание трезво оценивает природу российской власти: по мнению большинства россиян, Путин опирается на силовиков (прежде всего на политическую полицию, спецслужбы, генералитет), олигархов, высшую бюрократию, выражает интересы именно этих институтов. Картина массовых представлений россиян о структуре институтов в точном смысле представляют собой синтез репрессивных структур и олигархии, иерархического власти, по существу – тоталитарной системы господства. Это (вкупе со стерилизацией возможностей выражения недовольства) определяет массовый конформизм и оппортунизм социальной элиты. Выражение недовольства допустимо, но только против отдельных бюрократов, а не против «национального лидера» и вождя нации. Поэтому идет перенос раздражения с «царя на бояр».

Однако такая структура легитимации власти, если рассматривать ее в большой временной перспективе, должна быть неустойчивой и хрупкой. Она внутренне содержит силы своего разрушения, наступающего при явном ослаблении символических «опор» (нужен лишь символический признак слабости власти, ее геополитического поражения). Как на симптом этого, можно указать на высокую долю мнений «устали ждать выполнения своих обещаний» (рис. 36.1). Но именно поэтому возрастает и потребность режима во все более частных патриотических «мобилизациях», вздрючках, процессах против тех, кто «оскорбляет чувства верующих» (примерно та же апеллятивная конструкция мобилизации, что и с Крымом). В отличие от мнимой угрозы «международного терроризма», которая плохо работает, внутренние факторы мобилизации имеют более сложные структуры консолидации, затрагивающие, в отличие от «уличного терроризма», не ценности повседневного существования, а гораздо более значимые архаические структуры культуры и, соответственно, потребность в «сакральном», высоком. То, что в конечном счете массовое сознание готово довольствоваться суррогатами трансцендентальных ценностей – веры, морали, достоинства – указывает на воспроизводящуюся зависимость России от Запада, от главных центров мирового развития.

Рис. 33.1. На какие слои населения опирается, на ваш взгляд, В. Путин?

Рис. 34.1. Интересы каких слоев населения выражает, на ваш взгляд, В. Путин?

Рис. 35.1. Согласны ли вы с мнением, что население России уже устало ждать от В. Путина каких-то положительных сдвигов в нашей жизни?

Дело не только в переживании общности, единства с другими, «такими же, как ты». Мобилизация создает это чувство единства ценой удаления нормативных барьеров, различий (культурных, социальных, экономических, региональных и т. п.), образуя одномерность престижного и авторитетного «мы». Усиливающаяся идеологическая эксплуатация чувства причастности к «великому народу» (или единения с «великим народом») снимает, уничтожает всякую мысль о гетерогенности общества («единства в разнообразии») и необходимости, обязательности, значимости репрезентации различных интересов, а значит – и саму идею демократии, то есть ответственности власти перед «обществом» за свои действия. Возрождение «великой державы» упраздняет сам вопрос о социальной дифференциации, создавая виртуальное или мифологическое пространство целостности величия недоразвитой, но амбициозной страны (не «общества»!), не могущей тягаться с ведущими мировыми государствами.

Конфронтация с Западом и антизападная политика – риторика врага, войны, милитаризма, героической славы империи и ее колониальных войн, дискредитация западных ценностей и моделей – вытесняет из массового сознания потребность в контроле над властью, ее произволом, саму мысль о правовом государстве и о демократии, противоречащих духу авторитарного правления. О понятиях неотчуждаемых прав человека говорить не приходится, они никогда не были значимы в России.

Рис. 36.1. Как вы думаете, существует ли сейчас военная угроза России со стороны других стран?

Если в 1994 году (перед началом первой чеченской войны) 41 % опрошенных считали, что у России есть враги, то уже в 2003 году (на второй волне антиамериканизма) таких было 77 %, весной 2014 года – 84 %; затем, по мере спада мобилизации, этот показатель стал постепенно снижаться, и к декабрю 2017 года достиг 66 %, но уже в мае 2018 года, после реакции на очередную серию публикаций компрометирующих докладов и введения новых санкций против российских чиновников и компаний, опять поднялся до 78 %[105]. Понятие «функция врага», практически по К. Шмитту, становится конститутивным для понимания характера государства и политической деятельности. Поддержание населения в состоянии хронического возбуждения и мобилизационной готовности способствует вытеснению либеральных правовых представлений из массового сознания. Антизападная риторика в сочетании с защитным самоизоляционизмом (у нас «особый путь», «Россия – особая цивилизация», равная по значимости Западу или превосходящая его по силе свой духовности и морали – все эти представления по мере укрепления режима Путина стали разделять абсолютное большинство россиян, чего не было до этого) уничтожает идею «общества», истории страны, заменяя ее традиционализмом и мифологией великой державы.

Рис. 37.1. Согласны ли вы с утверждением: «Россия – европейская страна»?

Можно сказать, что усилия кремлевских политтехнологов и пропагандистов увенчались успехом: общественное мнение – по крайней мере, «на словах» и, я думаю, временно, – выражает согласие с тем, что «Россия не является страной европейской культуры». Этот декларируемый самоизоляционизм все же носит очень двусмысленный характер – повседневный образ жизни городского населения, элементы молодежной культуры, семейной или сексуальной морали не так уж сильно внешне отличаются от образа жизни европейцев. Другое дело – все, что касается гражданского и политического самосознания, здесь можно говорить лишь о первых подступах к современности, к модерности современного общества.

Рис. 38.1. Беспокоит ли вас, что Россия в течение последнего года оказывается во все большей изоляции от западного мира?

Рис. 39.1. Как вы думаете, следует ли России стремиться в будущем к вступлению в Европейский союз?

Рис. 40.1. Как, по вашему мнению, относятся к России на Западе?

Дистанцирование и отчуждение от развитых стран облегчается благодаря навязыванию представлений о том, что Запад (развитые страны демократии) относятся к России с презрением и страхом (последний якобы вызван «растущей мощью России»). Пропаганда подняла давний пласт стереотипов и мифов, глубоко укоренных в русской культуре: представления о собственной отсталости от Европы, варварстве, крепостничестве.

Но эффект антизападной демагогии заключался в том, что собственные русские комплексы, типичные для любой страны «догоняющей модернизации», были приписаны европейским странам. Этот типичный взгляд на себя «чужими глазами» является крайне важной составной частью русской национальной идентичности. Важно, что садомазохистские переживания собственной неразвитости и варварства (самоназвания типа «совок» и им подобные здесь лучшие примеры) никогда не получают публичного выражения, санкций авторитетного мнения, это всегда двусмысленная игра с самими собой, чаще принимающая приватный или иронический характер, снимающая остроту травмы и фрустрации неполноценности. Но пропаганда разрывает этот модус игры, приписывая собственные негативные или амбивалентные представления о самих себе значимым другим: странам, обществам, выступающим во многих отношениях в качестве авторитетного источника образцов подражания. А подмена ведет к тому, что те же самые оценки, но исходящие от авторитетных других, воспринимаются массовым сознанием как оскорбительные.

Рис. 41.1. Как, по вашему мнению, большинство людей в России относятся к странам Запада?

Это важнейшее обстоятельство позволяет понять, почему нет сопротивления навязываемому тотальному господству: устанавливается внутреннее соответствие между сознанием зависимых и униженных людей, не имеющих другой структуры идентификации, кроме идеи «величия державы», империи, а значит, готовности к насилию, принуждению, навязыванию другим странам своей воли и интересов. Других средств коллективного самопознания, кроме идентификации с символами институтов насилия, апроприированных властями предержащими, нет, они подавлены или дискредитированы.

«Общество» внутри государства. Такой перенос негативного опыта насилия, усвоенного частными субъектами (сознание естественности произвола, привычной собственной ущемленности или незащищенности), на символические структуры, монополизировавшие право выступать от имени целого, и оправдания себя через идентификацию с ними, приводит к тому, что насилие признается в качестве единственного механизма самоутверждения и коллективной идентичности[106]. Поэтому имперские символы и представления (гордости, чести) играют здесь ключевую роль, оттесняя все прочие значения и интересы или оставляя их в зоне подсознания, двоемыслия, разделенного барьером «мы – они».

Крайне важно учитывать в данном контексте саму длительность воздействия пропаганды и обработки общественного мнения. Не говоря о военной пропаганде и воспитании советского времени (БГТО – для пионеров, ГТО – для комсомольцев, военных играх типа «Зарница» и т. п.), оказывавших влияние на молодые поколения на протяжении десятилетий, отметим только один момент: из 26 лет постсоветского существования Россия 18 лет вела войны: 1994–1997 годы – первая чеченская войны, 1999–2008 годы – вторая чеченская война (активная фаза – 3 года, остальное стыдливо названо контртеррористической операцией), русско-грузинская война в 2008 году, аннексия Крыма в 2014 году, «гибридная» война на Донбассе с перспективными планами присоединения «Новороссии», война в Сирии и множество мелких военных конфликтов. Предчувствие гражданской войны и столкновения разных партий, расстрел Верховного Совета в 1993 году считать не будем.

Символическая идентификация с «великой державой» (мифами воинской славы, колонизации, доместикации «диких народов», замещающими неприглядную историю государственного насилия, крепостничества – дореволюционного и колхозного) ослабляет или полностью снимает претензии частных лиц к власти. Проблемы и интересы отдельных групп («меньшинства») или людей в этом контексте рассматриваются как несерьезные, «неважные» с точки зрения «интересов целого». Но тем самым устраняется представление о сложности и разнообразии социальной структуры, полноправности частных интересов, подавляется их значимость. В некоторых случаях это позволяет администрации или пропаганде выставлять акторов подобных акций (например, участников протестов на Болотной, критиков в социальных сетях) в роли «смутьянов», «экстремистов»[107], асоциальных элементов, иностранных агентов или врагов народа. Понятной становится и та легкость, с которой массовое сознание принимает заданные пропагандой представления об НКО или других формах гражданского общества как организациях, ведущих скрытую коммерческую деятельность, но прикрывающих свои эгоистические цели рассуждениями об общественном благе и благотворительности.

«Величие силы» – оборотная сторона массовой зависимости от власти (ее сублимация или изживание, переработка дискомфорта от собственной ущемленности и социальной неполноценности, недееспособности в актах виртуальной романтизации насилия, представляемого ежедневно в бесконечных телесериалах о Великой Отечественной войне, войне в Чечне, в образах агентов госбезопасности, «интеллигентных» членах «ментовского братства», борцов с «врагами», преступниками и просто «плохими людьми». В ходу и более сложные проекции «слабого Я» на Путина, армию, на имперскую историю страны, но они требуют специального разбора. Демонстрация силы в самых различных формах и образах, будучи перверсией повседневной униженности обычных людей, их комплексов, снимает у них хроническое напряжение и фрустрацию. Поэтому оживление государственно-патерналистских установок и иллюзий, характерных для брежневского социализма, становится выражением усиливающейся общей зависимости населения от государства, включая и экономическое. Ресентиментный перенос агрессии и моральной несостоятельности на виртуального и мифологического «другого», врага, антипода снимает необходимость участия в общественно-политической жизни, освобождая тем самым людей от ответственности. За нежеланием что-либо делать вне зоны обычных рутинно-повседневных занятий стоит не страх, как многие думают, а табу на снижение (вменяемых властью) коллективных символов и значений «высокого».

Я бы здесь подчеркнул нетривиальность выводов А. Левинсона о том, что неформальные структуры отношений, складывающие вокруг формальной бюрократии, – это не просто адаптация к репрессивному государству; это и есть само «общество» в его российском варианте[108]. Подчеркну, что речь идет не о массе населения, а о специфической форме самоорганизации населения[109].

Если принять его тезис, то получается, что мы имеем дело с двумя формами или типами обобществления, на первый взгляд напоминающими теннисовское деление на Gesellschaft и Gemeinschaft, а именно: формальные институциональные структуры, и неформальные отношения, возникающие только как адаптация к авторитарному государству. Поэтому они не имеют ничего общего с исходно традиционалистскими структурами, их нельзя интерпретировать в сугубо теннисовском духе.

Структуры первого типа ближе всего к описанному К. Шмиттом тотальному государству-суверену, присваивающему экстраординарные полномочия определения значений всего «целого» (а значит, толкования того, что есть «политика», конституированная по отношению к «врагу»), что есть в этом случае «право» и как его понимать. Структуры второго типа возникают как обживание неизбежного в этом случае произвола в виде многообразных форм коррупционных, блатных, солидарных и тому подобных неформальных отношений и связей. Такое Gesellschaft далеко от бюрократических институтов правового государства (или полицейского государства в духе кайзеровской Пруссии), которые имел в виду Ф. Теннис. Структуры второго типа не имеют генетической связи с «общиной» или аффективными аскриптивными образованиями традиционного или семейного рода. Это довольно уродливые (с точки зрения современного плюралистического общества), но действенные и воспроизводящиеся социальные структуры, возникающие вокруг формальных тоталитарных или посттоталитарных институтов. Другими словами, это – симбиоз адаптивного коррупционного «общества» с деспотической властью, общества, зависимого от власти и распределения властных ресурсов, поскольку его собственные источники самообеспечения ограничены (нечто вроде лианы и дерева, которое она оплетает и которое ее питает). Получается, что самостоятельных оснований для существования такое «общество» никогда не имело и не имеет в настоящем. Ему нужен внешний «панцирь» в виде государства, «скелет», придающий форму.

Патриотическая мобилизация, основанная на конфронтации с Западом, аннексии Крыма, ностальгическом имперском ресентименте, дала возможность россиянам вновь почувствовать себя значительными. Легко считать, что «Крымнаш» – всего лишь наркотик, подсунутый населению кремлевской пропагандой, что это не настоящие ценности, а суррогаты. Труднее понять, что российская идентичность строится не столько на культивируемой гордости за огромность территории, «неисчерпаемые природные богатства» или военную мощь державы, сколько на способности к переворачиванию собственных недостатков и комплексов неполноценности в достоинства и превосходство над другими. Эта особенность – внутренняя зависимость от достоинств других (специфика «негативной идентичности») – характерна для всех стран «догоняющей модернизации». Она есть выражение их нерасторжимой связи с современными центрами цивилизации, с развитыми странами, без ненависти и агрессии к которым нельзя выразить ценность самих себя (особенно если никаких достижений, кроме торговли нефтью и газом, нет).

Антизападный ресентимент консолидировал основную массу населения России весной 2014 года, обозначив вектор вторичного тоталитаризма. На латентный вопрос, вызванный распространенными чувствами стыда и неудовлетворенности устройством российской жизни, россияне отвечали самим себе: да, Госдума – это не парламент, судебная система не является самостоятельной ветвью власти в структуре институционального разделения властей, власть принадлежит людям аморальным, бесчестным, мошенникам (в смысле лишенным какой бы то ни было ответственности перед гражданами). Но такова жизнь, и нам не под силу менять ее порядок. Особых иллюзий относительно нравственности и порядочности политического класса нет, но нет и особого возмущения его действиями. Социальное напряжение стерилизуется и снимается действием определенных механизмов, которые оппозиция обычно не принимает во внимание, поскольку признание их значимости вступает в противоречие с ее собственными ценностями и идентичностью. Да, воруют, иногда наказывают высокопоставленных чиновников, но не потому, что последние слишком много «хапнули», а потому, что показали себя недостаточно лояльными начальству или перешли дорогу кому-то из ближайшего окружения президента. Их не жалко, жалко себя. Политика представлена телевизором, она далека от повседневных проблем обычного человека. Люди полагают, что если они будут вести себя смирно, то «политика» (полиция) может схватить какого-то другого, а не их. Это не страх, каким он был при Сталине, это то, что стало обычаем, нормой поведения и сознания, это социальный регулятор, близкий к тому, как действует механизм табу в архаических культурах.

Рутинизация террора завершилась пониманием, что такое «приличия» при авторитаризме (касающиеся не только манеры поведения, но и подобающего образа мыслей и даже жизни массового человека, и его институционализацией в качестве структуры двоемыслия).

Получается, что власть говорит о ценностных вещах – обидах, войне, страхе, зависти, агрессии, национальной чести и гордости, а оппозиция, главным образом, об инструментальных вещах – эффективности управления, правомочности тех или иных решений администрации, законности и тому подобном, что в условиях понимания массой безальтернативности структур господства воспринимается как пустая риторика, раздражающая своей бестактностью и очевидной неуместностью. И дело здесь не меняет то обстоятельство, что люди ясно отдают себе отчет в лживости и лицемерии властей, выступающих от имени коллективных ценностей, что власть принадлежит демагогам и циникам. Хуже всего, что и «демократы» исходят из столь же нигилистического представления о человеке как «собрании материальных потребностей», а не как о социальном существе, руководствующемся собственными представлениями об идеальном и чести. Различия в понимании природы человека у представителей власти и большинства оппозиционных политологов и журналистов – малозначимы. Их различает лишь цвет групповых идеологических флажков, но представления о человеке (его ценностях и достоинстве) у тех и других одинаково упрощенные и одномерные.

Экономический детерминизм мышления, характерный для российских социально или политически ангажированных интеллектуалов, – не только остаток советского образования, изучения марксистского обществоведения, но и результат поверхностного усвоения западных практик демократии. Логика рассуждений такого рода проста: снижение уровня жизни ведет к росту массового недовольства, которое, в свою очередь, оборачивается общественными протестами и выступлениями против правительства и руководства страны, вынужденного в силу этого отдать власть новой команде. «Улица еще скажет свое слово». Эти взгляды разделяют и сами власти, использующие чрезмерное применение силы после 2011 года, подавляющие любые выражения критики или нелояльности в отношении путинского режима. Однако ни в каком виде само по себе массовое недовольство, вызванное падением уровня жизни, не являлось серьезным фактором политических изменений. К середине 1990-х годов доходы населения составляли 45 % от уровня 1990 года, последнего для советской власти. Массовые оценки положения дел были самыми негативными за весь период социологических наблюдений, но недовольство очень слабо отражалось на характере политического режима. Разочарование в политике демократов вызвано не только затянувшимся периодом отсрочки обещанного благоденствия, но и явными социальными последствиями проведенных реформ: все тяготы переходного периода падали на основную массу населения, основные выигрыши от них получили группы, непосредственно связанные с властью – высший и средний слой бюрократии, аффилированный с ней бизнес, особенно возглавляемый выходцами из спецслужб (бывшего КГБ), получившим в распоряжение не ограниченные правовыми рамками институциональные ресурсы насилия (экстраординарные по определению функций секретной политической полиции). Положение Сечина, Черкесова, Патрушева, Фрадкова, Якунина и других приближенных Путина могут быть лучшей иллюстрацией этого тезиса.

Условность легитимности путинского режима задана не столько хроническим сознанием несправедливости социального порядка, общественного устройства России, сколько внешними обстоятельствами и способностью режима к периодическому объявлению чрезвычайного положения, мобилизации населения для его защиты. Сама по себе эта условность не должна рассматриваться как слабость или угроза распада путинского режима. «Задетость» чувства собственного достоинства людей порождена не столько проявлением неуважения к ним со стороны властей (обычная вещь, не могущая стать источником волнений), сколько осознанием гражданами своей оскорбленности тем, что власть утратила право на их уважение. (Эффект крымской мобилизации я временно «беру в скобки».) Это гораздо более серьезная вещь, чем можно полагать.

Стабильность социального порядка держится на массовых представлениях, что иерархия в обществе каким-то образом соотнесена с распределением человеческих достоинств и заслуг. До известной степени баланс удерживается благодаря структуре двоемыслия, характерного для любых тоталитарных систем, установлению табу на перенос частных мнений о «властях предержащих» (мнений, обычно лишенных всяких иллюзий и преимущественно негативных) в публичное пространство, установлению барьеров «мы – они» между разными плоскостями оценок. Такого рода запрет сохраняется благодаря тому, что государственная власть в авторитарных или тоталитарных системах правления присваивает монопольное право говорить от имени большинства, назначив себя в качестве единственного, безальтернативного хранителя общественных благ, морали, истории, культуры. Двоемыслие поддерживается до тех пор, пока сохраняется узурпация средств репрезентации групповых интересов и представлений. Легитимность социального порядка размывается в тот момент, когда у людей возникает понимание, что «царь подменный», «самозванец», что люди, занимающие высшие, то есть самые авторитетные, социальные позиции в общественной иерархии, не соответствуют принятым представлениям об их заслугах, достоинствах и добродетелях. Чувство оскорбленности возникает потому, что из-за подобной неадекватности символических «репрезентантов» под сомнение ставятся сами коллективные ценности, определяющие и коллективную идентичность, и основания для самоуважения тех, кто гордится тем, что «он – часть всего национального целого». До поры до времени идеальная картина должного соответствия статуса и человеческих качеств сохраняется, если возмущение переносится с первых лиц на нижележащие уровни господства и управления, как мы это наблюдаем в социологических опросах, проводимых «Левада-Центром» (рис. 30.1–31.1), или компенсируется отдельными символическими достижениями в манифестации значимости или приоритетности коллективных ценностей в проводимой ими политике («Крымнаш»).

Дело не в бедности одних и наглом, бьющем в глаза богатстве других. Бедность, как говорят социологи, не абсолютное, а «относительное понятие». Дело в «объективном отсутствии заслуги» у одних и «несправедливости судьбы» у других, субъективно переживаемой как обида и травма. Иначе говоря, речь идет о символических вещах, а не о величине зарплаты и метрах жилой площади. Два слова о символах: символы – это знаки знаков, то есть регуляторы других систем отношений – представлений общности разного рода и уровня (групповых, институциональных, нормативных – правовых, моральных, этнонациональных, политических, партийных, религиозных, исторических, классовых, региональных, субкультурных и т. п.). Социальная роль символов заключается в первую очередь в том, что они определяют ресурсы легитимности власти, обеспечивая консолидацию элит, поддерживающих сложившийся политический порядок (нормы и правила доступа к власти или замещения ключевых позиций управления), систему обеспечения интересов (признания заслуг или достоинств, вознаграждения элит), а следовательно, и порядок взаимодействия властных элит с другими группами населения. Это и образует символический капитал власти или то, что называется «режимом», то есть порядок отношений власти и общества, механизмы групповой или институциональной солидарности, массовой идентичности. Символы связывают политические мифы, оправдывающие порядок господства через апелляцию к идеологической конструкции тщательно препарированного прошлого (нарративы национальной истории, легендарного наследия, рассказов о величии страны или других оснований для коллективной гордости и самоуважения членов сообщества), при определенных обстоятельствах (внутрикорпоративной борьбе за власть) они меняют соотношения или интерпретации мифов и пр.

Реверсное движение страны следует рассматривать как реакцию становящегося все более авторитарным (а значит, стремящимся освободиться от контроля общества и тем самым обеспечить сохранение своих позиций господства) режима на стремление бывших советских республик и восточноевропейских стран – бывших членов соцлагеря к интеграции в структуры Европейского союза и Североатлантического оборонного альянса (возникшего как институт коллективной защиты от угрозы послевоенного сталинского экспансионизма). Присоединение балтийских стран к ЕС (после Польши, Чехии и др.) должно было облегчить проведение внутренних институциональных реформ и формирование правового демократического государства и закрепить их необратимость. Стремление повторить этот путь у Грузии и появление аналогичных планов у украинского руководства вызвало острую негативную реакцию у послеельцинского руководства, принципиально иного по социальному составу и образу мыслей, что вылилось в массированные кампании и акции по дискредитации этих стран. После 2004 года на первых позициях в списке «врагов» оказываются Латвия, Литва, США, Грузия, Польша, а затем – Украина и США[110].

Таблица 55.1

Какие пять стран вы назвали бы наиболее недружественно, враждебно настроенными по отношению к России?

N = 1600.

Рис. 42.1. Как вы в целом относитесь сейчас к Соединенным Штатам Америки?

Рис. 43.1. Как вы в целом относитесь сейчас к Европейскому союзу?

Рис. 44.1. Как вы в целом относитесь сейчас к Украине?

Можно видеть, как нарастают вспышки антиукраинских настроений, поднимаемых волнами пропагандистских кампаний после каждого цикла выборов на Украине: первая волна (2001) еще довольно слабая и быстро закончившаяся, следующая уже более сильная («оранжевая революция»); далее последовали «газовые волны» как попытки шантажа, острая реакция на позицию украинского руководства, выступившего с критикой России в русско-грузинской войне и пригрозившего разорвать договор об аренде военно-морской базы в Севастополе, и, наконец, антимайдановская война, не закончившаяся и по настоящее время (рис. 45.1).

До 2007 года не прослеживается связей между путинским рейтингом и антизападными настроениями, но после эти корреляции приобретают отчетливый характер (рис. 46.1, 47.1).

Поражение Грузии в августовской русско-грузинской войне 2008 года привело к установлению российского протектората над значительной частью грузинской территории (Абхазия, Южная Осетия), что сделало невозможным вступление Грузии в НАТО и сближение ее с ЕС[111]. Сразу после этого антигрузинская пропаганда ослабла и позже совсем прекратилась (представление о Грузии как враге России снизилось с 62 % в 2009 году до 9 % в 2017 году). Этого нельзя сказать о балтийских республиках, враждебное отношение к которым хотя и ослабло за тот же период, но сохраняется примерно на одном и том же уровне (к Латвии: с 49 % в 2005 году до 23–25 % в 2014–2017 годы; к Литве: с 42 % до тех же 24 %; к Эстонии: с 60 % в 2007 году до 16 % в 2017 году).

Заключение. Идеалы демократии и правового государства были отвергнуты российским обществом и дискредитированы, их заменили «стабильность», «особый путь» России, национальные традиции и «духовные скрепы» (в переводе на неидеологический язык – идеализированная модель государственного крепостничества, обновленный образ «морально-политического единства партии и народа» советского времени). По существу, в 2014–2018 годы мы имели дело с успешным реваншем тех социальных сил, которые потерпели поражение в августе 1991 года. Преемники ГКЧПистов в какой-то степени учитывали опыт неудавшегося путча, поэтому они (в сравнении с номенклатурой КПСС) старались расширить социальную базу своей поддержки, а частично создали ее заново.

Рис. 45.1

Рис. 46.1

Но в перспективе это означает не уничтожение ценностей Запада (ассоциируемых с западной культурой, цивилизацией, демократией), а их временное ослабление (взятие в скобки). Никаких других ценностных ориентиров развития страны, представлений о желаемом состоянии общества, кроме западных, у российского общества нет. Поэтому, несмотря на конфронтацию, в обществе остается внутренняя потребность «нормализации» отношений с западными странами, желание этого и готовность одобрить любые шаги по ослаблению конфронтации и напряженности в отношениях между Россией и США, ЕС. Ни Китай, ни Иран не могут заменить западные страны в качестве ориентира развития. В этом – границы политики неотрадиционализма и навязывания православного фундаментализма. Духовные скрепы никогда не будут особенно значимы, они не могут полностью устранить аттрактивности западной культуры и социального строя. Систему держит ограниченный характер идеологического и репрессивного давления на общество, которое уравновешивается цинизмом и неисполнением приказов центра или их условным выполнением. Путинский режим (из-за собственной интеллектуальной нищеты и аморализма) не в состоянии выдвигать новые идеи, определять ориентиры развития страны, но он может неопределенно долго гасить ресурсы и открывающиеся возможности такого движения.

Технология негативной мобилизации[112]

Антиукраинская политика Путина всего за два-три месяца полностью изменила атмосферу в российском обществе. Украинский кризис, как и всякая ситуация мобилизации общества, позволяет увидеть действие глубоких структур и механизмов социальной организации, которые в обычном, спокойном состоянии скрыты и плохо сознаются даже специалистами[113]. Эта мысль Ю. Левады сегодня особенно важна для понимания процессов, происходящих в России, а именно: внезапного выхода на поверхность примитивных механизмов коллективной консолидации вокруг власти, актуализированных пропагандой. Будучи резидуумами тоталитарных институтов, они – в искусственно созданной атмосфере чрезвычайного положения – предопределяют реакции массового сознания, реанимируют мифы, символы и язык советской эпохи, заставляя думать о незавершенности процессов распада СССР или инерции коммунистического прошлого.

Задача Кремля в случае с Украиной состояла не просто в том, чтобы блокировать «экспансию» или «экспорт» демократии и европейских ценностей в Россию, представив их как нечто глубоко чуждое «русским традициям и морали», но и дать массам устрашающий пример дестабилизации, неизбежной после свержения авторитарного и клептократического режима[114]. И следует признать, урок этот полностью усвоен: тотальный охват телевидением населения отражается в единообразии мнений, практически полном исчезновении каких-либо социальных или групповых различий в восприятии полученной информации и ее усвоении (табл. 56.1.1–56.1.2).

Таблица 56.1.1

Поддерживаете ли вы лозунги: «Нет оранжевой угрозе!», «Не допустим Майдана в России!»?

Март 2014 года.

Такой эффект «тотального» единодушия наблюдается либо в ситуации «возбужденного состояния» общества (его мобилизации перед внешней угрозой, чрезвычайных обстоятельств: катастроф, бедствий, несчастий), либо в ситуации полного безразличия и равнодушия к информационным стимулам.

Помимо этого, был задействован – уже после аннексии Крыма – еще один крайне важный символический мотив: Россия не просто защищает «своих» на востоке Украины, поддерживая «народное восстание» в Донбассе против «фашистской хунты» и армии «киевских карателей», но и возвращает территории и земли, традиционно принадлежавшие Российской империи. Она тем самым восстанавливает свою мощь, авторитет и влияние на постсоветском пространстве.

Поднятая волна национальной эйфории, гордости и патриотической солидарности не просто восстановили легитимность и доверие к действующей власти, но и, как можно полагать, стали ресурсом для сохранения авторитарного режима на неопределенно большой срок. Поддержка Путина после присоединения Крыма резко выросла: его действия одобряют 85–87 % россиян, оппозиционные настроения и критические голоса снизились до минимума; готовность голосовать за него на будущих президентских выборах поднялась с 28–30 % (декабрь 2013 – январь 2014 года) до 56 % в марте 2014 года и оставалась таковой до 2018 года (что обещает ему получение свыше 80 % голосов, если бы президентские выборы проходили в ближайшие к моменту опроса месяцы)[115]. Однако после пенсионной реформы поддержка Путина упала до 38–40 % (53–56 % от намеренных участвовать в голосовании) и держится на этом уровне вплоть до 2021 года[116].

Таблица 56.1.2

Поддерживаете ли вы лозунги: «Нет оранжевой угрозе!», «Не допустим Майдана в России!»?

Социально-демографические характеристики респондентов

Март 2014 года.

Националистический подъем привел к стиранию различий во мнениях и установках разных групп населения. Одновременно выросли и другие социальные показатели: тонус общественного самочувствия, массового оптимизма, одобрения правительства и даже парламента (чего давно не было – отношение к Госдуме, к российским политикам все последние годы было негативным и открыто презрительным), повысилась оценка деятельности других органов власти (например, полиции) и т. п.[117] Все это вместе указывает на редко фиксируемую в социологических исследованиях эмоциональную атмосферу общей консолидации, возникающую в результате серьезной угрозы всему целому или особых достижений власти, заставляющих людей переживать чувство взаимной сопричастности к чему-то, что выше их, выше частных интересов отдельных лиц. Это объединяет фрагментированный социум и придает обывателям сверхценное сознание своей национальной общности.

Восстановление такого рода интегрированности общества и консенсус с властью достигнуты исключительно за счет крайней примитивизации или даже архаизации массового сознания, отбрасывания общества назад, к предшествующим фазам социально-политической и культурной эволюции. Главный фактор этой негативной солидарности – антизападный ресентимент, резкое усиление антизападных настроений[118]. 87 % опрошенных в декабре 2014 года были убеждены в том, что страны Запада проводят сейчас враждебную по отношению к России политику (не согласны с ними всего 8 %). Центральный символический оппонент – США[119].

Таблица 57.1

В чем, по вашему мнению, выражается враждебная политика западных стран по отношению к России?

Декабрь 2014 года. В % от числа тех респондентов, кто считает, что страны Запада враждебны к России; респондент мог дать несколько вариантов ответа.

Таблица 58.1

Как вы думаете, почему Запад проводит такую враждебную политику по отношению к России?

Декабрь 2014 года. В % от числа тех респондентов, кто считает, что страны Запада враждебны к России; респондент мог дать несколько вариантов ответа.

Начало украинского кризиса

Вокруг украинских событий начиная с января 2014 года развернулась настоящая информационная и пропагандистская война, в которой – с точки зрения российского обывателя – Путин оказался бесспорным победителем.

Кремлевская пропаганда нацелена на решение двух проблем, представлявших самую серьезную угрозу для путинского режима.

Одна из них связана с выходом из Евразийского союза Украины – второй по величине после России страны на постсоветском пространстве. Такое вариант развития событий означал серьезнейшие репутационные издержки для Путина, поскольку свидетельствовал о непривлекательности России как центра консолидации для новых государств. Даже особенно не акцентируя эти моменты, изменение политического курса Украины делало очевидными отталкивающие стороны российского режима: его претенциозный (настаивание на особой роли в мире, статус особой цивилизации, равнозначный Западу), репрессивный и антидемократический характер, неэффективность государства, приватизированного коррумпированной бюрократией и приближенными к Путину олигархами. Перспектива интеграции Украины в ЕС, пусть даже нескорая, обнажала суть путинского проекта, а именно: образование союза деспотических режимов под эгидой России, своего рода мини-СССР, облегчающего их изоляцию от мирового сообщества, создание из зависимых стран санитарного кордона на границах России и Европы.

Другая, еще более серьезная проблема заключалась в том, что народное восстание против коррумпированного режима Януковича (а именно так поначалу российским общественным мнением (табл. 59.1)[120] воспринимались все события, связанные и с противостоянием на Майдане в Киеве и с формированием правового, демократического государства), создавало образец действий для российской оппозиции. На фоне усиливающейся слабости режима[121] и роста социального недовольства многим в России Майдан мог показаться вполне приемлемой моделью для разрушения путинской плутократической системы господства. Учитывая масштабы массовых протестов, прошедших в 2011–2012 годах в крупных городах России после фальсифицированных выборов и, соответственно, разочарования в возможностях легальным образом, через демократические процедуры добиться смены ставшей непопулярной власти, страх кремлевской администрации перед «улицей» мог показаться вполне обоснованным.

Таблица 59.1

Вы согласны или не согласны с мнением, что на Майдане с декабря 2013 года по февраль 2014 года происходило народное восстание против коррумпированного режима В. Януковича?

N = 1600.

Но к концу 2014 года доля подобных мнений заметно сократилась, и доминировать в общественном мнении стал конспирологический вариант.

Таблица 60.1

Что, по вашему мнению, привело к кризису в Украине в конце прошлого года?

Декабрь 2014 года. Респондент мог дать несколько вариантов ответа.

Весь смысл нынешней политики дестабилизации Украины заключается в том, чтобы дискредитировать силы демократической национальной консолидации и любым образом перенести недовольство российского населения с коррумпированной бюрократии на сторонников права, демократии и европеизации. Социальная демагогия, предложенная пропаганде политтехнологами, оказалась самым верным выбором: угроза социальной дезорганизации, возникающая после свержения авторитарного режима, больше всего пугает российское население, глубоко фрустрированное процессами распада институтов и падением жизненного уровня в 1990-х годах.

В ходе этой кампании можно увидеть четыре этапа, выделяемых в соответствии с последовательно выдвигаемыми программными тезисами.

Первая фаза: декабрь 2013 — январь 2014 года. Главный мотив, который постепенно усиливается в освещении киевских событий, заключается в утверждении, что Евромайдан – звено или часть инспирированных США массовых волнений и социально-политических переворотов, подготовленных с помощью интернета и социальных сетей, поддержки и деятельности зарубежных фондов, неправительственных организаций. Суть «революций», прошедших по всему миру, начиная с «революции роз» в Тбилиси в 2003 году или «оранжевой революции» в Киеве и заканчивая событиями в Северной Африке, восстанием на площади Тахир в Египте, в Стамбуле, вплоть до Сирии, оставалась той же самой: установление как бы демократических режимов, зависимых от Запада. Эта нехитрая идея оказалась убедительной – с точки зрения российского населения – основой для универсального объяснения текущих событий. Она легко соединялась с традиционным российским антизападничеством, советской антикапиталистической идеологией, параноидальными страхами перед угрозой мировой войны и изоляционизмом. Этот тезис, ничем особенно и не подкрепляемый, был легко принят в качестве рамочного объяснения украинских событий. 83 % опрошенных (из числа тех, кто имел хоть какое-то, пусть даже самое смутное представление о волнениях в Киеве) были согласны с тем, что массовые митинги и демонстрации в Украине инспирированы и организованы (проплачены) Западом.

Впрочем, такая версия еще не вызывало особого беспокойства россиян. По общему мнению, экономическая ситуация в Украине была очень плохой. Борьба сменяющих друг друга коррумпированных политических лидеров и партий, представляющих лишь интересы олигархических кланов, конкурирующих между собой, довела до опасной черты хозяйство страны. Уровень жизни здесь вдвое ниже, чем в России и т. п. Поэтому курс на интеграцию с Евросоюзом выглядел в глазах россиян вполне обоснованным (особенно если вспомнить те иллюзии начала 1990-х годов, которые питали сами россияне в отношении того, что отказ от коммунизма сам по себе приведет к потребительскому изобилию и повышению уровня жизни населения). Даже еще в декабре 2013 года, уже после попыток силового разгона митинга на Майдане, более или менее пристально следили за этим событиями лишь четверть россиян, но ситуация быстро менялась, и уже в феврале внимание более половины опрошенных приковано к сообщениям из Киева. В сентябре появились первые признаки психологической усталости и ослабления интереса.

Обращаясь к языку Великой Отечественной войны (речевые штампы: «массовые расстрелы», украинские «фашисты», «киевские каратели», геноцид и тому подобное в новостных передачах), пропаганда делала невозможной идентификацию российского обывателя с «нелюдьми» (фашисты – не люди), разрушала саму возможность предпонимания, а значит – формировала априорную враждебную установку, блокирующую дальнейшую коммуникацию. Точно так же как соединение педофилии с либерализмом, сексуального злоупотребления детьми-сиротами из России в США, гомофобии с демократией, европейскими ценностями, правами человека, антиамериканизма с угрозой войны, заговором против России как страны «нормальных людей» (считающих себя таковыми, то есть отказывающихся признать «нормальность» других) уничтожило готовность к пониманию западных ценностей, коммуникации с «другими», что обернулось быстрой самоизоляцией русских и утверждением самих себя в статусе исключительных людей, «последних в мире хранителей» не просто христианской веры и традиций, а даже собственно «образа человеческого». Этот барьер «свои – чужие» в социальном плане более важен, нежели собственно идеологические или партийные разногласия. Поэтому патриотическая мобилизация захватывает практически всю массу населения, это предельные для такого воздействия масштабы интеграции (80–86 %), в то время как идеологические или политические симпатии охватывают какие-то отдельные сегменты ангажированной публики.

Вторая фаза: февраль — март 2014 года. Противостояние на Майдане и бегство в Россию Януковича, которого Путин толкал к силовому подавлению оппозиции, стали поводом для интенсификации и гораздо более широкой, фактически – тотальной по объему, агрессивности кампании дезинформации российского населения. Кадры столкновений демонстрантов с внутренними войсками в Киеве, пожаров, убитых людей непрерывно крутились по всем телевизионным каналам, навязывая людям представления о безответственности протестующих националистов, их агрессивности и жестокости по отношению к представителям власти, полиции, сторонникам Януковича. Одновременно шла интенсивная чистка информационного пространства в России: закрывались независимые информационные каналы, менялся их редакционный состав, собственники и руководители медиа-холдингов. Цензура и политический контроль становились все более жесткими, тем более что к этому времени вступил в действие целый ряд новых законов, позволяющих без решения суда закрывать нежелательные интернет-ресурсы и сайты, признанные «экстремистскими».

Были выдвинуты два новых принципиальных тезиса: а) в Украине произошел государственный переворот, путч, к власти пришли радикальные националисты (фашисты, нацисты, антисемиты), бандеровцы, начавшие политику дискриминации русских; в стране – хаос, вакуум власти, бесчинствуют банды грабителей, идет полный развал государства; б) поэтому возникающая «угроза русскому населению» на востоке и юге Украины требует экстраординарных мер по его защите и поддержке, заставляя отодвинуть на второй план соображения о необходимости соблюдения международных соглашений, правовых гарантиях и т. п.

В полной мере таким аргументами прикрывалась аннексия Крыма, где российские спецслужбы, используя особые элитные войсковые части, провели захват административных структур полуострова, а затем декорировали эти действия показательным «референдумом» о присоединении к России.

Крымский успех Путина, как бы защищавшего «своих» всеми доступными средствами, вызвал взрыв националистической эйфории в стране, который пропаганда постаралась закрепить в тезисах, отметивших дальнейший ход украинской политики Кремля[122].

Лозунг «Крым наш!» стал выражением изменившейся ситуации и солидарности с властью. Он отразил серьезнейший комплекс национальной неполноценности, связанный с распадом СССР и утратой прежней идентичности – осознания себя подданными «великой державы». Именно этот уровень коллективных представлений, гордость от причастности к устрашающей мощи государства, империи компенсировал непреходящее чувство повседневной униженности, бедность и зависимость от произвола местной бюрократии. Абсолютное большинство опрошенных (79 %, 2014 год) расценивало присоединение Крыма как свидетельство того, что Россия возвращается к своей традиционной роли «великой державы», утверждает свои интересы на постсоветском пространстве; незначительное меньшинство (9 %), напротив, считало это проявлением авантюризма российской власти, стремящейся отвлечь таким образом население от реальных проблем в экономике, коррупционных скандалов в среде высшей бюрократии, массового недовольства социальной политикой руководства.

Таблица 61.1

Какие чувства вызывает у вас решение руководства России о присоединении Крыма к Российской Федерации?

* В сентябре и октябре в формулировке: «Какие чувства вызывает у Вас политика России в отношении Украины?».

Респондент мог дать несколько вариантов ответа, поэтому сумма ответов больше 100 %.

К концу года эти цифры практически не изменились. «Позитивные» объяснения российской политики («защита своих», «восстановление справедливости» и т. п.) вытесняют смутное чувство дискомфорта по отношению к украинцам.

Рис. 47.1. Как вы считаете, что в первую очередь стоит за действиями российского руководства в отношении Крыма и Украины?

Третья фаза: март – май 2014 года. В этот период ситуация становится крайне неопределенной и тревожной. Проясняются основные моменты вероятного сценария – планы введения российских войск в восточные и южные области Украины до проведения президентских выборов и формирования новой, уже легитимной власти, план создания «Новороссии». Его реализация не просто отрезала бы киевскую власть от выхода к морю, но позволила бы создать вокруг России санитарный кордон, препятствующий дальнейшему продвижению ЕС и НАТО. В пропаганде, помимо резко усилившейся антиукраинской риторики («киевская хунта, украинские каратели осуществляют настоящий геноцид своего / русского населения») и обоснования финансовой, организационной и военной поддержки сепаратистов, созданных Москвой «независимых государств» в Донецке и Луганске, все сильнее звучит тезис о том, что Россия не просто «защищает русских» в Украине, а что она вернулась к своей традиционной роли великой державы. Она возвращает свои исконные земли и территории, которые из-за предательства или произвола, самодурства отдельных своих правителей утратила в недавнем прошлом. Теперь же, становясь в очередной раз сильным, российское государство заставляет уважать свои интересы на всем постсоветском пространстве, зоне российских приоритетов. Поэтому неприятие этих действий России Западом может уже само по себе служить свидетельством признания возросшей мощи страны.

Одновременно изменились и первоначальные версии событий на Майдане и мотивов интеграции Украины с ЕС.

Таблица 62.1

Как вам кажется, чем прежде всего объясняется стремление нынешнего руководства Украины к сближению с Европой и независимости от России?

1–5 августа 2014 года.

Всю полноту ответственности за начавшуюся гражданскую войну в Украине Кремль тем самым переносит на западные страны, спровоцировавшие катастрофу украинского государства, систематически старающегося ослабить Россию и вытеснить ее из традиционных сфер ее влияния и интересов.

Российское общество, оказавшееся в информационной изоляции, подвергнутое давлению пропаганды, с большим трудом осознает сам смысл этих санкций, точнее – их моральное и правовое значение, но это лишь дело времени. Адекватное понимание обращения к России западных стран, содержащееся в этих мерах, наступит по мере ухудшения материального положения в стране и принудительного осознания коллективной ответственности россиян за одобрение политики властей. Россия испытывает колоссальный дефицит моральной ясности в таких вопросах, отсюда возникает необходимость информационной работы, разъясняющей суть политики санкций. Время взаимных контактов, партнерства в сфере культурного обмена, взаимных образовательных программ, взаимодействия организаций гражданского общества европейских стран и России в области экологии, благотворительности и других сферах прошло – российское руководство резко ограничивает подобные отношения, делая ставку на изоляционизм, «замораживание» процессов глобализации и развития открытого общества.

Рис. 48.1. Чем, на ваш взгляд, вызваны нынешние действия российских властей по отношению к Украине?

Четвертая фаза развития украинского конфликта: июнь 2014 – 2016 год. Она характеризуется ожесточенными боями крайне слабой украинской армии с сепаратистами, попытками отрезать их от российской границы, через которую идет снабжение их оружием, военной техникой, боеприпасами, нарастающими потоками беженцев из зоны столкновений и обстрелов и, наконец, уничтожением малазийского «Боинга», вызвавшим возмущение в мире и новую волну санкций против российского руководства.

Реакция западных стран, при всей их медлительности и трудностях согласования общих действий, оказалась для путинского режима неожиданной. Путин предполагал, что Запад так или иначе «проглотит» новую политику Кремля, как он ранее фактически стерпел захват грузинских территорий (Абхазии, Южной Осетии) и постепенное их присоединение к России. (Это, в свою очередь, оказалось стимулом к нынешним действиям Кремля в Украине.)[123]

Но этого не случилось, и уже через полгода, с октября 2014 года население России стало ощущать на себе последствия этой политики: санкции ускорили спад экономики, начавшийся еще в 2013 году, и сползание ее к состоянию стагфляции. Быстрее всего и с особой тревогой ощутили на себе их воздействие наиболее обеспеченные и успешные группы населения – городской средний класс, сильнее зависящий от импорта товаров и продовольствия, чем бедная провинция, потребляющая в основном более дешевую и менее качественную отечественную продукцию. Быстро набирающая темпы инфляция, инициированная ответными санкциями правительства, съедает сбережения и доходы населения. Бизнес (особенно малый и средний, менее защищенный, чем крупный, аффилированный с властью) погрузился во мрак, будучи отрезанным от западных кредитов и от доступа к новейшим технологиям, и невольно задумывается о позднем советском времени, когда такие же санкции привели к деградации производства.

После введения третьей волны санкций и осознания политическим классом, что Россия оказалась в состоянии международной изоляции, пропаганда для сохранения доверия и массовой поддержки руководства страны стала противопоставлять Западу Китай как ориентир и модель успешного, но недемократического национального развития. Население убеждали в возможности вступления с Китаем в более тесные отношения и даже – образования своего рода союза против Запада. Хотя самые компетентные группы, члены экспертного сообщества встретили эту идею крайне скептически, общественное мнение на такое предложение откликнулось довольно охотно: отношение к Китаю с каждым месяцем становится все более позитивным (о положительном отношении к Китаю в ноябре 2014 года заявили уже 75 % респондентов). Прежние страхи перед китайской экспансией, в первую очередь на Дальнем Востоке и в Сибири, почти ушли, а мощь растущего гиганта внушает уважение россиянам, испытывающим преклонение перед силой самой по себе, вне ее моральных оценок. Улучшение образа Китая в глазах россиян при этом никак не связано со степенью информированности или знакомства с реалиями китайской экономики или политической организации, скорее – наоборот, чем меньше знают, тем лучше относятся.

Информационная война

Основным источником информации сегодня в России является телевидение. Существовавшие ранее альтернативные информационные каналы были под разными предлогами закрыты или нейтрализованы. Конструкция реальности в массовом сознании складывается преимущественно под воздействием именно телевизионной пропаганды, комбинирующей различного рода видеоматериалы с крайне тенденциозной их интерпретацией, монтажом и намеренными фальсификациям.

Таблица 63.1

Откуда вы узнаете о событиях в Украине и Крыму?

N = 1600. В % к числу опрошенных, респондент мог дать несколько вариантов ответа.

Вместе с тем ясности понимания того, что происходит в Украине, у абсолютного большинства россиян (75–77 %) так и появилось (а именно это обстоятельство может считаться признаком априорной, не нуждающейся в проверке установки: своего рода «упрямство», настаивание на своем при известной степени сознания возможной неправоты). Понятно, что такая «априорность» не является «естественной» установкой, исходящей из «жизненного мира» респондента, это – прямое следствие суггестивного непрерывного действия телевизионной пропаганды, не позволяющей оглушенному реципиенту прийти в себя и критически оценить характер подачи информационных материалов[124].

Таблица 64.1

Следите ли вы за последними событиями в Украине?

N = 1600. В % к числу опрошенных.

Таблица 65.1

Можете ли вы сказать, что разбираетесь в этих событиях?

N = 1600. В % от числа тех, кто следит за этими событиями.

Проблема эффективности антиукраинской пропаганды заключается не только в особой интенсивности ее ведения (не имеющей аналогов в постсоветское время), но и в том, почему люди внимают ей, хотят слушать это. Что же такого они вдруг услышали, что позволило им преодолеть или, точнее, «взять в скобки» привычное недоверие к пропагандистской демагогии? Значительная часть россиян, как показывают материалы массовых опросов общественного мнения, сознают заинтересованность властей в таком тенденциозном освещении событий в Украине, односторонней подаче информации, но считают, что власти поступают правильно, так, как и следует поступать и говорить в подобных ситуациях.

Таблица 66.1

Как вы считаете, насколько объективно освещают события в Украине, в Крыму российские федеральные средства массовой информации?

N = 1600.

Под влиянием усиливающегося и становящегося все более агрессивным коллективного мнения «большинства», осознания «это – мы» доля сомневающихся быстро растаяла, образовав маргинальное и растерянное меньшинство. Пропаганда интенсифицировала межличностный обмен информацией: в возбужденном обществе люди, встревоженные угрозой большой войны (перспективой перерастания столкновений сепаратистов с регулярными частями украинской армии в полномасштабную гражданскую войну и – в меньшей степени – в мировую войну) стали чаще и больше обсуждать между собой полученную из телевидения тенденциозную информацию, что, однако, вело не к большей критичности восприятия или ее осмыслению, а, напротив, к повторению и тем самым – к догматическому закреплению ее в коллективном сознании. Здесь важен сам факт непрерывного давления формируемого официозом «общего мнения» на аморфное и пассивное сознание обывателей, лишенных альтернативных коммуникативных средств и независимой от власти интерпретации происходящего. Телевидение в силу своего монопольного положения оказывается не просто наиболее мощным, но и наиболее авторитетным СМИ, по отношению к которому все остальные каналы информации выступают как дополнительные. Добавлю, что обращение к интернету или к независимым изданиям характерно в первую очередь лишь для населения крупнейших городов (в село или в малые города, в которых в целом проживают около 2/3 населения, они не попадают). Критичность восприятия официоза медленно, но систематично снижается (табл. 64.1). Ранее присущие отдельным социальным группам различия в восприятии и оценке информации, обусловленные величиной социального капитала, уровнем культуры и образования, доступом к разнообразным источникам информации, стремительно стираются. Различий, еще год назад казавшихся существенными, в понимании происходящего между населением мегаполисов, ориентированным на модернизацию страны, и, например, малых городов, настроенным очень консервативно, сегодня нет. Установился общественный консенсус в отношении к власти и ее оппонентам.

Напротив, деятельность зарубежных (украинских, европейских, американских) СМИ, дающих существенно иную трактовку происходящему в Украине и действиям России, расценивается как предвзятая, тенденциозная, враждебная и необъективная – так считают 66 % опрошенных россиян (21 % затрудняются оценить адекватность подачи материалов, 14 % считают ее «объективной»)[125].

На вопрос: «Согласны ли вы с тем, что в последние месяцы российские федеральные СМИ ведут против Украины информационную войну, и если да, то как вы к этому относитесь?», 17 % опрошенных сказали «да», но считают такую политику «правильной и оправданной ситуацией» в Украине; 12 % согласны с высказанным суждением, но оценивают это обстоятельство негативно («опасная и вредоносная политика»), но большинство – 54 % опрошенных – полагает, что СМИ дают объективную картину событий в Украине (август 2014 года).

Эскалация военных действий на юго-востоке Украины основной массой российского населения (от 64 до 77 %) рассматривается как результат вмешательства Запада. Участие в этом России, включая и непосредственные действия российских войск, нехотя признается, но оценивается скорее позитивным образом; двусмысленность самих этих оценок не принимается во внимание. Более половины опрошенных (55 %) считают необходимым оказывать поддержку пророссийски настроенным силам в этом регионе Украины. Можно отметить определенное замешательство массового сознания в случаях, когда оно сталкивается с очевидной коллизией. Признание очевидных фактов (например, участие в боях с сепаратистами на востоке Украины российских военнослужащих или использование тяжелой военной техники – танков, бронетранспортеров и ракетно-зенитных комплексов) противоречит общепринятым нормами морали и права, которые требуют отказа от незаконного применения силы, признания неприкосновенности границ другого государства, и вступает в конфликт с желанием выразить символическую поддержку действиям руководства страны и испытываемому удовлетворению от сознания силы и военного превосходства России над слабой украинской армией. Общественное мнение начинает в этих случаях путаться и метаться, сознавая, что государственная ложь целесообразна, с точки зрения «национальных» или «государственных интересов».

Возмущение (скрываемое, подавляемое) поведением украинцев, которые перекинулись в Европу, обусловлено, с одной стороны, завистью (не мы движемся в Европу, хотя мы тоже хотим жить, как на Западе, но не можем; не можем даже признаться себе в этом, хотя ясно понимаем, что не способны быть такими, как люди на Западе), с другой стороны – разрешением на агрессию в отношении к ним, оправданную тем, что они – «фашисты, нацисты, каратели, хунта, бандеровцы, русофобы, ультранационалисты» и т. п.[126] Есть латентное понимание собственной недееспособности, ущербности, аморальности, что россияне не достойны жить, как на Западе, но это понимание не может быть никогда эксплицировано. Поэтому единственный «выход» – убрать сам источник раздражения. Провоцируемая пропагандой (санкционируемой авторитетом власти) злоба и ненависть к Западу, прежде всего – к США как символическому противнику, не тождественна враждебному отношению к конкретной стране или странам (данные опросов хорошо иллюстрируют эту раздвоенность). Речь идет скорее об амбивалентном отношении (притяжении / ненависти) к виртуальному ценностному образу, воплощению всего того, что российский обыватель хотел бы иметь у себя в стране, но не может. Сознание невозможности оборачивается желание опорочить и снизить привлекательность обладателя этих благ, унизить западные страны. Российский политический класс совершенно инструментально, то есть вполне сознательно и демагогически эксплуатирует этот массовый ресентимент для укрепления своего авторитета и легитимности. Отсюда – старательные поиски и ежедневные усилия пропаганды по донесению до населения какой-нибудь гадости в западной жизни (преступлений, катастроф, сплетен и т. п.). В этом плане и сама поддержка власти, режима в значительной степени связана не с тем, что власть «хорошая» (тут как раз никаких иллюзий нет), а с тем, что власти предержащие «правильно» ведут себя, то есть в соответствии с ожиданиями, потребностями и привычками обывателя: они «гасят» Запад самым прямым и откровенно хулиганским образом, демонстрируя свою наглость и кураж, примерно так, как это проявляется у зачинщиков толпы при погромах. Патернализм (государственный патернализм) в сегодняшних условиях требует (для своего сохранения) интенсивного выражения антизападных настроений как средства подавления крайне болезненного комплекса национальной неполноценности, непреодолимой отсталости и канализации осознаваемой злобы, неприязни к Западу, заставляющему нас думать о себе так плохо.

Сбитый самолет

Сообщение информационных агентств от 17 июля 2014 года о катастрофе над Украиной малазийского «Боинга» оставило равнодушным большую часть российского населения, пребывающего в состоянии возбуждения, эйфории и коллективной гордости, вызванном аннексией Крыма. Лишь 16 % россиян отметили ее в списке важнейших событий прошедшей недели. Россиян сильнее взволновали авария в московском метро, повлекшая гибель людей, бои между сепаратистами и украинской армией в восточных регионах Украины, западные санкции против России и чемпионат мира по футболу и т. п. Однако возмущение мировой общественности, обвинявшей Россию в причастности к этой трагедии, заставило Кремль защищаться, а российские СМИ – уделить этой катастрофе больше внимания. Телевидение, самые тиражные газеты и другие информационные каналы, находящиеся сегодня полностью под контролем президентской администрации, яростно отвергали всякую мысль об ответственности России. В информационное пространство России вбрасывалось множество противоречащих друг другу версий происшедшего, подчас весьма абсурдных[127], но сохраняющих свою антиукраинскую направленность, что создавало путаницу в головах обывателей и подавляло их способность к критическому восприятию текущих событий.

Таблица 67.1

Слышали ли вы о крушении 17 июля малазийского самолета в небе над Украиной, и если да, почему, на ваш взгляд, погиб этот самолет?

Июль 2014 года. N = 1500. Открытый вопрос, респонденты сами называли причину и могли дать более одного ответа, поэтому общая сумма ответов превышает 100 %.

Проведенный через две недели после катастрофы самолета общероссийский репрезентативный опрос населения зафиксировал такое понимание этих событий, которое, собственно, и хотели вызвать в общественном мнении кремлевские политтехнологи: массовое сострадание жертвам, негодование и возмущение действиями украинского руководства, отсутствие какого бы то ни было чувства вины или ответственности России за гибель людей и вообще за происходящее на Украине (табл. 66.1).

Таблица 68.1

Какие чувства у вас вызвала катастрофа малайзийского «Боинга», сбитого боевой ракетой над Донецкой областью?

Июль 2014 года. N = 1600. В % от тех, кто слышал о падении (знают об этом 91 % опрошенных); возможны несколько вариантов ответа.

Таблица 69.1

Кто прежде всего несет ответственность за гибель людей, летевших на малайзийском авиалайнере?

Июль 2014 года. N = 1500. Открытый вопрос, респонденты сами называли причину и могли дать более одного ответа, поэтому общая сумма ответов превышает 100 %.

И политическую, и военно-техническую ответственность россияне возлагали исключительно на украинцев. Всего 1–2 % опрошенных обвиняли в этом преступлении сепаратистов, поддерживаемых Россией. Ни факты мародерства на месте падения лайнера, ни препятствия в доступе международных специалистов, расследовавших обстоятельства катастрофы, ни записи переговоров боевиков о сбитом ими гражданском самолете, ни какие-либо другие нежелательные детали не принимались во внимание общественным мнением. В какой-то степени такое понимание массами этого события может объясняться тем, что нежелательная для властей информация просто не попадала в эфир российского телевидения или на страницы печатных изданий, подвергаемых жесткой цензуре, либо она поступала в таком изложении, которое меняло смысл происшедшего. Но более важным обстоятельством, как нам представляется, оказалось упорное нежелание людей слышать то, что они не хотели бы слышать, сознательное сопротивление и селекция поступающей информации. Эту сторону общественного мнения можно назвать защитной функцией «глупости»[128]. Начиная с января 2014 года обсуждение актуальных событий и проблем стало возможным только в некоторых интернет-изданиях и социальных сетях, еще сохраняющих независимость от Кремля.

Вместе с тем у населения сохраняются сильные опасения, что противостояние может перерасти в войну между бывшими «братскими народами и соседями». Поэтому первоначальная готовность одобрить введение российских войск на украинскую территорию сменяется более осторожным отношением, склонностью к менее откровенным формам аннексии, например признать эти территории «новым государством» (по модели Абхазии или Южной Осетии), но не присоединять их к России. Из тех, кто слышал об идее создания «Новороссии», 38 % опрошенных ее поддерживают, против – 15 %.

Таблица 70.1

Что вы думаете по поводу политического будущего Восточной Украины (Донецкой, Луганской областей)? Какой из следующих вариантов вы бы предпочли?

N = 1600

Россияне готовы поддержать высшее руководство страны даже при негативном повороте событий (перерастании конфликта в открытую войну с Украиной), хотя число сторонников такого «решения» снизилось с 74 % в марте до 41 % в августе 2014 года (а число дистанцирующихся от этого, соответственно, выросло с 13 до 44 %).

К августу 2014 года эйфория от присоединения Крыма постепенно начала спадать. Последствия от включения Крыма в состав России по-прежнему оцениваются позитивно, но уже не так, как это было два месяца назад. Патриотическая мобилизация слабеет под влиянием нескольких факторов, в том числе и чисто психологической усталости от постоянной пропагандисткой «накачки» и мобилизации. Но главным все же является отрезвляющее действие санкций, первый эффект которых выразился в росте потребительских цен, инфляции и исчезновении целого ряда продуктов, на которые российское правительство ввело эмбарго в ответ на европейские и американские санкции. Готовность лично нести ответственность и расходы за Крым проявили незначительное число россиян (что удивительно, даже если учитывать декларативный характер подобных ответов): «в полной мере» лишь 5–8 % опрошенных, «не хотят», открыто или под разными предлогами, не менее половины респондентов.

Таблица 71.1

Опасаетесь ли вы, что нынешние вооруженные столкновения на юго-востоке Украины с участием российских добровольцев могут перерасти…

Таблица 72.1

Присоединение Крыма потребует от России значительных вложений и инвестиций, бремя которых может лечь и на обычных граждан страны в виде ограничения роста зарплат и пенсий, сокращения социальных программ, роста цен и т. п. В какой мере вы лично готовы заплатить такую цену за присоединение Крыма?

N = 1600. В % к числу опрошенных.

Эффект санкций

Введение западных санкций против России вызвало у некоторой части российского населения недоумение, переходящее в возмущение, но большинство опрошенных не были в состоянии осознать все последствия этих мер. Такую реакцию Запада на события в Крыму население расценило как мотивированное враждебным отношением к России стремление воспользоваться моментом для оказания давления на нее (58 %), непониманием реальной ситуации в Украине (20 %), и лишь 13 % опрошенных считали, что причина санкций – осуждение аннексии Крыма, захват чужой территории, нарушение норм международного права (остальные затруднились с ответом). Разговоры о морали и значимости международных соглашений, права, государственном суверенитете, равно как и о недопустимости применения силы как способе разрешения политических разногласий, неприемлемости агрессии или пересмотра границ между странами российское общество воспринимало как демагогию, поскольку практически полностью разделяло позицию высшего руководства страны о «праве силы», то есть те принципы политики, которые признавали в СССР. Кремлевские пропагандисты связывали введение санкций с традиционной русофобией Запада, в основе которой, как они утверждали, лежит страх перед мощью (возрождающейся) России и нежелание иметь сильного конкурента. Такие объяснения легко принимались большей частью населения, воспринимавшей мир исключительно как поле борьбы хищников, где сила является эквивалентом «правды».

Было выдвинуто несколько аргументов, почему эти санкции не окажут негативного воздействия на повседневную жизнь россиян. Они были не слишком логически связаны друг с другом, подчас весьма противоречивы, но действенны, поскольку их убедительность основана не на рациональной обоснованности, а на двух важнейших ценностных посылках, определяющих образ мыслей постсоветского человека: а) «Запад враждебен нам», б) за политику (принимаемые высшим руководством решения) должно отвечать «начальство», «власти, а не мы», рядовые граждане, маленькие люди.

Первоначальная (не слишком серьезная) обеспокоенность перспективой международной изоляции или негативным влиянием на повседневную жизнь населения от месяца к месяцу уменьшалась с 56 % (в марте 2014 года) до 32 % (в августе). Объяснение такому отношению следует искать, во‐первых, в крайне двусмысленном и противоречивом характере самих ограничений. Во-вторых, в полном непонимании россиянами того обстоятельства, что санкции – это не однократные заявления, а целый набор мер (политических, экономических, юридических, организационных), влияние которых будет сказываться не сразу, но чем дальше, тем сильнее. Пока же это воспринималось как обычная политическая риторика, обмен дипломатическими угрозами, цену которых, по мнению россиян, не стоит преувеличивать.

Таблица 73.1

Как вы думаете, чем прежде всего объясняется реакции Запада на события в Крыму и на востоке Украины?

Истерически принятые ответные «антисанкции» России против тех стран, которые объявили о санкциях по отношению к российским компаниям, чиновникам и политикам, виновным в агрессии против Украины и нарушении ее суверенитета, поддерживают 72–76 %; против такой политики высказались всего 12–18 % россиян (остальные затруднились с ответом). И это несмотря на то, что в августе свыше 60 % россиян отметили скачок цен на потребительские товары и общий рост инфляции. Исключением в этом плане следует считать реакцию российского среднего класса, который гораздо серьезнее отнесся к этим действиям Запада, особенно после расширения санкций и ответных действий правительства[129]. И, наконец, в‐третьих, может быть, самое важное, это – глубоко сидящее в массовом сознании отчуждение от политики, а значит, отказ от признания своей ответственности за происходящее, возложение всей полноты на тех, у кого власть. «Мы здесь ни при чем» – важнейшая формула пассивной адаптации масс к репрессивному государству и совершаемым им преступлений. Но одновременно это сопровождается возмущением и обидой на тех, кто является источником санкций – моральных и правовых. Это важнейший механизм отказа от ответственности (оборотная сторона патерналистского, зависимого сознания, опыта существования в закрытом обществе), сохранения социальной инфантильности и лояльности к власти.

Первоначальная тревога по поводу санкций быстро снизилась, поскольку основная масса провинциального населения России не в состоянии осознать причинно-следственные связи между внешней политикой руководства страны и собственным повседневным существованием. Лишь население крупнейших городов, сильнее других категорий населения зависимое от импорта товаров и продовольствия, испытывает определенное беспокойство из-за сокращения ассортимента и роста цен, но не готово выступать против власти.

Таблица 74.1

Как вы считаете, против кого направлены нынешние санкции стран Запада?

N = 1600. В % к числу опрошенных.

Таблица 75.1

Как вы считаете, кого реально затрагивают нынешние санкции стран Запада?

N = 1600. В % к числу опрошенных

Таблица 76.1

Как вы думаете, к чему прежде всего стремятся страны Запада, ужесточая санкции против России?

N = 1600. В % к числу опрошенных

Несмотря на общую браваду и демонстративную готовность к применению силы, подавляющее большинство россиян хотело бы прекращения конфронтации и возвращения к спокойным отношениям, какими они было до 1999 года.

Таблица 77.1

Как, по вашему мнению, должна действовать Россия в ответ на санкции стран Запада?

N = 1600. В % к числу опрошенных.

Таблица 78.1

Беспокоят ли вас политические и экономические санкции стран Запада в отношении России?

Разорванность или двоемыслие патерналистского посттоталитарного сознания наиболее полно проявляется в этих реакциях на санкции: с одной стороны, население декларирует необходимость властям продолжать действовать так, как они действовали в Украине до сих пор, с другой – жалуется, что не готово к ухудшению собственного материального положения, вызванного этой политикой и ответными действиями западных стран, настаивающих на принципах послевоенного мира: соблюдения правовых норм международных отношений, суверенитета других стран, отказа от провокационных действий в отношении соседей и т. п. 28–30 % готовы все перетерпеть «ради державы», 62 % не хотят и не готовы (сентябрь – декабрь 2014 года). Тем не менее негативный эффект от реакции мирового сообщества непрямым образом, медленно, но действует. Поддержка силовой тактики путинского руководства на Украине весьма значительна, хотя от месяца к месяцу постепенно снижается, а неодобрение такой политики растет (в особенности – у представителей среднего класса России, более обеспеченного, информированного и лучше понимающего негативные последствия международной изоляции страны): за три месяца уровень поддержки снизился с 74 до 55 %; неодобрение, напротив, выросло с 13 до 29 %.

Таблица 79.1

Создали ли санкции стран Запада по отношению к России проблемы для вас и вашей семьи?

Таблица 80.1

Как вы думаете, нужно ли России налаживать отношения с США и другими странами Запада?

Иррациональность общественного мнения подобного рода непосредственно указывает на механизмы блокировки осмысления происходящего и отсутствие развитой системы общественных коммуникаций, замедление скорости всех процессов внутри общества, что, собственно, и составляет часть многообразных механизмов блокировки и консервации эволюционных процессов на посттоталитарном пространстве.

Санкции стали не причиной, но катализатором кризисных явлений в экономике России, вступив в резонанс с падением цен на нефть и обесцениванием национальной валюты. Практически за один осенний месяц 2015 года доходы и рублевые сбережения россиян сократились почти вдвое, что повергло население в состояние весьма мрачных ожиданий. Индексы социальных настроений резко разошлись: прежний фактор, определяющий социальный оптимизм – доверие к власти и ее одобрения – перестал работать: поддержка власти сохраняется, но восприятие будущего стало тревожным.

Э. Паин много раз и совершенно справедливо говорил, что демократического развития (транзита к современности) не может быть без формирования национальной общности, консолидации населения как нации (понимая под этим прежде всего – гражданскую нацию). В ходе нашего анализа мы видим, что в нынешней России реализуется другой вариант эволюционного процесса – консервативный патернализм, опирающийся на механизмы негативной идентичности (суверенитет силы, систематическое разрушение альтернативных по отношению к власти оснований для социальной солидарности), деинтеллектуализация населения, понижение морального и человеческого капитала.

Структура и функции российского антиамериканизма: фаза мобилизации (2012–2015)[130]

Юрий Левада писал, что три главные задачи, стоящие перед Россией в ХХ веке – завершение революции, модернизация общества и проблема самоопределения в мире – так и не были решены[131]. Попытки реформирования советской системы «сверху» (хрущевские, косыгинские «эксперименты», горбачевская перестройка, ельцинская демократизация) закончились «путинизмом» – ослабленным и модифицированным вариантом репрессивной и централизованной государственной системы, имитирующей советский стиль тоталитарного господства. Модернизация общества не состоялась, «советский человек» воспроизводится в основных своих чертах благодаря сохраняющимся с брежневских времен базовым социальным институтам (бесконтрольной и безответственной перед населением власти, политической полиции, зависимому от правящих группировок суду, косной и бюрократической системе образования и т. п.). Поиски своего места в мире, формирование новой коллективной идентичности (старания ельцинских идеологов изобразить «русскую идею» образца 1997 года) закончились эклектическим традиционализмом, соединившим православный чекизм и обрядоверие («духовные скрепы») с антизападничеством, русский национализм («возрождение великой державы») – с общей дегуманизацией общества и публичной жизни, с враждебностью самому духу рационализма и европейского Просвещения. Массовая эйфория после аннексии Крыма и консолидация подданных режима вокруг «патриотических» знамен и символов стали феноменальным выражением путинского периода истории – истории национальной несостоятельности.

С этой точки зрения современный российский антиамериканизм можно рассматривать не только как составную часть консервативной идеологии путинизма, вывернутую наизнанку тоталитарную коммунистическую эсхатологию, обращенную в прошлое, но и в более общем виде – как форму негативной идентичности, представляющую собой один из базовых механизмов русской культуры, форму самоопределения атомизированных индивидов или коллективной массы, лишенных значений субъективности.

Специфика российского антиамериканизма

Антиамериканизм есть концентрированное выражение (более общих по своей природе) антизападных представлений, характерных для стран «догоняющей модернизации» или стагнирующих обществ со слабыми элитами, неспособными выдвинуть убедительные для масс программы долгосрочного развития своих стран[132]. Известно, что США, будучи самой мощной и развитой страной мира, вызывают очень сильные эмоции как у своих сторонников, так и противников. Америка символически представляет высшие достижения и ценности стран, которые мы ассоциируем со свободой и современностью, с процветанием, с «западной» рефлексивной культурой, рациональной капиталистической экономикой, светской наукой, новейшими технологиями, а главное – с особым политическим устройством: представительной демократией и правовым государством, а также «обществом ответственных граждан», защищающих свои права («права человека»), считающиеся незыблемыми, то есть неотчуждаемыми. Антиамериканизм включает в себя частичное признание этих достижений (включая даже их идеализацию, утопическое преувеличение), с одной стороны, и одновременно их ценностное отторжение, вызванное сильнейшей завистью, ресентиментом, переживанием собственной национальной или коллективной неполноценности. Ощущение угрозы, исходящей от Запада для традиционных, точнее – прикрывающихся традиционалистской идеологией, стагнирующих, неразвивающихся или деградирующих сообществ, образует широкий спектр идеологических течений в странах с консервативными (прежде всего – исламскими), тоталитарными (в КНДР, на Кубе, ранее – в СССР) или популистскими режимами социалистической ориентации (например, в Венесуэле). Антиамериканизм такого рода следует отличать от конъюнктурных политических расхождений или конфликтов национальных интересов в странах, близких по культуре и экономической организации, пытающих утвердить независимый от США курс развития (например, во Франции времен де Голля).

В отношениях нынешней России к США можно усмотреть все эти мотивы. Но то, что ее отличает от многих других стран, связано с остаточными претензиями на мировое лидерство, характерными для послевоенного СССР, с длительным периодом военного, идеологического и экономического соперничества СССР с США. Путинский режим в силу крайней ограниченности собственных идеологических ресурсов колеблется между двумя позициями: с одной стороны, он пытается имитировать или реанимировать хотя бы часть подобных претензий, пусть в сокращенном виде – уже не как гегемонистские цели, но как утверждение «многополярности мира», требования уважать права России как преемницы СССР в прежних зонах влияния (в 1990-х годах – на всю территории Восточной Европы, позже – уже лишь на постсоветское пространство). Кремль явно ориентирован на раздел влияния, своего роду «новую Ялту», а если это не получится, то на создание буферной зоны отчуждения между Россией и западными странами (США, ЕС и ее организациями, НАТО и т. п.). С другой стороны, интересы и разного рода потребности – финансовые, инвестиционные, технологические, военные, социальные (гарантия от реквизиции клептократических или коррупционных сверхдоходов или от преследований у членов новой путинской номенклатуры, слабо защищенной от произвола высшей власти или внутрикорпоративной войны) вынуждает режим так или иначе взаимодействовать с западными странами.

После краха коммунизма и поражения в холодной войне в российском обществе и во властных структурах возникло стремление дистанцироваться от обществ, обладающих достижениями и ценностями современности. Ясное понимание того, что Россия никогда не сможет достичь такого же уровня благосостояния, свободы, демократии, социальной защищенности граждан, как в США или в Европе, стало сильнейшим фрустрирующим фактором для коллективного сознания.

Разорвать эти планы сознания – трудное признание могущества США и ресентиментное отстранение от них – можно только аналитически, в действительности эти смысловые значения не могут быть выраженными одно без другого. Более того, само представление о желаемом будущем или предпочтительном направлении национального развития, даже сами понятия «модерности» (как собственно «современности», современных институтов, технологий, благосостояния, так и «модерности» в смысле рефлексивной структуры сознания, коммуникации, морали, сферы существования автономной субъективности и ее «культуры») могут артикулироваться только в соотнесении с условным, воображаемым и виртуальным «Западом». Утопия Запада – важнейшая функциональная составляющая коллективной идентичности русских (определяющий компонент идеологии догоняющей модернизации). Это воображаемое зеркало для самих себя, оценка себя с точки зрения значимых «других». Поэтому утопизм «Америки» или «Запада» чрезвычайно важен: их роль – служить секулярным аналогом трансцендентальных идей и ценностей, значений всего самого важного для российского социума, не имеющего собственной идеи культуры, «высокой» метафизики и опыта рефлексии о трансцендентности. Предельные значения здесь всегда (начиная с поздней и поверхностной христианизации страны) осознаются как нечто искусственное, привнесенное извне или чужеродное русской жизни по своему характеру. Эта двойственность всякий раз оказывается основанием или предпосылкой антиномического самоутверждения. Исторически любой подъем национального самосознания происходил как отталкивание от внешнего образа полноты ценностных достижений, с одной стороны, и как нагромождение интеллектуальных средств защиты от фасцинации этой утопии, с другой. Но защита опять-таки строилась как образ некоего вневременного целого (тысячелетней России – царства, империи, государства, посаженного на идею верховной власти, собирающей вокруг себя «народ», бескачественную массу или социальную плазму, не имеющую или лишенную саму по себе ценности и значения, собственной воли и интересов).

Подобная зависимость массового национального сознания от образа Запада (в XIX веке – от Европы, в ХХ веке – от США) означает, что позитивные значения самих себя, сознания общности «мы» могут быть проявлены, артикулированы и выражены только при наличии «врага» или серьезной угрозы коллективному целому – существованию страны, воображаемому вневременному национальному «субстрату». Иначе говоря, позитивные самоопределения россиян не могут быть сформулированы как сущности, они могут быть выражены лишь в неразрывном соединении с факторами «препятствия» или «блокировки» их реализации в обычной жизни, непрекращающейся «борьбы» с противниками России, то есть вместе с объяснением, почему желаемое состояние или достойное поведение оказываются невозможными[133].

Любая версия историософии России (усилия по определению «ядра» русской национальной идентичности в прошлом, будущем или в настоящее время) выстраивается исключительно как апологетика России, ее исторической судьбы, а значит – как оправдание хронической отсталости страны (определяемой так лишь в неустранимой перспективе сравнения с воображаемым Западом, оценкой с позиции сверхзначимого «другого»).

Русский национализм обостряется всякий раз после очередной исторической неудачи стать вровень с другими развитыми странами-лидерами[134]. В последний раз мы фиксируем его подъем по мере осознания самого факта провала демократического транзита 1990-х годов (особенно болезненного на фоне успехов других бывших соцстран, вступивших в ЕС – Польши, Чехии, Эстонии, Латвии и других, не говоря уже о бывшей ГДР). Каждая историческая неудача России активирует всплеск ее прежних имперских амбиций или геополитических идеологических претензий (в раннем СССР – это выдвижение на первый план на фоне полной разрухи, вызванной революционными экспериментами и экспроприациями военного коммунизма, его особой миссионерской роли в мире, в позднем – «доктрина Брежнева», обоснование советского доминирования и контроля в соцстранах и ограниченной экспансионистской политики в других регионах мира – в Афганистане, Африке, на Ближнем Востоке и т. п.). В новейшее время русский национализм растет как на дрожжах из-за отказа мирового сообщества признавать статус России как великой державы и учитывать ее особые права и интересы на постсоветском пространстве.

Имеет смысл различать кризис социального порядка (институциональной системы в целом, как это было к концу перестройки) и кризис легитимности власти (как в 2011–2012 годах). В первом случае функциональная роль «врагов» падает практически до нуля, во втором, напротив, приобретает очень серьезное значение.

В составе нынешнего российского антиамериканизма можно обнаружить следы всех предшествующих фаз исторического развития советского тоталитаризма: массированных периодов технических заимствований у Запада, обеспечивавших форсированную сталинскую индустриализацию[135], связанных с ними более поздних – политических и идеологических кампаний разоблачения внутренних врагов, чисток и репрессий, защиты от разлагающего влияния буржуазной массовой культуры и др. Но проявляться эти установки к США как к сверхценному символическому объекту могут в двух модусах или в двух типологических формах:

1) В спокойном состоянии российское общество признает превосходство США и собственную ценностную зависимость от идеального образа богатой и современной страны, мирового лидера, последней супердержавы (то есть свою технологическую и социальную отсталость); страна ориентирована на быструю рецепцию технологий, инструментальных достижений в различных сферах производства, образования, массовой культуры, другими словами – антиамериканские представления носят «спящий» или латентный характер.

2) В возбужденном, мобилизационном состоянии происходит быстрая редукция общественного мнения к самым примитивным и архаическим формам, в которых США предстают не просто явно враждебной силой, а метафизическим воплощением зла (то есть наделяются значениями безосновной и немотивированной агрессивности и желанием погубить, уничтожить Россию как некую идею или сущность). В ситуациях кризиса или ослабления власти антиамериканские стереотипы – с помощью некоторых политтехнологических катализаторов – могут быть «активированы» и стать основой для механизмов массовой консолидации вокруг режима против внешних и внутренних врагов. Структура массового сознания в этих случаях претерпевает рекомпозицию: прежние составляющие элементы, но уже в новой системе идеологических соотношений и пропагандистских «зеркал» идентификации образуют иную комбинацию значений, а следовательно, начинают играть совершенно другую роль, порождая, как в детском калейдоскопе, другие сюжетные «узоры».

Если в первом случае США выступают как ценностный ориентир, магнит общественных представлений, задавая ценностное поле желаемого направления национального развития («догнать и перегнать Америку», «сравняться с ней по производству того-то и того-то»; занять такое-то «видное место» на шкале параметров развитых стран: по инвестициям, бизнес-климату, борьбе с коррупцией, инновациям и пр.), то во втором – смысловые значения «современности» радикально подавляются; по мере усиления влияния традиционалистских и репрессивных институтов общество самоизолируется от внешнего мира и застывает в очередной фазе модернизационного аборта. Содержательно основания неприятия или враждебности к США могут меняться, более поздние по времени появления слои надстраиваются над ранними, меняя композицию составляющих антиамериканизма, но сама структура конституирования себя «от противного» остается очень устойчивой, поскольку определяется характером национального самосознания и функциям легитимации несменяемой власти[136].

Так как никакой специальной работы по рационализации и проработке прошлого не велось, то социологи фиксируют наличие негативных установок, происхождение которых само общество (а значит, и респонденты социологических опросов) не сознает и не знает. Истоки антиамериканских предубеждений и стереотипов лежат ниже уровня сознания и проявляются как «коллективное бессознательное», внеисторические и бессубъектные представления, то, что «всем всегда известно». Приведу для иллюстрации фрагменты высказываний респондентов на проводимых «Левада-Центром» групповых дискуссиях:

«У меня всегда было такое отношение к Америке. Америка всегда хотела править миром, это знали все. Просто сейчас [это оказалось] ярко выражено»[137];

«Это так, я это с детства знаю, и не могу поверить, что все иначе»; «Когда главный человек в мире, президент Рональд Рейган объявляет Россию чуть ли не империей зла, и одна из концепций американской системы безопасности – это борьба с агрессией России; Рейган сказал это, и мы все были уверены, что борются не с Россией, а с коммунизмом. С системой. А тут оказалось, что борются вовсе не с коммунизмом, а с Россией»;

«Думали: “Запад нам поможет”. И мы с объятиями в 90-е годы кинулись, что сейчас дядьки из Америки придут и сделают нам жизнь в кефире. <…> они-то на всех чихать хотели. Особенно на тех, кто может создать конкуренцию. Что Россия, что Китай. Они прагматики. Америка – “великая”, исключительная держава, все остальные должны быть [подчиненными]»;

«Америка всегда стремилась к мировому господству, и последние годы она очень агрессивно ведет свою внешнюю политику, вмешивается во внутренние дела других стран, она развязывает оранжевые войны, в Египте вот, в Сирии, гибнут люди, сейчас на Украине. Они помогают оппозиционным силам, хотят поставить свое лояльное правительство, чтобы усилить свое влияние. Где-то получается, где-то – нет. Вот, например, в Египте они привели к хаосу. Революция. Не получилось. Пока нигде не получилось. Но они, чтобы окружить нас базами <…> Получилось, наверное, в Прибалтике. – Модератор: А зачем окружать нас базами? – Чтобы усилить свое влияние, чтобы диктовать. Чтобы сильнее быть. Чтобы диктовать свои условия в политических переговорах, процессах»[138].

Политический контекст проблематики современного российского антиамериканизма

С конца 1990-х годов под влиянием глубокой фрустрации от начавшихся реформ и падения жизненного уровня населения пропаганда бывших коммунистов и выпавших из номенклатурной обоймы функционеров стала восприниматься населением с гораздо большим вниманием. Именно этот ресурс массового недовольства и дезориентированности Путин вскоре использовал для ликвидации слабых новообразованных демократических институтов. Исходная неясность его положения и места в системе власти требовала не только дискредитации всего периода реформ, связанных с Гайдаром и Ельциным («лихие девяностые»), но одновременно и оживления антиамериканизма, первоначально выразившегося в нагнетании страха перед расширением НАТО и провоцируемого антипатией к балтийским странам, демонстрировавшим явное нежелание быть с Россией, затем – к Грузии, еще позднее – к Украине (риторика опасности «цветных революций», инспирируемых США). Политика самих этих стран российской стороной рассматривалась чаще всего не как выражение их самостоятельности и суверенитета, а как поведение геополитических марионеток, проводников американских интересов.

Если в первой половине 1990-х годов мы не фиксировали сколько-нибудь выраженных антизападных настроений, то с приходом Путина к власти и сменой правящей элиты, заполнением всех ключевых позиций людьми «в погонах», чекистских или армейских, политика (и внешняя, и внутренняя) радикально изменилась, что, разумеется, отразилось на общественных настроениях. Ориентации на сотрудничество сменились конфронтационными установками (рис. 50.1).

Рис. 50.1. Что из перечисленного, по вашему мнению, больше отвечает интересам России?

Удалось это сделать не столько навязыванием военной угрозы со стороны США, НАТО, Запада в целом (это пришло позже), сколько тихим, но непрерывным вдалбливанием в головы соотечественникам идеи «русофобии» и исторической несовместимости двух «цивилизаций» – западной и «русской», разыгрывания (в том числе и посредством как бы комедийного эстрадного обыгрывания своих комплексов) мотивов и тематики презрения американцев и европейцев к русским (рис. 51.1). Причем надо отметить, что началось это еще до Путина, в явном виде – с премьерства Е. Примакова, демонстративно развернувшего свой самолет над Атлантикой в 1999 году.

Высокий уровень враждебности к Западу и к ближайшим соседям сохраняется на всем протяжении путинского правления[139], хотя сами объекты вражды могут сменять друг друга. Убедительность антиамериканской демагогии российских политиков и идеологов обусловлена тем, что приписываемые пропагандой американскому руководству политические стремления и цели являются проекцией на США, на другие государства, на «чужих и сильных» представлений о мотивах, интересах, идеологии собственной российской власти. Никакого другого смыслового ресурса у россиян нет, российский обыватель не знает ничего другого, не имеет иного в своем опыте, в повседневной жизни. Никакие российские информационные источники никогда ничего не сообщали о мотивах и этике политиков, государственных деятелей других стран, с иной мотивацией и институциональными нормами поведения. Поэтому люди переносят свое привычное отношение к аморальной власти и понимание ее интересов, свою собственную картину реальности на другой мир. Под этику и мотивы действий американских политиков подставляются представления о мотивах советской или российской власти, а именно: безграничный цинизм, алчность, экспансионизм, пренебрежение человеческой жизнью как таковой, а значит – ценностями гуманизма и прав человека.

Рис. 51.1. Как, по вашему мнению, относятся … ? (В % к числу опрошенных)

Октябрь 2015 года. N = 1600.

Рис. 52.1. Кто, с вашей точки зрения, прежде всего заинтересован в конфронтации Европы и России? (В % к числу опрошенных)

Но для того чтобы механизмы подобного переноса включились и заработали, необходимы несколько условий: а) угроза существованию «коллективного целого», снимающая привычный скептицизм и недоверие к демагогии своих властей; б) интенсивная работа пропаганды, активирующая сознание угрозы или опасности для обывателя; в) оправдание расширительного толкования действия «врагов», демонизация врага[140]. Речь не идет об актуальной или реальной опасности военного нападения (в это как раз верят очень немногие из россиян), дело в другом – в символическом противопоставлении России и Запада (пусть даже в образе НАТО).

Населению России настойчиво (особенно после мюнхенской речи Путина в 2007 году) внушалась идея усиления враждебного окружения страны, мысль о том, что «Запад» стремится ослабить Россию, вытеснив ее из зоны ее традиционных национальных интересов – территории бывшего СССР, поставить под контроль ее сырьевые ресурсы. Максимума такие представления достигли в 2014 году, уже после крымской авантюры Путина и негативной, хотя и сдержанной реакции на нее Запада, введения санкций против России. Нельзя сказать, что такого рода суждения действительно вызывают актуальный страх или более мягко – опасения населения. Мало кто, кроме явных маргиналов, всерьез допускал вероятность войны с Западом или другие способы поглощения, колонизации или подчинения России. Дело не в этом. Такое определение реальности, пусть и гипотетически, само по себе уже ставило под вопрос нормальный порядок повседневности и ценности частного существования, заставляло взвешивать и соотносить со своей жизнью – пусть и в самом смутном и безотчетном виде – значимость различных социальных обстоятельств, возникающих в информационном потоке политических и общественных событий, образующих отдаленный или отвлеченный уровень и горизонт коллективных значений. В условиях подавления любых форм самоорганизации людей, отсутствия «общества», только власть как единственный и тотальный «институт» в представлениях людей могла обеспечить привычные формы жизни, заверить в том, что ничего катастрофического в обозримом будущем произойти не может. Подобная конструкция реальности делала сам социальный порядок безальтернативным, отодвигая в сторону все претензии к режиму.

Таблица 81.1

Как вы считаете, есть ли основания у стран Запада, входящих в блок НАТО, опасаться России? Как вы считаете, есть ли основания у России опасаться стран Запада, входящих в блок НАТО?

1999–2009 годы, N = 1600; 2011 и 2014 годы, N = 800. Приводится сумма ответов «определенно да + скорее да» и «определенно нет» + «скорее нет».

Идеология «социально-политической стабильности» как основа легитимации действующего режима Путина, сохранения власти в его руках любыми средствами после 2012 года сменилась практикой постоянного устрашения населения многообразными угрозами «национальной безопасности» страны, ее территориальной целостности, подрыва экономики, размывания русской культуры, традиционной ментальности, русской «духовности». Ответственность за усиление конфронтации и напряженности в отношениях России и западных стран, в свою очередь, российское руководство возлагало на США, а их причины объяснялись негативной реакции Запада на «возрождение России», объявленное Путиным, ее растущую мощь, преодоление бедственного положения страны после развала СССР и вызванного этим состояния национального унижения. Такой риторический поворот позволял списывать все просчеты, авантюризм и некомпетентность государственного управления, ставшие особенно заметными после падения мировых цен на нефть и введения санкций по отношению к России за нарушение ею норм международного права после аннексии Крыма и развязывания войны в Донбассе, на враждебную политику США или Запада в целом. Этот ход нельзя не признать очень удачным: чем хуже становилось положение в стране, тем большей была вина западных стран и тем большей должна была стать массовая поддержка населением режима и негативная консолидация вокруг власти[141]. Как и в других случаях, агрессивная и провокационная политика российского руководства не воспринимается в таком качестве, напротив, реакция западных стран или даже мирового сообщества расценивается как открыто враждебная и агрессивная[142]. «Вставание страны с колен» на глазах очень быстро приобрело черты коллективной метафизики – «вечного противостояния» России и Запада как особых закрытых «цивилизаций».

Кремлевские политтехнологи совершенно сознательно пытаются восполнить таким образом тот вакуум, который возник после конца идеологии классовой борьбы и противостояния двух мировых систем (социализма и капитализма), тихо умершей в годы брежневского застоя. Функция этой «национальной идеи», а по существу – реакционной утопии, заключалась в консервации ставшей безальтернативной системы господства и, обратным светом, – дискредитации понятий и принципов «открытого общества», правового государства, модернизации, ценностей демократии и либерализма, принятие которых неизбежно влечет за собой признание необходимости дальнейших институциональных реформ и изменения системы господства как условия экономического роста, общественного процветания и технологического прогресса. И эта политика оказалась достаточно успешной. (Успех стал возможным только при условии сокращения информационного пространства до зоны действия федеральных телевизионных каналов, находящихся под полным контролем кремлевской администрации и ее агитпропа, постепенного вытеснения независимых СМИ или их ликвидации через смену собственников или состава редакции, закрытие изданий из-за публикации «экстремистских» материалов и т. п.)

Динамика антизападных настроений и антиамериканизма в постсоветское время

Под влиянием силовиков в конце 1990-х – начале 2000-х годов в стране произошла смена политического курса: с прозападного, либерально-реформаторского на консервативно-традиционалистский. В результате ухудшающееся отношение российского населения к США приобретает характер устойчивого тренда, перебиваемого короткими всплесками антиамериканских кампаний, длившимися от двух-трех месяцев до полугода (рис. 53.1).

За последние 15 лет таких волн антиамериканизма можно насчитать четыре (нынешняя фаза продолжается)[143].

Первый зафиксированный выплеск негативных мнений имел место весной 1999 года при премьер-министре Е. Примакове, бывшем до того руководителем Службы внешней разведки и министром иностранных дел. Пропагандистская кампания была развернута в ответ на обвинения С. Милошевича западными странами, ООН и НАТО в военных преступлениях, геноциде, нарушениях Женевской конвенции, и последовавшими затем бомбардировками Сербии авиацией НАТО[144].

Рис. 53.1. Индекс отношения к США (разность положительных и отрицательных ответов)

Второй – уже при Путине, в 2003 году – отметил начало войны союзной коалиции во главе с США против Ирака С. Хусейна. Нервная реакция Кремля на попытки свержения американцами диктаторского режима, развязавшего войну на Ближнем Востоке, предвосхищала последующие кампании по борьбе с «цветными революциями» и протеста против свержения «легитимных» диктаторских режимов (Каддафи, Мубарака, Асада) или таких, как правление президента Януковича.

Третий – в 2008 году, во время российско-грузинской войны, «глубинные» причины которой пропаганда также связывала с «вытеснением» Соединенными Штатами России из «традиционных зон ее влияния» на постсоветском пространстве[145].

И, наконец, нынешний – самый продолжительный – начался в 2011 году после массовых антипутинских демонстраций в российских городах, в ответ на которые администрация Путина объявила войну оппозиции и гражданскому обществу[146]. Но пик этой кампании приходится на период 2013–2014 года, последовавший после Майдана, который пропаганда связывала с провокационной политикой США.

Главный символический оппонент – это США. Однако негативные проекции доминирования США распространяются и на другие страны, оказывающиеся, по мнению россиян, в зависимости от Америки, играющие роль их сателлитов. Отношение к Европейскому союзу (рис. 54.1) подчиняется тем же закономерностям, что и динамика антиамериканизма (что указывает на функциональную общность образов), но кривая ухудшения отношения российского населения к ЕС носит более ровный и плавный характер. Выделялся лишь один (до событий, связанных с Евромайданом и оккупацией Крыма) подобный «провал»: острая реакция кремлевских руководителей и, соответственно, российской пропаганды в 2008 году на критическую позицию, занятую западноевропейскими странами во время грузино-российского конфликта. Однако до весны 2014 года массовое восприятие ЕС и оценки его политики никогда не уходили в отрицательную зону.

Более устойчивым оказывается негативное отношение к тем странам, которые ранее входили в состав СССР (прежде всего к балтийским государствам, но также к Грузии) или социалистического блока (здесь особо выделяется Польша) (табл. 82.1). В массовом сознании уход бывших «братских» стран и республик СССР из сферы влияния РФ не просто ослабляет позиции «Великой России», он воспринимается как демонстративно-оскорбительный по отношению к ней. За отталкиванием от советского прошлого и откровенным нежеланием эстонцев, латышей, литовцев иметь более тесные или солидарные отношения с нынешней Россией российским обывателем прочитывается презрение и отвращение к бывшей империи и российскому авторитаризму, к рабской психологии опустившегося населения большой, но неустроенной страны[147]. Вина за это, безусловно, возлагается на Запад, а точнее – на США, «навязывающих другим государствам свои порядки».

Рис. 54.1. Индекс отношения к Европейскому союзу (разность положительных и отрицательных ответов)

Дело не в том, адекватны или нет такие представления, циркулирующие в российском обществе, важно, что они есть. А это значит, что они возникают в ответ на свои внутренние напряжения и комплексы, подавленные самооценки. Поэтому путинская пропаганда именно эти государства, небольшие по размеру и не представляющие какой-либо угрозы для безопасности России, рассматривала как более враждебно настроенные к России, чем какие-либо другие страны. Ключевым здесь был именно их прозападный курс и демократический выбор, представляющий косвенным образом опасность для действующего авторитарного режима. Отсюда постоянные усилия дискредитировать правительства этих стран, обвиняя их в поддержке своих «нацистов», русофобской политике, дискриминации русскоязычного населения, апартеиде и т. п. Польше же вдобавок ставят в вину жестокое обращение с пленными красноармейцами в 1920 году, о котором до развязывания антипольской кампании в 2007 году никто не знал и пр.

Таблица 82.1

Назовите пять стран, которые вы считаете наиболее недружественно, враждебно настроенными по отношению к России…

N = 1600. Ответы ранжированы по последнему замеру.

Показательны изменения в составе «дружественных» государств за последние 10 лет: на первые позиции вышли авторитарные режимы, а западные демократии практически ушли из этого списка, включая и Германию (симпатии к которой заметно ослабли с 23 до 2 %, а враждебность, напротив, выросла – с 3 до 19 %).

Таблица 83.1

Назовите пять стран, которые вы считаете наиболее дружественно настроенными по отношению к России…

N = 1600. Приводятся 10 стран (из 44), чаще всего называемых в приводимых здесь замерах; упомянуты еще Турция – 8 %, Таджикистан – 7 % Монголия – 6 %.

С 2012 года антиамериканизм стал составной частью репрессивной внутренней политики и официальной демагогии. В отместку за критику Западом подавления демократии в России Госдумой (начиная с «Акта Магнитского») были приняты свыше 35 новых законов или поправок в действующие статьи Уголовного и Гражданского кодекса, ужесточавшие контроль над обществом, восстановившие цензуру в СМИ и интернете, узаконившие политические преследования за инакомыслие. Пропаганда постаралась представить оппозицию и благотворительные общественные организации как иностранных агентов, как подрывные силы, служащие для ослабления России, дестабилизации ее политической системы, разрушения консенсуса власти и народа. И это сразу отразилось на массовом восприятии отношений между США и РФ[148] (табл. 84.1).

Таблица 84.1

Как бы вы оценили нынешние отношения между Россией и США?

N = 1600. В % к числу опрошенных.

Нельзя сказать, что смысл антиамериканских установок за этот период изменился, но их интенсивность заметно усилилась (табл. 85.1).

Таблица 85.1

Какую роль играют в современном мире Соединенные Штаты Америки: в целом положительную или отрицательную?

Составляющие антиамериканских стереотипов и установок

Рассмотрим некоторые составляющие антиамериканских фобий и стереотипов. Главный «порок» США (ЕС, других западных стран) – это их ценностная значимость, аттрактивность, притягательность для других. Такого рода качества или достоинства оборонное сознание отстающих (стран догоняющей модернизации) расценивает как угрозу себе: способность влиять на других воспринимается как возможность Запада лишать эти страны («неудачники») чего-то их собственного, важного. Обычно это «важное» не может быть впрямую названо, оно либо табуировано для массового сознания, либо может быть выражено условно (угроза всему целому, например, русской культуре, русским традициям) или символически. Для российского случая – символический характер выражения означает несовместимость западных ценностей (того, что репрезентирует Запад – современность, процветание общества, демократию) и природу традиционного российского авторитаризма, то есть эти ценности несут с собой угрозу власти как монопольному держателю представлений о коллективном целом (или «интересах общества», «интересах государства», народа, национальной безопасности, морали и т. п.) (табл. 86.1).

Таблица 86.1

Как вы полагаете, крупнейшие западные страны (США, Германия, Япония, Великобритания и другие) – это партнеры или противники России?

Пытаться рассматривать смысловые значения, лежащие в основе этих фобий или социально-культурных комплексов, как мотивы, которые определяют практические действия политиков в США или в других западноевропейских странах, было бы серьезной ошибкой интерпретации массовых настроений. Суть этих установок и стереотипов – не процедуры непосредственного «понимания» действий других (не структуры социального взаимодействия двух акторов), а акты самоидентификации, то есть акты взаимодействия не с «американцами», а с собственными институциональными идеологическими посредниками: СМИ, политиками, школой, армией, органами управления, органами пропаганды. Такого рода клише представляют собой проекции определенных смысловых значений на других, приписывания значимым «другим» характеристик и стремлений, которые позволяют расценивать самих себя в желаемом или нужном свете.

Рис. 55.1. Как вы думаете, существует ли сейчас военная угроза России со стороны других стран?

За 15 лет путинского правления и «вставания с колен», «возрождения России» образ США существенно изменился (табл. 83.1): его значимость для России стала чуть слабее (общее число ответов уменьшилось на 17 %); два наиболее важных признака, выражающих главный фактор притягательности Америки для постсоветского человека: «богатая страна» и «сильная военная держава» – резко потеряли в цене (снизились в 3–4 раза: с 61 до 16 % и с 51 до 17 %!!!); напротив, выросла доля ответов «главный военный противник России»: с 17 до 34 % (в конце 1990-х годов было не до соперничества с Америкой, тогда только что едва выбрались из полного развала) и «Америка – главный враг развивающихся стран» (с 11 до 25 %). Дополнительный дискредитирующий аргумент: Америка «поддерживает реакционные режимы и терроризм в разных странах» также стал более веским (рост числа ответов выросло с 4 до 19 %). Одновременно уменьшились все позитивные значения: «демократическая страна», «лидер мирового научного и технического прогресса» и даже – ранние надежды Путина на партнерство с США («союзник России в борьбе с угрозой мирового терроризма»). Однако явная основа негативного отношения – «стремится прибрать к рукам все богатства мира» и «бесцеремонно вмешивается в дела других стран, навязывает им свои порядки и ценности» – осталась практически той же или несколько усилилась.

Таблица 87.1

Какие из определений, на ваш взгляд, в наибольшей степени подходят для Соединенных Штатов Америки?

Ранжировано по 2015 году. N = 1600.

В какой-то степени на это работало повышение благосостояния граждан в 2000–2010-е годы и формирование идеологии «общества потребления» в самой России, снимающие болезненную остроту переживаний «принудительной бедности развитого социализма», отсталости от других, «нормальных» стран. Но более важную роль здесь сыграла именно антизападная политика Путина, усиление мотивов возвращения к своим корням, духовное очищение через обращение к традиционному православию, общий тон антидемократического и антилиберального консерватизма в политике и у «элитных», околовластных групп общества, навязывание населению мысли о разрушительности любых изменений, в том числе и институциональных реформ, несоответствия русской жизни нормам западной культуры, равно как и нарастающая дискредитация Запада как «цивилизации», враждебной духу и началам русской ментальности.

Другими словами, снижение позитивных качеств США происходит одновременно с внушением мысли о «вредоносности» США для других развивающихся стран. В этом («Америка – всеобщий враг», «агрессор») россияне находят опору собственному негативизму относительно Америки: дескать, не только мы, но многие другие страны, если не большинство их в мире, страдают от бесцеремонного вмешательства США в их внутренние дела и попыток оказывать на них давление. Якобы, люди во всем мире возмущены тем, что США ведут себя как гегемон, хозяева мира, эксплуатируют другие страны, грабят их, как уверяла в этом советских людей пропаганда того времени. Это расширение числа «пострадавших» эквивалентно усилению значимости явно недостаточных содержательных аргументов; категоричность тона здесь заменяется апелляцией ко «всем», к воображаемому мировому сообществу.

Коллективное самоутверждение россиян предполагает и ведет к ложному чувству превосходства и умалению силы противной стороны. Но основные дисквалифицирующие определения («стремится прибрать к рукам все богатства мира», «вмешивается в дела других стран», «навязывает им свои порядки и ценности») сохраняют свою значимость и разделяются большей частью населения, равно как и дополнительные негативные характеристики («насаждает погоню за наживой», «низменные вкусы», «безнравственность», «страна социального неравенства»).

Можно говорить об определенной связи важнейших признаков США и восприятия собственной российской власти: эти отношения следовало бы назвать «сообщающимися сосудами» – чем лучше отношение к США, тем критичнее восприятие политической системы в России, и наоборот, разрешение на выражение негативных чувств и установок к США означает консолидацию вокруг действующего авторитарного режима. Если учесть рост самооценки и самоуважения россиян после аннексии Крыма и «противостояния» западной критике и санкциям (в 1,5 раза с конца 2013 по лето 2014 года), то понятны и распределения мнений в ответе на вопрос: «Что для вас сейчас США – защитник мира, демократии, порядка во всем мире, или агрессор, который стремится взять под контроль все страны мира?». Единогласно признано – «агрессор» (88 %; 8 % – затруднились ответить и лишь 4 % дали позитивный ответ).

Обратимся к угрозам, исходящим от США (все формулировки подсказок взяты из вокабуляра действующих СМИ) (табл. 88.1). Если суммировать все «опасности», то оказывается, что на долю собственно мотивов военной агрессии приходится лишь 14 % общего количества данных ответов. Остальные причины условного страха заключаются в другом.

На первом месте стоит обвинение в «экономическом доминировании». Это вольная метафора представляет собой понятийный абсурд в условиях глобального и свободного рынка. Его смысл предполагает, что на отношения обмена и ценностных эквивалентов переносятся, накладываются нерыночные, неэкономические представления об неэквивалентных, а значит – несвободных отношениях. Понятно, что так может смотреть лишь фрустрированный человек несвободного мира, закрытого и репрессивного общества, страдающий от разного рода опасностей извне.

Этот тезис дополняют два других варианта ответа: экспортом «своего образа жизни, демократии» и «распространением своей культуры». В обоих случаях мы имеем дело с выражением слабого «Я», зависимого социального субъекта, ощущающего свою несамодостаточность. Остальные ответы лишь повторяют структуру страха, обосновывая его угрозами военного нападения на Россию или подрывной деятельностью иностранных агентов. В любом случае – это перелицованные идеологические штампы советской идеологии 1930–1970-х годов (до периода «детанта», брежневской политики «разрядки»).

Но и эти актуализированные по форме негативные установки оказываются всего лишь более «рационализированными» и обновленными антиевропейскими предрассудками, уходящими корнями в середину XIX века.

Особо интересны здесь ответы: «Западные страны завидуют России» (семантически они близки к самому частому варианту ответов: «Запад стремится прибрать к рукам природные богатства России», то есть предполагают обладание каким-то благом, которое выступает как предмет вожделения значимых «других»; характерно также, что это не рукотворное благо, не цивилизационное достижение, а случайный дар). По существу, мы здесь имеем дело с перевертыванием «желания быть достойным» и «стать предметом зависти других» в «они завидуют нам», то есть с механизмом переноса вытесненных желаний и комплексов, подробно разобранных еще З. Фрейдом.

Таблица 88.1

Чем, по-вашему, более всего опасны для других стран Соединенные Штаты Америки?

Февраль 2015 года. N = 1600. Тех, кто считает США угрозой миру 77 % от всех опрошенных; респондент мог дать несколько вариантов ответа.

Таблица 89.1

Какие из следующих мнений прежде всего соответствуют вашему собственному представлению о Западе?

Февраль 2015 года. N = 1600. В % к числу опрошенных, ответы ранжированы, респондент мог назвать несколько вариантов, поэтому сумма ответов больше 100 %.

Антиамериканские установки, актуализированные благодаря кампании всеобщей истерической мобилизации и конфронтационной атмосфере, характерны в равной мере для любых социальных категорий россиян. Другими словами, телевизионная пропаганда стерла различия между обеспеченными и нуждающимися, образованными и необразованными, обладающими социальными ресурсами и культурным капиталом и лишенными его. Этот эффект унификации и установления одномерности общественного мнения, сознания, способности к пониманию и анализу является самым важным для оценки изменений в российском обществе.

Таблица 90.1.1

Как вы думаете, почему Запад проводит враждебную политику по отношению к России?

Февраль 2015 года. N = 1600. В % от числу тех респондентов, кто считает, что страны Запада враждебны к России; возможно несколько вариантов ответов.

Итак, структура негативной установки базируется в первую очередь на априорном характере «враждебности других». Враждебность (в этом типе сознания) предшествует тем действиям России, за которые западные страны накладывают на нее санкции. Решающий знак враждебности и фактор объяснения ответных реакций россиян – именно применение санкций и информационная война против России (эти две версии практически сливаются в головах респондентов; в общей сумме всех ответов доля «санкций» и «информационной войны» составляет 43 % – самую большая часть всех объяснений). Иначе говоря, причина и следствие переворачиваются и меняются местами, тем самым повод для введения санкций (а значит, и сам смысл штрафных действий) вытесняется из сознания или не принимается во внимание (можно также предположить, что смысл нарушения вообще не понят как таковой, система мышления, которая стоит за нормами международного права и отношениями современных государств, не может восприниматься в силу дикости и правовой неразвитости части населения России). Все остальное – рационализация принятой установки, оправдывающая ее, «рационализирующая» в психоаналитическом смысле, то есть подбирающая подходящие объяснения и аргументы для такой точки зрения, защищающая, обосновывающая собственное негативное предубеждение: США приписывается стремление «взять под свой контроль экономику и природные богатства России», «навязать российскому населению чуждые ему ценности, культуру, образ мысли, нравы», «сменить режим Путина на другой, более удобный для себя», «ведется подготовка к войне за передел мира», идет «вытеснение России с постсоветского пространства, установление контроля над республиками бывшего СССР и бывшими социалистическими странами» и пр.[149] Структура этого классического (по типу психоаналитического описания комплекса) мифа изживания подавленной травмы основана на переносе на другого тех мотивов и желаний, которые известны самому субъекту переноса, но не признаются у себя самого.

Таблица 90.1.2

Социально-демографические характеристики респондентов, отвечавших на вопрос: «Как вы думаете, почему Запад проводит враждебную политику по отношению к России?»

Примечательно, что собственно «подрывная деятельность» США или других западных стран (поддержка оппозиции и НКО), которая обычно используется пропагандой для обвинений в провоцировании «цветных революций» и внутренней «дестабилизации», находит минимальную поддержку среди населения (на нее указывают лишь 12 %, табл. 80.1).

Провоцируемая пропагандой враждебность к США сопровождалась (или точнее – оправдывалась) рекомбинацией семантических элементов, составляющих массовый образ Америки. Доминантами этого образа были представления о ней как самой «богатой стране» в мире и «самом сильном в военном плане государстве», конкуренте СССР за мировое лидерство. Именно эти два определения задавали рамку координат для российской (догоняющей) модернизации после Второй мировой войны. Постоянное внутреннее сопоставление себя с Америкой служило осью формирования национальной идентичности. Никакая другая страна в этом плане не подходила на роль эталона для представления собственного величия русского народа, его претензий на особую миссию в мировой истории. Крах СССР породил сильнейшую травму коллективного сознания, глубину которой политические аналитики явно недооценили. Россия в глазах собственных граждан утратила статус великой державы, превратившись в большую, но деградирующую региональную державу с непомерными амбициями и комплексами, фрустрированным сознанием потерпевших поражение в холодной войне. Последствия этого стали очевидными только сейчас, в массовой эйфории, проявившейся после аннексии Крыма. Как говорил один из участников групповых дискуссий в «Левада-Центре»: «Мы показали им [Западу, США. — Л. Г.] зубы, мы заставили себя уважать».

«Современность» Америки здесь понималась не как «модерность» высокоразвитого и дифференцированного общества и культуры, а лишь как обеспеченность государства всеми необходимыми ресурсами для реализации геополитических задач – доминирующего положения на международной арене. Поэтому атрибутами «современной» великой державы в России признавалось (и признается до настоящего времени) только то, что может служить признаком силы: высокоразвитая промышленность, производящая в достаточном количестве новейшее оснащение для армии и флота, экономика, ориентированная на ВПК, кадры высококвалифицированных специалистов, создающих новейшее вооружение и технологии его производства. Однако такое понимание «модерности» вступало в противоречие с основными тенденциями современного мира – глобализацией, демократизацией, формированием этики и идеологии «открытого общества». В путинской же России, озабоченной «возрождением утраченного величия», акцент все сильнее делался на необходимости возвращения к принципу самообеспечения, почти автаркической самодостаточности, защиты от вредоносного влияния «чужих традиций», разлагающего влияния западной морали, культуры, идеологии либерализма и т. п. В публичном пространстве все сильнее утверждалась параноидальная идея уязвимости России и необходимости усиления национальной безопасности. Поэтому все должно быть «свое» – продовольствие, технологии, коммуникации, образовательные программы, программы деятельности НКО и тому подобное, чтобы не быть зависимыми от внешних сил, включая и изменчивость глобального рынка. Все прочие составляющие современной жизни – императивы развития массового образования, науки, экономики, конкуренция элит, обмен идеями и людьми значимы исключительно лишь как средства достижения особого положения российского государства в мире, восстановления авторитета и мощи супердержавы, достижения военного превосходства страны. Ни демократия, ни гуманизм, права или свободы личности, правовое государство, ни другие подобные ценности никогда не были в центре государственной политики, ни в дореволюционную эпоху, ни в советское время, ни даже после краха СССР. В этом сходились и бывшие чекисты (или бывшие советские функционеры), и новые политические лидеры – от «государственно мыслящих» либералов до русских националистов или сторонников восстановления империи. Поэтому после второго срока пребывания на президентском посту Путина все разговоры о национальной безопасности – технологической, информационной, продовольственной, транспортной и прочей – многократно умножились.

Набор семантических элементов, составляющих образ США (как и любые другие ценностно-символические значения), не может иметь «окончательный» или завершенный вид и смысл. Такая композиция всегда включена в ситуативно определенные контексты политических событий, обусловлена конкретными политическими интересами, от которых зависят их содержательные трактовки и правила интерпретации. Никаких раз и навсегда готовых, фиксированных определений символических объектов не существует, в противном случае они потеряли бы свою интегративную роль[150]. Важна функция – знака, управляющего другими знаками. Благодаря этому у властей, использующих подобные приемы, сохраняется возможность мобилизации масс, а у массы возникает впечатление исторической длительности, то есть структур, связующих разные периоды одними и теми же значениями и смыслами. Другими словами, за символом такого рода (например, США – враг) сохраняется функция надвременной организации общественного сознания, иллюзия или миф «вечного» или «постоянного врага», то есть задается структура «исторического» времени власти и общества. Для того чтобы зафиксировать какие-то подвижки в этих образах, нужны более дробный анализ и частные замеры по одной и той же схеме опроса.

Рассмотрим в этом плане более глубокий уровень представлений: стереотипы восприятия уже самих американцев. Понятно, что такого рода образы никак не связаны с фактическим знанием реальных обстоятельств повседневной жизни американцев, это – перенос людьми присущих им свойств, комплексов и мотивов действий на значимых «других», наделение их не свойственными «нам самим по себе» качествами и характеристиками, что, собственно, и делает их «чужими», не похожими на нас[151]. Тем самым «мы» устраняем те свойства у самих себя, которые мы не хотим видеть, вытесняем их из сознания, образа «самих себя». Зеркало идентификации таким образом получает важную функцию подтверждения лестного мнения о себе («свет мой зеркальце, скажи, кто на свете всех милее…»).

Таблица 91.1

Изменения в структуре этнических стереотипов американцев

* Ответы ранжированы (в каждом замере), изменения 2014 к 2008 году по каждому признаку; «=» изменения отсутствуют или статистически не значимы; респонденты могли указывать любое число характеристик из закрытого списка качеств, составляющих «вокабуляр» описаний этнических групп в России, используемый в социологических опросах с 1989 года.

В агрегированном виде (когда все качества сводятся к трем парам антиномических определений: модерные – традиционные, властные – зависимые, «свои» – «чужие») типологическая схема качеств американцев будет выглядеть более следующим образом:

Таблица 92.1

Американцы: агрегированные этнические стереотипы

В % к числу всех высказываний.

Чтобы подчеркнуть двойственную идентификационную функцию этих стереотипов (взаимозависимость образов себя и других), сопоставим образы «американцев», «русских» и «самого респондента», а также отметим важные изменения в самоидентичности русских. Сравнения даны по одному году (2008), а русских – в диапазоне 20 лет (1989–2008 годы).

В образе «русских» респонденты подчеркивают «гемайншафтную» (по Теннису) и традиционалистскую доминанту (простые, открытые, терпеливые, миролюбивые, гостеприимные, готовые помочь своим, ленивые, безответственные и т. п.), в образе американцев – отчужденные характеристики человека модерного общества (энергичность, независимость, чувство собственного достоинства, рациональность) и снижающие их или нейтрализующее в ценностном плане – «властолюбие», «заносчивость», навязывание своих обычаев, эгоизм, чужесть и т. п. Сам же усредненный респондент, описывая себя в соотношении с другими, занимает промежуточное положение между обобщенным и стереотипным образом американца и русского: он энергичен, с чувством собственного достоинства, приобщен к культуре и воспитан, но открыт для своих, терпелив, миролюбив, почтителен со старшими и пр.

Увеличение дистанцированности по отношению к американцам является симптомом сознания скрытого неблагополучия и двойственности российского общественного мнения. Как бы ни были велики самоупоение и торжество от демонстрации силы перед «ненавистным Западом», гордость от аннексии Крыма и унижения Украины, все равно в коллективном подсознании остается смутное чувство моральной сомнительности или предосудительности не только такого поведения России, но и ее непреходящего варварства, неразвитости российского общества, не могущего вырваться из состояния зависимости от своей циничной и коррумпированной власти. Глядя на себя чужими глазами, россияне так или иначе признают усиление неприязненного отношения к себе «за рубежом». При ответе на вопрос: «Как, по вашему мнению, относятся к России на Западе?», мнения разделились на три группы: положительные ответы («с уважением», «с сочувствием») дали в среднем за 15 лет (2000–2015) – 28 %, отрицательные («с презрением», «с тревогой», «со страхом») – в среднем 34 %, более трезвые и реалистичные суждения («равнодушно», «без особых чувств») – 25 %. И люди признают, что это отношение в последнее время ухудшается:

Таблица 93.1

Какие из перечисленных ниже качеств чаще всего можно встретить у русских, у американцев, у вас самих?

При этом на аналогичный симметричный вопрос («Как в самой России относятся к странам Запада?») россияне гораздо чаще дают положительные ответы (в среднем за те же 15 лет – 37 %, негативные – 18 %, индифферентные – 36 %). А это значит, что Запад, несмотря на все идеологические и политические изменения, по-прежнему остается инстанцией сверхзначимых авторитетов и ориентиров.

По мере самоутверждения россиян, усиления их национальной гордости и самоуважения, в образе американцев несколько уменьшается привлекательность «модерности» и, напротив, увеличивается доля традиционалистских характеристик. Другими словами, они потеряли часть своей притягательности в качестве ориентира развития. Усилилась дистанцированность от них, они стали в культурном плане гораздо более «чужими». Практически тем же осталось восприятие их как высокомерных и стремящихся к господству над другими. Снизилась и интенсивность выражения качеств американцев (общее число высказываний уменьшилось), что говорит об ослаблении интереса к Америке, вытеснении ее из сознания.

Таблица 94.1

Как изменилось за последний год за рубежом отношение к России и русским?

Март 2015 года. N = 1600. Сумма ответов 125 %, респондент мог указать несколько вариантов; суммарная доля негативных суждений = 58 %, позитивных = 21 %.

Сознание собственной силы, возникающей из извращенного восприятия критики политики путинской России мировым сообществом, ведет к тому, что проекция на внешний мир усиливающейся агрессивности российского руководства и солидаризирующегося с ним общества (чувство «враждебности» к России окружающих стран) оборачивается иллюзорным представлением о том, что за уважение к России в мире резко выросло. Если в 2012 году так думали 25 % опрошенных, то в августе 2014 года – уже 44 %, напротив, доля ответов «уважение к России сократилось» снизилось с 32 до 22 % (табл. 94.1). Сами индикаторы «уважения в мире» к России ведут себя очень неустойчиво, поскольку новых оснований для уважения, соответствующих критерием развитых стран (достаток, социальная справедливость, правовая защищенность граждан), не появилось; мотивы уважения, по мнению опрошенных, остаются прежними, советскими – инерция страха перед ядерным оружием. За 17 лет доля таких ответов увеличилась в 2.5 раза – с 13 до 33 %, ракетно-ядерный шантаж Путина («не надо забывать, что Россия обладает ядерным оружием») стал ведущим поводом для «уважения», оттеснив обладание «богатыми сырьевыми ресурсами». Подавляемое чувство презираемого народа («Россию никто в мире сегодня не уважает» – 25 % всех ответов + 20 % затруднившихся ответить на вопрос, кто и за что собственно ее уважает, что образует доминанту коллективных представлений в конце 1990-х годов) к настоящему времени практически полностью вытеснено из массового сознания: 0 % и 4 % затруднившихся ответить (табл. 97.1).

Таблица 95.1

Как, по вашему мнению, относятся к России на Западе?

Таблица 95.1

За последние 10 лет уважение к России в мире увеличилось, уменьшилось или осталось таким, как было?

Таблица 97.1

Что прежде всего вызывает сегодня уважение к России со стороны других государств?

N = 1600. В % к числу опрошенных. Ранжировано по последнему замеру.

Защитные барьеры и механизмы компенсации

Преобладание негативных оценок при взгляде на себя «чужими глазами» указывает на сохраняющийся пласт моральных представлений, не подлежащих воздействию пропаганды. Этот уровень самосознания и остаточной культуры играет чрезвычайно важную роль в структуре идентичности и организации посттоталитарного общества. Он придает некоторую устойчивость социальной системе и свидетельствует о том, что страна не совсем безнадежна. Вместе с тем этот пласт значений порождает глубокую двойственность ценностно-нормативной системы, оруэлловское двоемыслие и хроническую фрустрированность массового сознания, выход из которого представляется весьма проблематичным. Психологическое (иллюзорное) снятие, преодоление этой двойственности производится, как уже приходилось об этом говорить, путем дискредитации самого источника фрустрации – Запада. Не ставя под сомнение саму ценностную основу современности или «идеального Запада», Запада как ориентира модернизационных процессов, пропаганда и вслед за ней общественное мнение переносит акцент на представителей Запада, сужая тем самым проблему до злонамеренности или неадекватности политиков или критиков России. Блокирование любых аргументов и высказываний, исходящих от Запада, достигается нейтрализующей, априорно дисквалифицирующей оппонента установкой: Запад пристрастен, пользуется нечестными приемами, поэтому Россия не нуждается в выслушивании обвинений в свой адрес. Этот один из способов девальвации обвинений России. Другой – обвинение в лицемерии или двойных стандартах, позволяющих освободиться от необходимости следовать общепринятым нормам взаимоотношений между государствами, раз их не соблюдают самые могущественные страны: США лицемерно пытаются заставить другие страны соблюдать нормы международного права, хотя сами не всегда им следуют (так считают 70–76 %). В итоге у россиян совершенно «закономерно» возникает комплекс «жертвы» («США постоянно оказывают давление на Россию, заставляя ее делать то, что они хотят» – в среднем на протяжении последних 7 лет так считают 71 %), благодаря чему они могут воспринимать себя как объект внешнего давления и принуждения, снимая тем самым с себя необходимость следовать моральным обязательствам современного мира.

Таблица 98.1

Почему вы считаете, что нам не нужно обращать внимание на критику Запада?

* Москва, N = 1000.

2007 год, N = 1600; 2010 и 2014 годы, N = 800.

Таблица 99.1

С каким из следующих высказываний вы бы скорее согласились?

N = 1600.

Украинский фактор антиамериканской пропаганды

2014 год в России отмечен беспрецедентным ростом внутренней агрессии, нетерпимости, ненависти и одновременно – патриотической гордости. Накопившееся социальное раздражение, ксенофобия, пик которой приходится на осень 2013 года, сознание социальной несправедливости и неадекватной массовым ожиданиям социальной политики власти, наглые махинации и злоупотребления высшего руководства страны – все это напряжение, как оказалось, вполне можно канализировать и перенаправить в угодную режиму сторону. Завистливое (хотя и скрываемое, подавляемое) возмущение украинцами, которые перекинулись в Европу («не мы движемся в Европу, хотя мы тоже хотим жить как на Западе, но не можем; не можем даже признаться себе в том, что не способны быть такими, как люди на Западе») снимает запрет на выражение агрессии по отношению как к самой Украине, так и к США или американцам[152]. Отчасти эта враждебность смягчается тем, что украинцы – жертвы чужого влияния и силы. Но это не мешает отказывать им в сочувствии и солидарности. Напротив, презумпция внушения дурных идей «извне» блокирует идентификацию с ними, необходимость входить в их проблемы и интересы, защищает от их видения происходящего (а в более далекой перспективе – позволит остаться глухими к их стремлению войти в Европу и разделять все европейские ценности и нормы).

Логика здесь простая: если российская власть, Путин ведут себя «правильно», с точки зрения массового сознания, защищая «своих», русских в Крыму и Донбассе, то критика Запада не должна приниматься во внимание. Более того, чем сильнее давление на Россию, тем выше оценивается деятельность Путина, препятствующего враждебной деятельности западных стран. Поэтому при такой конструкции действительности вся ответственность падает именно на Запад, на «других», любой иной разворот объяснения, включая даже опирающегося на факты, будет отвергаться (как заявляла респондентка на фокус-группе: «Я верю только тем каналам информации, которые совпадают с моей точкой зрения»). Соображение о том, что аннексия Крыма и провоцирование войны на востоке Украине не соответствует нормам международного права, что это неприкрытое насилие над слабыми, не принимается во внимание, поскольку априорно люди убеждены в злонамеренности США и Запада.

Этот механизм переворачивания причины и следствия, чувства собственной неправоты или вины – в сознание себя жертвой чужой воли и тем самым наделение себя отсутствующими достоинствами и добродетелями указывает на полное замещение морали и потребность в демонстрации силы («я первый дал сдачи!»). Логическая и психологическая последовательности и обоснования здесь перевернуты и меняются местами: потребность в самовозвышении является триггером всего механизма восполнения комплекса неполноценности и фрустрации. Такое двойственное самообоснование российского общественного мнения ведет к тому, что всякая идея ответственности за развязывание кровопролитных конфликтов и боевых действий в Украине, провоцируемых и поддерживаемых кремлевскими политиками, вытесняется из массового сознания. 75 % опрошенных отказываются считать свою страну ответственной за гибель людей на востоке Украины (против 18 % респондентов, придерживающихся противоположных мнений), тем более признавать свою личную ответственность и соучастие в этом.

Аннексия Крыма и необъявленная война с Украиной вернула поддержку населением руководства страны, слабевшую после кризиса 2008–2009 года и массовых антипутинских демонстраций 2011–2012 годов. Волна национальной мобилизации не была спонтанным процессом или стихийной реакцией общества, переживавшего травму утраты империи. Этот результат был обеспечен целенаправленной и эффективной, но абсолютно циничной пропагандой Кремля и подавлением любых авторитетных мнений, расходящихся с официозной интерпретацией событий. 83 % опрошенных (из числа тех 35 %, кто в конце 2013 года имел хоть какое-то, пусть даже самое смутное, представление о волнениях в Киеве) были согласны с тем, что массовые митинги и демонстрации на Украине инспирированы и организованы (проплачены) Западом.

Средоточие этой пропаганды образует именно антизападная, прежде всего – антиамериканская, и антиукраинская демагогия. К концу 2014 года 87 % россиян, опрошенных «Левада-Центром», были убеждены в том, что страны Запада проводят враждебную по отношению к России политику (не согласны с ними всего 8 %). В феврале 2015 года 88 % россиян на вопрос: «Что для вас сейчас США?» – ответили: «Агрессор, который стремится взять под контроль все страны мира», и лишь 4 % назвали их «защитником мира, демократии, порядка во всем мире».

Прокремлевские СМИ, полностью контролирующие информационное пространство России, утверждают, что крах СССР, втягивание бывших соцстран в ЕС и НАТО, «оранжевая революция», «арабская весна», Евромайдан, ИГИЛ, гражданская война в Сирии – все это звенья инспирированных США социально-политических переворотов, подготовленных с помощью интернета и социальных сетей при поддержке зарубежных фондов, неправительственных организаций. Свержение «легитимных» правительств предшествует, согласно этой логике, вступлению этих стран в союзнические (подчиненные) отношения с Западом. Подобный подбор аргументов оказался убедительной – с точки зрения российского населения – основой для универсального объяснения текущих событий. Она легко соединялась с традиционным российским антизападничеством, советской антикапиталистической идеологией, параноидальными страхами, характерными для закрытого общества, с вечной угрозой мировой войны и склонностью к культурному аутизму и социальному изоляционизму.

Но даже при тотальном крайне агрессивном и суггестивном воздействии на общественное мнение далеко не все россияне готовы были принять такую трактовку. Примерно четверть опрошенных (видимо, это предел ресурсов автономных ресурсов самодостаточных групп) вполне адекватно оценивали причины украинского кризиса, подчеркивая внутренние факторы массовых выступлений против коррумпированного режима Януковича (табл. 98.1). Это не то «большинство», от имени которого выступает Путин и пропаганда, навязывающие свою трактовку текущих событий, сформированную федеральным телевидением, а значит, не имеющее своих собственных средств понимания, это – меньшинство, которое обладает собственными информационными и социальными ресурсами, делающими его относительно независимым и автономным по отношению к пропаганде. Не стоит преувеличивать мощность этой автономности, но все же – это то, что накоплено за годы постсоветской жизни страны.

Ничего принципиального нового в установках путинской пропагандистской машины нет: главные чувствительные точки массового сознания, на которые нажимали путинские политтехнологи, были нащупаны гораздо раньше, еще в первые годы путинского правления, когда перед режимом встала задача дискредитировать страны Балтии и бывшего соцлагеря, отталкивавшиеся от тоталитарного прошлого и негативно воспринимавшие перспективу сохранения политического родства с Россией как наследницей советской системы. Стремление этих стран к интеграции с ЕС и понимание необходимости вступления в НАТО для защиты от возможных имперских рецидивов в России росли пропорционально силе негативной реакции еще «демократической» России. Но уже тогда в языке российского МИДа и консервативных политиков, депутатов от КПРФ использовался весь словарь обиды на «измену» этих стран, включая и обвинения их – прежде всего балтийских государств – в реабилитации своих нацистов, дискриминации русскоязычного меньшинства и традиционной «русофобии», равно как и «обмана» России Западом, невыполнения США и НАТО негласных договоров с последним советским руководством. Совершенно неважно при этом, действительно ли мы имеем дело с искренней паранойей «православного чекизма» или это такая удобная маска, игра, позволяющая вводить дополнительные меры по обработке общественного мнения и консервации состояния дел в стране. Важно, что именно к такому арсеналу средств конструирования реальности обращаются путинские политтехнологи, а общество привычно принимает предложенные правила игры. Важно, что был подняты все старые приемы и аргументы КГБ и советского агитпропа о подрывной деятельности западных разведок, реваншистских планах НАТО по оккупации Восточной Европы, бывшие в ходу еще в 1950-е годы[153].

Таблица 100.1

Что, по вашему мнению, привело к кризису в Украине в конце прошлого года?

Декабрь 2014 года. Респондент мог дать несколько вариантов ответа.

Конспирологическое сознание – это оживление очень мощного пласта советской политической культуры, полностью никогда не исчезавших рудиментов сталинской подозрительности и практики «борьбы с вредителями, шпионами и диверсантами», «социально чуждыми элементами». Такие установки (вменение чужой воли населению целых стран или большим общественным группам, а значит, распространение на них тезиса о бессубъектной или коллективной ответственности – виновности венгров, поляков, литовцев, чеченцев, украинцев и др.), как оказалось, очень живучи. Они воспроизводятся от поколения к поколению благодаря действию сохранившихся тоталитарных институтов и инерции прежних форм социализации, хотя сегодня уже никто не вспоминает ни классовых врагов, ни борьбу с космополитами, ни другие фантомы закрытого общества, никто не знает той атмосферы массового террора и военно-мобилизационного режима, которая произвела все подобные идеологемы и мифы. Одно это обстоятельство должно было бы заставить аналитиков и социологов обратить внимание на выход на поверхность пласта советских ментальных шаблонов и установок.

Нет сомнения, что людей, действительно, убедили в том, что США хотят зла России, что в Донбассе имеет место восстание народа, что появление сепаратистов с тяжелой военной техникой, «купленной в военторге», – это волеизъявление русскоязычного большинства населения (а раз так, то такое мнение обретает статус безусловной и принудительной нормы, «мнения большинства», которое подчиняет себя все прочее). Но это заключение справедливо лишь с одной оговоркой: люди в России хотят и хотели бы, чтобы их в этом убедили, потому что без этого они не могли почувствовать себя достойными уважения. (Другими словами, механизм негативной идентичности может работать только через посредующие неполные тавтологии, образующие цепочки ценностно-семантического самоподтверждения.)

А далее идет присоединение отдельного индивида и атомизированных групп очень сильно фрагментированного социума к предполагаемому большинству, включаются другие механизмы конформизма: нежелание оказаться под групповыми санкциями из-за стигматизирующей квалификации в качестве маргинала и девианта, противопоставляющего себя «всем другим», опасностей наказания со стороны государства и пр. Кроме того, присоединение к мнению большинства получает и позитивное самоподтверждение: «восстали такие же, как мы». Идентификация с «большинством» работает как проектирование структуры всего смыслового пространства, а не только как проективная схема коллективного консенсуса относительно Донбасса, то есть касающаяся данного отдельного случая.

Такая структура общественного сознания – результат отсутствующих или подавленных механизмов политического целеполагания, невозможности свободной конкуренции политических партий, публичных дискуссий, с одной стороны, и вместе с тем – сильнейшей культурной, экономической, технологической зависимости от развитых стран, с другой. Последствия этого не очевидны для большей части наблюдателей: поскольку другие культурные, смысловые ресурсов в этом случае оказываются недоступными (механизмы выработки собственных идей и их рационализации, связывания с интересами ведущих или авторитетных групп в обществе, что только и может быть мотивом социального развития, прокладывания перспективы будущего для всего национального целого), то для держателей власти неизбежным оказывается обращение к периодам, предшествующим времени «перелома и кризиса», развала «великой державы». Для Путина и его окружения (как и значительной массы периферийного населения) таким временем был брежневский застой: внутреннее разложение тоталитарной системы при внешнем антураже и стилистике супердержавы. Здесь крайне важным было именно то, что целый ряд признаков тоталитаризма, а именно: массовый террор, фанатический догматизм и принуждение к признанию коммунистической доктрины, форсированная милитаристская индустриализация, голод и принудительный труд – все эти институциональные практики времени стабилизации сталинской системы уже явно слабели и уходили в прошлое, режим все в большей степени вынужден был учитывать потребительские запросы населения, допускать некоторую свободу выбора, мобильности, информации, коммунистическая доктрина на практике соединялась и частично вытеснялась имперской идеологией или даже русским национализмом и т. п. Кроме того, что очень важно учитывать, это было время социализации для поколения Путина и тех чекистов, которые пришли с ним во власть и составили управляющий штаб или правящую команду в системе организации действующей власти. Следует особо подчеркнуть это обстоятельство: своеобразие нынешнего русского антиамериканизма обусловлено генетической связью антизападных представлений с коммунистической идеологией сталинского и более позднего советского времени. Тоталитарная и миссионерская идеология не просто конкурировала с идеологемами модерности, но надолго вытеснила их, радикально изменив сам смысл идеи «современности» и «современного общества». В этом отличие русского антизападничества или антиамериканизма от других разновидностей национального ресентимента. Поэтому насущная потребность в присутствии «потусторонних» сил, могущих служить объяснением причин общественного неблагополучия (доминантная функция антиамериканизма), могла удовлетворяться содержательно разным наполнением демагогического материала.

Восстановление статуса «великой державы»

Рост антиамериканизма стал оборотной стороной роста самоуважения россиян. За два года (с июля 2012 по август 2014 года) показатели уважения к себе выросли в среднем в 1,7 раза: число опрошенных, заявивших о том, что их самооценка поднялась за последние годы, выросло с 27 до 44 %, доля ответов «Россию стали больше уважать в мире» – с 25 до 45 %. Сомнения большинства россиян в том, что Россия способна вернуть себе статус «великой державы», рассеялись (табл. 99.1).

Как видно из таблицы, неуверенность русских в том, что их страна вновь стала «великой державой», выражалась в нестабильности преобладающих утвердительных ответов на этот вопрос. Из 12 замеров только в половине большинство респондентов отвечало «да»: при возобновлении войны в Чечне в 2000 году, после антизападных выступлений Путина в 2007 году в Мюнхене, после войны с Грузией в 2008 году и после аннексии Крыма и войны в Донбассе. Явный подъем национального самоудовлетворения (61–68 %) приходится на периоды русско-грузинского конфликта и «Крымнаш». В каждом случае это война, демонстрация силы и усиление антиамериканской риторики властей. И если первые два требования 1996 года оказались невыполнимыми, то, по мнению россиян, подобающее России положение и авторитет в мире Путин вернул в 2014 году, присоединив Крым и решившись на политику противостояния США и Европе (табл. 103.1).

Таблица 101.1

Является ли сегодня Россия великой державой?

Таблица 102.1

Что вы ожидаете прежде всего от президента, за которого собираетесь голосовать?

Ранжировано по 1996 году.

Насколько важен был для коллективного самосознания и национального самоуважения утраченный статус «великой державы» яснее всего показывают распределения доминирующих массовых ожиданий от кандидатов в президенты на выборах в 1996 году и в последующих избирательных кампаниях: три главных требования к будущему главе государства сводятся к прекращению чеченской войны, обеспечению равенства всех граждан перед законом и восстановлению «великой державы» (табл. 102.1). Ни проблема справедливости, ни борьба с коррупцией и преступностью, ни возмещение утраченных из-за краха государственной экономики сбережений не столь значимы, как вышеназванные. Чувство причастности к величию державы – фактически единственное условие осознания своей коллективности в России, поскольку никакая другая солидарность, кроме «великой государственной», не обеспечивает консолидацию доминирующего большинства – ни культура, ни благосостояние, ни история, ни конфессиональная принадлежность. Воодушевляющее отдельных индивидов чувство единства нации возможно лишь при условии утверждения ее величия, демонстрации ее превосходства над другими. Главный аргумент здесь – военная сила, ядерное оружие. Именно сознание военной мощи страны компенсирует хроническое чувство повседневного унижения, бедности, зависимости от произвола власти, несправедливости социального порядка, зависти, которое мучает отдельного «маленького человека».

Первоначальные расчеты Кремля на то, что Запад так или иначе согласится с аннексией Крыма и экспансионистской политикой Путина, как это было после войны с Грузией и фактическим присоединением к России Южной Осетии и Абхазии, не оправдались. Ответом на санкции США и ЕС в отношении России стало резкое изменение общественной атмосферы в России, истерическое усиление военно-мобилизационной пропаганды, с одной стороны, и ужесточение внутренней политики по отношению к независимым от власти организациям гражданского общества и оппозиции, с другой. Российский режим все в большей степени приобретает характер нацистского, в данном случае – русского нацизма, важнейшими идеологическими компонентами которого сегодня стали антизападничество и идея разделенной нации («русского мира»), опирающаяся на метафизику органического, «традиционного», единства верховной власти и народа. Попытки расколоть единство западных стран и ослабить санкции, введенные после Крыма, подтолкнули кремлевское руководство к новой военной авантюре – к вмешательству в гражданскую войну в Сирии, защиту Б. Асада, воющего с собственным населением.

Таблица 103.1

Что удалось сделать Владимиру Путина за время нахождения у власти?

Тотальный контроль над СМИ, ставшими мощнейший инструментом манипулирования общественным мнением, и давление спецслужб на все структуры, административно зависимый суд превратили большинство населения в желеобразную и пассивную, покорную массу, не имеющую ни воли, ни других желаний, кроме как сохранить то, что у них есть сейчас.

77 % опрошенных в феврале 2015 года россиян полагали, что США представляют собой угрозу для безопасности других стран в мире, 94 % в той или иной степени уверены в том, что США вмешиваются во внутренние дела России. Даже грязная война в Донбассе рассматривается как «конфликт, навязанный России США и другими странами Запада» (так в октябре 2014 года считали 70 % опрошенных, не согласных с этой точкой зрения – «этот конфликт – результат присоединения Крыма и нынешних действий России в восточной Украине» – всего 22 %). Соответственно, западные санкции воспринимаются не как средства принуждения российского руководства к восстановлению нарушенного им самим общепринятого порядка и норм международного права (так думают только 17 %) или как возможность «остановить войну, разрушения и гибель людей на востоке Украины», а как повод для того, чтобы «унизить и ослабить Россию» (72 %, февраль 2015 года).

Волна патриотического воодушевления и энтузиазма, поднятая весной 2014 года после присоединения Крыма, постепенно стала проходить по мере того, как затягивается развязанная Москвой война в Донбассе, грозящая перерасти в масштабную конфронтацию с ЕС и США. Чем продолжительнее санкции, тем более откровенным становится ядерный шантаж Путина. Горизонт большой войны меняет модус рассмотрения всех других вопросов и проблем: происходит переоценка проблем повседневной жизни, перестановка приоритетов – порядок и общепринятые международные нормы взаимодействия с партнерами отступают на второй план. На первый выходит главное: задача сохранить себя, выжить, ценой упрощения и ограничения запросов («не до жиру, быть бы живу»). В перерастание новой холодной войны в «горячую» мало кто верит (в октябре 2014 года считали ее вероятной 16 % против 68 %), дело пока ограничивается «информационной войной против России», которую ведут США и другие западные страны (а в этом уверены 88 % россиян, не согласны с таким суждением – всего 4 %).

Вместе с тем, несмотря на всю воинственную внутреннюю риторику, большая часть российского населения ждет, что нынешняя напряженность в отношениях между Западом и Россией – дело временное, что эта опасная игра, которую ведет российское руководство, будет недолгой. Как бы то ни было, но 60–66 % россиян считают, что налаживать отношения с США и другими странами Запада не только нужно, но и все равно придется (противников подобной «разрядки», то есть сторонников сохранения политики жесткого противостояния США, в сентябре 2014 года было не так много – 24 %).

Заключение

Подведем итоги нашему рассмотрению. Антиамериканизм (или антизападничество) является одним из важнейших компонентов национальной идентичности российского общества. В общем виде он воспроизводит амбивалентную идеологию стран догоняющей модернизации, но имеет свою специфику в России как наследнице тоталитарной советской империи. Российский антиамериканизм представляет собой совокупность механизмов негативной идентификации – самоопределения или самоконституции «от противного», где оппозиторный член выступает как означающий член всего ценностного уравнения, носитель полноты идеальных значений социального целого, но одновременно и как условие невозможности или фактор препятствия их реализации в действительности. Такая форма осознания себя в истории и настоящем есть следствие авторитарной или тоталитарной организации социума, централизованной власти, подавляющей формы политической деятельности, общественные дискуссии и, соответственно, процессы социально-структурной дифференциации общества. Поэтому любые манифестации групповых ценностей принимают форму негативной идентификации.

Антиамериканизм усиливается в ситуациях кризиса легитимности политической системы господства, будучи очень эффективным средством мобилизационной консолидации населения вокруг власти. Сами по себе поднятые пропагандой волны антиамериканизма нестабильны и непродолжительны, но их последствия носят крайне негативный и латентный характер.

Антиамериканизм блокирует у россиян возможность критического обсуждения политики собственного руководства, закрывая саму способность ставить вопрос об ответственности власти перед населением. Побудительные причины любых сомнительных или предосудительных акций государства (подавление «Пражской весны», вторжение в Афганистан, сопротивление вступлению НАТО бывших соцстран и советских республик, попытки газового шантажа соседних государств и пр.) объясняются враждебной политикой США. То же самое происходит в новейшее время: дискуссия о вступлении Украины в НАТО и присоединении ее к ЕС послужили детонатором антиукраинской кампании, завершившейся развязыванием войны в Донбассе. Неприятие мировым сообществом путинской политики в Украине толкает Путина к новой авантюре – вмешательству в гражданскую войну в Сирии. В этом плане российская политика напоминает стратегию построения финансовых пирамид, где промежуточный выигрыш таит в будущем проигрыш и системные поражения. Но в отличие от рейдерского шантажа в бизнесе, у государства авторитарного или паратоталитарного типа есть свои средства ухода от убытков, перекладывания их на население в целом и смещения ответственности с себя на других: вина за провал и ошибки политики всякий раз пропагандой переносится целиком на США, Запад, на то, что выступает как ориентир развития, критерии оценки внутреннего состояния дел в стране и т. п. Тем самым вопрос о рациональной оценке действий путинского правительства снимается. Поскольку причины конфликтов и обстоятельства их обострения формулируются в самых неопределенных и расплывчатых категориях, то Россия всегда представляется при этом жертвой чужого и злого воздействия[154].

Запуск этого комплекса «восприятия себя как жертвы» означает не просто и не только демонизацию противника, но и готовность принять точку зрения на себя как на объект внешнего давления и принуждения, то есть «лишение себя» качеств активности и дееспособности, готовности отвечать за свои действия (в том числе – моральную солидарность с властью и одобрение ее политики). Другими словами, здесь воспроизводится схема отношений внутри самой России: полновластная и бесконтрольная, корыстолюбивая и наглая российская власть противостоит или манипулирует массой «беспомощного», но покорного ей населения, осужденного на то, чтобы быть «вечной жертвой» государства. Именно это и делает столь убедительной пропаганду, поскольку под ее тезисы подкладывается базовая схема системы отношений маленького человека с властью.

Облегчает эту процедуру освобождения от моральной ответственности вменение США особой манеры двоемыслия: «США лицемерно пытаются заставить другие страны соблюдать законы международного права, хотя сами не всегда им следуют» (так считают 70–76 %; не согласны с ними – «США всегда соблюдают законы международного права» – лишь 10–14 %; такое распределение мнений сохраняется на протяжении последних лет – 2008–2013 годы). Но такая позиция одновременно означает, что и сами принципы и нормы международного права – «фикция», поскольку самая сильная в мире страна относится к ним сугубо цинично и утилитарно. Это не право, а прикрытие для хищнических интересов «сильного», демагогия, к которой не имеет смысла относиться серьезно. В лучшем случае – это всего лишь конвенциональные рамки или язык компромисса между сильными мира сего, а не безусловная значимость права. Таково массовое понимание правовой реальности российским обществом.

Но, как бы то ни было, абсолютное большинство россиян (66 %) считают, что налаживать отношения с США и другими странами Запада не только нужно, но и все равно придется. Это означает, что Запад и США все равно остаются ориентиром национального благополучия и критерием оценки долгосрочной внутренней политики государства, то есть важнейшим элементом коллективной идентичности в России.

Post scriptum 2020 года

Накопившиеся за годы крымской мобилизации усталость, раздражение, страх перед большой войной, в которую готово втянуть страну российское руководство, стали размывать пузырь коллективного единства. Этому способствовало заметное снижение доходов населения (за 5 лет после аннексии Крыма реальные доходы населения в среднем сократились, по разным оценкам, на 11–13 %). Это падение было относительно плавным и люди смогли к нему адаптироваться, снизив, как обычно, уровень запросов[155].

Однако ситуация изменилась в связи со скоропалительным принятием Госдумой «пенсионной» реформы – повышением возраста выхода на пенсию и женщин и мужчин, вызвавшим всеобщее возмущение. Против принятия этого законопроекта летом 2018 года было настроено 89–90 % россиян[156]. Люди надеялись на то, что Путин отклонит этот законопроекта, но президент его подписал, что обернулось падением его рейтинга с 88–89 % до 64 % к марту 2019 года, возмущением и перечеркиванием крымской консолидации[157]. Одновременно пропорционально на четверть или треть упали рейтинги двух наиболее известных министров, ответственных за милитаристский и экспансионистский внешнеполитический курс – С. Лаврова и С. Шойгу. Но для данной темы особенно важно, что враждебность к Западу резко снизилась за какой-то короткий момент, сменившись на преобладание позитивного отношения к США и к ЕС. Если в январе 2014 года заявляли о своем плохом отношении к США 71 %, то в сентябре 2018 года лишь 40 %, «хорошо», соответственно, 18 % и 42 %. Логика обывателей (если судить по материалам фокус-групп, проводимых сотрудниками «Левада-Центра») была примерно следующей: «Вам (властям) не хватает денег на войну в Сирии, в Донбассе, на модернизацию армии и обеспечение ее новыми видами боевой техники, на строительство новых подводных лодок, но почему мы должны платить за это?». Пенсионная реформа была не причиной, а триггером или катализатором общих настроений протеста, которые проявились позже. Хотя после того, как планы снятия санкций Трампом не оправдались, враждебность к США на всех федеральных телевизионных каналах опять усилилась, но восстановить в полном объеме установки антиамериканизма уже не удалось, несмотря на все усилия антизападной пропаганды.

Раздел 2

Институциональные и культурные ресурсы регенерации репрессивного социального порядка

«Доверие» в России: смысл, функции, структура[158]

Предварительные замечания. Явное исчерпание больших идей в современной социологии, связанное с концом модернизационной парадигмы и завершением институциональной трансформации в западных (национальных) обществах, заставляет думать уже не о внутридисциплинарном кризисе, а о переходе социологии в разряд социально-прикладных разработок, то есть о ее приближении к состоянию, которое можно считать конечной стадией всякой (классической) науки. Социология здесь не уникальное явление. Еще раньше, задолго до социологии, говорили о кризисе европейской философии, культуры, искусства, религии. Конец модерна как завершение эпохи Просвещения или большого европейского проекта Культуры сопровождался множественными явлениями распада больших онтологических конструкций и идей единства универсума, истории, общности человеческой природы, законов социального развития, а соответственно, и падением интереса к большим теориям общества, социальных систем и т. п. Критики говорят о самоедстве и культурном мазохизме современного общества, об эрозии тех ценностных оснований (веры в исторический прогресс), на которых строился современный социальный порядок и социальное знание. Появление мощных супербюрократий, вроде Европейского союза, транснациональных корпораций, международных организаций и других оказало заметное унифицирующее влияние на национальные социальные и правовые практики и локальные культуры. Политика как сфера проявления харизматических фигур, предложения великих национальных идей или воодушевляющих массы целей общественного развития постепенно все сильнее и сильнее ограничивалась парламентской регламентацией, стерилизовалась практикой бюрократического администрирования, подчиняясь долгосрочному социальному планированию, экспертизе специалистов, массмедиальным технологиям. Повседневная жизнь в современных обществах стала более упорядоченной, обеспеченной, безопасной, комфортной, предсказуемой и скучной, чем в первой половине XX века, если судить по доминирующему тону в современном искусстве и литературе, озабоченных неясностью или дефицитом экзистенциальных ценностей.

Такой идеологический или интеллектуальный климат оказывается не слишком благоприятным для развития социологии как науки о меняющейся социальной действительности, науки, озабоченной вопросами понимания «другого» или последствий взаимодействия с ним. Кризис социологии (если, конечно, согласиться с тезисом, что он действительно имеет место) не носит драматического характера и проявляется довольно вяло, поскольку смутное недовольство, вызываемое отсутствием новых значительных теоретических идей и направлений, сопоставимых со структурно-функциональным анализом или с символическим интеракционизмом, систематизировавших оригинальные идеи основоположников дисциплины, компенсируется удовлетворением от все умножающейся массы прикладных исследований и предметных разработок, ведущихся по самому широкому кругу тем. Нет сомнения, что мы стали больше знать о тех обществах, в которых мы живем, но это не прибавляет радости и во многом перестало быть интересным. Дисциплина давно потеряла не только свой начальный энтузиазм и эпистемологический идеализм, но и четкость парадигмальных разграничений среднего периода своего развития (1940–1960-х годов), зато приобрела солидность практической, почти инженерной науки, к которой обращаются многие заинтересованные лица, включая и представителей смежных дисциплин – экономисты, историки и др. Этому упрочению статуса социологии отчасти способствовал процесс неизбежной «эклектизации», позитивного соединения разных теоретических и методологических подходов для решения аналитических или дескриптивных задач среднего и микроуровня социального взаимодействия. Критика 1970–1980-х годов прошлого века, исходившая из разных ценностных оснований, проделала чрезвычайно важную работу: она отделила философские элементы, исходные резидуумы знания, онтологические основания знаниевых парадигм от техники описания и объяснения. Благодаря этому стали возможными инструментализация процедур анализа и объяснения, использование отдельных элементов структурно-функционального, системного или какого-то иного из имеющихся теоретических подходов в качестве эвристических приемов или готовых «ключей» для решения частных контекстуальных задач. Сочетание разных понятийных средств для работы с разнородным предметным материалом получило теперь уже методологическое узаконение в эмпирической практике и в идеологии «постмодернизма».

Сама по себе потребность в «синтетическом» рассмотрении социальных явлений и процессов стала ощутимой после успеха структурно-функционального анализа (в 1960-х годах) и последовавшей реакции на него в виде методологической критики, опиравшейся на самые разные идеологические и ценностные основания. Критика стала условием и формой рецепции структурного функционализма, освоения его потенциала. Особую роль в этом деле сыграло появление «феноменологической», «гуманистической», «радикальной» социологии, включая обращение к драматургическому или сценарному подходу И. Гофмана, а затем и к этнометодологии. В этом же контексте имеет смысл рассматривать и попытки возродить «понимающую социологию» культуры[159] в духе М. Вебера или Г. Зиммеля, предпринятые в конце 1970-х – начале 1980-х годов в Германии, либо стимулировать «culture studies» в англоязычных странах, моду на постмодернизм и т. п. Критике удалось стимулировать интерес к смысловому (культурному) бэкграунду социальных институтов, историзировать саму суть социологической проблематики, связав те или иные постановки вопросов исследования с конкретными институциональными или групповыми интересами и проблемами, насытить социологические схемы историческим материалом и многое другое в том же роде. Это дало сильнейший импульс к расширению предметной социологической тематики, привлечению внимания к проблематике повседневного «жизненного мира», но одновременно таило в себе опасность размывания границ социологической работы.

Как обычно бывает в таких случаях, последствия подобной работы с универсальными теориями (Т. Парсонса и его многочисленных последователей, Н. Лумана и др.) были непрямыми и весьма неоднозначными. Для самой социологии это вылилось в утрату большой перспективы дисциплины, в зарастание предметного поля «мелкотемьем», но размывание дисциплинарных границ социологии стимулировало рецепцию смежными дисциплинами отдельных идей и приемов социологии, осознание новых возможностей для объяснения уже своего материала и появление новых точек зрения, короче говоря, формирования новой проблематики в рамках своего предмета. Так, в экономике, едва ли не впервые после Вебера, была осознана значимость не только институционального анализа (неоинституционализм), но и «культуры», со всем спектром вопросов человеческого существования: доверия, веры, образования, семейного воспроизводства (цены социализации) и тому подобных аспектов «человеческого капитала».

Нельзя сказать, чтобы подобная «экономизация» традиционной социологической тематики («перевод» неэкономических форм поведения – традиционного или ценностно-рационального действия, например, воспитания детей, семейных отношений, политики и пр. – в категории целерационального действия, то есть их интерпретация по образцу других экономических отношений) была очень уж успешной в теоретическом плане, скорее нет; однако сама грубость или простота подобных аналогий экономизации неэкономической сферы (например, у Г. Беккера), была предпосылкой расширения предметного поля экономической науки. Нечто подобное происходило и в других дисциплинах.

До российской социологии эти перипетии внутридисциплинарной эволюции докатились с большим запозданием, с искажениями и никак не отразились на теоретическом качестве ее общих интерпретационных схем. Догоняющий характер российской модернизации и ведомственный характер социологии в России, ее финансовая и организационная зависимость от государственной бюрократии обернулись утрированным копированием новейших авторов (вернее даже – модных образцов), эпигонством и некритическим заимствованием западных подходов, ставших обязательными для подражания. Организация социологии в России почти не допускала появления независимых научных позиций и научных авторитетов. Следствием этой интеллектуальной зависимости и слабости стало затянувшееся влияние транзитологических концепций, а затем и угасание общего интереса социологов к текущим процессам в стране, который был так ощутим в 1960–1970-е годы, во время становления советской социологии и при первых симптомах разложения тоталитарного режима.

Однако в интеллектуальной истории российской социологии было одно, но настоящее исключение: Ю. А. Левада, который еще в конце 1960-х годов в рамках программы сектора «Методология исследования социальных процессов» Института конкретных социальных исследований (ИКСИ) поставил задачу не просто осмысления опыта и границ применения западной социологии, в первую очередь – структурного функционализма, но и соединения его концептуальных и теоретико-методологических возможностей с арсеналом других дисциплин, включая исторические науки, науки о культуре, антропологию, политологию и пр. Он выдвинул методологическое требование выявлять в каждом конкретном случае социологического описания или анализа социального явления не только актуально значимые институциональные или групповые рамки поведения, но и указывать на историчность или гетерогенность их смыслового обоснования, наличие разных по глубине культурных слоев (включая пространственные и временные характеристики действия), определяющих сами нормы и правила социального поведения. По существу, это было чем-то вроде возвращения к исходным или собственным задачам социологии, которую, например, Вебер формулировал для себя как анализ взаимодействия «идей» (культуры) и «интересов» (социальной системы), определяющих социальные структуры повседневности. Такая программа по своим интенциям была прямо противоположной тому, что предлагал, например, тот же Беккер – автор, весьма авторитетный среди экономистов и популярный у нас в стране. Левада настаивал на необходимости расширения интерпретационного контекста экономического поведения или урбанизационных процессов, снимая тем самым идеологические и дисциплинарные барьеры с понимания многослойности структур «современности»[160]. Его подход можно описать следующим образом: то, что нам представляется самоочевидным, естественным, само собой разумеющимся и не требующим специального разъяснения или обоснования, представляет собой не просто результат синтеза разных культурных форм (а значит, итог длительного исторического формирования или развития, трансформации больших ценностных идей и их снижения), но и закреплено особыми нормами «очевидности», защищающими подобные смысловые значения от рационализации и «расколдовывания». Чаще всего в качестве подобной нормы самоочевидности выступает форма целерациональности или инструментальности действия как «естественной» характеристики современности. Другими словами, институциональное принуждение к дисциплине и самоотчету, самоконтролю и ответственности индивида в современном обществе выступает в качестве императива инструментальной рационализации поведения, включая и свое собственное, и нормативные ожидания аналогичного поведения от любого другого. Именно эта норма навязываемой различными доминантными социальными институтами ответственности делает «непроблематичными», самоочевидными формы современности, вытесняя (а иногда и запрещая) любые другие варианты мотивов действия или их интерпретации как девиантные. Инструментальная рациональность становится образцом антропологии современного человека, что во многих случаях приводит к массе недоразумений и к ошибкам в интерпретации социального поведения при анализе экономических явлений, электоральных процессов, политики, этнических фобий, национальных конфликтов и т. п.

Направленность исследовательских интересов Левады явно противоречила общему духу нынешних социальных наук – процессу тривиализации знания[161] (и не только в России), но оказалась, по-моему, чрезвычайно плодотворной для всего круга исследований, начатых им в рамках проектов старого ВЦИОМ, а потом «Левада-Центра» и представленных в его сборниках статей[162]. Я имею в виду прежде всего проблематику программы «Простой советский человек» и примыкающих к ней исследований структуры массового сознания, отношения к власти, к социальным переменам, проблематику национальной идентичности. Особенность работы Левады заключалась в том, что он развертывал текущие явления, схватываемые в языке повседневного опыта (в нашем случае – языке опросов общественного мнения), в контексте тектонических изменений, происходящих в тоталитарном, а затем и посттоталитарном социуме, и переводил их на язык соответствующих концепций и теорий культурно-исторических процессов, позволявших интерпретировать их в категориях и понятиях «большого времени». И этого же он ожидал от своих сотрудников. Следуя намеченному Левадой методологическому направлению работы, я в своих статьях по проекту «Советского человека» старался разобрать и показать, как в обыденном, неспециализированном языке свернуты социальные характеристики различных структур взаимодействия, включая институциональную организацию постсоветского общества. Первым опытом такого рода был анализ «простоты» (одного из ключевых самоопределений советского человека) как отражения примитивной и репрессивной организации общества. Приемы подобной интерпретации модернизационных элементов в структуре национальной идентичности, полученные в ходе разбора стереотипов этнического самоописания у русских, позднее были инструментализированы и применены уже более осознанно для анализа феноменов «зависти», национальной «гордости», «страхов» и фобий разного происхождения, апатии и других квазипсихологических явлений, характерных для постсоветского массового человека. Продолжением этой линии работы (в той мере, в какой мы можем соответствовать замыслу Левады), я хотел бы считать и данный разбор феномена «доверия»[163].

1. Общие характеристики институционального «доверия» в России

Социологические исследования в России, проводимые на протяжении более 20 лет «Левада-Центром», показывают двойственный характер явлений «социального доверия» в российском обществе. Повседневное практическое недоверие, высказываемое по отношению к окружающим (малознакомым) людям, сопровождается или компенсируется высоким декларативным доверием к трем особо значимым символическим институтам: а) к главе государства; б) к церкви и в) к армии.

Таблица 1.2

Доверие к основным социальным и политическим институтам

* Индекс доверия построен по формуле: ответы «полное доверие» + ½ «не полного доверия» минус ½ «неполное доверие» + «полное недоверие». Ранжировано по индексу доверия.

Октябрь 2011 года. N = 1600. В % к числу опрошенных.

Самые высокие значения «доверия» относятся к персонификации полноты власти – тому, кто считается хозяином страны, кому пропаганда старается придать черты то ли «царя», то ли «национального лидера». В первых замерах это был М. Горбачев, затем после неудачного путча его сменил Б. Ельцин, теперь – В. Путин, сохранявший максимум «доверия» населения даже во времена, когда власть, пусть номинально, принадлежала его «дублю» – суррогатному президенту Д. Медведеву.

Другие социальные институты – СМИ, правительство, политическая полиция и спецслужбы, региональная и местная администрация, российский псевдопарламент, система правосудия, силовые структуры (полиция, прокуратура), бизнес, финансовые организации, местные власти, политические партии и профсоюзы – находятся в зоне полудоверия и большего или меньшего недоверия населения (табл. 1.2). По отношению к этим институтам, определяющим общественную и повседневную жизнь россиян, проявляются устойчивые негативные установки: подозрительность и отчуждение, смесь страха и отвращения (особенно к полиции, суду, но также и к депутатам, политикам), нежелание иметь с ними дело, кроме как в случаях крайней нужды или в чрезвычайных обстоятельствах[164].

За выражением «доверия» россиян к опорным институтам можно видеть сохраняющиеся радикалы или остатки «тоталитарного синдрома», описанного когда-то К. Фридрихом и З. Бжезинским, признаки уходящей либо распадающейся, но когда-то единой структуры государственного идеологического и террористического господства. Сегодня от прежней организации общества остался лишь фантом патерналистской власти, претендующей на то, чтобы, как и раньше, быть тотальной, но фактически лишь имитирующей некоторые черты «партии-государства». Лишившись коммунистической идеологии, режим утратил характерную для советской эпохи легитимацию, частью которой был заботливо поддерживаемый пропагандой социальный оптимизм, обеспечение массовой уверенности в «лучшем будущем», то есть довольно умеренном, но гарантированном улучшении повседневной жизни. Когда эта уверенность или иллюзия обеспеченного будущего, разрушенная чередой социальных и экономических кризисов и потрясений 1990-х годов, у населения исчезла, институциональная система предстала в обнаженном виде – авторитарного и коррумпированного режима, пытающегося навязать представление о своей безальтернативности, опираясь главным образом на силовые структуры (включая суд) и пропаганду.

Такая композиция доверия, как показывают наши исследования за длительный период наблюдений (начиная с февраля 1993 года), очень стабильна[165] (табл. 10.2–12.2). Это означает, что распределение мнений не зависит от интересов отдельных групп в обществе, а отражает более глубокие слои массовых представлений, слабо реагирующие на актуальные изменения. Устойчивость массовых установок указывает на то, что подобные представления и стоящие за ними мотивы социального поведения выведены из сферы текущих политических и социальных конфликтов, что это институционализированные отношения, а стало быть, они воспроизводятся в полном объеме, несмотря на смену поколений и приход новой генерации, заменяющей уходящих «советских людей» и «людей эпохи перестройки». Условиями подобного воспроизводства следует считать процедуры массовой социализации и правовую закрепленность таких механизмов воспроизводства (санкции обычного права и формальную судебную практику).

В отношениях к властным институтам, включая и высших представителей власти, прослеживаются два противоречивых плана: первый указывает на признание важности соответствующего института (его места в ряду других институтов), второй – на практическую оценку деятельности функционеров этого института (или степени адекватности того, чем они занимаются, относительно идеальных представлений о том, как и чем они должны заниматься). Большинство государственных институтов россиянами по инерции воспринимаются как продолжение или вариации прежних (советских) органов репрессивной, бесконтрольной государственной власти. Они, по мнению респондентов, не ориентированы на защиту интересов обычных людей, населения страны, поскольку, как полагает основная масса населения, предназначены исключительно для защиты интересов высшей власти или обслуживающей ее коррумпированной бюрократии (табл. 12.2, 19.2). Именно поэтому «неполное» или частичное доверие, точнее, смесь принудительного, вынужденного доверия с настороженностью и латентным недоверием является социальной доминантой практического поведения абсолютного большинства россиян в постсоветское время. Предполагавшаяся в начале реформ 1990-х годов транзитологическая схема эволюции социального доверия (перераспределение мнений от «значимости» к «адекватности» функций институтов запросам и представлениям населения и, соответственно, усиление доверия им в силу растущей эффективности обеспечения подобных запросов) не осуществилась в реальности. Поэтому большая часть показателей доверия (неполное доверие) по-прежнему включают обе эти составляющие отношения к институтам, однако, удельный вес каждой из них – разный: в отношении к доминантным институтам (президент, церковь, армия) преобладает признание символической значимости института (при низкой латентной оценке их практической эффективности в выполнении задач управления, религиозно-этической работы в миру, боеспособности и морального состояния рядового состава); в отношении же к прочим институтам (парламенту, суду, местной власти, полиции, партиям, профсоюзам) их символическая значимость (идеальное представление об их функциях) снижается пропорционально усилению негативной оценки их практической деятельности, степени несоответствия эмпирического функционирования идеальным представлениям граждан о том, что и как должны делать функционеры данного института, и привычному разочарованию от характера их исполнения. Этот внутренний диссонанс и составляет двойственность представлений о социальном порядке посткоммунистического социума. Проблема усугубляется тем, что меняются (особенно в наиболее модернизированных социальных средах, ориентированных на западные образцы) и сами основания для признания символической значимости доминантных институтов. Но об этом ниже.

Общие показатели институционального доверия к властным структурам распределяются следующим образом: степень доверия (признание значимости) снижается от самых молодых, а также низко образованных респондентов, демонстрирующих наибольшую поддержку власти в целом и конкретно Путину, к 30-летним россиянам, более зрелым и более образованным (минимум доверия); от жителей провинциальных, средних по численности населения городов (максимум доверия) к москвичам (максимум прагматического недоверия к власти), от неинформированных групп к самым информированным гражданам, использующим все каналы получения информации и имеющим доступ к интернету. Хотя размах колебаний здесь не слишком велик, но он устойчив и статистически значим.

2. Доверие в структурах неформального взаимодействия

Реальные (практические, а не декларативные), постоянно подтверждаемые доверительные отношения возникают и фиксируются лишь в очень узких пределах: только внутри малых коллективов и сообществ, прежде всего в семье или в круге близких родственников, среди коллег по работе, в дружеских компаниях[166]. В сельской местности или в фабрично-слободской среде (характерной для малых городов и поселков городского типа) отмечается также и более высокое доверие к соседям. Здесь формальные структуры институционального взаимодействия соединяются с неформальными отношениями, что придает им особый характер и прочность[167].

Доверие в структурах отношений неформальных или традиционно регулируемых институтов радикально отличается от «доверия» в формальных институтах, поскольку оно предполагает разные смысловые основания взаимоотношений «доверия» (в том числе специализированные роли и нормы отношений в одних и недифференцированные отношения в других). В зонах этого типа доверия действуют своеобразные, партикуляристские формы социального контроля и взаимной ответственности, предполагающие солидарность лишь со «своими», нормы которой не распространяются на «не своих» и «чужих».

Различия (и национальная специфика) «социального доверия» отчетливо проявляются лишь при международных сравнительных исследованиях, при сопоставлении российских данных с распределением ответов в других странах, полученных в ходе социологических опросов, проведенных по общей согласованной методике (табл. 2.2).

Самый высокий уровень социального межличностного (но не психологического) доверия мы наблюдаем в странах завершенной модернизации, с доминированием западных ценностей, имеющих своим источником протестантскую культуру методического самоконтроля и самодисциплинирования, индивидуализма, ответственности (табл. 2.2)[168]. Именно там сложилась сеть организаций гражданского общества и высокий уровень муниципального самоуправления, именно там государственный аппарат находится под постоянным контролем СМИ и парламента. Основа этой организации общества – общественный идеализм (разделяемые большинством граждан представления об «общем благе») и более или менее устойчивый общественный консенсус относительно целей и средств социальной политики государства[169]. Это накопленное институционализированное доверие к неопределенно многим «другим», партнерам или участникам социальных взаимодействий, является важнейшим показателем социального капитала данного общества, его способности к самоорганизации (без использования инструментов спорадического насилия или, напротив, организованных репрессий и систематического принуждения для достижения коллективных целей). Как раз из сопоставления подобных данных видно, что доверие не «спонтанно» возникающий эффект актуального взаимодействия, как обычно его трактуют в социально-экономических исследованиях, что «доверию» обучаются, что оно входит в качестве составной части в общую систему социализации в данном обществе. Это значит, что человек в традиционном обществе или в группах с соответствующим типом культуры доверяет только тем, кому предписывает доверять традиция или обычай и в соответствии с предписаниями этой традиции, в то время как человек в современном обществе доверяет другим в соответствии с обобщенными правилами взаимодействия, которые заданы доминантными в этом обществе институтами[170].

Таблица 2.2

Индекс межличностного доверия[171]

распределение ответов на вопрос: С каким из суждений вы бы скорее согласились?

A: Людям почти всегда следует доверять.

B: Людям обычно можно доверять.

C: С большинством людей в отношениях следует быть

D: Почти всегда в отношениях с людьми надо быть осторожными. осмотрительным, людям нельзя полностью доверять.

ISSP. 2007, 2008 год, в России N = 1000 (приведены не все страны).

Как утверждает Кеннет Ньютон, в тех странах, где выше уровень взаимного доверия, люди живут здоровее, дольше, счастливее и более успешно. Такие общества являются экономически более продвинутыми, в них меньше коррупции и больше демократии и оптимизма. Здесь меньше совершается уголовных преступлений и лучше результаты школьного обучения. Доверяющие в большей степени включены в общественную и публичную жизнь, чаще вступают в солидарные отношения помощи ближнему, чаще участвуют в акциях благотворительности и более удовлетворены своей жизнью[172]. Именно эти обстоятельства позволяют считать доверие эквивалентом социального капитала. Доверие закреплено в образах жизни, в системе аспираций (а значит, в структуре социального времени, в представлениях о собственных возможностях индивида и в способностях к рационализации своей жизни, планированию на длительный срок). Такое понимание доверия как проявления социальности идет от работ А. де Токвиля, который рассматривал «общество» как союз добровольных ассоциаций, построенных на взаиморасположении людей и их вере друг другу, совместных интересах и тесном взаимодействии[173].

Страны с низким уровнем социального капитала (узким радиусом социального доверия), напротив, отличаются высоким уровнем внутреннего насилия. Преимущественно это страны, находящиеся в процессе незавершенной модернизации, с сильнейшей гетерогенностью институциональной системы, сочетанием современных, но слабых формальных институтов и сильных традиционных или консервативных форм организации жизни. Как правило, такие общества характеризуются наличием политических систем, которые блокируют процессы модернизации (либо это консервативные авторитарные режимы), или эти страны имеют в недавнем прошлом опыт существования в условиях тоталитарных режимов, гражданских войн или длительных (иногда хронических) межэтнических, межконфессиональных, социальных конфликтов. Другими словами, это страны с высоким уровнем аномии и социальной дезорганизации.

В России низкое межличностное доверие («большинству людей доверять нельзя, к ним следует относиться с осторожностью») коррелирует с низким уровнем признания индивидуальной ответственности, гражданской солидарности, недоверием к политике или общественной деятельности, отчуждением, дистанцированием от политики, негативным отношением к правительству и местной власти, депутатскому корпусу, сознанием собственной невозможности влиять на принятие решений властями разного уровня, а также неготовностью участвовать в общественных делах или в акциях, выходящих за рамки проблем повседневной жизни или партикуляристских связей (семья, родственники, друзья, коллеги, соседи).

N = 1600.

Рис. 1.2. Как вы считаете, людям можно доверять или осторожность в отношениях с людьми никогда не помешает?

В то же время ценность межличностного неформального доверия котируется настолько высоко, что «доверие» уже в качестве собственно этнической характеристики входит в набор признаков или элементов этнонациональной самоидентификации «русских» («Мы – простые, открытые, верные, надежные, готовые придти на помощь, терпеливые, миролюбивые» и т. п.[174]). Подчеркну, что в этом последнем случае «доверие» относится преимущественно к низовому уровню институционального взаимодействия (партикуляристскому взаимодействию «своих со своими»), противопоставляемому любым вертикальным отношениям (как отношениям «мы / они», взаимодействию «своих» с «ними», с «чужими») или отношениям универсалистского плана, предполагающим ориентацию актора на обезличенные нормы формальных, прежде всего правовых, институтов.

Распределение разных видов доверия в социальных средах может служить индикатором не только солидарности в обществе, но и процессов социального изменения. Анализируя данные уже упомянутого исследования ISSP‐2007, можно отметить повышение показателей доверия в противоположных по образу жизни социальных средах – в мегаполисах и в селе (табл. 3.2). В крупных городах уровень межличностного доверия несколько выше, чем в средних и малых, остающихся резервацией советского социализма. В крупных городах сильнее ощущается запрос на трансформацию нынешней институциональной системы в сторону ее соответствия западным стандартам универсалистского и правового типа (о чем, в частности, свидетельствуют протестные акции оппозиции), но формирование подобных структур явно затягивается из-за сопротивления коррумпированной власти. Если судить по показателям доверия, то мегаполисы стоят ближе к развитым странам (табл. 2.2–3.2), а средние города – к странам третьего мира. Социальный капитал, возникающий в мегаполисах, принципиально иного рода, чем доверие давно знакомым, понятным и предсказуемым окружающим людям в традиционалистской и деградирующей деревенской среде. Самое низкое доверие фиксируется в средних городах, являющихся основой «индустриальной России» (советского варианта модернизации), настроенной весьма консервативно, ориентирующейся на советскую модель планово-распределительной государственной экономики и соответствующие этим образцам отношения власти и поданных, подданных между собой.

В таком контексте экономизированная трактовка доверия как рационального расчета и «редукции рисков» не имеет смысла, поскольку модель экономически рационального поведения работает здесь очень слабо (даже в мегаполисах этот тип поведения не является преобладающим и должен сочетаться с массой ограничивающих его условий), нет общезначимых образцов достижительского поведения[175], признание которых является принятым, понятным и закономерным фактом в западной науке. Более продуктивными были бы здесь модели «человека советского» (с присущими ему свойствами двоемыслия, лукавости, демонстративной лояльности, пассивной адаптации) или традиционалистского, ксенофобского, настороженно относящегося ко всему новому и незнакомому.

Таблица 3.2

Можно ли доверять людям или в отношениях с ними надо проявлять осторожность?

ISSP, 2007 год. Россия, N = 1000. В % к числу опрошенных.

3. Феномен «доверия» в социологической перспективе

Проблематика «доверия» в последние десятилетия снова стала привлекать внимание социальных исследователей после долгого отсутствия к ней интереса. Как раз в период формирования социологии как дисциплины (1900–1920-е годы) «доверие», наряду с другими социальными формами взаимодействия (борьба, господство, обмен, традиция, социальная дифференциация, ресентимент, мода, кокетство и т. п.), было одной из важнейших социальных категорий, используемой при интерпретации социальных структур[176]. Нынешний интерес к теме связан не столько с запросом на более точное понимание природы этого явления, сколько с потребностями причинной интерпретации взаимосвязи или взаимообусловленности особенностей доверия и институциональных структур в разных странах, включая экономику, политику и тому подобные сферы. (Доверие здесь стоит в общем ряду других, трудно формализуемых феноменов социальных отношений, таких как родительская любовь, вражда, солидарность и прочее, что в социальных науках скорее проходило по департаменту исследований культуры, то есть предполагало использование идеографических, а не номотетических методов.) В случае успеха подобных попыток интерпретаций появлялась надежда на разработку новых средств понимания и учета влияния культуры (или культур) на характер эволюции политических и экономических отношения в разных странах, что имело бы уже не только теоретический интерес.

За два десятилетия подобной работы получен значительный материал, показывающий роль доверия в практике социально-экономических отношений, проведены широкомасштабные сравнительные исследования уровня доверия в разных институциональных контекстах и предложены некоторые рационалистические теории доверия[177].

Вместе с тем использование понятия доверия в сравнительно-типологических исследованиях в разных странах наталкивается на ряд ограничений, связанных с тем, что «доверие» рассматривается преимущественно как психологическое явление, как целостный и однозначный феномен (Gestalt), как аффект, «иррациональный» по своей сути. Попытки, предпринимаемые экономистами или социологами для того, чтобы выйти из этой старой методологической ловушки в социальных науках, нельзя признать особенно удачными. Стремясь формализовать понятие доверия и уйти от психологизма, аналитики в таких случаях обычно впадают в другую крайность: интерпретируя доверие по модели инструментального действия (рационального, а потому легче всего понимаемого), они «экономизируют» подобные отношения, что, на мой взгляд, не просто упрощает, но искажает характер реальных взаимодействий людей, привнося чужеродный исследовательский телеологизм в смысловую структуру действия доверия. Функция доверия в подобных схемах интерпретации сводится лишь к оптимизации издержек выбора, к снижению рисков и возможных потерь, к «редукции комплексности», к установлению определенных моральных рамок («добродетелей») или культурных предписаний для целерациональной структуры социального действия, якобы снимающих неопределенность ситуации для действующего (П. Штомпка, Н. Луман, Ф. Фукуяма, теория «рационального выбора» и другие подходы).

Несмотря на потери, неизбежные при такой сильнейшей генерализации элементов объяснительной процедуры, несомненным выигрышем при этом оказывается возможность использовать схему причинного объяснения. Но опасность утраты своеобразия (или неопределенность) самого феномена «доверия» остается, она заключается в неконтролируемой подмене смысла действия (ценностной рациональности, обычая или традиции как обеспечения ожиданий партнеров) хорошо отлаженной схемой целерационального действия.

Не умаляя эвристической ценности названных подходов, я предпочел бы интерпретировать доверие как сложный социальный феномен (как закрытое социальное взаимодействие), структура которого представляет собой соединение разных смысловых оснований. Когда мы говорим, что «доверяем» врачу, учителю, профессору в университете, кассиру в магазине, информации о расписании рейсов в аэропорту или на железнодорожном вокзале, другу или коллеге по работе, жене / мужу, членам семьи, банкам, иностранной валюте, вообще – деньгам, науке, метеопрогнозам, политикам, газетам, интернету, мы редко сознаем, что в каждом подобном случае наше «доверие» будет опираться на разные смысловые основания и, соответственно, определяться разными нормами ожидания и характера исполнения действия. Ничего «психологически простого» и «очевидного» здесь нет. Супружеская верность (взаимное доверие супругов друг другу, имеющее среди прочего символический характер парной солидарности) принципиально отличается от веры врачу, к которому вы обратились, или фармацевту, которому вы предъявляете рецепт на выписанное вам лекарство, а доверие банку – от доверия школьника учителю или старшему брату. Но во всех этих случаях имеет место предпонимание ситуации (ее определение и схематизация действия), то есть актуализация горизонтов действия и возможных способов поведения – своего и партнера.

В доверии нет ничего от слепого шага навстречу неизвестности. Доверие это способность актора схватывать выражение имплицитных кодов и правил поведения одних институтов или социальных групп в зонах действия других институциональных или групповых правил, это восприятие действующим «шифров» не называемых, но предполагаемых, подразумеваемых в конкретной ситуации взаимодействия институциональных норм, которыми будет руководствоваться партнер, поскольку предполагается, что он должен, обязан это делать. В семантике, смысловой структуре рассматриваемого или описываемого исследователем действия (целевого или ценностного) эти нормы принципиально не могут быть артикулируемы, содержательно представлены в категориях мотива, цели или средств данного действия. Их семиотическое «присутствие» или значимость в ситуации взаимодействия обозначено признаками разной модальности поведения акторов (возможности, вероятности, долженствования), а выражено лишь как «психологическое качество» поведения, как известного рода «иррациональность» установки и действия, поскольку то, что вызывает «доверие», лежит вне логики маркированной структуры целевого поведения. Таким образом, речь не идет о «неполном знании» обстоятельств или мотивов поведения партнера, условий взаимодействия, последствий поведения, риски которого, как часто подчеркивают сторонники «экономизации доверия», феномен «доверия» может компенсировать так или иначе[178].

Доверие как тип социальной регуляции (правил взаимодействия) обеспечивает взаимосвязь принципиально разных институциональных систем, согласованность между разными институтами или группами, разными по глубине слоями культуры. «Доверие» определяет границы индивидуальной или институциональной рациональности, раскрывая ее смысл, и соединяет между собой ту и другую, позволяя учитывать последствия взаимодействия актора с институтом, группой или иными индивидами. «Доверие» продуцирует смысл будущего, как бы проектируемого взаимодействия партнеров или действующего с различными и неопределенно многими акторами, включая взаимодействие индивида с институциональными порядками или его представителями, как это имеет место, например, в актах использования денег: обмен символическими средствами выражения ценности здесь производится с расчетом на то, что их примут в адекватное обращение неопределенно многие третьи лица.

Исходя из сказанного, я определил бы доверие как социальное взаимодействие, ориентированное на высокую вероятность (шансы) того, что действия партнеров (а ими могут быть не только отдельные индивиды, но и социальные группа или институт) будут протекать в соответствии с ожидаемым субъектом действия порядком, основанным на взаимных моральных или ценностных обязательствах, принуждении, обычаях, традициях, социальных конвенциях, идейных убеждениях, материальных интересах, общепринятых или вменяемых всем членам сообщества антропологических представлениях. Эта уверенность (confidence, Sicherheit) должна быть проявлена (манифестирована) действующими не только в различного рода заявлениях, но и в совместных церемониалах (ритуалах, праздниках, выборах, референдумах, митингах, масскомуникативных и групповых акциях), а также обозначена особым языком или семиотикой поведения, а значит, подтверждена и гарантирована различными санкциями за нарушение ожиданий или несоблюдение общепринятых обязательств, имеющих нормативный или правовой характер. Ценностные обязательства (включая коммуникативную этику) могут включать согласие по поводу общих правил действия в той или иной сфере коллективной жизни – поиске научной истины, честном соревновании в спорте или поведении на дуэли, в бизнесе, в любви, в воспитании детей, в работе, в моральном облике священников и т. п. Обязательства предполагают высокую вероятность наступления ответственности за нарушение этих правил, причем не только со стороны пострадавших от нарушения, но и всего социального окружения, поставленного в известность об этом деликте. Коллективный характер обеспечения доверия означает, что доверие, вне зависимости от его конкретных смысловых оснований, входит в состав общего набора институциональных и групповых норм поведения, социального порядка, общих представлений, образов жизни, опыта прошлого, горизонтов притязаний группы (интересов) или аспираций отдельного индивида, границ возможного отклонения от нормы, совокупность которых и образует то, что стало с недавних пор именоваться накопленным и передаваемым от поколения к поколению «социальным капиталом» того или иного сообщества[179].

Внутренние границы доверия очерчены вероятностью неисполнения взаимных обязательств. Нарушение обязательств может оправдываться субъектом действия (неисполнения) определенными условиями, прекращающими действие общих обязательств и правил, либо связываться с высшими обстоятельствами (ценностным конфликтом, наличием других ценностных порядков). Но в любом случае вероятность нарушения доверительных отношений принимается во внимание действующим и задает предел доверия. Сама по себе эта граница становится очень важным символическим барьером, тематизация которого продуцирует множество сюжетов в литературе и искусстве, игровых ситуаций, экспериментов и т. п. Таковы темы «лицемерия», «предательства», обмана, соблазна, лукавства, паразитирования на доверии, несостоятельности того, кому доверяют, безответственности, а также выгод, которые приносит нарушение правил доверительного взаимодействия, образующее определенный оперативный и всегда ситуативный ресурс для нарушающего, его преимущество перед всеми соблюдающими эти правила[180]. Граница доверия, обозначенная соответствующим ритуальным жестом или процедурой, указывает на (предположительное) переключение одной модальной системы доверия на какую-то другую, определяемую другими правилами взаимодействия с партнером или партнерами. Чем сложнее устроено общество, тем многообразнее сами границы доверия и тем большее значение приобретает способность человека их различать и переходить от одной зоны доверительных отношений к другой, не вызывая возмущения партнеров (социальный такт действующего).

Упомянутые выше ритуалы, подчеркивая символический характер доверия, сами по себе еще ничего не говорят о степени значимости доверия или длительности его действия. Соответственно, исходной задачей эмпирического изучения феноменов доверия или зон его распространения оказывается фиксация и описание различных барьеров между модальными сферами доверия, семантических или социальных границ доверия, отделяющих пространства недоверия, а также указывающих силу или значимость, интенсивность доверия. Оказываясь вне этих зон доверия, индивид немедленно включает нормы недоверия как операциональные коды поведения в агрессивных или социально опасных средах существования[181]. Барьеры – это фиксированные ритуалы недоверия (бдительности, проверки, сомнения), отмечающие рост социальной и антропологической неопределенности в ситуациях перехода от одной зоны доверия к другой. Степень артикуляции этих барьеров зависит от характера институционализации социального доверия в разных обществах. Подробный разбор различных видов барьеров выходит за рамки нашей темы, поэтому я вынужден лишь кратко указать на природу этих границ.

Для исследователя чрезвычайно важно видеть «границы» между зонами «доверия» / «недоверия». Без указания на подобные подразумеваемые, внутренние или внешние, барьеры, играющие роль смысловых рамок для правил взаимодействия, переключателей регистров солидарности, разделяющих нормы разных планов социальных отношений, взаимного контроля, согласования интересов и тому подобного, невозможно понимание сложности или неоднородности социальной материи, из которой состоит повседневность существования. Тем более это важно для анализа поведения в репрессивных обществах, в которых обыденность пронизана официальной ложью и лицемерием, как это имело место в советском или имеет место в постсоветском обществе, равно как и в других репрессивных и закрытых социумах (в мусульманских общинах, в современном Китае и т. п.). А нас в первую очередь интересуют именно эти аспекты поведения в ситуациях сочетания разнородных нормативных систем и препятствий для их универсализации, подавления условий возникновения универсальной этики и права. Сама по себе двойственность этики или двоемыслие – явление, характерное для любых типов современных обществ. Но удельный вес и значение двоемыслия может радикально различаться в разных социальных системах.

Формализация доверия предполагает не только появление разного рода документов, паспортов, сертификатов, пропусков, удостоверений, указывающих на кодификацию правил различения «своих» и «чужих», норм институционального поведения (включая и санкции за нарушение), но и появление различного рода специализированных служб контроля, постов проверки. Наиболее институционализированными формами барьеров доверия (априорного недоверия) являются меры безопасности и охраны, различающиеся по своей жесткости и общности (ФСО, ФСБ, пограничная служба, службы безопасности в аэропортах и школах, «первые отделы», блокпосты на въезде в город или шлагбаумы и рогатки на определенных территориях и пр.). Охрана государственных, ведомственных, элитарных тайн и секретов, обеспечивающих зоны гарантированного доверия (со всеми процедурами проверки, допусков, подписок о неразглашении, иерархии допущенности, создания специальных служб безопасности и поставок соответствующего технического оборудования – от «вертушки» и высокочастотной связи до служебной переписки с различными грифами секретности и пр.), представляет собой один из примеров границ доверия[182]. Другими примерами могут служить меры по защите от подделок (денег, финансовых или наследственных документов) и соответствующие службы разного уровня. Чем менее формализованным является контроль и проверки, ограничения на входе в систему взаимодействия, тем с большей уверенностью мы можем говорить о значимости традиционных или конвенциональных отношений в группах или сообществах, требующих собственных ритуалов солидарности и выражения доверия. В деревне нет нужды в предъявлении документов соседям, как это делается ежедневно при входе в здание большой организации или предприятия.

В советское время в атмосфере тотального привычного страха и коллективного заложничества, когда контроль охватывал и сферу публичного пространства (работа, общественные занятия – принудительные отработки «в колхозе», на «овощебазах», уборка территорий; служба в армии, учеба, развлечения, идеологическая дрессура – общие собрания сотрудников, жильцов, учащихся, политзанятия, проработки, возможности предоставления разного рода привилегий, меры «исключения» в виде разного рода поощрений), так и частной жизни (жилье, мораль, семейные или неформальные отношения), поддержанию доверия способствовала норма деления на «своих» и «других». Под «своими», «своим кругом», «нашими» понимались не просто люди, которым можно было доверять (в смысле общей веры в то, что в случае нужды тебе могут помочь, поддержать эмоционально, финансово или физически – взаимные обязательства группы, опирающейся на крайне важные ресурсы сетевых связей и отношений: образование, медицина, квартира, работа, освобождение от армии или от преследований), но и тех, на кого распространялись проекции норм «порядочности», взаимной лояльности, уверенности в том, что эти люди тебя «не сдадут, не предадут, не донесут» начальству или властям о чьем-либо неподобающем поведении. К «чужим» относились все те зоны существования, где были незначимыми представления или нормы солидарной ответственности или на них нельзя было непосредственно рассчитывать. И «свои», и «чужие» были весьма условными категориями, часто переменными, когда «свои» превращались в «чужих», и наоборот.

Подобная структура «двоемыслия» (в терминах Левады – «игры», «игровых структур социального взаимодействия») задавала определение ситуации и диктовала различные коды социального поведения в разных средах, соединяя формальные и неформальные правила взаимодействия через многообразные способы преодоления внутренних и внешних барьеров. При этом включались нормы поведения, относящиеся к разным системам социального контроля и опознания «своих» / «чужих». Церемониалами снятия барьеров между статусами были обязательная совместная выпивка в неформальной обстановке (на работе, дома или в среде, которая отключала внешние механизмы повиновения – на природе, в туристической поездке, в поезде, после работы на рабочем месте, во внеслужебное время, в командировке, в бане и т. п.) или апелляция к другим «своим» (родственникам, прежним сослуживцам, коллегам, приятелям и т. п.), которая принимала форму «помощи», «услуги» (блата, связей, «нужных людей») и соответствующий семантический код – использование языка «своих», псевдопартикуляристских отношений – доверительных отношений «близких людей» («я от Ивана Ивановича»), хотя сам действующий при этом чаще всего мог и не знать лично ни самого «Иван Ивановича», ни даже, кто он такой[183]. Язык подобных отношений предполагал процедуры демонстративного исключения официальных или общепринятых форм взаимодействия, установления «особого», «специального» режима поведения, «разрешить в порядке исключения», как тогда писалось в служебных записках начальству с какими-либо просьбами, обращениями. По существу, это означало отмену требований морали, упразднение общих правил оценки себя и других взаимообязывающих норм поведения.

Иерархия барьеров и разграничения зон доверия и взаимодействия воспроизводит социальную иерархию и отражает степень жесткости (закрытость или открытость) социальной структуры[184]. Семантика барьера доверия в любом случае строится на переворачивании смысла доверительных отношений, на маркировании злонамеренности или выражения презумпции недоверия. Границы доверительных отношений могут быть подчеркнуты пространственно-временными ограничениями, социальными фильтрами или характером допуска в коллектив или группу, церемониями перехода из одной системы норм (ценностей) в другую, сменой языка, одежды, интонаций, правил поведения в повседневности и пр. «Игра в доверие» стала социальным кодом поведения, умением демонстрировать другому, что актор понимает, что его партнер лжет (в чем, когда и в каких отношениях) и что тот знает, что актор это понимает, благодаря чему достигается конвенциональное согласие и определение рамок возможного контроля насилия или коррекции взаимодействия. Важно, что отсчет при этом идет от негативных представлений или моделей человека, которые выступают как норма определения реальности.

Само по себе увеличение числа и многообразия видов барьеров указывает на рост внутренней агрессии, потребности в обмане, провоцируемых самим функционированием институтов социального недоверия и легального насилия (КГБ-ФСБ, МВД, Генпрокуратуры и т. п.). Эти структуры насилия, по мнению россиян, сегодня являются опорой действующего режима. Они не препятствуют росту насилия и не ограничивают его распространение, они его производят и стимулируют зону его расширения в обществе. Не требуется особых доказательств для того, чтобы увидеть внутреннюю связь увеличения масштабов внутреннего насилия и агрессии (включая аутоагрессию, чрезмерную смертность, внешние причины смертности и структуру преступности) и аномии общества. Недоверие – это сознательная и привычная установка на ожидаемое в повседневности нарушение социальных правил и ценностных обязательств, которое вызывает создание организованных групп, блокирующих опасности нарушения общего доверия (порядка). Гипертрофия служб безопасности в новейшей России – появление частных и вневедомственных армий охраны, общая численность которых приближается к миллиону человек (преимущественно мужчин), представляет собой не просто «бессмысленно» опредмеченное государственное или корпоративное недоверие, но и восстановление значимости старых институтов насилия или их новейшую «реинкарнацию». Рост численности различных видов полиции сопровождается как общим ростом преступности (при снижении показателей раскрываемости), так и все более высоким уровнем страха перед полицейским насилием и произволом, отчужденностью людей от власти, усилением диффузной тревожности и недоверия между людьми.

Но это то, что касается формализованных барьеров. Более сложные и многообразные (в смысле визуальной и маркированной фиксации) барьеры и границы доверия образуются в зонах двоемыслия, сочетания формального и неформального, демонстративного и практического поведения, характерного для недомодернизированного постсоветского российского общества, в котором слабость универсального права и основанных на нем институтов компенсируется различными вариантами игры на модусах «своих» и «чужих», установления дистанции и ее снятия в ходе различных ритуалов «проверки», образования коалиций и временных союзов внутри социальных групп или ассоциаций. Отсутствие открытых для всех социальных лифтов и каналов вертикальной мобильности оборачивается постоянной склокой внутри влиятельных или обладающих особыми ресурсами групп в обществе, регулярной рекомпозицией центров силы, поддержанием высокого уровня цинизма, недоверия, «бдительности», все более частыми коррупционными скандалами.

Как правило, эти барьеры не отмечены, не маркированы в языке или семантике того, чему или кому «доверяют», а потому они воспринимаются как само собой разумеющиеся сущности (собственно, это и есть выражение отношений доверия, непроблематичности отношений). Барьеры могут быть обозначены сменой одежды, сменой речевых норм, в том числе обращения (переход от «вы» к «ты», появлением экспрессивной или обсценной лексики), отменой иерархических различий в статусах, подчеркиванием исключительности ситуации или особого (равного или интимного, сближающего) характера отношений между партнерами, выделения их из общего ряда, отменой обычных правил поведения, за которыми стоит смена систем референции, референтных групп, идеологии, исторических или логических аргументов, апеллятивных или риторических фигур, короче, смена парадигм поведения, до того никак не совмещавшихся друг с другом, жестко разделенных между собой.

Но мало указать на наличие этих барьеров доверия. Необходимо различать и разные планы доверия – от высшего уровня общих конструкций реальности (совокупности и композиции коллективных символов, задающих устойчивость определений действительности, этого важнейшего потенциала солидарности и согласия в обществе, хотя одновременно оказывающегося и наименее рационализуемым, не контролируемым в субъективном плане) до доверия, сохраняющегося исключительно в малых и неформальных группах. Умение оперировать различными модусами доверия есть признак социализированности индивида в обществе или группе, свидетельство его социальной дееспособности в данном сообществе, его общественного «такта».

Подобный режим двоемыслия (мозаичность сознания, партикуляризм, способность соединять кажущиеся несовместимыми нормы и представления) порождает человека достаточно эластичного, чтобы выносить внешнее давление и контроль («русское терпение») и вместе с тем неспособного к коллективной солидарности (недоверчивость, отказ от поддержки организаций гражданского общества) или систематической рационализации собственного действия, готового приспособиться к любым переменам в своем положении ценой снижения запросов и качества жизни (выбор «понижающих стратегий жизни»)[185].

Поэтому любые попытки эмпирического анализа доверия и в прошлом, и в настоящем должны учитывать силу различных нормативных систем лояльности и силу социального контроля как со стороны формальных институтов (власти, руководства предприятия, в советское время – партийных организаций или их дублеров в виде профсоюзов, комсомола и т. п.), так и со стороны неформальных или сетевых отношений, образующих множественные структуры частных коалиций и коллективного заложничества (семьи, трудового коллектива, квазиобщественных организаций – спортивных, любительских, ветеранских, жилищных и соседских и др.). С ослаблением репрессий, а затем и сворачиванием масштабов массового террора проблема «доверия» «руководству» (завода, государственной организации), коллегам, товарищам, семье, двоемыслия превращается в проблему дефицита правовых и формально институциональных средств регуляции[186].

Теплые и доверительные отношения внутри многих неформальных коллективов, сложившихся в советское время, отношения, основанные на взаимной вере друг в друга, связаны с тем, что ценности и нормы поведения, разделяемые членами этих групп, были альтернативными по отношению к официальным, идеологическим, формальным требованиям власти, предъявляемым населению. Благодаря самой этой альтернативности закрытые сообщества могли быть не только условием выживания большей части населения страны, вынужденного приспосабливаться к репрессивному идеологическому государству, но и, при некоторых условиях, становиться хранителями и ретрансляторами традиций иной культуры (в том числе религиозной или философской, научной мысли, более высоких стандартов морали). Поэтому повышенное уважение, которым наделялись все причастные к этим закрытым сообществам, к кругам символического и практического доверия, было обосновано признанием особых достоинств, которыми награждались члены этих коллективов. Как только стало возможным, именно на основе подобных отношений начинали складываться новые социальные формы, облегчавшие отношения партнеров по бизнесу, новые научные коллективы, инновационные фирмы и т. п. Но стоило внешней среде после краха советской системы начать изменяться, как потребность в сохранении состояния закрытости и самоизоляции резко ослабела. А с ней началась эрозия атмосферы благожелательности, доверия в прямом психологическом смысле (то есть доверия диффузного, нерационализированного, нерасчлененного). Нормы поведения в закрытых сообществах не выдерживали испытания, которым подверглись в процессе начавшихся реформ, при переходе общества к формальной институционализации. Возник кризис социального доверия, постепенно охватившего общество и осознанного общественным мнением как «падение морали». То, что помогало сохранять дух доверия и взаимного уважения в малых коллективах и тесных компаниях, начинало стремительно ломаться и разрушаться в других условиях, более открытых и формальных, прагматически-инструментальных. Закрытая атмосфера малых групп, позволявшая сохранять многие универсалистские ценности (особенно это значимо было для функционирования неформальных научных семинаров, кружков, научных школ – бескорыстного познания, взаимной преданности, этики, религиозных исканий и т. п.) и даже их культивировать, с изменением ситуации парализовала потенциал дальнейшего развития и институционализации подобных отношений. Смена приоритетов в этих условиях оказалась разрушительной для доверия в бизнесе, науке, искусстве и тому подобных фрагментированных средах, которые позволяли инакомыслящим или социальным маргиналам существовать в советское время. Доверие и равенство, которое позволяло выживать в прежние время, в новую эпоху перехода стало фактором, блокирующим возможности дифференциации ролей, подавляло разнообразие, специализацию, разделение труда[187].

И полное доверие, и полное недоверие являются крайними случаями характеристики социума. Обычно доверие распределено весьма неравномерно. Оно более высоко в обществах с устойчивой и открытой институциональной системой, с развитой системой самоуправления и равенством возможностей, обществах благосостояния (welfare-state); оно ниже (или иное по характеру) в обществах с высоким уровнем насилия, внутренней агрессии, с авторитарным или тоталитарным типом государственного устройства[188]. Кроме того, базовое доверие к миру, характерное для начальных фаз социализации, прежде всего в относительно благополучных социальных средах, в полных семьях, постепенно нейтрализуется негативным опытом насилия, обмана, наращиванием более сложных и неоднозначных по своему составу структур действия, включающих в себя непременный компонент социальных игр, имитации, социальной мимикрии, лжи, приспособления к окружающим, лицемерия и тому подобных структур действия. Подобный опыт недоверия в репрессивных обществах становится важнейшим стратегическим ресурсом социального выживания или условием социального успеха, вертикальной мобильности, и, будучи закрепленным в корпоративных нормах поведения, превращается в принципы и механизмы селекции людей во власть, определяющие своеобразную структуру господствующей элиты, как это имеет место в нынешней России (преобладание во власти чекистов, военных, то есть представителей самых архаических и консервативных институтов, социальных, партийных, идеологических ренегатов).

Проблема описания феноменов доверия заключается в том, чтобы определить и фиксировать смысловые основания доверия (признание значимости неартикулируемых, но подразумеваемых, и потому полагаемых субъективно ценностных значений и латентных – или формальных! – норм действия). Это значит, что анализ доверия требует учитывать не просто разные институциональные нормы взаимодействия, но и разные по своему происхождению и составу, культурному генезису пласты культуры, определяющие сами эти институты, нормы которых вводятся в социальную игру доверия.

«Психологизм» (эмоциональность, аффективность, соответственно, иррациональность состояния) трактовки доверия означает в подобных случаях то, что исследователь не в состоянии ясно прочесть (схватить) императивы поведения, которые для действующего кажутся очевидными, хотя часто ни он сам, ни тем более исследователь или интерпретатор (историк, социолог, экономист) не в состоянии идентифицировать их в качестве собственно групповых или институциональных требований. В лучшем случае – и почти всегда лишь в ходе специального анализа – они могут быть выявлены в качестве эвидентных, но не эксплицированных («закодированных», «зашифрованных») социальных норм и правил действия, тривиальность или рутинность которых препятствует их осознанию, рефлексии, или же сама ситуация не требует их дешифровки, указания на их групповую или институциональную принадлежность. В определенном смысле сама эта очевидность и есть выражение «доверия», не требующая или блокирующая обязательства по экспликации и артикуляции подобных норм. Но в аналитически строгом смысле следует говорить о разных типах социального доверия.

Кроме того, дело осложняется тем, что в некоторых ситуациях, особенно в условиях репрессивных режимов, требование доверия может носить принудительный или игровой характер. Например, следователь КГБ мог заявить во время профилактической «беседы» своему «собеседнику»: «Вы с нами неискренны, вы же советский человек, вы что, нам не доверяете?». Но подобное заявление представляет собой лишь крайнюю, утрированную форму общераспространенных внутригрупповых механизмов сплочения. Таким образом, мы сталкиваемся с весьма характерными явлениями, которые можно назвать «игрой в доверие», «игрой в открытость», «искренность» или «доброжелательность». Они образуют смысловые переходы между разными сферами институционального или группового насилия и принуждения. Вероятно, по своей структуре эти явления близки к тому, что можно назвать светским или религиозным «лицемерием», «ханжеством», «фарисейством», однако, в социальном, содержательном или генетическом плане их следует принципиально различать: источником принуждения в одном случае будут «общество», «свет», «общественное мнение», в другом – репрессивные органы политической полиции и идеологического принуждения.

Слабость правовых и универсалистских форм организации социальной жизни (к какой бы области жизни это не относилось: к политике, государственному управлению или экономике как сфере наибольшего «риска») компенсируется появлением «доверительных» сообществ, но уже на другом, чем в советском социуме, уровне организации общества – на уровне власти. Здесь воспроизводятся почти те же отношения, которыми характеризовалась репрессивная атмосфера советского времени: идет образование «кланов», неформальных союзов, возникающих из дружеских или коалиционных отношений внутри клубных, предпринимательских, мафиозных («капитализм для своих») или других интересов, перекрывающих, «шунтирующих» зоны привычного социального недоверия[189].

4. Доверие как социальный капитал. Его типы

Различные виды социального доверия, образующие институционализированный «социальный капитал», соотносятся с разными сетями общения и взаимодействия, с разными образами жизни (а значит, потребления). У их обладателей – разные горизонты ожиданий и оценки событий, разные модели политического поведения[190]. Р. Роуз, руководитель исследовательской программы New Russia Barometer, для описания типов доверия в России еще в 2000 году выделял домодерные, модерные и антимодерные основания социального капитала[191].

Условия, благоприятные для быстрого развития (усложнения социальной структуры и появления тех форм доверия, о которых писал К. Ньютон[192]), возникают только в зоне притяжения крупных городских агломераций – мегаполисов и крупнейших городов России с численностью проживающего в них населения около миллиона человек и выше. Только здесь в силу целого ряда факторов: концентрации населения, высокой специализации занятости, обусловливающей дифференциацию институтов и групповое многообразие, возникают не просто новые, но более сложные формы социальной регуляции, требующие, в свою очередь, новых посредников – рыночную экономику и более развитую, в сравнении с тоталитарным социумом или авторитарным режимом, коммуникативную инфраструктуру. Социальный, экономический, информационный и культурный плюрализм оказывается, таким образом, фактором «принуждения» к появлению новых отношений, отличающихся анонимностью, безличностью, настраиванием над личными и групповыми отношениями корпуса формальных (универсалистских) норм и императивов поведения – правовых, моральных, ценностных механизмов регуляции. Им соответствует и тип личности (который мы называем «современным или европейским человеком»): более свободной от непосредственного окружения и прямого социального контроля, более мобильной, ориентированной на обобщенные, «идеальные» образцы социального доверия, признания и гратификации. В отличие от родственно-семейной, соседской или этнообщинной взаимосвязанности, здесь действует избирательная солидарность, руководствующаяся императивами этики ответственности, а не предписаниями традиции или коллективного заложничества, характерного для советских «трудовых коллективов». Другими словами, на фоне доминантного для российского общества типа «советского человека», созданного из множества ограничений, а не стимулов действия, иерархического, лукавого, испытывающего разнообразные фобии (по отношению к новому, чужому, сложному), сознающего себя заложником коллектива, а потому пассивного и терпеливого, постепенно в российских мегаполисах выделяется новый тип индивида, не столь зависимого от власти. В своем сознании этот человек обязан собственным благополучием только себе, своей более высокой профессиональной квалификации и образованию, интенсивной работе, а не «отечески заботливому» государству. Поэтому он оказывается менее фрустрированным и более свободным от прежних идеологических комплексов. Он не испытывает по отношению к российской власти ни прежней лояльности, ни благодарности. Его социальный капитал основан на сложной системе генерализованных социальных правил и отношений, построенных на знании и доверии к другим, то есть на качествах, составляющих каркас современного западного общества.

Эта новая институциональная среда, возникающая в мегаполисах, опосредованно связана с гораздо более высоким уровнем жизни. Его повышение определено освоением новых производственных навыков и профессиональной квалификации, отвечающих запросам и требованиям информационного, сервисного и высокотехнологического общества, готовностью к переобучению, мобильности и смене сектора занятости. Образ жизни в крупнейших российских мегаполисах (прежде всего – в Москве) приближается по характеристикам социального капитала к образу жизни населения европейских, развитых стран, который мы называем «модерным».

Другой тип социального капитала, условно говоря – «домодерный», традиционный, представлен прежде всего средой малых городов и села. Социальное доверие здесь базируется на непосредственных личных неформальных связях, групповых и соседских отношениях, этнической или этноконфессиональной солидарности и не выходит за пределы рутинных повседневных обязательств и поддержки, а также общности интересов, отстаиваемых по отношению к произволу местной власти, ничем, кроме обычая, не ограниченного. Это зона в лучшем случае инерционного, в худшем – деградирующего существования людей, озабоченных более всего сохранением сложившегося образа жизни и потребления. «Физическое выживание» выступает здесь как жизненная стратегия, как императив частного и семейного существования. В этой среде нет и не возникает идеи последовательного улучшения жизни, повышения ее качества; речь может идти лишь об удержании того, что уже есть. Горизонт запросов определен возможностями пассивной адаптации к навязанным извне изменениям. Крайняя ограниченность ресурсов (материальных, образовательных, профессиональной квалификации) обусловливает низкую социальную мобильность, а следовательно, застойный характер бедности и нищеты.

Особенностью этой среды является скудость информационных источников и ограниченность горизонта событий. Кремлевские СМИ, прежде всего телевидение, не будучи связаны с повседневными интересами, проблемами и нуждами этих людей, превращаются в систему воспроизводства рутинных коллективных мифов, доступных для понимания, но не проверяемых практическим опытом. Подобные мифы (образ враждебного окружения страны, внутренних врагов и т. п.) возникли еще в советские времена, они устойчиво воспроизводятся в качестве символов национального единства и легенды власти. Других общих представлений в этой среде нет и быть не может из-за отсутствия альтернативных каналов информации и авторитетных групп для интерпретации происходящего. В зоне домодерного социального капитала внутренних изменений не может быть, поэтому периферия оказывается хранилищем представлений предшествующей эпохи.

Но самым важным для понимания перспектив эволюции России следует считать сегодня «антимодерный» тип социального капитала. Антимодернизм как уклад жизни представляет собой смесь опыта существования при социализме или инерции советского образа жизни (приспособления к репрессивному государству и его практикам уравнительной, распределительной экономики) с новыми идеологизированными формами, которые активно использует путинский авторитаризм: религиозным фундаментализмом, компенсаторным русским национализмом, политическим консерватизмом. Сам по себе этот образ жизни, включая характерное для советского человека двоемыслие, низкий уровень солидарности, политическую пассивность, запросы, ограниченные необходимостью выживания, исчезнуть не может, так как этот жизненный уклад (и соответствующий тип социального капитала) обусловлен существующей территориально-отраслевой структурой экономики и расселения, отражающих характер советской модернизации. Эти группы, зависимые от социальной политики и обязательств государства, составляют базу путинского авторитаризма, они хранители советского прошлого, его символов, ценностей, праздников и ритуалов[193].

Период ельцинских реформ вызвал массовую фрустрацию, состояние социальной дезорганизации и аномии, рост массового недоверия к политике и отчуждения от нее. Возвращение к авторитаризму при Путине (подавление свободных выборов, независимых СМИ, ликвидация многопартийности) и частичное восстановление полупатримониальной власти, недифференцированной, безальтернативной, требующей лишь аккламации, а не участия в политике, сопровождалось ростом массовой удовлетворенности и спокойствия населения, поддержкой режима, остававшейся почти неизменной на протяжении более 10 лет, вплоть до кризиса 2008 года, пока вновь не были серьезно затронуты массовые надежды на «доброго царя» и попечительскую роль государства.

Высокое доверие к персоналиям высшей, но авторитарной власти представляет собой перенос на «национального лидера» представлений, характерных для сферы домодерных отношений, что, естественно, парализует низовой уровень институциональной организации и тем самым блокирует модернизационное развитие целого. Низкое доверие в социальной сфере (к «незнакомым людям») говорит об отсутствии формальных институциональных норм регуляции – права, морали, гражданских институтов. Узкий радиус межличностного доверия компенсирует институциональные дефициты, но, со своей стороны, стерилизует потенциал универсализма и модерности. Сочетание разных типов социального капитала, образов жизни или совокупность этих пластов культуры и определяет эволюцию социальной системы в России[194].

5. Двойственность доверия к опорным институтам: власть, церковь и армия

Опросы общественного мнения показывают, что «доверие» к социальным институтам совпадает с массовым признанием их символической «роли» – функциональной значимости в воображаемой картине реальности, их важности для поддержания социальной структуры и организации российского общества. Выражение подобного доверия предполагает и означает полный отказ индивида от участия в политике, от принятия на себя ответственности за происходящее в стране, городе или том месте, где он живет, абсолютное разделение политической сферы, понимаемой прежде всего как сфера утверждения отношений господства, и обыденной жизни основной массы населения. Политика для российского обывателя не является областью солидарных отношений, участия и активности, включая взаимную ответственность, а лишь сферой проявления коллективной идентичности, общих символов.

Схема взаимозависимости личностного и институционального доверия

Первое, на что приходится обращать внимание в интерпретациях результатов опросов общественного мнения относительно репрессивной власти, это принципиальная двойственность понятий и модусов доверия, необходимость разведения «декларативного» и «операционального» кода поведения «доверяющих».

Ценностная оппозиция, возникающая перед нами, когда мы разбираем распределение социального доверия в российском обществе: «верховная власть», неподотчетная обычным людям / «семья», низовая и традиционная форма элементарной социальной организации, отражает примитивность структуры российского социума и предполагает широкое распространение практического недоверия к незнакомым людям, обусловленного недееспособностью (с точки зрения обывателя) функциональных институтов или, точнее, обусловленностью их функционирования преимущественно интересами власти.

Оппозиция «символические институты» / «функциональные институты» носит принципиально амбивалентный характер, знаки полюсов легко переворачиваются в ситуациях общественного кризиса (или искусственно вызванной ценностной провокации, например, опросов общественного мнения или принудительного публичного поведения). Так, падение доверия к первому лицу в 1990-е годы сопровождалось некоторым ослаблением недоверия к функциональным институтам (например, к политическим партиям и общественным движениям, предполагающим личное участие, региональным властям, профсоюзам), и наоборот. Но в любом случае «цена» массового декларативного и публично демонстрируемого (в ситуациях выборов) доверия к власти очень невелика, поскольку выражение его не требует ответственности, а стало быть, «личные издержки» и «затраты» такого поведения весьма невелики. Правильнее было бы сказать, что подобное принудительное доверие к власти соединяется с глубоким равнодушием к политике и отчуждением от этой событийной сферы. Левада называл такое поведение «игрой в доверие»[195](«они делают вид, что работают для нас, мы делаем вид, что доверяем им»). Ценностная значимость такого доверия отличается низкой интенсивностью. Напротив, рутинное доверие между взаимодействующими в обычных и повторяющихся ежедневно ситуациях (а такое взаимодействие имеет место только в малых группах, прежде всего в семье или в межперсональных отношениях коллег, иногда – соседей) характеризуется публично неартикулируемой, но очень высокой ценностью и значимостью.

Власть. В политике подобную двойственность организованного институционального «доверия» можно увидеть в отношении к конкретным персонажам и публичным деятелям. Рейтинг первых лиц в государстве (с наведенной телевидением «харизмой», с навязанным пропагандой «доверием») превышает в 3 раза ближайшие по списку фигуры политиков – лидеров политических партий или влиятельных министров. Данный показатель не означает ни прагматической оценки результатов деятельности руководителей государства, ни одобрения, ни доминирования личной симпатии или каких-то других позитивных чувств. Этот эффект обусловлен исключительно влиянием статуса, занятием высшей социальной позиции. Его можно считать проекцией сильно эрозированного, но все еще традиционного, как бы «сакрального» и мифологического отношения к власти. Поэтому практические (как правило, негативные) высказывания о работе высших чиновников и министров всегда превышают показатели доверия к любому политику, кроме тандема Путина и Медведева (табл. 5.2): сумма ответов «нет таких» и «не интересуюсь политикой» колеблется от 21 до 35 %, это больше показателей доверия к любому из названных политиков второго ряда. По существу, политическое поле представлено лишь фигурами, занимающими позиции высшей власти, и политиками из третьего ряда, не составляющими для них конкуренции. Поэтому массовое недоверие к политикам (или их низкий рейтинг) следует рассматривать как знаки отсутствия выбора. Между рейтингом первых лиц и рейтингами всех остальных лежит выжженная зона подавленной конкуренции: допустим, разрыв между Путиным и Жириновским в 2006 году вчетверо больше рейтинга самого Жириновского.

Таблица 4.2

Назовите, пожалуйста, 5–6 политиков, которым вы более всего доверяете?

N = 1600. В % от числа опрошенных. Приводятся данные о доверии к политикам, названным хотя бы в одном замере не менее 5 %; всего названо более 20 персоналий; ранжировано по 2006 году.

а) Прагматический характер оценок функционирования власти. Несовместимость рационального и прагматически обоснованного доверия к первым лицам с мифологическими компонентами (символическим значением патерналистской или харизматической власти) сильнее всего проявилась в период правления Б. Ельцина. Первоначально на него проецировались очень сильные надежды и упования: в конце 1980-х – начале 1990-х годов он воспринимался как борец против партийной номенклатуры и плутократии, бюрократической советской мафии, как лидер демократических сил в России, как спаситель страны от заговора и путча ГКЧП, как герой (фигура на танке, зачитывающая свой судьбоносный указ), позднее – как самодержец, «царь Борис». Но мифологические составляющие его авторитета не выдержали острой публичной критики, исходящей от демократической печати, телевидения, публичного обсуждения каждого его шага. Иллюзии быстро рассеялись, чудо не состоялось. И авторитет Ельцина быстро сдулся. Свои иллюзии и надежды массовое сознание пыталось перенести на других политиков (А. Руцкого, А. Лебедя, Б. Немцова, Г. Явлинского, даже на Е. Примакова), и с каждым шагом все с меньшим эффектом, до тех пор пока – уже при Путине (осенью в 1999 года) – восстановление цензуры и репрессивного аппарата политической полиции не отключили эти новые институциональные возможности публичной критики и оппонирования власти, рационального анализа действий руководства, вменения ответственности за совершенные ошибки и преступления. Телевидение превратилось в безальтернативный источник информации для основной массы населения, в орудие кремлевской пропаганды и политтехнологий. Благодаря этому «рейтинг» Путина устоял и был заморожен.

Таблица 5.2

Назовите, пожалуйста, 5–6 политиков, общественных деятелей, которым вы более всего доверяете?

N = 1600. Открытый вопрос, ранжировано по убыванию по последнему замеру.

Уже самые первые социологические исследования, проведенные старым ВЦИОМ в 1989–1993 годах, показали преобладание государственно-патерналистских установок у преобладающей массы россиян при одновременно весьма скептическом отношении к выполнению государством своих социальных обязательств[196]. В 1990 году свыше 60 % населения заявляли, что большинство советских людей не смогут «прожить без постоянной заботы, опеки со стороны государства»[197]. В 2011 году доля таких ответов поднялась до 75 % (табл. 14.1).

Устойчивость подобных представлений, наблюдаемых уже более 20 лет, заставляет говорить об их функциональности, а это значит, что они воспроизводятся систематическим образом. 60–70 % опрошенных выдвигают в качестве легитимирующего принципа государства и отношений власти и населения «заботу» о всех своих подданных и обеспечение им пристойного существования. Если на протяжении 1990-х годов, в период проведения первых реформ тоталитарной системы сознание своей полной зависимости от власти еще можно было объяснять как-то «рационально» (равно как и недовольство политикой властей в связи с сокращением масштабов социальной политики из-за отсутствия доходов государства), то в 2000-е годы подобные интерпретации должны были быть отброшены. Проведенная приватизация государственных предприятий, сокращение численности занятых в госсекторе и рост частного предпринимательства, казалось бы, должны были существенно ослабить подобные представления, однако никаких изменений в массовом сознании в этом плане не произошло. Вместе с тем абсолютное большинство россиян заявляет, что в своей повседневной жизни рассчитывает исключительно на свои силы и ресурсы, не полагаясь на государство и не веря в то, что власти будут выполнять свои обещания. Значимость декларативной нормы «государство должно больше заботиться о людях» за прошедшие 20 лет лишь усилилась по мере сокращения объемов социальных обязательств и общей деградации социальной сферы: число разделяющих это мнение увеличилось с 57 % в 1990 году до 80–83 % в 2007–2011 годах; напротив, доля считающих, что «люди должны сами проявлять инициативу и заботиться о себе» снизилось за тот же период с 25 до 9 %[198].

Таблица 6.2

На что вы сейчас больше всего рассчитываете?

Зондажи общественного мнения, нацеленные на определение прагматических оценок деятельности власти любого уровня, чаще представляют преобладание явно негативных суждений о работе правительства, чиновников, реализации национальных программ, политики «модернизации» и т. п. Большая часть россиян (табл. 7.2) уверены в том, что политики (или чиновники[199]), «люди во власти» заняты лишь собственным обогащением или сохранением своего положения, преследованием исключительно собственных эгоистических и меркантильных интересов[200]. Две трети россиян (65 %, декабрь 2010 года) полагают, что большинство политиков занимается политической деятельностью «только ради личной выгоды» (29 % не согласны с этим). 39 % уверены, что руководители государства и высшие чиновники, описывая положение дел в важнейших сферах общественной жизни (экономике, здравоохранении, пенсионном обеспечении, преступности, управлении и т. п.), «всегда» или «в большинстве случаев лгут, скрывают правду», еще 35 % полагают, что высшие руководители государства «иногда лгут, иногда говорят правду», в зависимости от ситуации и собственных интересов, и лишь 21 % всегда или, как правило, верят им. Если взять самые последние опросы, то мы увидим, что 84 % опрошенных россиян считают, что «политики занимаются политической деятельностью только ради личной выгоды», не согласны с этим лишь 11 %; 59 % отрицательно оценивают деятельность депутатов российского парламента и нынешнего, и предыдущего созыва, одобряют их лишь 19 %, остальные затрудняются с ответом (ноябрь 2011 года). При этом резко критическая оценка конкретных людей во власти сочетается с позитивным отношением к роли государства в целом и ожиданием попечительской социальной политики с его стороны, а также с явно антилиберальной установкой на усиление влияния государства в общественной и экономической сферах (последнее выражается в постоянных требованиях национализации приватизированных ранее отраслей промышленности и земли или, по крайней мере, крупных предприятий и фирм, находящихся сегодня в частной собственности). Степень «реалистичности» или фактической обоснованности подобной оценки не должна вводить в заблуждение, это такие же априорные оценки, как и оценки деятельности первых лиц государства – Путина или Медведева. Поэтому мы имеем дело с мнимым противоречием. Правильнее было бы говорить о сочетании двух планов восприятия реальности как производном от ясного сознания массой россиян принудительного удержания монополии на власть действующими группировками, узурпирующими средства принуждения населения к повиновению и покорности. Разрыв между должным или идеальным порядком (демократическими процедурами смены власти, правовым государством, ответственности политиков перед обществом, защитой Конституции, меритократическими принципами подбора кадров чиновничества и т. п.) и действительным положением вещей (административным произволом, семейственностью, круговой порукой чиновников, монополией на насилие и т. п.) массовым сознанием воспринимается как непреодолимый и практически неизменяемый (табл. 8.2). Именно это и определяет иерархический порядок разделения реальности на различные модальные зоны, где действуют разные партикуляристские нормы доверия, представления порядочности, доброжелательности и готовности к кооперации.

Таблица 7.2.1

На чем прежде всего держится сейчас власть в России?

Июль 2010 года. N = 1600. Ранжировано по оценке «сейчас держится».

Массовые представления о роли государства и соответствующие ожидания сводятся к тому, что «власти должны заботься о населении», обеспечивая его основные потребности: работу, жилья, прожиточный минимум, социальное обеспечение, образование, а население обязано поддерживать власть, работать, защищать «интересы государства», «сознательно» принимая все, что государство от него требует, будь то «исполнение своего патриотического долга» или гражданских повинностей. Сами по себе эти нормы уже апеллировали к до-современному коду и порядку отношений, лишенному эквивалентности, участия, взаимной ответственности и другим правилам и ценностям современного общества. Реально же эти взаимные ожидания властей и населения никогда не оправдывались, и даже система жесткого принуждения и террора в 1930–1950-е годы давала здесь очень ограниченный эффект. Принудительная бедность (или «скромность») существования, умеренность запросов населения оборачивается лукавостью крепостного сознания, демонстрирующего лояльность власти, приверженность ее лозунгам, но предпочитающего ценности частной семейной жизни, ограничивающегося горизонтом этих событий и отношений. Людей, прошедших жесткую школу существования в условиях репрессивного и лживого государства, никак нельзя заподозрить в наивности или простодушии. Они ясно понимают, как должен был бы строиться порядок в правовом и справедливо устроенном государстве, с одной стороны, и на чем он реально выстроен, с другой (табл. 8.2).

Опыт приспособления к постоянному насилию и ежедневной государственной лжи сводится к тому, что навыки владения приемами «демонстрации доверия», «игры в доверие» и «игры в искренность», «доброжелательность» становятся обычным церемониальным кодом социальности в отношениях с властью или теми, кто располагает ресурсами физического или психического принуждения, то есть используются как способы защиты от органов управления, любых стоящих выше индивида по социальной лестнице.

И такое понимание чрезвычайно устойчиво (табл. 7.2.2), меняется интенсивность высказываний (в 2001 году сумма всех ответов более чем на треть была больше, чем в 2010–2013 годах), структура мнений практически не меняется (колебания не превышают 0,7–1,5 %).

Таблица 7.2.2

На чем прежде всего держится сейчас власть в России?

Это означает, что прагматическое отношение к политике несовместимо с символическим, традиционалистским планом восприятия власти и доверия к ней. Патернализм власти блокирует заинтересованность в формировании правового государства, политику вестернизации, проведение экономических и социальных реформ, без которых невозможно быстрое развитие экономики и повышение уровня жизни населения. Однако критическое отношение в массовом сознании не исчезает, а переводится в другой модальный план, не связанный с возможностями практического действия, что, в свою очередь, подавляет мотивацию собственной активности действующего. Любые прагматические оценки эффективности функционирования социальных и политических институтов, включая и массовые практические оценки деятельности В. Путина или Д. Медведева, говорят о трезвом понимании населением сути их правления и о низкой удовлетворенности результатами их политической деятельности: за эти годы у страны не было каких-либо существенных достижений. Впрочем, за двумя исключениями: а) относительно большая часть опрошенных (35–40 %) отметила, что за годы путинского правления несколько повысился уровень жизни населения (благодаря высоким ценам на нефть); б) Путин восстановил авторитет России на международной арене и это, как полагает абсолютное большинство россиян, его бесспорная заслуга.

Церковь. Если взять данные докризисных (2007 года) опросов как отражающие более стабильный характер распределения, то мы увидим, что наибольшую степень доверия по отношению к церкви высказывают жители небольших по размеру населенных пунктов, а также сел (около 50 %), в то время как среди жителей Москвы и Санкт-Петербурга лишь 31 % считает, что «церковь вполне заслуживает доверия». Уровень доверия к РПЦ значительно выше среди менее образованной части населения: максимум заявленного доверия приходится на группы со средним и ниже среднего образованием (около 44–45 %), тогда как в группах с высшим образованием он составляет 32 %. Чем моложе респонденты, тем чаще они доверяют церкви, минимум приходится на поколение «перестройки» (40–50-летних – 38 %). Высокообразованные и пожилые люди, опять-таки москвичи, в целом относятся к церкви скорее настороженно, здесь максимум негативных ответов; напротив, максимум позитивного отношения к церкви – в селе и малых городах (табл. 8.2).

Таблица 8.2

В какой мере, на ваш взгляд, заслуживает доверия Русская православная церковь?

2007 год.

Характер столь высокого декларируемого доверия к церкви[201] в обществе, давно секуляризованном и отличающимся высокими показателями массовой аномии, объясняется тем, что церковь номинально восполняет ценностный дефицит после длительного периода всеобщего имморализма и страха. Общество (но по инициативе властей, еще в ельцинское правление) выдало РПЦ кредит доверия на восполнение утраченных традиций и нравственных ориентиров.

Однако церковь – и это важно! – и не пыталась всерьез предпринимать каких-либо практических шагов в этом направлении, сознавая абсурдность и нереалистичность подобных целей. Ограниченность интеллектуальных, образовательных и культурных ресурсов данного института (в отличие от протестантизма, католицизма, а тем более – иудаизма) может служить объяснением того, почему в России так и не появилось новых интерпретаций старых традиций, а это единственная возможность в нехаризматическую эпоху дать смысловые ответы на вызовы времени. Задачи миссионерской работы среди населения были подменены претензиями на духовное господство священников над «русским народом». Церковь довольствовалась тем, что навязала обществу имевшиеся у нее (традиционалистские по виду) обрядовые и догматические суррогаты религиозного понимания жизненных проблем, даже не стараясь особенно скрывать скудоумие готовых рецептов и своих решений реальных нравственных коллизий, возникающих в постсоветской действительности. Благодаря своем связям с властями («симфонией» государства и церкви), а фактически – с помощью спецслужб и МВД устранив основных своих конкурентов (баптистов, свидетелей Иеговы, пятидесятников, евангелистов и др.), РПЦ заняла монопольное положение на рынке религиозных услуг и предалась разработке соответствующих массовому спросу медиальных и пропагандистских продуктов. Это позволило ей претендовать на соответствующую институциональную роль и получать привилегии и блага, связанные с занятием высоких социальных позиций и получением связанных с ними привилегий.

Сама по себе РПЦ никогда бы не смогла приобрести такое широкое влияние на общество, но постсоветская власть, испытывая острый дефицит легитимности и признания, нуждалась в соответствующих услугах церкви. Из-за слабеющей поддержки населением политики реформ правительство Ельцина, скорее инстинктивно, чем сознательно, было вынуждено обратиться к тем ресурсам традиционализма (политического, нравственного, культурного, интеллектуального догматизма), которыми располагала церковь – самый консервативный и архаический из всех существующих в стране социальных институтов. Из всего множества религиозных организаций, оживившихся в период перестройки и краха СССР, свое влияние сохранили только те, которые получили официальное государственное признание, так называемые традиционные религии России. Но именно РПЦ заняла в этой сфере монопольное положение. Русская православная церковь Московской патриархии стала институциональным суррогатом массовой морали.

Резкое повышение социального статуса РПЦ, претендующей на то, чтобы быть единственной инстанцией в вопросах представления «русской цивилизации», хранителем и выразителем национальных традиций, стало возможным только в ситуации отсутствия групп – носителей авторитета. С приходом на престол патриарха Кирилла церковь все настойчивее заявляет, что лишь она, «тысячелетняя» хранительница русской «духовности» или мистических ценностей русского народа (даже не государство), имеет право судить о легитимности тех или иных социальных форм. Ее смысловые ресурсы – обрядоверие (магическое, но не мистическое, не теологическое православие), готовность слабого населения, пребывающего в состоянии длительной или хронической аномии, ценностно или этически дезориентированного, к безропотному и нерассуждающему повиновению фундаменталистски настроенным, в большинстве случаев – менее образованным, чем население в среднем, священникам, которые исповедуют этнически акцентированную государственную религию.

Армия. Очень схожие с отношением к церкви тенденции отмечаются в распределении массового доверия / недоверия к армии. Армия в России – это институт, навязывающий обществу образцы солидарного, консервативного, иерархически-командного устройства социума. Армия наглядно представляет символическую (парадную) государственную мощь, воплощает в себе дух героического прошлого, имперскую культуру великой державы, этику самопожертвования, доминирование коллективных ценностей над ценностями частной и обыденной жизни. Но и в этом случае в массовом отношении к армии приходится выделять символический (героический, мифологический) план и план практического, рационально обоснованного поведения.

Символический потенциал наполнен верой в то, что российская армия (даже в ее нынешнем жалком виде, после утраты боевого и морального духа, веры в правоту своего дела и служения) способна защитить страну в случае вражеского нападения. А такого рода страхи – чрезвычайно важные функциональные компоненты и массовых комплексов и фрустраций, и структуры национальной идентичности. Механизмы разгрузки от подобных страхов, в частности – вера в армию, оказываются факторами, определяющими массовую лояльность к «мудрой» и дальновидной власти как силе, стоящей на страже общих (национальных) интересов безопасности. «Доверие к армии» входит в общую легенду о России как стране, живущей в перманентном состоянии «осажденной крепости». Однако милитаристская, имперская, экспансионистская мифология исторического прошлого никак не отменяет негативного, резко отрицательного отношения к реальной российской армии, недоверия родителей, имеющих сыновей призывного возраста, к положению дел в армии и заявлениям высших офицеров или командования вооруженных сил. В российском общественном мнении утвердились представления о том, что армия разлагается, страдает от дедовщины, коррупции и произвола офицеров. Матери, особенно из более благополучных и обеспеченных, более образованных слоев, категорически не хотят, чтобы их сыновья шли служить. Общество в целом сознает и полную корпоративную безответственность офицерского корпуса за жизнь рядовых солдат, и политическую безответственность генералитета за военные действия на Кавказе, несправедливость участия в подобных боевых действиях подневольных молодых людей, лишенных выбора и свободы[202].

Таблица 9.2

В какой мере, на ваш взгляд, заслуживает доверия армия, вооруженные силы России?

Самое сильное недоверие к армии высказывают жители Москвы и Санкт-Петербурга – 33 % (в малых городах и селе – вдвое меньше, 15–17 %). Только 13 % опрошенных в обеих столицах считают, что армия вполне заслуживает доверия (в селе таких ответов втрое больше – 39 %, в малых городах – 37 %). Россияне с высшим образованием в полтора-два раза чаще, чем менее образованные группы, настроены критически по отношению к институту армии.

Другие институты. Нерационализируемое, табуированное привычным страхом репрессий отношение к государству как к квазисакральной сущности, представленное в виде остаточного патернализма и доверия к «вождям», руководителям высшего ранга, сочетается с современным и практическим стойким недоверием к тем властным институтам, которые определяют повседневную организацию практической жизни большинства людей, – суду, региональным и местным властям, милиции, а также профсоюзам или политическим партиям, могущим, казалось бы, представлять и защищать интересы граждан[203].

Если преобладающая часть социальных институтов, о чем уже говорилось выше, рассматривается как продолжение старых советских структур (ФСБ, прокуратура, суд, полиция, парламент, региональные и местные власти и пр.), а потому пользуется условным доверием и легитимностью, то новые структуры оказываются под сильнейшим подозрением, отношение к ним окрашено ресентиментом и неприязнью. Частный бизнес, гражданские организации или иные негосударственные социальные новообразования последних 20 лет, выпадающие из привычной картины планово-распределительной, централизованной государственной экономики, наталкиваются на сильнейшее недоверие населения (прежде всего населения бедной и депрессивной периферии, где новые рыночные отношения не сформировались или представлены еще в своем примитивно-хищническом виде) и воспринимаются как нелегитимные, мошеннические и полукриминальные, даже если они формально не преступают закон[204]. Особенно это касается крупного бизнеса, тесно связанного с высшими кругами руководства страны, в меньшей степени – среднего и малого бизнеса.

Резко негативное отношение или, точнее, недоверие населения к финансовым институтам обусловлено тем, что на протяжении 1990-х годов власти, вне зависимости от своих партийных или политических пристрастий, многократно обманывали людей, обесценивая накопленные сбережения старших поколений, принудительно меняя курс рубля для того, чтобы снизить давление государственного долга перед населением и т. п. Последствия этого оказались весьма тяжелыми для экономики страны и перспектив ее развития. Несмотря на то, что у определенной части населения есть сбережения, и довольно значительные (в целом эквивалентные сумме иностранных инвестиций в российскую экономику), обеспеченные россияне не торопятся вкладывать их в ценные бумаги или доверять коммерческим банкам. Как и частный бизнес, большинство состоятельных людей при действующей правовой и судебной системе не доверяют свои деньги ни инвесторам, ни государству, ни предпринимателям. Российская экономика в большой степени развивается за счет спекулятивных денег, краткосрочного кредита, не позволяющего реализовать большие проекты без государственного (бюрократического, коррупционного) обеспечения и гарантий.

Иначе говоря, наибольшее сомнение вызывают новые, недавно созданные или «перелицованные» структуры власти, лишенные либо привычной легитимности давно существующего порядка (насилия), либо легитимности советской, идеологической. Социальной базой опорных институтов нынешней политической системы являются группы более инертные, обладающие ограниченными социальными и культурными ресурсами. Однако установки именно этого сегмента российского социума, проявляющиеся в иерархических представлениях о социальной структуре, равно как и в еще более архаической, стертой семантике сакральности высшей власти, характерной для домодерной периферии («России‐3» и «России‐4», в терминологии Н. Зубаревич[205]), актуализируются в периоды общественного возбуждения. В кризисные и переломные моменты, как это было в период 1989–1992 и 1998–1999 годов, они выходят из обычного латентного состояния на первый план, провоцируя ожидания харизматического спасителя.

6. Незавершенная десакрализация власти и государства

Представления об амбивалентной природе «доверия к власти» в России и его устойчивости заставляет видеть в их структуре пласты гораздо более давних, если не сказать архаических, а значит, мало изменяемых, традиционно передающихся представлений. Мы имеем дело с эффектом длительной, но далеко не завершенной десакрализации государства (если понимать сакральное в старом значении этого слова – как священное и проклятое).

Иррациональный характер сферы власти защищает ее от прагматического отношения и критики. Диффузное недовольство властью, которое раз за разом выражает от 20 до 25 % населения, является лишь фактором стабильности системы, поскольку отводит раздражение в безопасные формы эмоциональной разрядки («разговоры на кухнях»). Критика коррупции, неэффективности, мафиозного или криминального, неправового характера руководства страны не касается сущностной стороны значений власти, а лишь указывает на несоответствие ее эмпирических проявлений традиционным для населения или стертым, невыраженным, давно забытым людьми смыслам.

При этом символическое значение власти, ощущаемое членами сообщества, но не могущее быть артикулируемым и рационализируемым в силу традиционных способов воспроизводства этой семантики, заключается в том, что ценности (блага) в обществе всегда распределены не равномерно, а иерархически. Полнота всех мыслимых достоинств и добродетелей, а соответственно, прав или привилегий сосредоточены «наверху», у обладателей высших социальных статусов (благородного сословия, руководства, начальства), тогда как внизу – лишь «подлый народ», недееспособное население, подлежащее управлению и «воспитанию» со стороны властей, вождей, национальных лидеров, диктаторов. При отсутствии открытой политической конкуренции этот порядок может испытывать определенные напряжения, связанные с массовым недовольством деятельностью властей. Однако подобное недовольство не означает перехода к активным действиям по замене одного состава руководства другим именно в силу традиционного характера отношения к власти. «Бунт» в таких случаях направлен только против личности «главного визиря», а не против «султана», функция которого – воплощать надличный традиционный порядок в мире. Другими словами, под современными формами политического устройства России скрываются отношения, характерные для XVI–XVII веков.

«Сакральный» или иррациональный статус означает закрытость легитимных смысловых оснований власти от понимания, от рационализации и, соответственно, от «расколдовывания», от критики и отказа в признании, что, собственно, и разрушало бы иерархическую структуру господства. Чтобы снять защитный ореол власти, необходимо понять, в чем заключается семантика этого табу, этой неприкосновенности или «божественности» власти, господства. Воспользуемся для наших целей опытом разбора «сакрального», который дан в интересной и поучительной для нас старой работе немецкого теолога Р. Отто «Священное» (она написана в 1917 году и не так давно впервые издана у нас в стране)[206].

Оригинальность подхода Отто заключается прежде всего в том, что он отказывается от статического, предметного (или догматического, структурного) изложения сущности сакральности или представлений о сакральном. Он переводит анализ в феноменологический план, описывая проявления сакральности или особенности ее восприятия. Такой подход методологически очень верен: о божестве или сакральном можно говорит только через проявленность воли или силы божества, поскольку божественное или сакральное нельзя описывать в статических или объективных категориях, оно может проявиться только через воздействие божественного. Божественное (сакральное), по мнению Отто, не допускает выражения в рациональных категориях и понятиях. Оно может быть схвачено лишь через «свое» проявление, через сопутствующие ему признаки особых психических состояний – религиозного подъема, воодушевления[207], энтузиазма, переживания необыкновенного, необъяснимого волнения, а главное – при возникновении у субъекта этого переживания некоего чувства, близкого к чувству «тварности», ощущения собственной зависимости от того, что выше всякого творения, или осознания собственной ничтожности перед лицом «объективного» величия и всемогущества божества, несоизмеримости себя (Я) и «высшего начала», что заставляет склониться с трепетом и страхом перед его «гневом» и «ревностью», с ужасом перед необъективируемым, но символизируемым каким-то образом обладателем божественных начал, с экстатической любовью к сакральному объекту. Именно эти признаки или характеристики «сакрального» Отто соединяет в понятие «нуминозного», описывающее опосредующие отношения сакрального и человеческого. Отто полагает, что чувство тварности представляет собой ответную реакцию на проявления нуминозного[208]. Однако я бы, с точки зрения социологии, рассматривал эту причинно-следственную цепочку прямо противоположным образом: сознание собственной ничтожности и смирения есть условие «откровения» сакрального, – человек должен бесконечно умалить себя для того, чтобы артикулировать или объективировать то, что выше всего профанного и повседневного.

Сакральное, как утверждал Э. Дюркгейм, это перенос значений общества (социального целого) в трансцендентную сферу, в данном случае сопровождаемый нуминозными, как их называет Отто, переживаниями. Разрыв с обычным, привычным, традиционным и нормативным дает эффект «аномии», который и порождает страх, чувство оставленности, покинутости, трепета, ужаса перед возникающим всемогуществом, чувство, что за тобой наблюдают, тебя ведут, что твоя воля оказывается в поле тотального контроля, слежения, а ты сам уже не принадлежишь себе. Элиминация привычного и нормального порождает эффект пустоты значений отдельного человека, молчания его собственных достоинств и ценностей, величия власти и несоизмеримости с ним частного существования, громадности и всесилия государства, в условиях которых субъекту остается воспринимать себя как бесконечную малость. Это и есть главное, что достигается подобной практикой – безусловная зависимость субъекта опосредована безусловным превосходством объективно «нуминозного».

Иначе говоря, мы имеем дело с процедурами последовательного переворачивания повседневных ценностных приоритетов, дисквалификацией привычных ориентиров и определений реальности, которые обеспечивают утверждение, «объективацию» или «репрезентацию» высших ценностных значений, объектов веры не просто в надындивидуальные, а в надколлективные сущности, гипостазирование их в качестве составляющих моментов коллективных мифов и верований. Важно подчеркнуть, что это не какое-то мистическое блуждание или поиск, а институционализированная структура действия, ориентированная на предзаданный результат – возвышение коллективных символов веры. Поэтому «страх» или «священный трепет» перед государством (великой державой, супердержавой, великим и ужасным ЦК КПСС, КГБ или их персонификациями) это не боязнь наказания, а предвосхищение несоизмеримого и слишком высокого, значительного, а потому непостижимого и тем самым – таинственного. В ситуации переживания нуминозного (или нуминозного переживания как такового – восторга и ужаса) индивид лишается собственной воли. Он не принадлежит себе, он чувствует себя не только под надзором высших сил, но и в сфере, несоизмеримой со всем, что было ему дано ранее в его эмпирическом опыте.

Собственно, это пустое (то есть чисто структурное, без содержательного наполнения) значение нуминозности и образует главную, важнейшую часть семантики суверенитета российской власти, ее самодостаточности или безосновного произвола, то есть способности принимать решение в ситуации, определяемой как внеправовая, по К. Шмитту[209]. Любое содержательное наполнение власти (законодательное, идеологическое, политическое и пр.) предполагает ограничение этой автономности или суверенности господствующего. Поэтому, когда в дело вступают конкретные и прагматические интересы акторов, взаимодействующих с «властью», ее представителями или инстанциями государства, немедленно включаются механизмы негативной идентификации, начинается игра с властью, возникает феномен неполной лояльности и образование некоторого пространства торга, коррупции, «неполноты доверия» ей.

Следует подчеркнуть, что переживания подобного рода возникают и осознаются как не подчиняющиеся самому индивиду, как «захваченность» извне, непроизвольные состояния. Такие состояния коллективного взаимодействия воспринимаются как наполненные высшими смыслами, проясняющими «сущность» вещей и самого человека, как «самость» индивида. Санкционируемые подобным образом значения коллективности, целого, социального порядка получают мощнейший иммунитет от рационализации, закрываются от индивидуального, частного сомнения и критического посягательства на авторитет тех сил или лиц, институтов, которые персонифицируют или символизируют это целое. (Примером этого может служить политтехнологическое оперирование с мифом или образом Сталина, сакрализация войны, превращение ее в национальное торжество вместо того, чтобы расценивать ее как национальное несчастие, бедствие и грязное дело, в которое втянули целый народ его бесчеловечные руководители.)

Специфичность «сакрального» (нуминозного) отношения к власти заключается в том, что любые значения, и прежде всего значения частной жизни, обстоятельств существования индивида, отдельного человека, девальвируются в перспективе, заданной нуминозным объектом (властью). Это как бы прибор обратной перспективы, бинокль, если смотреть в него с обратной стороны. Возникающая при этом иррациональность власти блокирует процессы дифференциации и ролевое определение ее носителей или их спецификацию. Невыразимость значений власти (иррационализм) указывает на ритуальный характер отношения к ней. Эти значения могут артикулироваться только в церемониалах (включая телевизионные шоу-парады, выступления первых лиц, богослужения), а в повседневной практике оказываются равноценными голому насилию, принуждению, неподчиненности чиновника здравому смыслу или маленькому человеку (подзаконные процедуры всегда приоритетны перед более высокими, но формальными законами). Отсюда нынешняя близость первых лиц, всего госаппарата, депутатского корпуса к церкви, все чаще выступающей в качестве магического средневекового института, владеющего волшебными средствами воздействия на мир.

Напротив, практическое, прагматическое и трезвое отношение к нынешней власти становится возможным только при «взятии в скобки», нейтрализации нуминозной установки. Эта часть структуры массового сознания (другой, частный или субъективный план структуры двоемыслия) представляет собой выражение демифологизированного, рационально-критического отношения к власти. Оно не просто лишено каких-либо следов нуминозности, а напротив, обусловлено почти исключительно более или менее актуальными интересами обеспечения повседневного существования. Частный (не коллективный, не геополитический) прагматизм отключает мифологические структуры социального существования. Поэтому так быстро, если не сказать стремительно, в ситуации кризиса улетучивается «обожание» или даже просто симпатия к «национальным лидерам», исчезают иллюзии значительности и даже простое уважение. Но они (что существенно!) заменяются не какими-то либеральными или демократическими представлениями, а исключительно иронической или цинической установкой в отношении прежнего кумира, равно как и всей сферы политики.

Важно при этом, что любые мотивы и основания оценки происходящего с этой точки зрения находятся вне пласта традиционализма. Именно включение слоя традиционалистской, не подлежащей рационализации культуры, пронизанной нуминозными отношениями, собственно и создает ощущение неподвижности, пассивного социального существования. Этот остаточный слой замороженного или застывшего крепостного сознания, не изменяющегося, всегда пребывающего как бы вне времени (поскольку это действие уничтожает ценностные значения индивидуального существования и определяющих его интересов), определяет границы возможного для частного человека, сам модус пассивности в ареале антимодерного и домодерного социального капитала. Феномен нуминозного восприятия власти (и социальной структуры) предполагает дисквалификацию собственных возможностей отдельного человека, ограничивая пределы его аспираций, сферу его притязаний. Но вместе с девальвацией чувства собственного достоинства или ценности индивидуальности стерилизуются и условия для возникновения гражданского общества, поскольку политика и общественная деятельность – дело исключительно уважающих себя и самодостаточных людей, испытывающих солидарность с такими же, как и они, гражданами, достойными уважения. Еще Аристотель выводил рабов из сферы политики. Крепостное сознание и мстительная плебейская самозащита от вызовов идеального и ценного блокирует рационализацию своей жизни, возможность политической ответственности и участия в делах, имеющих общую значимость. Там, где значения политики и обыденного человека несоизмеримы (нет общих значений ценного), нет «общества» и развития. Поэтому мифологическое (нуминозное) отношение к власти соотносится с общественным равнодушием и социально-политической пассивностью, покорностью в обычные времена, а в кризисные – с «харизмой», с передачей иллюзий первому лицу, предполагающей не изменение, а возвращение социума в нормальное, то есть привычное состояние.

Рост популярности РПЦ, как и усиление национализма в последнее десятилетие в России, является свидетельством того, что нуминозная структура (слой или конструкция традиционалистских значений и механизмов воспроизводства представлений об обществе и социальном порядке) сознания вполне сохранилась. Однако следует подчеркнуть, что эта структура сознания (система отношений к власти, организация социального порядка, социального существования) опустошена от собственно сакрального: никаких верований в бытие трансцендентных сил здесь нет. Главное – сохранение механизмов дисквалификации самодостаточной субъективности, блокирование самой возможности ее появления, обесценивание частной жизни как бы от имени символической тотальности, сверхзначимой инстанции, выступающей в роли суррогата трансцендентного или трансцендентального начала, заменителей сферы ценностей или ценностного.

Последовательная кастрация независимых от власти, самодостаточных и признаваемых обществом в качестве таковых групп оборачивается бессмысленностью коллективной повседневности. Российская обыденность лишена ценности, праздничности, приподнятости, значительности того, что связано с политикой. Поэтому нуминозное (в виде РПЦ или националистических мифов) выступает как заместитель ценностей и их инстанций.

7. Заключение

Подытоживая все сказанное, я определил бы «доверие» как социальный механизм, характеризующий эффективность или значимость различных институтов общества, а способность различать границы их действия – как одно из свидетельств дееспособности или социализированности индивидов. Барьеры между различными зонами доверия отмечены социальными ритуалами или церемониями, семантика которых определяется «открытостью» или «закрытостью», универсальностью или, напротив, партикуляризмом норм и правил социальных взаимодействий, спецификой социальных отношений, регулируемых этими институтами. Разные типы доверия указывают на многообразие механизмов и оснований солидарности в обществе. Низкий уровень доверия означает механическую интегрированность, наличие многих несогласованных социальных порядков, возникающих из-за гетерогенности институциональных систем, которые функционируют в данном обществе.

Постоталитарная эволюция обозначила не просто неравномерность или разную скорость изменений в разных сегментах российского общества, но крайне противоречивый, а главное – разнонаправленный их характер. Ситуация социального разлома и разрушения некоторых общих уровней социальной регуляции спровоцировала возвращение к более архаическим пластам культуры и социального поведения, оказавшихся своего рода резервом средств физического выживания в условиях кризиса и резкого падения жизненного уровня. С одной стороны, это активизировало ранее дремавшие, латентные, более примитивные формы массового патернализма или ожидания чуда, прихода харизматического героя, вождя, новых спасителей (иногда проецируемых на демократических лидеров) и быстрого разочарования в них из-за несоответствия ожиданиям и иллюзиям, что в конечном счете начало далее эксплуатироваться бюрократией и авторитарной властью в собственных интересах. Новые власти пытались использовать для своей легитимации отработанные, непродуктивные символические структуры: имперские, православные или сословные традиции (высокопоставленные чекисты стали претендовать на то, чтобы их считали «новым дворянством», например, Н. Патрушев или В. Черкесов). С другой стороны, апелляция к симулятивной архаике, не обеспечивающей смысловую проработку идущих в обществе изменений и тем более не порождающей новых смыслов и ценностей, представлений о будущем становится причиной стремительной деморализации общества, массовой аномии, асоциального индивидуализма и цинизма. Прежние формы компенсаторной защиты против террора и тотального контроля, выражавшиеся в манифестации межличностного доверия в малых группах или в структурах административного рынка, коррупции (блата, сетевого обмена, «знакомств», «связей с нужными людьми» и множестве других подобных форм коммуникации и сплоченности), в новых условиях постсоветской реальности перестали быть значимыми. Прагматическое недоверие к социальным институтам, связанным с властью, при явной идентификации с их символической функцией (а иногда и с персонами, их воплощающими) не меняло и не могло изменить общего авторитарного характера конституции власти, организации системы господства, состояния недифференцированности политического устройства – отсутствия сдержек и противовесов, блокировку разделения разных ветвей власти. Советские формы доверия, бывшего своего рода «клеем» социальных отношений внутри малых групп и сообществ, но одновременно и механизмом фрагментации социума, девальвировались и перестали быть действенными. А это, в свою очередь, вело к росту двоемыслия и цинизма, увеличению зон «игры в доверие». Условия выживания и сохранения «советского человека», его тактика адаптации через снижение общих требований морали и ответственности, взаимности и сочувствия к «другому» подавляли предпосылки формирования универсалистской этики и права, что также оказывало угнетающее или даже парализующее воздействие на возможности модернизации России и демократизации российского общества.

Возникает замкнутый круг. Институционализация новых отношений, соответствующих нормам современного, правового и демократического общества, невозможна без повышения доверия людей друг к другу, а доверие невозможно без эффективных социальных институтов. Выход из этого тупика (при всей сомнительности подобного сценария) – в растущей сегментации общества, появлении отдельных анклавов с собственным модерным типом социального капитала.

Приложение

Таблица 10.2

Динамика доверия россиян к основным социальным институтам, 1994–2010

Вопрос: В какой мере, на ваш взгляд, заслуживает доверия …

1. вполне заслуживает;

2. заслуживает лишь частичного доверия;

3. совсем не заслуживает.

А. 1994–1999 годы

В % к числу опрошенных, без затруднившихся с ответом. Ранжировано по «полному доверию» в исходном 1994 году.

Таблица 11.2

Б. Доверие к институтам, 2000–2010 годы

Ранжировано по 2010 году.

Таблица 12.2

2. В какой степени вы верите в то, что перечисленные ниже институты или люди действуют в ваших интересах?

(по 7-балльной шкале, где 1 — полное отсутствие доверия, 7 — полное доверие; приводятся суммированные ответы 1–3, 4, 5–7)

Рис. 2.2. Ощущаете ли вы ответственность за то, что происходит… (2006)

Таблица 13.2

Насколько вы в целом доверяете …?

* Индекс доверия построен по формуле: ответы «полное доверие» плюс ½ «неполного доверия» минус ½ «неполное доверие» плюс «полное недоверие».

Ноябрь 2011 года. N = 1600. В % к числу опрошены, ранжировано по «полному доверию».

Таблица 14.2

Как вы полагаете, сможет или не сможет большинство людей в России прожить без постоянной заботы, опеки со стороны государства?

Таблица 15.2

Как вам кажется, в какой мере сейчас российское общество контролирует действия властей?

N = 1600.

Таблица 16.2

Как вы считаете, на что в основном направлены сейчас деятельность / усилия…

* Данный вариант ответа отсутствует. Октябрь 2011 года. N = 1600.

Таблица 17.2

Как вы считаете, совпадают ли сейчас в России интересы власти и общества?

В % от тех опрошенных, кто считает, что «интересы не совпадают»; респондентам предлагалась карточка, и они могли выбрать более одного ответа; ранжировано по убыванию.

Таблица 18.2

Почему вы считаете, что интересы власти и общества в России не совпадают?

Таблица 19.2

Бывают ли, по вашему мнению, такие ситуации в жизни страны, когда народу нужен сильный и властный руководитель, «сильная рука»?

Респондентам предлагалась карточка, и они могли выбрать один ответ.

Рис. 3.2. Бывают ли, по вашему мнению, такие ситуации в жизни страны, когда народу нужен сильный и властный руководитель, «сильная рука»?

Человек в неморальном пространстве: к социологии морали в посттоталитарном обществе[210]

Бедная эта страна – ее надо любить.

М. Е. Салтыков-Щедрин

Настоящая статья продолжает анализ проблем, поднятых в рамках проекта «Советский человек»[211]. За прошедшие 25 лет многие из первоначальных гипотез и предположений, которыми руководствовалась рабочая группа проекта, были радикально пересмотрены и отвергнуты. В частности, это касалось одной из базовых посылок, заключавшейся в том, что «советский человек» – это, как писал сам Ю. Левада в 1992 году, «уходящая натура»[212], что со сменой поколений и вхождением в жизнь молодежи, не знавшей повседневности тоталитаризма, общество изменится, усвоит ценности демократии, свободы и т. п. Через 10 лет, в 2002 году, описывая те перемены общественных настроений, которые сопровождали установление авторитарного режима в постсоветской России, он писал: «Вот почему никакие, сколь угодно обстоятельные, данные о настроениях, ценностях, установках сегодняшних молодых людей не могут приоткрыть картину “завтрашнего” общества, если остается неясным, в какие социальные рамки вольются интересы и энергия молодых. Иными словами, дело не столько во взрослении сегодняшних молодых, а “во взрослении”, формировании институциональной зрелости общества. Претенциозно-пошлые лозунги типа “молодежь – наше будущее” фальшивы. На деле “наше” (общества) будущее – это то, что социальные институты и обстоятельства сделают с бывшими молодыми. Только в условиях развитого, социально “зрелого” общества подростковый или юношеский примитивизм (все равно – примитивно-бунтарский или примитивно-патерналистский, вождистский, ксенофобский…) может уступить место “взрослым” формам социальной активности и ответственности. При отсутствии таких условий возникают “старческие” воспроизведения той же “подростковой” наивности, зависимости, жестокости, безответственности, но уже в окостеневших (или склеротических) державно-бюрократических конструкциях»[213].

В настоящей работе внимание уделяется прежде всего социальным механизмам стерилизации или уничтожения морали как условию поддержания в населении состояния апатии и безразличия, без которых авторитарные режимы, вроде путинского, не могут существовать. Подавляя систематическим образом (с использованием политических технологий и средств пропаганды) потенциал человеческой порядочности, а значит, ценностные основания гражданской солидарности, институты насилия сохраняют возможности своего воспроизводства.

1. Политика и мораль. К социологической теории морали

Наше дело состоит прежде всего в том, чтобы понимать. Если сумеем понять, можно строить какие-то предположения о том, что будет дальше.

Ю. А. Левада

За советское время слово «мораль» в русском языке подверглось такой же девальвации, как и другие этические понятия: добро, грех, благо, вина, совесть и т. п. Убедительнее всего об этом свидетельствовала неудача призывов к общественному «покаянию» в период перестройки, когда вопрос: «Кто именно должен каяться (и за что конкретно)?» – приобрел модальность принуждения к публичному признанию вины при отсутствии самого субъекта раскаяния и неопределенности состава преступления. Что сразу же убило саму идею моральной (субъективной) ответственности и превратилось в словоблудие публицистов. Сам факт гибели и страданий миллионов ни в чем не повинных людей при советской власти не подлежит сомнению и признан абсолютным большинством населения в качестве «политического преступления» (хотя доля таких мнений сокращается с каждыми годом). Но ответа на вопрос: «Кто преступник или преступники?» – нет. Жертвы есть, оправдывать «необходимость» или «целесообразность» их какими-либо высшими государственными резонами большинство россиян (как и само руководство страны) уже не осмеливаются, но и признать советское руководство страны «виновником» или дать определение советского режима как «преступного» не хочет от 64 до 68 % опрошенных[214]. И здесь дело не только в инерции страха, проходящего через несколько российских поколений (что само по себе следует считать достаточной причиной для состояния растерянного молчания), но и парализующего массового отупения, наступающего всякий раз, когда обыватель оказывается один на один с подавляющим его государством. Сегодня уже нельзя сказать, что люди «ничего» или «мало» знают о терроре, но у них нет средств или желания разбираться в этом; не возникает самой потребности осмысления этих событий, поскольку вынесение моральной оценки логически требует следующего шага: признания «ответственности» действующих лиц или социальных сил (не просто установления «виновников», но и обязательной квалификации их в категориях «носителей зла»). Другими словами, отсутствует, исчезла (если она и была когда-то, что тоже неочевидно) сама способность к подобному оценочному суждению или контекст, в котором была бы возможна оценка и моральная интерпретация действий людей, текущих событий, прежде всего – политической жизни (поскольку здесь другие масштабы и характер последствий). Поскольку самостоятельно разобраться в том, что произошло за годы советской власти и кто должен нести ответственность за преступную политику государства (деяния, которые в мировой практике после Второй мировой войны квалифицируются как «преступления против человечности», не имеющие срока давности, что подчеркивает их особый характер) российское общественное мнение оказалось не в состоянии, страна предпочла эти вопросы не трогать[215]. Проблема исторической цены преступлений советской власти (террора, массовых репрессий, бесчеловечной растраты человеческих жизней в «мирное» время и во время почти непрерывных войн[216], прежде всего в 1939–1945 годах) была благополучно вытеснена и забыта.

Но точно так же без этической оценки остается и множество других общественно значимых событий, связанных с насилием, таких как расстрел парламента в 1993 году, обе чеченские войны, атмосфера террора на Северном Кавказе во время «контртеррористической операции», неправедные судебные процессы, имитация выборов и т. п. Получается, что «способность суждения»[217] или вынесения моральной оценки важнейшим обстоятельствам коллективной жизни, связанным с безопасностью частного, индивидуального существования, отражает степень дееспособности «общества»[218], его интеллектуальный потенциал, средства концептуализации, а они, в свою очередь, что очевидно, зависят от характера его социальной организации.

Сегодня словоряд «мораль» («нравственность» и производные от них) употребим в речи лишь высших чиновников и депутатов, а также иерархов Русской православной церкви, приравненных к ним по статусу, назначению и обслуживанию управлением администрации президента. Здесь «мораль» (апелляция к «моральным ценностям») означает лишь ужесточение контроля в сфере социализации молодежи, ограничение прав человека (сферы субъективности), деятельности оппозиционных политиков, писателей, содержания СМИ и прочее (то же, впрочем, и в массовом сознании[219]), но сам по себе контекст высказываний не содержит ничего, что связывалось бы с идеей этической рационализации повседневной жизни и, соответственно, практик методического самоконтроля. В этом плане представления о морали (все равно – светских ли, духовных ли функционеров или большей части населения, принявшего официозный язык власти как часть конструкции реальности) не выходят за рамки требований запретительных мер и дополнительных ограничений, прежде всего по отношению к группам, настроенным либерально, а значит – критически по отношению к авторитарному режиму и поддерживающей его церкви[220]. Следование «общепринятым моральным нормам» и «национальным традициям» в данной ситуации означает внешний социальный конформизм, требование придерживаться правил обрядоверия.

К подобному словоблудию кремлевских политиков (заклинаниям о защите общественной морали, физического и духовного здоровья нации / народа), сохранения национального генофонда и тому подобного большая часть россиян относится с равнодушием, как и к любой пропагандистской риторике власти. Пропуская мимо ушей соответствующие пассажи, население тем не менее одобряет принятие строгих мер против «не своих», то есть покушающихся на сложившийся порядок. Поддерживается, например, введение цензуры в СМИ и интернете, несоразмерно жестокий приговор «Пусси Райот», репрессии в отношении НКО или законы против «оскорбления чувств верующих», однако, люди решительно возражают против применения к ним самим практики государственного регулирования их собственной частной жизни[221].

По существу, моральная тематика никогда не была в поле внимания российского общества.

Своеобразие российской ситуации с «моралью» состоит в том, что прежние, досоветские блюстители традиционных нравов были не отделены от сословного порядка, а это значит, что сами этические представления не могли подвергаться генерализации и универсализации[222]. К абсолютному большинству населения это понятие или система представлений вообще не имела отношения[223], поскольку ни о какой «морали» или свободе воли не могло идти и речи вплоть до середины 60-х годов XIX века, потому что крепостное право оставляло крестьянина в полной личной зависимости от его владельца, включая место жительства, род занятий, выбор брачного партнера и т. п. Крепостные гаремы, эксплуатация, унижение и прочие особенности этого образа жизни налагали свою неизгладимую печать не только на самих крестьян, но и на сознание крепостников, чиновников и все остальные категории населения. Положение казенных крестьян или купечества, казаков, мещан, безусловно, существенно отличалось от положения крепостных, но и тут уровень нравственного сознания не поднимался над рутиной традиционного уклада или простого безальтернативного воспроизводства жизни. Только в ходе процессов модернизации (последняя четверть XIX века) моральные нормы стали теоретически дифференцироваться, отделяться от традиционных предписаний поведения и стандартов идентификации – дворянских, купечески-мещанских, крестьянских или чиновничьих, хотя поддержание «благонравия» осуществлялось по-прежнему: исправником и духовенством или через мнение «света» («хорошего общества»). Тончайший слой разночинской или интеллигентской столичной публики (даже на переломе веков его можно оценить лишь как 0,002–0,1 % от всего населения), конечно, уже представлял собой разновидность носителей возникающей в тот момент общей европейской модерной культуры, заметно диссонировавшей со всем косным и малоподвижным российским социумом. Не случайно процессы модернизации в России воспринимались как крах сложившегося порядка, а сама возникающая субъективистская культура как «декадентство» (то есть как закат и разложение, хотя позже она будет названа Серебряным веком).

Этот болезненный отрыв модерности от традиционализма предопределил всю тематику «великой русской литературы» и искусства, от А. Островского, Л. Толстого и А. Чехова до А. Блока, Саши Черного и акмеистов. Только в этом узком диапазоне заимствованных из Европы идей и смысловых форм («просвещения», «гуманизма», «человечности») и складывалась проблематика русской «морали», точнее – еще только тоски по моральности, по «правильному» или «настоящему человеку», освобожденному от мертвых прописей религии, от лицемерия общества, от исторически предопределенной провинциальности и т. п. Соответственно, сюжеты в русском романе и повести последней трети XIX – начале ХХ века определяются конфликтом жесткости старых и слабости новых социальных ролей: доминируют темы лицемерия (как в «Господах Головлевых» Салтыкова-Щедрина), адюльтера и женской эмансипации (или иначе – свободной любви), просвещения без социальной ответственности, скуки (как отсутствия общества, дефицита признания или адекватной социальной гратификации), равнодушия, наслаждения в безумии (выход за рамки общепринятой нормальности – например, в «Черном монахе» Чехова), греха, вины, смерти, границ социального статуса или эрозии социальных барьеров, жесткости ролевых предписаний, и, наконец, самое позднее – моральности межэтнических отношений[224].

На формирование этого пласта сознания указывает появление слова «нравственность», содержащее семантический компонент абстрактности качества, обобщенности понятия, отделенности его от этнографических «нравов» и обычаев, воспринимаемых как специфически партикуляристские регуляции коллективного поведения («этоса» в античном или средневековом значении слова). Возникновение такого понятия (представлений) означает, что происходит распад самой традиции (изначальной слитности субъективных и коллективных значений действия, техники социализации и воспроизводства поведения): образец действия отделяется от ситуации и актуального процесса поведения. Это означает отделение действующего от социальных норм, от нормативной системы группы или института, являющегося внешней инстанцией социального контроля и гратификации. Таким образом, происходит не только выделение и умножение социальных ролей: помимо самого актора появляются воспитатель или учитель, следящий за поведением (контролер), хранитель образца (памяти или записей обобщенных норм), но и разделение самой реальности на различные сферы или модальные плоскости восприятия, выбора средств действия, суждения, оценки и т. п. Такого рода элементы социальной и культурной дифференциации предполагают дальнейшую специализацию ролей – формального обучения (гимназия, университет) и социализации, с одной стороны, и поддержания образца, контроля над поведением (публичная репутация, реноме, авторитет) – с другой. В отличие от примитивных социумов или традиционных сельских сообществ, где обучение (социализация) происходит «от лица к лицу», от отца к сыну или от матери к дочери, в ходе повседневного проживания или рутинной хозяйственной деятельности (принцип «делай как я», «так исстари повелось», «не нам менять» и т. п.), в модернизирующемся социуме появляются специализированные фигуры и социальные роли, репрезентирующие интересы и идейные представления других социальных групп и институтов. Другими словами, единый космос традиционного социума распадается на отдельные социокультурные сферы, стремящиеся к автономности. Это еще не позволяет говорить о «морали» в современном смысле (в принятом смысловом значении), но дает основания для отслеживания процессов внутренней социальной дифференциации (усложнения системы социальных отношений, социально-ролевой и групповой структуры).

На ранней стадии этих процессов возможным оказывается лишь внешний социальный контроль и принуждение к соблюдению групповых норм и порядков, здесь еще нельзя ничего сказать о том, в какой степени эти нормы интернализованы субъектом и стали частью структуры его личности. Здесь нет ничего специфически русского, точно такие же процессы, но только значительно раньше протекали и в других странах запаздывающей модернизации[225].

Сфера эстетического в России оказалось единственным смысловым пространством, где можно было искать и находить аналоги и тематизации моральных коллизий и драм модернизирующегося европейского общества. И дело здесь не только в той роли, которую в России играет литература и искусство, или в отсутствии специальных групп, функцией которых была бы этическая рационализация повседневной жизни и чей авторитет общество готово было бы признать. На этом месте мне придется остановиться, чтобы сделать несколько методологических пояснений, касающихся функциональной роли российских представлений о «Западе».

Неизбежное (при социологическом анализе российской действительности) появление оппозиций или конструкций «Россия – Запад» часто служит поводом для поверхностной критики самого способа социологического описания и интерпретации социальных процессов в России (упреки в «идеализации Запада», рассуждения, что «Запада» как такового нет и т. п.)[226]. Использование обобщенной модели стран, завершивших процессы модернизации, как системы координат для описания российских явлений может объясняться не только непроясненностью концептуальных установок, методологической наивностью или идеологической предвзятостью социологов. Для нас (меня и моих коллег) давно понятно, что «Запад» – это понятийный конструкт (имеющий статус трансцендентальной предпосылки), а не описание конкретных обществ европейских стран, что это весьма условное образование, не обладающее иным статусом реальности, кроме модальности методологических сравнений[227]. Обычно критики этой оппозиции не понимают или не принимают во внимание, что для общества запаздывающей (незавершенной или в принципе не могущей быть завершенной) модернизации такое сопоставление культурно предзадано и обосновано, что оно конститутивно для национального самосознания и национальной идентичности и составляет одно из важнейших, можно даже сказать – принципиальных, течений в русском мышлении[228]. Целый ряд ценностных представлений, базовых мифов и идеологем, образующих силовые линии русской культуры (философии, литературы, искусства, политики), сложившихся в XIX веке после войны с Наполеоном, не могут быть выражены иначе, чем с помощью референции к условному «Западу». Благодаря артикулированной таким образом ценностной позиции становятся возможным объективации тех элементов социальных взаимодействий, которые либо особо не маркированы, поскольку они редки или незначимы, либо вообще представлены в модальности «значимого отсутствия», как элемент негативной групповой идентификации или идеологического проекта, желаемого будущего. Можно сказать, что заданная таким образом ценностная позиция позволяет высветить в темной, смутной и непроясненной социальной действительности значимые обстоятельства, подлежащие анализу и интерпретации.

Другого способа артикулировать многие сложные понятия и представления, в том числе моральные или политические (более сложные, нежели социальные формы и отношения в окружающей говорящего действительности), кроме как соотнести их с «чужой» жизнью, выступающей как образец уже достигнутого и как средство осмысления разрыва (собственной «неразвитости», «отсталости», «ненормальности») нет: подобным понятиям не соответствует практика взаимодействий ни одной из реально существующих групп российского общества. Что вовсе не означает их полного отсутствия или нереальности подобных ментальных образований – они наличествуют, но в иной модальности: модальности моральных, политических или социальных «проектов», мечтаний, стремлений, иногда – утопий, ценностных ориентиров, выдвигаемых самыми разными элитными группами, а также элементов их групповой идентичности.

Такая риторическая или ментальная фигура сознания позволяет (предоставляет интеллектуальные и семантические средства) артикулировать те смыслы и значения, которые в повседневной реальности российской жизни присутствуют в самой слабой концентрации, скорее как намек на возможность в будущем развернуть их, как то, что должно быть, но пока отсутствует, а не как действительные и значимые структуры взаимодействия, формы социальной жизни. Поэтому они сохраняют «условную модальность» («как если бы…»), с одной стороны, и «негативность по отношению к любым типам социальных образований» – с другой, «фиксируют уровень достигнутой культуры для части целого (населения, общества, народа) и выступают в качестве залога обеспечения этого уровня в будущем для всех»[229]. Иными словами, моральная тематика, как и прочие проблемы «недомодернизированного состояния», могут обсуждаться или осмысляться исключительно в условном плане сопоставления с моделью более развитых социальных форм (в рамках фикционального или «игрового пространства», если вспомнить понятие «игры» у Левады). «Запад» служит «проявителем» (воображаемым зрителем, оценщиком) соответствующих ценностных значений.

Таким образом, ценностная (и риторическая) фигура «Запад» и ее элементы и производные являются не столько содержательными утверждениями о тех или иных реалиях обществ и культуры европейских стран, сколько условием и предпосылкой для обсуждения зон социальной и культурной фрустрации российского общества и его социальной истории. Но цена такого способа осмысления оказывается в исторической перспективе слишком высокой: это не только «литературоцентризм» или «утопизм» российской интеллигенции, но и слабость и незначимость практической работы (в том числе политической или гражданской). При таком подходе социальная реальность предстает преимущественно в виде больших целостностей («власть», «интеллигенция», «народ» или «общество» и т. п.), что часто блокирует возможности более сложного, дифференцированного и эмпирически подтверждаемого наблюдения, подавляет внимание к тому, что «есть» («на самом деле»), но лишено ценностного наполнения, и сковывает мысль слепой приверженностью идеологическим убеждениям и ценностным пристрастиям.

Дискредитация духовенства (неприятия его из-за присущего попам агрессивного невежества и консерватизма, враждебности просвещению) в интеллигентской среде, ставшей агентом модерности, радикально развела проблематику модернизации и морали общества (возможности его гуманизации), что, в частности, обернулось апологией и фасцинацией насилия как средства социального изменения (причем в его самом крайнем варианте). Осмыслить последствия этого не так просто. Недостаточно лишь констатировать низкий уровень морального сознания российского общества (что стало общим местом). Речь должна идти о том, что сохранение чисто эстетических возможностей обсуждения этих вопросов (в литературной или какой-то другой изобразительно-экспрессивной форме – кино, театра, живописи, перформанса и т. п.) блокирует появление более рафинированных интеллектуальных средств рационализации проблематики. Об этих затруднениях свидетельствует отсутствие специальных социальных ролей и институтов, которые должны были бы тематизировать и прорабатывать моральные коллизии, поддерживая тем самым необходимый уровень рефлексии над типовыми конфликтами такого рода, а значит – делать их решение доступным для массовой социализации.

В современном (модерном) обществе таким образованием (социокультурным институтом поддержания морали) является прежде всего сфера публичности, «общественности» (Öffentlichkeit, как ее описал в свое время Ю. Хабермас), общественного мнения, немыслимого без СМИ и опирающегося на них, а ее составными частями или агентами выступают не только традиционные институты – церковь (по-прежнему сохраняющая свою функциональную роль для определенных групп населения, с ее рациональной проработки греховности и ответственности – исповедью, проповедью, но вместе с тем использующая и все новые технологии и возможности удержания своего влияния), монашество, религиозные школы, теология, оказывающая существенное влияние на публицистику и саму публичную сферу, но и светские институты: прежде всего – университеты, а также наука (в ее внешней стороне, обращенной к публике, обществу, к СМИ, то есть выдающей результаты своих рационализаций и тем самым влияющей на структуры мышления и знания, сами интерпретации реальности и ее конструкций). Особая роль (моральных консультантов или арбитров, замещающих традиционных исповедников и священников в качестве супер-эго) здесь падает на врачей, в меньшей степени – на учителей, сохраняющих еще в своем образе следы авторитета носителей знания и культуры (хотя и подвергшегося в сильнейшей степени эрозии и десакрализации), в последние годы – на появившихся психоаналитиков.

Однако преимущественное значение здесь все-таки получают именно публичные интеллектуалы и моральные авторитеты (философы, писатели, публицисты, деятели культуры), а также люди, занимающихся благотворительностью и заслужившие доверие общества (представители гражданского общества, самоорганизации общества). Их функция – не социальный контроль или образец действия, а лишь подкрепление или удостоверение возможного выбора, который предстоит делать самому действующему. В этом плане собственно религиозные мыслители и теологи – профессионалы этической софистики и диалектики – входят в качестве важнейших фигур на публичную сцену общества, но не обладают уже монополией на суждение и квалификацию поведения или проблематики (на что сегодня самым агрессивным образом претендует РПЦ, но об этом ниже)[230].

Важно подчеркнуть, что надстраивающаяся над традиционными институтами социального контроля современная сфера морали (публичности) лишена моноцентричности, а значит, и претензий на монопольное влияние и жесткость своих санкций. Другими словами, модернизационные процессы, выражающиеся в интенсивной социальной дифференциации (автономизации и специализации различных социальных сфер и систем действия), сильнейшим образом влияют на структуру личности современного человека, ослабляя значимость внешнего социального контроля (репрессивность контроля отдельных групп или институтов, с которыми он себя отождествляет или к которым принадлежит) и усиливая механизмы субъективной самоорганизации, самостоятельного выбора стратегии и тактики действия, индивидуальную ответственность за собственные решения и поступки. Такое положение вещей порождает увеличение контингента растерянных, фрустрированных, одиноких, дезадаптированных или депрессивных, маргинализованных людей, нуждающихся в специальной помощи и профилактике неврозов и суицида, но в целом увеличивает потенциал терпимости, гуманности и социально-правовой защиты большинства, осознанной гражданской солидарности и понимания[231].

В отличие от церкви, религиозных организаций в западных странах (кроме, может быть, Польши и Ирландии), где они отделены от государства, а потому вынуждены полагаться лишь на силу собственного авторитета и значимость своего влияния, РПЦ МП не имеет опыта интеллектуального диалога с обществом[232]. Слабость РПЦ проявляется в том, что она недееспособна без государства: она вынуждена постоянно обращаться к государственным средствам насилия и принуждения для того, чтобы провести в жизнь какие-то из важнейших своих планов, реализовать ведомственные, церковно-политические цели (получить доступ к преподаванию вероучения в школах, заткнуть рот своим критикам, получить льготное или внебюджетное государственное материальное обеспечение и финансирование своих мероприятий, выклянчивать налоговые привилегии, здания, земли и пр.), прикрывая «моральными» соображениями вполне материальные, земные интересы владения, алчности, властолюбия. В этом отношении никакие соображения приличия и нравственные сдержки не работают – ни проповедь нестяжательства, смирения, отказа от земных ценностей, как показывает опыт поведения ведомства в целом или отдельных иерархов, включая и самого патриарха Кирилла. Можно отобрать школу, здание детской больницы, консерватории, музея, галереи, принадлежавшие до революции церкви, и не чувствовать при этом никаких моральных сомнений, поскольку все это оправдано заботой о духовности и нравственности народа. Тем самым лицемерная апелляция к морали превращается в систему нормативного социального контроля.

Вместе с катастрофой 1917 года, революцией, Гражданской войной, красным и белым террором, эмиграцией, национализациями и экспроприациями разного рода, классовыми чистками, коллективизацией, голодом, сталинскими репрессиями и тому подобным беззаконием и произволом коммунистического государства проблематика морали ушла из сознания советского населения.

К настоящему времени она вообще потеряла какой-либо смысл, поскольку российское население не понимает, что за этим стоит, хотя смутное ощущение неблагополучия время от времени проступает в данных массовых опросов[233]. Ни той духовной работы, которую вели католики в своих странах на протяжении последнего столетия, ни тем более практики протестантской этической рационализации жизни в России не было, что в своем роде «облегчило» процессы опустошения и деморализации населения, распространения лагерных нравов, внутреннего одичания во время советского массового террора и последующих десятилетий. Какое-то, причем довольно долгое время (конец 1920-х – начало 1950-х годов) человек был поставлен в такие условия, в которых в принципе нельзя говорить о «морали» – любой выбор в условиях массовых репрессий и атмосфере террора был аморален, поскольку субъективно детерминированное нравственное действие влекло за собой конфликт действующего со своим окружением, а значит, и угрозу репрессий или предательства по отношению к кому-либо из близких. За вольную или невольную нелояльность, тем более внутреннее сопротивление советской системе или выпадение из нее, наказывался не только сам действующий, но и его семья, коллеги, друзья и знакомые, а часто и посторонние люди. Принудительная коллективная ответственность уничтожила проблематику морали (как целой области культуры и определяемой ею социальной организации), что, соответственно, имело следствием разрушение структуры личности сложного типа и ее последующее исчезновение как социального феномена (хотя, разумеется, уникальные примеры человеческой порядочности всегда можно привести)[234]. Дело не в недостаточном присутствии или дефектах российских религиозных институтов, не в недостатках мирского служения РПЦ, а в подавлении самой этой проблематики в массовом сознании, ее отсутствии, стерилизации запроса на нее. Символические дефициты такого плана, ощущаемые немногими людьми еще в советское время, компенсировались (в поздние брежневские годы с мумификацией выморочной коммунистической идеологии) суррогатами православного неофитства, оккультизмом, йогой, восточной философией, сыроедением и т. п.[235] После краха СССР и снятия идеологических запретов обрядоверие и магия, суеверия банализировались и стали масскультурным явлением (от раннего Кашпировского до назойливых нынешних телевизионных передач об экстрасенсах, ясновидящих и т. п.), а агрессивная или демонстративная религиозная идентификация – наиболее характерным способом нравственного самоутверждения и самоудовлетворения. Роль религии здесь очень важна, но вовсе не в том плане, в каком об этом рассуждают церковники, утверждая, что именно религия является источником морали.

Дискредитированная большевиками и практикой террора советской власти («морально то, что соответствует классовым интересам пролетариата», то есть самой власти), эта тематика всерьез не обсуждалась ни советской интеллигенцией[236], ни постсоветской публикой, довольствующейся глянцевым гламуром и формульной литературой. Она и не могла обсуждаться, поскольку даже «продвинутая» часть российского общества не дотягивалась до того уровня, когда эти проблемы могли быть осознаны[237].

Мораль у нас обычно путают с этикой как учением о добродетельной жизни. Но суть этих проблем (вопросов морали) совсем не в том, чтобы представить аудитории то или иное изложение рекомендуемых норм поведения и предписаний «как жить». Как раз наоборот. Сама проблема морали выросла из осмысления границ насилия и произвола, из необходимости понять, чем, какими средствами может быть ограничен деспотизм абсолютного самовластия. А это значит, что в отличие от традиционной тематики «доброго правления» (воспитания суверенного, но просвещенного автократора), здесь упор делается на солидарных действиях подданных, не могущих уступить узурпатору свои права, не потеряв часть своего достоинства (утратить образ человека как подобия Бога – мотив, введенный в политическую философию морали прежде всего Дж. Локком).

Необходимость дать ответ на эти вопросы проистекает из логики развертывания проблемных узлов политической философии. После макиавеллиевского анализа прагматизма, необходимого для государя, так или иначе освободившегося от сакрального характера власти или утратившего его, и гоббсовской идеи делегирования (в порядке самоограничения) населением суверенных прав государю, становящегося таким образом гарантом тотального порядка и безопасности в государстве и только отсюда получающего свою легитимность, неизбежно встал вопрос о том, где пределы суверенитета власти, чем можно, а значит, должно и следует ограничить абсолютную власть, где гарантии от превращения «доброго правителя» в «тирана» и «деспота» (в духе «Аллегории доброго правления» Амброджо Лоренцетти).

Мыслители XVII–XVIII веков нашли ответ: в «нравах», обычаях подданных (morals[238]). С. Пуфендорф, Дж. Локк (последний особенно много сделал в этом плане) развили эту идею в теорию «естественного права», естественных, то есть прирожденных, присущих самой природе человека, не социальных, а потому не могущих быть отмененными или не признаваемыми, а значит, упраздненными, неотчуждаемых прав человека (в его качестве поданного или позднее – гражданина). Но Т. Гоббс, Ш. Монтескье, Дж. Локк, Ж. Руссо внесли в эту концепцию еще некоторые смысловые компоненты: естественное право как барьер против узурпации власти и беспричинного насилия они усилили принципом разделения властей, что должно было служить средством минимизации опасности узурпации власти (благодаря взаимному ограничению властных институтов) и необходимым минимумом солидарности в виде общественного договора граждан и государства. Границы произвола очерчивались признанием неотчуждаемых прав человека, а именно: права на жизнь, на свободу, здоровье, собственность, и в некоторых случаях, помимо уже перечисленных сдержек, сюда вводилась еще идея справедливого (независимого) суда. Позднее они были положены в основу американской, а затем и других западных конституций. Таким образом, понятие получило еще и социальный, политический (конструктивный) смысл, теряя вместе с тем связь с семантикой традиционных нравов, социальной или территориальной локализацией, «этнографичностью» и приобретая гораздо более общий, обобщенный, метафорический характер, что, собственно, и стимулировало процессы универсализации моральных представлений.

Философская фикция «естественных прав» или морали была в какой-то части реализована в законодательстве и других публичных и государственных институтах демократии. «Правовое государство» выросло из «нравов» городских обывателей и опиралось на моральную оценку власти и законов. Наиболее завершенный вид эти философские идеи (моральные основания политики и права) нашли в изложении И. Канта[239]. Из его трактовки этих вопросов следовало, что нормы закона, не опирающиеся на «нравы» или не соответствующие моральным представлениям (принимающим в данном случае форму идеи «справедливости»), воспринимаются в современном обществе как непродуктивные и неэффективные[240]. Но вместе с тем нет сомнения, что значительная часть законов всегда отражает интересы господствующих групп («октроированное право»), однако их роль в современном обществе по мере усиления представительной демократии отчасти ослабевает под влиянием других интересов, трансформируется с течением времени из-за множества компромиссов и внутренних соглашений различных партий и социальных сил, превращаясь в конце концов в «пактированное право».

Как и другие институты модерного социума (искусство, история, наука, нуклеарная семья, школа, фабрика, массовые коммуникации и т. п.), мораль – своеобразный продукт западного мышления Нового времени, родившийся из переклички философов, мыслителей, теологов, историков и литераторов из разных стран Европы. Этот круг проблем окрашен чисто европейскими коллизиями и историческими примерами. Мораль – результат секуляризации традиционного христианского миропорядка и эмансипации отдельных сфер знания и норм внутри иерархического, сословного или кастового социума. В этом плане «мораль» остается ограниченной пространством европейской, христианской по своему генезису, культуры. (Если бы в русском языке существовали артикли, то перед словом «мораль» надо было бы ставить определенный артикль, как в английском или немецком языке.) Но общность происхождения не означает единства форм или смысловых структур[241]. Безусловно, можно найти множество функциональных аналогов «морали» как систем этической регуляции в других больших цивилизационных или культурных ареалах, таких как конфуцианская этика поведения и взаимодействия с людьми из разных сословий или слоев в Китае либо индуистская система правил кастового поведения в Индии и т. п. Но все это будут именно аналогии соответствующих функциональных образований (норм, ценностей, принципов). Вытекающие из них формулы рациональности (соединение идей и социальных интересов, то есть требований, вытекающих из отношений господства, производства и распределения, коммуникации и тому подобного, определяющих практическое приложение моральных постулатов) будут иметь совершенно отличную от европейской содержательную архитектуру смыслов и референций, другую метафизику. А это, в свою очередь, означает, что связанные с ними внешние институциональные формы социальных организаций или групп, которые принимают на себя задачу поддержания этической регуляции социальных отношений, их рационализацию (систематизацию и проработку, связь с другими институтами – структурами господства, семьи, экономики, права и пр.), будут существенно различаться.

В этом плане утверждение, что в любом социуме можно обнаружить все компоненты структурно-функциональной парадигмы (в том числе и мораль), верно лишь с учетом высокой степени генерализации типологических сравнений. Но такие суждения оказываются малопродуктивным, когда мы обращаемся к анализу и описанию конкретной страны и ее истории. Общая теория имеет границы адекватности (ее нельзя использовать для непосредственного применения к задачам эмпирического исследования, ее назначение – соединение теорий среднего уровня, относящихся к отдельным предметным регионам). Поэтому бессмысленно пускаться в эмпирическое изучение «морали» или ее институциональных аналогов, не описывая источников моральных представлений, социальных групп, поставивших себе задачу внесения морали в неморальное пространство повседневности, систематизации типовых конфликтов или коллизий, возникающих у акторов из разных функциональных подсистем, и чье положение в обществе зиждется именно на признании обществом их в качестве приоритетных или даже единственных «специалистов» в этой области (жрецов, священников, монахов, «культурных» лидеров, которым СМИ выдали ярлык «совести нации», и других общественных персонажей, воспринимаемых в качестве безупречных иллюстраций морального поведения).

Более плодотворным видится подход, предлагаемый и реализованный М. Вебером в предметной социологии, который дал поражающие воображение примеры исследования влияния высокорафинированных этических учений, порожденных мировыми религиями и отдельными сектами, на повседневную жизнь в таких сферах, как право и господство, музыка и секс, экономика и социальная стратификация и т. п.

Это соображение об укорененности «морали» в смысловых коллизиях именно европейской культуры, особенности ее генезиса следует учитывать и при дальнейшем анализе логической структуры моральных представлений (главным образом, при описании социальной организации общественного контроля). Сам по себе подобный «учет» должен исходить из понимания тех ограничений, которыми могут характеризоваться этические аналоги морали в других ареалах. Но для нас в данном случае важнее подчеркнуть, что сами понятия – мораль, свобода, справедливость, собственность – оказывались символическими структурами (трансцендентальными категориями, ценностями), соединявшими существование индивида (его семьи, группы) с образованиями более высокого уровня социальности: с локальным или региональным сообществом (городом, землей) или с «народом» как гражданской (а не этнической) общностью, нацией и, наконец, с обеспечивающими их государственными институтами. Последнее предполагает дополнение этой идеи включением сюда исторических представлений о происхождении национальной общности, то есть наполняет это символическое образование конкретными примерами событий, оказывающихся основанием коллективных ритуалов воспроизводства «общей памяти».

Именно мораль (нравы) соединяет групповые интересы и идеалы, ставя пределы для целерационального действия (инструментализма индивидуального произвола). Именно из внутренних ограничений субъективной активности рамками «общего блага» и рождается тот дух солидарности, который лежит в основе западноевропейской демократии. Характерно, что основатели американской демократии, авторы ее Конституции, были по сути именно моралистами, идеалистами, видящими Конституцию как проективную структуру государства, результаты которой должны проявиться лишь в будущем. Они закладывали основы общественного порядка прежде всего для своего потомства, для обеспечения его свободы, безопасности, спокойствия и благополучия (но одновременно – видели в ней пример, образец решения проблем всего человечества).

Роль религии (но не церкви) здесь, несомненно, очень важна: именно религия предполагает соотнесение обыденного поведения с планом символическим. Исторически она первая дает образец сочетания значений, имеющих трансцендентный характер (то есть лежащих вне практических интересов и норм регуляции социальных групп), с практическими вопросами материального обеспечения и взаимодействия с другими акторами. Однако в российской ситуации церковь, я имею в виду прежде всего РПЦ как социальный институт, стремится узурпировать право на такое регулирование самих разнородных посредников (частных, групповых и институциональных представлений). Религиозность (метафизический, трансцендентный уровень символов) не является непременным условием возникновения и значимости морали как системы внутренней регуляции, возникновения внутренних императивов социального контроля, генерализованных и интернализованных в процессах социализации. Социологический, культурологический, философский и даже в ряде случаев теологический (Т. Альтицер) анализ источников морали уже в ХХ веке освободился от непременной связи с христианством. Изучение различных религий и метафизических систем за пределами Европы дало множество свидетельств функционирования этических представлений, не связанных с монотеизмом (буддизм, индуизм и др.) или даже вообще с религией (конфуцианство). Трансцендентальность соединения собственной активности и общественной солидарности (как основа внутреннего самоконтроля и мотивации действия) могла происходить и другими способами, предполагать иные, уже секулярные основания морали («безрелигиозное христианство»). Важно лишь, что составные части этических систем всегда были гетерогенными («двумирными») структурами соотнесения, синтез которых имел форму логического, модального шарнира или метафорического соединения общезначимых предписаний и субъективной воли. Это, в принципе, так, хотя для понимания генезиса современной морали, включая и ее рецепцию в странах запаздывающей модернизации, христианские истоки морали имеют первостепенное значение[242].

Таким образом, мораль представляет тот уровень само собой разумеющейся, социальной, бесспорной регуляции, когда люди не спрашивают почему и как. Это совокупность конвенциональных норм, которая определяет ориентированность и границы такого поведения и отношений людей между собой, с властью, с другими институциями и группами, социальными организациями, несомненность правил поведения. Но, в отличие от традиции, обычая, глухих привычек, санкционирующих поведение через отнесение к «всегда так было», в лучшем случае – к содержанию предания, легенде, мифу, и поэтому сопровождаемых безусловным ограничением «изменять нельзя», следует «держаться заведенного порядка», «не нам менять то, что было», моральная регуляция включает в себя соотнесение с генерализованным уровнем общих значений: идеей общего блага и «высших интересов».

Понятие общего блага предполагает такие ценности, в которых заинтересованы «все», которые распространяются на всех, а значит, не вступают в конкуренцию или в противоречие с частными интересами и представлениями. Они не образуют поля игры с нулевой суммой, при которой одни выигрывают, а другие теряют или проигрывают. Другими словами, общее благо – это такой тип ценностно-рационального действия, которое увеличивает совокупный баланс приобретений: безопасности, удовлетворенности жизнью, заботы о других, солидарности и достоинства отдельных индивидов и всех членов вместе. Примером такого блага может служить «национальное государство», проводящее политику защиты национальной культуры, повышения уровня массового образования, медицины, солидарности поколений, или правозащитные, гражданские организации, или любые формы благотворительности, общественной самоорганизации (например, НКО), не направленные против интересов других групп.

Этот уровень регуляции может быть (содержательно) легитимирован и обоснован самым разным образом: религиозно – через рационализацию божественных заповедей и предписаний (то есть трансцендентно), либо светски и метафизически – какой-то рациональной этикой или идеологией спасения или, допустим, сословно – честью и достоинством особой группы (в ее отличии от других групп). Но мораль современного (модерного) общества в данном случае апеллирует к идее (ценностям) «общего блага», не блага частных существований, а именно: блага для всех (!), а потому идеального (обобщенного), высокого, внеповседневного «высшего интереса» «всех», «общества». Понятая таким образом мораль (регулятивная система) является предпосылкой самоконституирования общества (society, Gesellschaft) как системы социальных взаимоотношений, основанных на солидарности и взаимных интересах (то есть не имеющих и не предполагающих отношений господства!).

Безусловно, система власти (господства) является непременной частью системы социума в целом, но было бы ошибкой (очень распространенной в посттоталитарных и авторитарных странах) отождествлять социум и общество (тем более государство и общество) как специфический тип социальной структуры. Мораль в этом смысле является предпосылкой и условием формирования представительной системы власти (ограничения пределов суверенитета господства и предупреждения перерождения власти в деспотический произвол), с одной стороны, с другой – высшим, идеальным регулятивом деятельности бюрократии (условием ведомственной институционализации харизмы). «Общее благо» – это квинтэссенция этики служебного долга бюрократии, условие ее технического функционирования («без гнева и пристрастия»), строго формально и исключительно в рамках установленной компетенции чиновника[243].

В логическом, точнее, в методологическом смысле мораль является трансцендентальной смысловой структурой, соединяющей два плана значений: фактическое и должное (предписывающий план значений, соответственно, задает модальность возможного образца поведения как императив действия). Мораль представляет собой, таким образом, совокупность всегда более или менее рефлексированных образцов разрыва фактического и должного, что, в свою очередь, образует паттерн и мотив движения к более высокой норме общего, являющейся предпосылкой для последующей социальной дифференциации. Без минимального морального базиса процессы развития (автономизации, усложнения, структурно-функциональной дифференциации) просто невозможны. Мораль не может возникнуть в «простом», недифференцированном обществе. Она возникает только там, где формируются многосторонние связи отдельных людей, относительно независимых (автономных) социальных образований и групп, причем она возникает именно как принцип или норма согласования интересов и правил поведения.

Важным признаком такого состояния становится выделение специализированных структур и институтов, ответственных за согласование нормативных систем и обеспечивающих их поддержание (в некоторых случаях и контроль, по крайней мере, на начальных стадиях дифференциации) – сословие священников, исповедующих мирян и тем самым вводящих идею моральной калькуляции поступков исповедующегося, профессиональных психологов, врачей, в других случаях – муфтиев или кади и пр.

Идея «общего блага» (морали, основанной на идее общего блага) отличается от обычая или привычки тем, что она дает импульс социальной сублимации, самовозвышению, «томлению» по более высокому порядку, в отличие от совокупности механизмов понижающей адаптации как общераспространенной регулятивной базы в репрессивных режимах. (Последняя строится по известным схемам: «уши выше лба не растут», «плетью обуха не перешибешь», «минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь»[244].) Моральный комплекс представлений модерного общества принципиально расходится с идеологией патерналистской «заботы государства», признание которой сразу же вводит отношения неравноправия и зависимости[245].

Попытки вернуть церкви (в данном случае я имею в виду прежде всего православную церковь) ее прежнюю функцию институционального посредника между властью и моралью (нравами) общества несостоятельны по двум причинам: во‐первых, из-за культурной отсталости и архаичности самого православия как учения, его метафизики и богословия, неспособности нынешнего духовенства, в силу низкого уровня светского образования «персонала», отвечать запросам более образованного общества, по крайней мере, его средних и высших слоев (населения крупнейших мегаполисов, уже прошедшего определенные фазы модернизации и вестернизации). А во‐вторых, и это главное – РПЦ, став фактически государственной церковью, оказывается неавторитетной в качестве института миссионерства и проповедничества евангельского учения и образа жизни. Десятину мало кто из православных собирается вносить, пожертвования со стороны населения явно не соответствуют представлениям и аппетиту иерархии, православные телевизионные каналы имеют крайне незначительную аудиторию и т. п. Подозрения в лицемерии и ханжестве, стяжательстве, алчности не только высших иерархов (прежде всего патриарха Кирилла, оказавшегося в центре целой серии скандалов такого рода), но и рядовых батюшек, даже обвинения священников в педофилии остаются неустранимыми. Поэтому РПЦ, отвечая массовым запросам на инстанцию морального авторитета, может функционировать лишь как ведомство магических ритуалов, обрядоверия, поддержания ожиданий чуда и тому подобных мифологических структур массового сознания.

Подытоживая вышесказанное, я бы определил мораль как структуру смыслообразования, устанавливающую в зоне своей значимости осмысленные нормы поведения – взаимодействия с другими действующими лицами. Моральные принципы (сам механизм наделения смыслом разнородных фрагментов действительности, кажущихся иррациональными до тех пор, пока они не стали предметом смыслового синтеза) соединяют воедино некоторые содержательные идеи (включаемые в понятия общего блага) и групповые интересы, образуя ограниченное пространство возможности действия как должного. Таким образом, мораль — это особый тип рациональности, указывающий индивиду, как должны соотноситься обстоятельства конкретного действия с представлениями об общем благе и общих интересах членов общества. Этот тип рациональности значим наряду со многими другими типами, например инструментальной, целевой рациональности, наиболее полно представленной в экономическом поведении, в технике или когнитивной рациональности, институционализированной в форме науки, идеологической и религиозной и т. п.

Принципы морали не содержат конкретных предписаний, как следует вести себя в тех или иных ситуациях. Они представляют собой лишь общий алгоритм для субъективного выбора, то есть принцип решения дилеммы действия, поскольку действующий в современном обществе всегда стоит перед противоречивым набором мотивов поведения, обусловленным разными ценностными побуждениями индивида, его желаниями, стимулами, включенностью в разнородные групповые или институциональные отношения. Чем сложнее структура общества, то есть чем более многообразно ролевое поведение субъекта действия, обусловленного принадлежностью к различным социальным группам (и их гетерогенным культурным ресурсам), тем более актуальным и значимым оказывается принцип моральной самодетерминации поведения. «Мораль» (моральное поведение) поэтому – такая же структура синтетического (рефлексивного, игрового, по терминологии Левады) действия (суждения), что и другие формы или механизмы смыслообразования: тропы, ядерные метафоры научных теорий, религиозные идеи бога или метафизические постулаты, генерализованные ценности – доверие, любовь, справедливость, современность и пр. Мораль – это сложносоставное, закрытое (то есть внутренне ориентированное и организованное) социальное действие[246], в котором действующий субъективным образом (не «нормативно»!), без санкций угрозы наказания или, напротив, поощрения, соединяет в относительно непротиворечивое смысловое целое (проективную структуру собственного поведения, собственной жизни) императивы и нормы различных социальных институтов и групп, решая таким образом антиномии собственного выбора. Мораль в этом плане образует общее основание для органической интегрированности общества (в противоположность механической, принудительной – полицейско-бюрократической).

В отличие от других механизмов смыслообразования мораль конституирована всегда так, что она имеет бóльшую временную размерность, чем прочие ценности: моральные события субъективной жизни действующего соотносятся (должны соотноситься в соответствии с идеей морали) с воображаемой конструкцией целостности законченной, то есть прожитой жизни индивида. Можно сказать более категорично: только «мораль» предполагает регулятивную идею целостности личности, конституируемую от мыслимого конца ее жизни – смерти, образующей законченный сюжет прожитой жизни человека (возможную или воображаемую биографию), а значит, той точки, позиции, исходя из которой сам индивид может контролировать свое поведение и рассчитывать баланс добра и зла, произведенный им самим. Другим образом значения «целостности личности», к которой только и можно предъявлять претензии «отвечать за себя», не возникают. Мораль всегда предполагает «сильное Я» (развитую, рефлексирующую структуру личности), в отличие от крепостного, зависимого, патерналистского сознания или «слабого Я»).

Мораль (этим она отличается от всех разновидностей традиционной этики) – позднее культурное и социальное образование, выделяющееся из традиционного социума, возможное только в условиях интенсивно дифференцирующегося социума с выделяющимися специализированными зонами ролевого взаимодействия, особыми значениями и правилами жизни[247]. Поэтому проблематика морали – продукт тематизации прежде всего современного искусства (воображения) и религиозного мышления (религиозной философии) в условиях быстро развивающейся секуляризации.

Страны с представительской политической системой оказываются особенно чувствительными к проблематике морального поведения высших лиц государства, репрезентирующих ценности всего коллективного целого. В так называемых демократических странах (государствах с представительской системой формирования власти) отношение к моральной чистоплотности публичных фигур чрезвычайно трепетное и строгое. Дело не в общественном ханжестве (на которое любят ссылаться наши высокопоставленные циники: дескать, везде политика грязное дело, везде коррупция и всегда политики обманывают обывателей и лицемерят), а в понимании смысла самой процедуры селекции во власть и сути неформальных, не кодифицируемых законом, но общезначимых требований к человеку, выходящему на публичную сцену. Проблемы пургенизации политики – дело западных СМИ и публичных дискуссий по этому поводу. Система публичного контроля «морального облика» (личной порядочности, честности, соответствия потребительских расходов заявленным в налоговой декларации и т. п.) является крайне жестким фильтром для авторитарных демагогов и потенциальных деспотов. Расхождения между словами и поведением, на российский взгляд, в мелочах, не заслуживающих внимания, может служить тревожным индикатором неблагополучия, включающим систему общественного предупреждения об опасности[248]. Таковы примеры отставки американского министра труда из-за обвинения в найме нелегальной мигрантки в качестве домработницы, немецкого министра – из-за использования в частных целях служебной машины, скандалы с политиками из-за оплаты за счет казны авиабилетов при уходе в отпуск, отставка британского министра из-за хамски неуважительного тона по отношению к полицейскому, охраняющему вход в министерство, случаи ухода немецких министров из-за давнего плагиата в диссертации, не говоря уже о более существенных деликтах, вроде счета в иностранных банках (недавняя отставка французского министра) или лжи в официальных выступлениях. Другими словами, в старом споре социологов: что первично (что более значимо в системах объяснения социальной динамики) – культура, идеи, люди или социальные институты, ответом может быть лишь одно: констелляция некоторых из возникающих идей и вполне определенных интересов конкретных социальных групп может привести при благоприятном стечении обстоятельств к институционализации отмеченных и желаемых форм социального поведения и их последующему закреплению в общественном сознании. В этом плане границами индивидуальных моральных девиаций становятся институциональные рамки поведения. Они начинают играть роль нормативного каркаса общества. Сами по себе люди в истории не становятся лучше или хуже (мораль – это горизонт оценочных суждений, а не уровень качества людей), но нормативные системы, институционализируемые, то есть закрепляемые правом, общественным мнением, системой публичного контроля и рефлексии, несомненно, могут служить показателем цивилизованности тех или иных стран (субъективных представлений о социальном благополучии, удовлетворенности жизнью, безопасности, защищенности от насилия, доверии людей друг другу, терпимости, подавлении агрессии, альтруизме, солидарности и т. п.).

Ничего подобного указанной системе категориальных соответствий и общественных практик (западноевропейской морали Нового времени) Россия не знала в своей истории[249].

Крепостное состояние всех сословий (а не только крестьянства) по отношению к самодержавию не допускало идеи страхования от угрозы деспотизма – разделения властей. Архаические представления о власти (традиционный, сакральный характер самодержавного правителя и пирамида патримониальной бюрократии массового управления) предопределили не только длительное существование крепостничества, холуйство дворянства и аристократии, ничтожность ценности частной человеческой жизни, но и реинкарнацию крепостного сознания в советское время (и не только у колхозников!), вплоть до нынешних дней.

Недолгая, но интенсивная фаза модернизации конца XIX – начала XX века, последовавшая через поколение после реформ 1860-х годов, сопровождалась появлением общественно-политических движений и чем-то похожим на morals. Однако доминирующим в политике того времени все равно оставалось представление (явное, например, у П. Столыпина) о недопустимости политических компромиссов, механизмов согласования интересов, уступок со стороны самодержавия и продуктивности насилия как инструмента «правильной» организации отношений общества и власти. В этом плане формирование морали и, соответственно, появление «общества» в дореволюционной России разрушило основания для архаической государственной системы, не выдержавшей напряжений Первой мировой войны, войны нового, промышленного, массового типа. Вместе с тем остатки предшествующего, пусть слабого морального сознания, уже существовавшего в тончайших слоях новых классов самодеятельного населения в начале ХХ века (предпринимателей, людей свободных профессий, земства, интеллигенции), были стерты вместе с группами их носителей во время террора 1920-х и тем более 1930-х годов.

В массовом сознании понятия морали в этом смысле нет и сегодня. Что-то отдаленно напоминающее ее проявилось в ходе недавних демонстраций на проспекте Сахарова и Болотной площади, но и здесь оно слабо связано с императивом собственной активности. Отсутствие морали теснейшим образом обусловлено сознанием невозможности защитить и отстоять свои права, а без их институциональных гарантий не возникает чувства собственного достоинства, даже – понятия чести. Нельзя быть преисполненным чувства собственного достоинства и жить в условиях хронического состояния зависимости от государственной власти[250] (что не означает полного отсутствия чувства собственного достоинства в очень узком кругу людей, ограниченных нормами высококвалифицированных профессий, специальностей, но такое не распространяется за пределы социального фрагмента, зоны «игры» социально близких людей в левадовском смысле). Государственный патернализм[251], основа нынешнего социального порядка в России, не предполагает и не допускает каких-либо конвенций («общественного договора») населения и власти. Следы прежнего крепостного сознания проступают сегодня в отчуждении от политики или нежелании участвовать в ней, брать на себя соответствующие обязательства. Идея «общественного договора» в российских условиях никогда не существовала как реальная программа или основа для социального порядка, консенсуса, это – иллюзия или благодушный самообман либералов и технократических консультантов власти. Поэтому критика коррупции или неприличной нуворишевской роскоши высшего руководства страны (включая сведения о президентских или премьерских дворцах и яхтах или «шубохранилищах» их приближенных) практически не затрагивает массового отношения к тем или иным персонам во власти[252].

Таким образом, мы имеем дело с двойным набором причин моральной несостоятельности российского общества: первое – эффектом разложения морали (развращения) под действием репрессивных структур тоталитарного, а затем авторитарного и коррумпированного государства и, во‐вторых, неразвитостью, немодернизованностью низовых и провинциальных слоев и зон населения, «недоморалью» населения, сохранением полуразрушенного этического традиционализма, отсутствием универсалистских представлений. Соединяясь вместе, эти обстоятельства и производят такой эффект общей моральной несостоятельности российского общества. Кроме того, имеет смысл подчеркнуть этот момент, сохранение примитивности социальных отношений и самопонимания граждан, сниженного нравственного и интеллектуального уровня населения объективно полностью соответствует интересам и практике государственной бюрократии российского типа: простыми людьми, лишенными чести и достоинства, компетентности и знаний, легче командовать и управлять. Любая бюрократия, а бесконтрольная со стороны населения тем более, может функционировать, лишь постоянно и систематически упрощая и нивелируя имеющееся ценностное разнообразие, подгоняя «социальный материал» под общие положения своих инструкций. Аппарат нынешней власти охотно это делает, поскольку средств заставить его отвечать за свои решения и проводимую политику, за низкий уровень компетентности ни у населения, ни у самой верховной власти нет. Поэтому для обывателя есть лишь два варианта: подчиняться тому, что соответствует интересам правящей группировки, или обходить принятые бюрократией правила поведения.

Другими словами, «слабость» морального сознания российского общества (несостоятельность морали как структуры коллективных регуляций) связана с тем, что я называю «понижающим трансформатором», а Левада (более точно): «стратегией понижающей адаптации», необходимостью уживаться с произволом самодостаточной власти. Репрессивный и аморальный характер российского социума не есть сущность сама по себе, это не просто проявление злой воли или природной низости населения, их «естественного», прирожденного стремления к дисквалификации и унижению «других», а следствие более примитивного, чем само российское общество или, как минимум, продвинутые и образованные группы, устройства власти – государства, церкви, их стремления удержать коллективные представления подчиненных на доступном ей (властной элите) уровне. Аморализм есть результат систематического понижения, упрощения социальных отношений, вызванных приспособлением к архаической и примитивной системе господства.

2. Конец советской интеллигенции: последствия для массовой «морали»

Живи, но пребудь навсегда дураком!

Не блестяще… но как практично!

М. Е. Салтыков-Щедрин

С распадом советской системы закончилось существование двусмысленной интеллигентской культуры 1960–1980-х годов с ее специфическим сервилизмом и сопротивлением государственному насилию; именно она была держателем нормы гуманности в советском обществе. Интеллигентская культура отличалась своеобразной двойственной структурой: большая часть ее представителей занималась обслуживанием власти (подготовкой кадров, оправданием власти и ее политики, цензурой, технологическим обеспечением массового управления и т. п.). Однако, претендуя на значимые социальные позиции, интеллигенция настаивала на признании уважения к себе и известной автономии как обладательнице специальных знаний и умений. Перспективы отстаивания своей автономности от властей связаны были не с ее собственными достоинствами (идеализмом, совестливостью, гуманностью, ценностями, которыми она якобы руководствовалась), а с утилитаризмом использования ее знаний и компетенций. Если для начальства смысл интеллигентского существования заключался в безоговорочном обслуживании режима, то «для себя», для внутренней консолидации и поддержания групповой идентичности интеллигенции в ходу были представления о ее миссии посредничества между властью и народом, соответственно, защите бедных, просвещении как тех, так и других, ограничении властного произвола и, напротив, консультировании номенклатуры для обеспечения эффективности управления и решения поставленных властью задач. Без защиты этого своего статуса и признания со стороны власти значимости знаний, культуры, собственный авторитет интеллигенции сводился к нулю, то есть вся ее роль ограничивалась лишь функцией исполнения указаний начальства. Дело не в том, что определенная часть интеллигенции искренне и бескорыстно боролась за свободу духа, слова и мысли; дело в том, что за возможностью признания этих ценностей стоял вполне определенный корпоративный и социальный интерес: только при условии утверждения этих ценностей и компетенций в обществе (и усвоении этой мысли даже советским начальством) желаемый высокий социальный статус, авторитетность и престиж (вместе со всякого рода привилегиями, материальными благами, премиями и наградными цацками) мог быть достижим хотя бы для части интеллигенции. Поэтому наряду с искренним холопством интеллигенции, в ней всегда присутствовал периферийный слой носителей высокой культуры, потребность в «учителях жизни», сознание необходимости быть «совестью нации», как называли подобных персонажей, правда, обычно после их смерти. Благодаря этой двойственности интеллигентской культуры в обществе удавалось сохранять некоторое подобие моральных координат реальности, которые после ее ухода подверглись стремительной эрозии.

Советская интеллигентская культура возникла (одновременно с критикой «культа личности» Сталина) в качестве самообоснования репродуктивной бюрократии советского времени. Стимулами для осмысления опыта прошлого стала война, вина власти за поражения первых лет, за громадные потери и безжалостное растрачивание людей, сговор Сталина с Гитлером и тем самым – провоцирование войны, безответственность руководства на всех уровнях, стремление определить цену сохранения советской власти. Носителем этой культуры было не само военное поколение, а непосредственно следующее за ним, рожденное в 1930–1940-х годах. Лишь этот один слой производил «понимание» советской истории. Интеллигенция держалась лишь до тех пор, пока сохранялась советская власть, которая обеспечивала ее существование, а затем этот слой рассыпается, деградирует и интеллектуально, и морально, и исчезает, оставляя за собой пространство цинизма и недоразумения[253]. Распад государственной организации культуры и замещение ее массовой культурой привели к разрушению связей между центром и периферией, к изменениям в механизмах передачи образцов от «интерпретаторов» или носителей высокой культуры к реципиентам – зависимым в интеллектуальном и моральном плане потребительским группам. С крахом интеллигенции временно ослабла культура страха и памяти. Феноменальным выражением этого процесса оказался крах литературной культуры, организованной вокруг толстых литературных журналов[254], сокращение массового чтения (уменьшения числа читателей в стране), стремительная коммерциализация высшего образования, резкое усиление роли массовой коммуникации (увеличения числа средств массовой коммуникации – тонких иллюстрированных журналов – женских, мужских, подростковых, по интересам, развлекательных телевизионных каналов, радиостанций), экспансия массовой культуры, в которой доминантная роль принадлежала презентации потребительских ценностей и ориентаций. И, наконец, завершило этот период радикальных изменений появление интернета, снявшего в принципе проблему культурных и моральных авторитетов.

Следствием подобных изменений оказалась устойчивая тенденция к общей примитивизации общественной жизни и выход на общественную сцену людей, демонстрирующих особый стиль «успешной жизни» и циничного отношения к другим, к проигравшим[255]. Как показывают социологические исследования, определенное – и более проработанное – отношение к государственному насилию сохранилось лишь у тех, кто сознает опасность повторения репрессий, кто боится их. Лишь у них сохраняется историческая память о той эпохе и характере советской системы, так как они в состоянии учитывать исторические уроки; понятно, что это образованные, пусть даже и поверхностно образованные, группы, обладающие некоторыми интеллектуальными средствами рефлексии и культурными ресурсами; они более встревожены ситуацией в стране, более критически относятся к нынешней власти, понимая потенциал угрозы, исходящей от нее. Поэтому после ухода интеллигентской культуры, в образовавшейся пустоте идей и представлений о будущем, уже при Путине, в окружении которого особую роль играли бывшие сотрудники КГБ (родившиеся позже, в середине 1950-х – начале 1960-х годов, прошедшие социализацию в условиях брежневского безвременья, реакции и наступившей деморализации), в идеологической практике воцарился дух мстительного консерватизма, реванша и демонстрации наглой силы.

Переход от интеллигентской культуры к массмедиальной, к культуре СМИ сопровождается резким понижением интеллектуального, морального и культурного уровня, даже не из-за идеологических интересов контролирующих СМИ органов власти, госбюрократии, а просто в силу самой технологии и социального устройства СМИ, их неизбежной в условиях госкапитализма ориентированности на массового потребителя. Например, сегодняшние телевизионные передачи, сериалы на «исторические темы» оставляют за рамками внимания и сюжетного нарратива несколько вещей, принципиально важных для морального осмысления прошлого: характер и структуру социальной организации советского общества сталинского времени, номенклатурный принцип власти (сращения партии и государства), функции идеологии, социальную направленность репрессий и другие особенности функционирования тоталитарных режимов. При этом теряется главное – субъектность представлений об истории (история как взаимодействие различных действующих лиц) и, следовательно, институциональная природа государственного насилия и его последствия для морали общества (оснований общественной солидарности). Устранение субъективной ответственности сопровождается резким упрощением или – что то же самое – архаизацией сознания, в том числе и представлений о прошлом, всплывает нуминозный пласт сознания – представления о несоизмеримой с человеком мощи и силе государства, сакрализация власти как символического воплощения коллективных ценностей и ничтожности в сравнении с ними, неценности частного, индивидуального человеческого существования, получающего свой смысл только в обратной проекции на него значений государства.

В результате имеет место не только специфическая разгрузка – тривиализация или банализация представлений о советском прошлом, моделируемом по сегодняшним лекалам зависимого от власти человека, но и превращение прошлого в набор отдельных сцен и картин бессубъектной истории и тем самым – вытеснение специфики тоталитарного общества, «партии-государства» из сферы актуальной публичности. По существу, на сталинское время переносится модель самопонимания человека путинского времени, обесцененная, обезличенная стихия социальности, характерная для нынешнего режима.

2000-е годы отмечены завершением короткого периода российской «демократии», оказавшейся не более чем переходной фазой ослабления репрессивного государства, трансформации тоталитарной системы в авторитарный режим. Эта несколько более сложная по составу социальная система господства в качестве основы для своей легитимности имела этос «общества потребления». Мотивация и смысл «потребления» в 2000-е годы мало связаны с гратификацией личного труда, напротив, в очень большой степени потребительская мораль стала выражением «подавленных» или «отложенных желаний» родителей нынешних потребителей, проживших свою жизнь в условиях социалистической уравниловки и принудительного аскетизма планово-распределительной экономики, и от образа жизни которых молодое поколение стремится всяческим образом дистанцироваться как от «совкового прошлого», идентифицируя себя с жизнью в «нормальных странах». «Общество потребления» в России, характеризующееся очень коротким временным горизонтом, нетерпеливыми установками «здесь и сейчас», – это не «средний класс» в западном смысле слова. Российская рыночная экономика остается сильнейшим образом зависимой от власти, в ней огромное значение приобретает распределение административной ренты и коррупционных ресурсов, деформирующих общественный смысл «достижения». Поэтому потребление здесь теснейшим образом связано с символической демонстрацией статуса, знаков социального престижа как выражения социальной полноценности индивида, что следует рассматривать не только как инерцию «подсознания» дефицитарного социалистического общества, но и как отражение массовых комплексов неполноценности, социальной незначимости. Другими словами, сам по себе феномен «демонстративного потребления» указывает на несостоятельность субъективности и морали («общества»), то есть на отсутствие других механизмов гратификации, кроме демонстративной причастности к привилегированным группам. Это не причина, а симптом ценностных дефицитов. Поэтому в таком вневременном контексте осмысление травматического опыта прошлого (в том числе национального стыда и страха) оказывается ненужным. Отказ от прошлого означает, что будущее предстает как бесконечная или многократная итерация настоящего (с повышением качества потребления). Подобный тип ценностных регулятивов делает ничтожной значимость культуры, а вместе с ней – и представления о более сложных запросах, чем нормы потребительского образа жизни.

Нынешнее ослабление идеологии государственного патернализма в среде самых продвинутых групп населения (с осознанием подавленных возможностей политического участия) легко допускает сочетание потребительского гедонизма с готовностью уживаться с авторитарным режимом. Другими словами, идет общая ювенилизация жизни (в том числе инфантилизация коллективной, публичной жизни). Это не развивающееся общество, а общество повторяющееся, воспроизводящее механизмы интеллектуальной и моральной самокастрации.

3. Распад системы обнажил репрессивные институты

«Политика» в России всеми участниками взаимодействия общества и государства воспринимается как сфера легального господства, монополизированная номенклатурными группировками или кланами высшей бюрократии, закрытая для других групп и контроля со стороны общества. Хотя это господство, несомненно, имеет легальный характер, но оно далеко не всегда и отнюдь не всеми в обществе признается в качестве легитимного. Расхождение легальности и легитимности носит принципиальный характер применительно к постсоветской действительности, как бы парадоксально это не выглядело, с точки зрения веберовской концепции господства. Призрачность или фиктивность разделения ветвей власти (при полном доминировании вертикали власти во главе с президентом над парламентом и судебной системой, узурпировании президентом полномочий всех других ветвей власти) означает, что право (как конституционное, так и гражданское, хозяйственное или уголовное) оказывается инструментом манипулирования (например, инспирированных уголовных процессов, за которыми скрываются политические расправы[256]), реализации корпоративных или групповых интересов, административного произвола, но также и составной частью технологии самолегитимации власти (путем пропаганды, управляемых выборов, зависимого суда и других органов принуждения). Перманентное подавление контроля общества над властью предполагает отсутствие механизмов привлечения к ответственности держателей власти (несменяемость высшего руководства – лишь частный пример)[257]. Российская власть (в сравнении с прежней «советской», конца 1970–1980-х годов) расценивается как лишенная качеств «справедливости» (в среднем такое определение по отношению к путинской системе выбрали всего 3 %), «честности» и «порядочности», то есть как корыстная, беспринципная и коррумпированная (в последнем случае так считают более половины опрошенных). «Законной» ее назвали в среднем лишь 12 %, причем доля таких ответов заметно упала с 2008 года: с 21 до 8 %; советскую власть – от 32 до 22 % (табл. 20.2).

Таблица 20.2

Назовите, пожалуйста, качества, по вашему мнению, наиболее характерные для прежней, советской власти конца 1970-х – начала 1980-х годов

Без затруднившихся с ответом, ранжировано по 1998 году. Жирным шрифтом выделены значимые варианты ответов.

Восприятие власти как «чужой, далекой от народа» (41–32 %), «несправедливой» (а потому обладающей сомнительной или двусмысленной легитимностью) обусловлено двумя обстоятельствами: первое – эрозия патерналистских иллюзий, разочарование от фактического сокращения путинским правительством объемов социальной поддержки населения, характера социальной политики, а второе – злоупотребление правом, использование судебной и правоохранительной системы исключительно в интересах правящего режима[258]. Власть поэтому признается как безальтернативная, но не оправдываемая, а лишь терпимая своими подданными. Недовольство ею, сдерживаемое страхом и самоцензурой, оборачивается известной идеализацией прежней государственно-распределительной системы (что не означает стремления вернуться к ней, а лишь использование такого приема как условия критики положения дел в настоящем, как основание для негативной оценки политического руководства страны).

Устойчивость подобных мнений свидетельствует о том, что данные опросов фиксируют глубоко лежащую в массовом сознании структуру представлений. С одной стороны, она отражает текущие прагматические оценки моральных и функциональных качеств и свойств российских политиков, с другой – особенности коллективной идентичности, то есть тип организованности сознания, уже не связанный с конкретными обстоятельствами актуальных событий и процессов. Теоретически правильнее утверждать, что накопленный социальный опыт, аккумулированный в структуре коллективной идентичности, определяет механизмы и характер массового восприятия изменчивой социальной действительности. Оценки прежней, советской власти преимущественно положительны: колебания от + 68 % (2012 год – время массовых антипутинских протестов) до 55 % (2019 год), в среднем – по 60 %. Она выступает основанием для критического сравнения действующего порядка с идеализируемым прошлым, наделяемом обратным отсчетом, «ретроспективно», несбывшимися надеждами и ожиданиями. Поэтому, напротив, оценки действующей власти носят преимущественно негативный характер (в среднем – 79 %). Максимум позитивных оценок действующей власти приходятся на волны милитаристских кампаний – 2008 и 2015–2016 годы.

Таблица 21.2

Назовите, пожалуйста, качества, по вашему мнению, характеризующие нынешнюю власть

Без затруднившихся с ответом, ранжировано по 1998 году.

Таблица 22.2

Семантические доминанты восприятия власти

Рассчитывается как сумма всех полученных ответов за 1998–2019 годы, деленная на количество проведенных опросов.

Если свести данные обеих таблиц (20.2–21.2), то мы получим следующую матрицу распределения самых частых (а значит – доминирующих, то есть обладающих силой общеизвестной нормы) коллективных мнений о прошлой и нынешней власти[259] (в скобках среднее число ценностных определений за все замеры, в %).

Отдельные позитивные характеристики нынешней власти, проявившиеся в 2008 году (законная, интеллигентная, авторитетная, эффективная, компетентная), быстро падают с началом кризиса. Но и негативные определения (недальновидная, слабая, беспомощная, паразитическая и др.) также ослабевают к нынешнему моменту (2013 год). Остается неизменным лишь общий фон восприятия системы господства как деспотической криминально-бюрократической власти, узурпированной кланами или группировками, апроприирующими средства легального насилия, ориентированной на интересы самосохранения и обогащения, но вместе с тем слабой и неэффективной[260]. Такое ослабление значимости образов прежней и нынешней власти возникает из рутинизации ее значений как безальтернативного порядка господства, стирания критической функции идеализированных представлений о советском прошлом и принятия существующего режима как безнадежной реальности, как неизменяемого положения вещей.

Почти две трети россиян (табл. 23.2) уверены, что интересы власти и общества в России не совпадают (не согласны с ними от 28 до 24 %). При этом 45 % опрошенных считает, что за время первых двух сроков путинского правления (1999–2007) разрыв между властью и обществом лишь увеличился, 36 % – сохранился на том же уровне, 11 % – уменьшился и лишь 1 % рискнул заявить, что «его не было и нет», что «морально-политическое единство» советских времен сохраняется и по настоящее время (остальные затруднились ответить).

Таблица 23.2

Как вы считаете, совпадают ли сейчас в России интересы власти и общества? (в %)

Напротив, относительное большинство (37 %, ноябрь 2007 года, примечательно, что это самый благополучный год в истории постсоветской России) утверждает, что возможность контроля граждан за органами власти и руководством страны – это фикция, что этого как не было раньше, так нет и сейчас; еще 21 % полагают, что «она уменьшилась», и примерно столько же (25 %) считают, что степень контроля осталась той же, что и прежде. Оптимистов («возможности контроля власти со стороны общества увеличились») насчитывалось 7 %.

Некоторые методические эксперименты и изменения в формулировках вопроса не дают каких-либо серьезных отклонений от прежних значений.

Всего 6 % опрошенных полагают, что политический курс руководства страны (отражаемый в структуре госбюджета) соответствует интересам обычных людей (моральным запросам общества). Еще 11 % надеются, что приоритетными являются запросы социальных ведомств (образования, медицины, социального обеспечения). Более существенным для руководства, в глазах населения, оказываются соображения и аргументы влиятельных группировок, для которых развитие реального сектора экономики и благосостояние граждане не являются первостепенными задачами (до тех пор, пока это не становится проблемой массовой поддержки власть имущих). Руководство страны ориентируется главным образом на интересы и мнения силовиков, обеспечивающих охрану власти и могущественных группировок «новых богатых».

Таблица 24.2.1

Почему вы считаете, что интересы власти и общества в России сейчас не совпадают?[261]

Ответы ранжированы, в % от числа тех, кто считает «интересы власти и общества не совпадают».

Таблица 24.2.2

Почему вы считаете, что интересы власти и общества в России сейчас не совпадают?

Октябрь 2019 года, в % от тех опрошенных, кто считает, что «интересы не совпадают»; респондентам предлагалась карточка, и они могли выбрать более одного ответа; ранжировано по убыванию.

Таблица 25.2

Какое из следующих высказываний о руководстве страны ближе всего к вашей точке зрения?

Ответы ранжированы.

Таблица 26.2

Чьи интересы прежде всего принимает во внимание российское правительство, определяя структуру бюджета и государственных расходов?

Июль 2012 года. N = 1600.

Таблица 27.2

Какие чувства у вас лично чаще вызывают люди, наделенные большой властью?

N = 1600. Ответы ранжированы.

Представления населения о составе и происхождении правящей «элиты» лишены какой бы то ни было двусмысленности и четко определены. Я бы сказал, они социологически «адекватны» тем знаниям, которые мы получаем из специальных источников и исследований: это союз силовиков, олигархов и высшей бюрократии (включая и руководство крупнейших госкорпораций), образующих костяк авторитарного режима. Путин – выразитель их интересов, они – опора нынешней системы господства (табл. 28.2–29.2).

Таблица 28.2

На какие слои населения опирается, на ваш взгляд, Владимир Путин?

Респонденты могли назвать более одного; ранжировано по убыванию по марту 2020 года.

Таблица 29.2

Интересы каких слоев населении выражает, на ваш взгляд, Владимир Путин?

Респонденты могли назвать более одного; ранжировано по убыванию по марту 2020 года.

За 20 лет характер этих представлений принципиально не менялся, то есть мнение о влиянии силовиков, олигархов и бюрократии стали лишь более выраженными (особенно в 2012 году, на волне городских протестов и усиления репрессивной риторики власти).

Невозможность другого будущего, кроме повторения настоящего, включает механизм понижающей адаптации – массового приспособления («русское терпение»), примирения с системой несправедливого господства, признаваемого аморальным, но «естественным», коренящемся в самом порядке вещей. Всеобщность подобных коллективных представлений парализует любую мысль о сопротивлении этому порядку как опасную и вредную провокацию. Поэтому для массового сознания в России сама возможность изменения дел в лучшую сторону всегда связывается с запросом на «сильную личность», могущую заставить власти (правительство, низовую бюрократию) прислушиваться к мнению народа и тем самым обеспечить повышение уровня жизни, защищенность существования, а не с собственной активностью. Причем этот трансферт собственной недееспособности проецируется как на оппозиционного политика (как правило, популиста, весьма неразборчивого в средствах, с националистическим оттенком – А. Руцкой, А. Лебедь, вплоть до А. Навального и многих других), так и на представителя номенклатуры, псевдолидера, играющего – хорошо или плохо, это уже другой вопрос – роль отца нации (Б. Ельцин, В. Путин).

Так, по опросу 2013 года («В какой мере вы согласны с утверждением: “России нужен сильный лидер, который сможет навести порядок, пусть даже ценой временной отмены выборов и ограничения свободы слова?”»), подобные установки были присущи 74 % опрошенных (с предложенным тезисом были «полностью согласны» – 39 % и «скорее согласны» – 35 %, то есть налицо очень высокая степень единодушия), «не согласны» – 22 % (в том числе «совершенно не согласны» – всего 5 %; и 4 % затруднились ответить).

Сам по себе факт такого единодушия (показатели в 75–80 % говорят о нормативной всеобщности таких представлений) указывает на гражданскую (и интеллектуальную) неразвитость современного российского общества, непонимание связи между «законным порядком», поддерживаемым дифференцированными, а потому уравновешивающими и контролирующими друг друга институтами, и свободой слова, равно как и выборами, позволяющими установить ответственность власти, то есть ограничить пространство ее произвола. Без подобного ограничения и контроля невозможен и сам порядок в государстве (то есть соблюдение законов, равенство всех перед законом, а значит, и само существование правового государства, что, собственно, и подразумевают россияне под словом «порядок»). Другими словами, государственный патернализм и его оборотная сторона – административный или судебный произвол – никоим образом не связываются в массовом сознании. Подобная структура массового сознания (ее можно назвать партикуляризмом, мозаичностью, двоемыслием, социальной шизофренией или просто тугоумием) в России обеспечивает нейтрализацию, «гашение» критической массы недовольных. Значительная часть вины или ответственности должна была бы возлагаться на элиту общества, оказывающуюся неспособной к рационализации происходящего и просветительской деятельности, даже не столько в силу ее интеллектуальной слабости, сколько из-за оппортунизма и внутреннего цинизма, прикормленности властью, зависимости от нее, идентификации с ее интересами и определениями реальности. Эти ее качества внутренней этической и метафизической опустошенности, сервильности, несамостоятельности не позволяют российской «элите» отрываться от «массы». «Массовидность» элиты, которая не раз отмечалась в исследованиях «Левада-Центра», ее тождество со структурами и стереотипами массового сознания является, в свою очередь, симптомом слабости специализированного знания, и тем самым – отказа общества в признании авторитетности интеллектуальных и моральных, ценностных продуктов элиты, как научной, так и артистической или политической[262]. Политика, таким образом, понимается российским обществом не как участие граждан, не как их действия или активность в обсуждении общезначимых проблем, определении целей, которые поставлены перед страной или перед отдельными группами ее граждан. Политика – это область привилегированных действий государственных лидеров и их массовые оценки (исключительно положительные). Допустимо лишь одобрительное отношение к власти (но не ее критика, но не дискуссия, предполагающая наличие механизмов контроля за лицами, принимающими «решения»). Сама идея коллективного участия в формировании социальных, экономических или культурных программ, подлежащих реализации государством, вызывает подозрение властей (и ассоциирующих себя с ней граждан) и квалифицируется как планы захвата власти, как антинародная позиция, проявление враждебных стране интересов и подлежит резкому осуждению.

Таблица 30.2

Бывают ли, по вашему мнению, такие ситуации в жизни страны, когда народу нужен сильный и властный руководитель, «сильная рука»?

N = 1600.

Рис. 4.2. Бывают ли, по вашему мнению, такие ситуации в жизни страны, когда народу нужен сильный и властный руководитель, «сильная рука»?

За 20 лет, на протяжении которых мы прослеживали коллективные представления о власти, доля субъективно включенных в политические процессы после первых же шагов реформаторов сократилась вдвое, а доля не желающих ничего знать об этом составила больше половины населения (табл. 29.2; в другой формулировке шкалы – табл. 31.2.1–31.2.2).

Таблица 31.2.1

Насколько вы в целом интересуетесь политикой?

N = 800.

Таблица 31.2.2

В какой степени вас интересует политика?

В среднем на протяжении более 20 лет замеров выраженный интерес к политике проявляют 5 % опрошенных и еще в какой-то степени – 31 %. Другими словами, две трети россиян (64 % в среднем) индифферентно относятся к тому, что в России называется «политикой».

В массовом отношении к политике можно выделить три типа массовых установок или реакций (табл. 31.2):

1) активное включение в политическую деятельность, регулярное участие в политических организациях или акциях (как про-, так и антиправительственных), присущее крайне незначительному меньшинству (2–3 %; почти столько же включены в работу организаций гражданского общества, в волонтерское движение и т. п.);

2) «зрительский» интерес[263], то есть отслеживание политических событий, не предполагающее собственного участия в политическом процессе или деятельности, пассивное отношение к происходящему, допускающее при этом возможность высказывания своих оценок политическим фигурам или актам, документам и прочему, аналог отношения болельщиков к спортивным состязаниям (доминанта общественного мнения – 40–45 %, правда, лишь в случаях сильного общественного возбуждения);

3) дистанцированное, отчужденно-негативное отношение к этой сфере деятельности и происходящим здесь событиям, отсутствие «интереса», а точнее – выключенность из этой сферы (основная масса населения – в среднем около 55–58 %).

N = 1600.

Рис. 5.2. Готовы ли вы лично более активно участвовать в политике?

За 2 года (2011–2012) некоторого пробуждения политики в стране, вызванного неожиданными акциями и демонстрациями протеста, оппозицией Кремлю на выборах, судебными приговорами демонстрантам, произошли довольно существенные подвижки в массовых настроениях. Но показатель собственного участия в политической работе, то есть ответственное или заинтересованное поведение самостоятельных людей, остался неизменным (2 %). Сократилась доля «зрительского участия» (на треть: с 44 до 29 %), что отражает массовое разочарование и впечатления о том, что демонстранты и активные участники протеста «ничего не добились». (Подобная упреждающая установка на «неудачу» была довольно ясно выражена уже в середине 2012 года, а к ноябрю мнение, что протестанты ничего не добились, разделяли уже 58 %. Функция мнений этой категории заключается прежде всего в том, чтобы убедить себя и других в том, что сделать «ничего нельзя» и тем самым оправдать свое неучастие в политике, при некотором сочувствии лозунгам демонстрантов.)

Но самую значительную группу составляют «абстиненты», индифферентные, дистанцирующиеся от политики с определенной долей раздражения и антипатии к протестантам (при слабой негативной установке относительно всей сферы политического и оценки ее, становящейся все более распространенной). Этот массив увеличился за тот же период наблюдений в той же степени, что и сокращение доли «зрителей» (на 14 %). Иначе говоря, то примечательное оживление социально-политической и интеллектуальной жизни, которое наблюдалось в российских мегаполисах и выразилось в результатах сентябрьских региональных выборов, у большей части населения вызвало реакцию «улитки» – желание втянуться в свою защитную скорлупу повседневности, съежиться, «не слышать и не видеть ничего» вокруг.

Таблица 32.2

Массовые установки на участие в политической деятельности

Это базовая характеристика политической культуры российского населения, которую и следует в первую очередь разобрать и осмыслить.

Среди «активистов» (выбравших первый вариант ответа) в среднем несколько больше предпринимателей (12 %), руководителей и специалистов (5 и 4 %), остальные – либо на уровне средних значений (служащие, рабочие, учащиеся), либо вообще выключены из этих отношений (силовики, пенсионеры, безработные). По возрасту самую большую группу активистов составляют 40-летние люди (6 %); молодые и пожилые люди полностью выключены из этой сферы. Заметно больший удельный вес предпринимателей не означает большей включенности этого слоя в политику, а лишь сильную дифференциацию внутри этой группы (здесь и самая большая доля ответов «политика мне не нравится» – 40 %). Зрительское отношение характерно прежде всего для более образованных и пожилых людей, москвичей, специалистов.

Рис. 6.2. Какое из следующих утверждений более всего соответствует вашему участию в политической деятельности?

Таблица 33.2.1

Какие чувства вызывает у вас сейчас российская политика?

Март 2013 года. N = 1600. В % к числу ответивших.

Более развернутый спектр отношений, многое объясняющий в массовом сознании, открывает табл. 33.2.1. Здесь выделяются три типа ценностных проявлений, образующие единый комплекс в общественном мнении: надежды (иллюзии государственного патернализма, составляющие позитивную базу легитимности власти), раздражение и разочарование (негатив патерналистских ожиданий) и равнодушие, отчуждение от власти (табл. 33.2.1– 33.2.2).

Таблица 33.2.2

Какие чувства вызывает у вас сейчас российская политика?

Максимум положительного отношения к политике (назовем это общее выражение – «интересом», пассивной ангажированностью) приходится на большие и средние города (34 и 30 % ответов). Данные по Москве (24 %), на первый взгляд, кажутся противоречащим обычным представлениям о столице как фокусе протестного движения, сложившимся в последние годы. Однако, как уже говорилось выше, заявленный позитивный интерес к политике не означает собственного участия; это пассивное и безответственное отношение к политике, характерное для сравнительно развитых в культурном или информационном плане социальных сред, но удаленных от центров политических решений или для людей, дистанцирующихся от выбора. На прямой вопрос: «Вы хотели бы участвовать в политической жизни, хотя бы на уровне своего города?», – около двух третей опрошенных (в среднем 63 %) отвечали «нет» (табл. 34.2).

Таблица 34.2

Вы хотели бы участвовать в политической жизни, хотя бы на уровне своего города?

Таблица 35.2

Почему вы не хотите более активно участвовать в политике?

В % от тех, кто не хочет заниматься политикой; ответы ранжированы по последнему замеру.

Таблица 36.2.1

Как бы вы оценили свое участие в политической жизни?

Даже те, кто на словах готов принимать более активное участие в общественно-политической жизни, на практике парализован своим сознание «ничего сделать нельзя», разочарованием в результатах прошлых лет (табл. 36.2.2):

Данные подтверждают вывод о поразительной устойчивости и фундаментальности подобных массовых установок относительно политики и собственного участия граждан в ней[264] (табл. 34.2–36.2). Они не хотели бы заниматься общественными проблемами, прежде всего потому что участие в политике таит в себе целый ряд угроз и опасностей для частного человека. Эти угрозы или факторы страха, как и положено, не могут быть в полной мере артикулированы или кодифицированы, но от этого они не менее значимыми. Полностью социализированный индивид в репрессивном обществе должен бояться нарушить не какие-то конкретные предписания или нормы (их фиксация была бы предпосылкой правовых установлений), а самой угрозы, диффузной, неопределенной, исходящей от начальства. Социальная норма правильного поведения могла бы быть сформулирована в духе Щедрина: «По наружности иметь вид откровенный и даже смелый, внутренне же трепетать»[265]. Спустя даже два десятилетия после краха советской системы в среднем около половины опрошенных россиян (45 %) говорят о том, что они не могут свободно и открыто говорить то, что они думают о политике (о руководстве страны и действиях политиков, состоянии дел в стране и т. п.). Только треть (или около того) опрошенных – 29–33 % (табл. 37.2) заявили, что «могут» обсуждать подобные проблемы, ничего не опасаясь.

Таблица 36.2.2

Декабрь 2018 года.

Дело не в личном опыте респондентов, а в силе воздействия общих коллективных представлений, принуждении к двойному поведению (для себя и на людях), двоемыслию как социальной норме общепринятого поведения и состояния общества. Особенно отчетливо такая структура массового сознания проявляется в проективных вопросах (табл. 38.2). Динамика опросов показывает нарастание действия этих механизмов приспособления после прихода Путина к власти (снижение доли ответов «практически все говорят откровенно» с 20 % в 2000 году до 7 % в 2013 году и рост числа тех, кто считает, что люди скрывают свое мнение с 31 до 64 %).

Таблица 37.2

Могут ли такие люди, как вы, влиять на принятие государственных решений в стране?

Таблица 38.2

Могут ли такие люди, как вы, оказывать влияние на ситуацию в стране, участвуя в митингах, демонстрациях, забастовках?

Таблица 39.2

Можете ли вы свободно говорить о своем отношении к политике, проводимой руководством страны?

N = 1600.

Таблица 40.2

Как вы думаете, люди в наши дни откровенно говорят о том, как они относятся к власти, к Владимиру Путину или они скрывают то, что действительно думают об этом?

N = 1600.

Чаще других считают, что люди обычно скрывают свое отношение к властям (проекция собственного, но подавленного отношения на обобщенных других), более образованные и высокостатусные группы: руководители, специалисты, но также и безработные. Это и есть те, кто острее других сознает свою уязвимость и зависимость от вышестоящего начальства.

Но дело не только в страхе (об этом ниже), но и в понимании безнадежности и бессмысленности, нерезультативности участия в политике при данном режиме господства. Сознание невозможности (отсутствия легальных институциональных средств) и опасности влияния на власть коррелирует с отказом от ответственности за действия власти и сосредоточения всех интересов, забот и долга на проблемах семьи и самого узкого круга отношений с близкими людьми, поддающимися персональному контролю.

Таблица 41.2

В какой мере вы согласны с утверждением: «Все равно за кого голосовать: от этого практически ничего не меняется»?

Приводится сумма ответов «Полностью согласен» + «Скорее согласен» и «Скорее не согласен» + «Совершенно не согласен».

5–11 июня 2013 года. N = 1600, без затруднившихся с ответом (в среднем – 3 %).

Колебания в ответах респондентов из разных социальных групп незначительны. Доминирующими являются мнения, характерные для периферийных групп (село, среднее образование, самые молодые респонденты, а значит – не полностью социализированные, репродуцирующие самые рутинные и оппортунистические установки и оценки старшего уходящего советского поколения). Небольшой потенциал сопротивления (несогласия с предложенным тезисом) отмечается лишь у зрелых людей с высшим образованием, жителей крупных городов (47–48 %, в Москве – 45 % при средних значениях в 41 %; другими словами, даже в этих группах опрошенных несогласие не является преобладающей позицией).

При других формулировках вопроса мы получали схожие распределения: выраженный интерес к политике проявляли на протяжении последнего десятилетия (2003–2012) от 7 до 15 % опрошенных (пик ангажированности и интереса приходится на 2011 год, начало массовых протестов). Те, кого политика не интересует и не интересовала, составляют от 47 % (2005 год – минимум) до 59 % (2012 год, это максимум), в среднем – 53 %. Для остальных характерен умеренный и пассивный интерес к политической жизни страны («зрительское поведение»).

Оправданием для такой позиции становятся и аргументы о нечестных или грязных выборах, фальсификациях при их организации и подсчете голосов и т. п. Сознание безальтернативности власти и присущих ей манипуляций, коррумпированности, жадности, беспринципности, аморализме чиновников на любом уровне сочетаются с патерналистскими иллюзиями (или даже предполагают их) о возможности (благой воле, доброжелательности) той же самой власти, тех же самых чиновников, о которых общественное мнение отзывается крайне негативно, с глубоко сидящими надеждами на то, что руководство страны обратит наконец внимание на нужды и проблемы простых людей. Последнее обстоятельство обусловлено традиционными, то есть лежащими ниже порога осознания и рациональной рефлексии, представлениями о вышестоящем начальстве как держателе нормы (правильного, надлежащего, должного) поведения, компетентности, а стало быть – установкой на «них» как на тех, кто вправе определять судьбу других. Поэтому не должно удивлять то обстоятельство, что относительно чаще интерес к происходящему высказывали те респонденты, кто приписывал нынешнему руководству страны более «возвышенные» мотивы (например, стремление к модернизации и развитию страны, к возвращению авторитета великой державы и т. п.) и сомневался или не разделял обычные установки относительно властей предержащих как хищников и беспринципных временщиков (табл. 42.2).

Таблица 42.2

Как вы думаете, чем прежде всего руководствуются сегодня представители высшей федеральной власти в России?

Каков главный мотив их деятельности?

N = 1600.

Нерефлексивное отождествление себя с властью как самой значимой инстанцией, воплощающей значения коллективного целого, снимает с индивида (актора, респондента) моральную обязанность самостоятельно определять природу и границы «добра и зла». Тем самым происходит вытеснение любых вопросов о вероятности злоупотребления начальством своими полномочиями, возможности административного насилия. Это табуирование морали – основа деспотических правлений. Но императивный запрет на вникание в аморальную основу (деспотического или диктаторского) авторитарного правления, осознание ее природы не отменяет и не упраздняет трезвого сознания цинизма власти, лживости причастных к власти людей. Абсолютное большинство опрошенных не сомневается, что власти предержащие (начальство) озабочены исключительно своими собственными чисто эгоистическими интересами удержания средств контроля и принуждения подданных и материального обогащения и далеки от идеи «общего блага».

Таблица 43.2

Что, на ваш взгляд, более важно для людей, которые сейчас стоят у власти в России: процветание страны или сохранение и укрепление собственной власти?

Для обывателя не являются новостью ни факты коррупции в высших эшелонах власти, ни вызывающий аморализм поведения высших должностных лиц (демонстративное нарушение общепринятых правил поведения: публичные оскорбления оппонентов, нарушения правил дорожного движения высокопоставленными чиновниками и их дворней, избирательное правоприменение и прочие действия, свидетельствующие о претензиях на эксклюзивность данных лиц, на исключение их из общих правил и указывающие на символические ресурсы суверенности власти). Регулярные скандалы, еженедельно вспыхивающие в российском парламенте, в ключевых министерствах, в правоохранительных органах, в судах, в госкорпорациях лишь подкрепляют массовые представления о казнокрадстве, лихоимстве и безудержной жадности тех, кто причастен к власти. Более того, эти представления давно стали частью образа самой власти, политического режима, сложившегося еще до Путина и закрепившиеся при нем в 2000-е и 2010-е годы. Избирательное правоприменение и карательный характер судебной системы предназначен, по мнению граждан, для защиты тех, кто кооптирован в высшие эшелоны власти, 79 % считают, что в России сложилась система круговой поруки и ухода от ответственности людей, наделенных властью (апрель 2012 года, N = 1600)[266].

То, что люди во власти кормятся от казны, воруют, лгут, никого не удивляет, поскольку само занятие властных позиций мыслится исключительно как мотивированное чисто корыстными интересами, открывающее доступ к закрытым для профанов ресурсам – обогащения (через инсайдерскую информацию, сговор с бизнесом, получение откатов, взяток, льготное приобретение собственности или участие в рейдерских захватах с помощью суда и правоохранительных органов, установление преференций для членов семейного бизнеса и пр.), а также – самоценностью насилия, возможностями демонстративного потребления и праздной жизни. Оно лишено каких-либо признаков идеологического оправдания, ориентации на ценности «общего блага». Это и есть цель достижения власти, содержание ее суверенитета, ограждаемого барьером чрезвычайности, избирательности, недоступности для других (и несменяемости). Производное от этого – общая уверенность, что все врут, но те, кто выступают от имени государства, врут чаще и больше (табл. 42.2). Чиновники лгут почти всегда (так считают 39–37 %); тех, кто полагает, что они в большинстве случаев или практически всегда «говорят правду» (21 %), существенно меньше, чем тех, кто имеет аналогичные мнения о простых людях (здесь 33 %, считают, что окружающие чаще говорят правду), соответственно, реже лгут (на 10–12 %).

Но общее убеждение состоит в том, что лгут практически все, что это такой же код социальности, как насилие или управляемые выборы. Подобные представления укорены в традиционном российском восприятии политики (и пропаганды как государственной дезинформации и лжи – советское время здесь не является исключением, а лишь дополняющим подкреплением этих глубоко лежащих представлений). Скорее это следует относить на счет практики неправового государства, будь то самодержавная абсолютистская бюрократия, советский тоталитаризм или постсоветский путинизм. Недоверие к официальным источникам информации (при зависимости от них) пронизывает весь аппарат управления и общество в целом. Отчасти можно было бы предположить, что подобное недоверие служит средством поддержания персоналистских иллюзий и оправдания диктатора, однако, более правдоподобным здесь представляется соображение о массовом убеждении в том, что чиновники всегда врут, стараясь приукрасить для начальства картину действительного положения дел[267] (табл. 44.2–45.2).

Таблица 44.2

1. Как вы считаете, всегда ли руководители государства, высшие чиновники говорят правду, описывая положение дел в экономике, в здравоохранении, пенсионном, обеспечении, борьбе с преступностью и других важнейших сферах управления?

2. А большинство окружающих вас людей обычно говорят правду или скрывают ее, лгут?

Таблица 45.2

Как вы считаете, получает ли Владимир Путин от своего окружения полную и достоверную информацию о положении дел в стране, или вы думаете, что имеющаяся у него информация неполна или искажена, или что от него вообще скрывают правду о положении дел в стране?

N = 1600.

Таблица 46.2

Доверяете ли вы данным официальной статистики о «размере потребительской корзины», расходах на армию или дорожное строительство?

N = 1600.

Недоверие – это постоянное ожидание агрессии встречных людей, будь то чиновники или случайные попутчики в общественном транспорте, настороженность, готовность заподозрить всех и вся в обмане, враждебных намерениях, хищениях, несправедливом отношении и т. п.[268] Оно распространяются и на «национального лидера». И дело здесь не в недостатке надежной информации, а в привычной убежденности, что такова природа власти, что это не индивидуальные свойства конкретного человека (Путина, Сердюкова, Якунина, Собянина, Жириновского), а характеристики социальной роли, производной от занимаемой позиции и отношения к ней общества. Негативное определение «другого» (обобщенного или конкретного партнера) составляет консенсус власти и общества, обусловленный социальным типом человека, описанного в работах исследовательской группы проекта «Советский простой человек». Это сочетание негативизма (отсутствие уважения, что не обязательно должно сопровождаться возмущением) и безальтернативности (синдром лакея или крепостного) определяет мотивацию тех, кто, разделяя мнение о «Единой России» как о «партии жуликов и воров», тем не менее голосует за нее, испытывая к ней (к ее руководству, а не к низовом составу) смесь таких чувств, как надежду, пресмыкательство и презрение. Можно сказать, что это «панцирь» негативной социальности, который играет роль внешнего корпуса норм поведения в обществе, система базовых представлений, негативным образом конституирующая само общество. (В отличие от представительной демократии и правового государства, составляющих костяк институциональной организации современного социума, здесь структуры негативной идентичности образуются как опорные системы защитных механизмов частной жизни, лишенной самой по себе определенности и устойчивости, как у ракообразных – хитиновый корпус, удерживающий мягкие внутренние органы[269].)

Таблица 47.2

Как вы думаете, виновен ли Путин в тех злоупотреблениях властью, в которых его обвиняют противники?

N = 1600.

Всего 17 % россиян в среднем безоговорочно верят в белые одежды национального лидера, президента, 11 % уверены в обратном. Но – и это самое важное для нас в том аспекте, в котором мы рассматриваем проблему морали и политики – основная масса (в среднем 58 % – сумма ответов вариантов № 2 и № 3) вполне готова допустить сам факт злоупотреблений Путина (коррупции, вывода активов в офшоры, махинаций и т. п.), но при этом полностью уходит от его оценки. Именно это обстоятельство и является несущей конструкцией режима – подавление собственного отношения к персонифицированной власти, табуирование, запрет самим себе на выражение морального отношения. По сути, этот механизм самостерилизации разрушает саму идею гражданского общества и демократии[270]. Дело не в недостаточности информации или трудностях понимания характера действующей власти, а во внутренней игре опрашиваемых с самими собой – попытках «уговорить себя», что Путин – «хороший», поскольку это признание создает гораздо более комфортные условия для обычного человека, не требуя от него подвигов политического участия.

Таблица 48.2

С каким из следующих суждений о коррупции в России вы бы скорее согласились?

То, что это так, заставляет думать постоянная двойственность представлений о власти и приписывание людям из окружения Путина то одних, то других мотивов действия в зависимости от конъюнктуры: имперские или милитаристские успехи меняют знак в детерминантах поведения властвующей верхушки, как и в ситуациях роста недовольства и протестов (табл. 49.2–50.2).

Таблица 49.2

Как вы думаете, что сейчас в большей мере волнует окружение Путина: проблемы страны или личные материальные интересы?

Таблица 50.2

Путин подбирает руководителей на высшие государственные посты в основном по способностям или на основании личной преданности ему?

Как полагает большая часть респондентов (хотя, впрочем, их число год от года снижается), в российском обществе стало больше свободы, но меньше порядка, справедливости, законности, солидарности (табл. 51.2). Иначе говоря, свободы – для власти, порядка и законности – для подданных. Подобное восприятие происходящих в обществе процессов может свидетельствовать как о дезинтеграции общества, аномии, так и о растущем ощущении неблагополучия в моральной сфере, осознании значимости моральных регуляторов.

Таблица 51.2

Как вы считаете, за последние 5 лет в российском обществе стало больше или меньше…?

N = 1600, без затруднившихся с ответом.

Основываясь на приведенных данных, приходишь к выводу, что распространенная в либеральных кругах идея «оккупационного» характерна авторитарной власти – принципиально неверная посылка. Коррумпированная власть – лишь видимая верхушка консенсуса насилия. В принципе, речь идет о перманентно развращаемом обществе, принявшем идею насилия как высший принцип государственной организации общества, согласившимся с ней. Такая характеристика социальной материи (все равно будет ли насилие идеологически оправданным в виде борьбы классов или защиты безопасности нации) указывает на несостоятельность и невозможность массовой морали, не-образование моральных регуляторов, и тем самым – на несостоятельность общества, интегрируемого на принципах низости или подлости (как базовых социальных и даже антропологических константах отношений власти и населения). Коррумпированность и произвол власти, нечестность судов, хроническое сознание социальной уязвимости и беззащитности, конечно, предполагает слабую легитимность власти, но отсутствие морали компенсирует подобные дефициты, образуя единый комплекс взаимно парализующих воздействий. Уравновешивается подобный дисбаланс очень глубокими иллюзиями, восходящими к крепостному праву и советской распределительной системе, что власть, если захочет, может смягчиться и поделиться с подданными своими благами, что только от ее доброй воли зависит решение: повысить благосостояние населения или держать его по-прежнему в бедности ради каких-то своих целей (геополитических или национального престижа – космоса, великих строек, гигантской армии, Олимпиады и пр.). Потребительский соблазн для хронически дефицитарного или нищего общества – основа сделки с дьяволом.

Абсолютное большинство россиян (61 %, февраль 2012 года), как раз за разом показывают опросы общественного мнения, утверждают, что сейчас рядовому человеку нечего надеяться на справедливый суд в России (с ними не согласны лишь 27 %, остальные не знают, что сказать в этом случае).

Преобладает состояние уязвимости (88–82 %), хотя защищенность слегка растет (+ 6 %) при одновременном увеличении затруднившихся с ответом (+ 6 %). Возможно, это эффект некоторого роста гражданского самосознания в очень узких секторах городского слоя, стимулированного готовностью к протестам. Но для большей части населения положение в этой сфере в перспективе не изменится и не может существенно измениться без трансформации действующей системы власти и социального порядка. На вопрос: «Как вы думаете, изменится ли за ближайшие 12 лет социальная защищенность людей и если да, то каким образом?» (февраль 2012 года), – 43 % опрошенных ответили: «останется без изменений», 26 % – «улучшится», 19 % – «ухудшится» (12 % затруднились с ответом).

Таблица 52.2

Насколько вы лично чувствуете себя защищенным (–ой) от произвола правоохранительных органов?

N = 1600.

4. Парадокс отношения к власти: сочетание иллюзий и прагматической трезвости

Массовое сознание, фиксируемое в опросах общественного мнения, демонстрирует принципиальную противоречивость установок по отношению к сфере политики. С одной стороны, преобладающая часть российского населения выражает «доверие» ее лидерам и «одобряет» их деятельность (но не проводимую ими политику!), с другой – не меньшая доля опрошенных выносит весьма резкие оценки нынешнему режиму и человеческим качествам политиков второго ряда и высших чиновников, являющихся командным составом этой системы[271]. Политики, депутаты, государственные чиновники оказываются наименее уважаемыми (или самыми неуважаемыми) профессионалами (табл. 48.2–49.2), в человеческом плане хуже даже, чем представители шоу-бизнеса, издавна вызывавших амбивалентное отношение или сомнение, с традиционно моральной точки зрения. Такая близость фигур, причастных к политике, к работникам эстрады и деятелям поп-культуры может свидетельствовать о том, что массовое сознание воспринимает публичные фигуры власти одновременно и как клоунов, и как уголовников (то же, кстати, проявляется и в отношении полицейских). Жириновский – здесь лишь наиболее яркий пример. Символические функции власти в общественном мнении сводятся к утрированному изображению или разыгрыванию на политической сцене важнейших коллективных значений социального целого и насильственного подавления несогласных, что немедленно провоцирует мысль, что защита «национальных» или «государственных интересов» (безопасности, национальной культуры, нравственности и пр.) лишь прикрытие для интересов удержания у власти и перераспределения доходов, привилегий, бонусов, собственности в свою пользу. Подобная двойственность восприятия политики указывает на то, что «политики» выпадают из ряда обычных, то есть «нормальных», с точки зрения российского обывателя, людей, они выведены за границы «обычного», «человеческого», что это в определенном смысле – это «не люди», а специфический сорт социальных «хищников», вышедших на публичную сцену в результате весьма специфического отбора, и вместе с тем они наделены ореолом посвященных, поднятых из обычной жизни, причастных событиям, происходящим в «высших сферах», в любом случае – они помещены во внеповседневное символическое пространство, чуждое заботам населения. И это при том, что формально депутаты прошли ритуалы «народного» одобрения в ходе «выборов» (правда, абсолютное большинство опрошенных россиян не в состоянии назвать имени своих депутатов).

Таблица 53.2

С какими из высказываний о людях, которые сейчас стоят у власти, вы бы, скорее всего, согласились?

Это люди…

Апрель 2013 года; сумма ответов больше 100 %, поскольку респонденты могли выбрать более одного варианта.

Явное преобладание негативных оценок власти нельзя рассматривать как методический эффект самого опроса, оно сохраняется при разных формулировках вопросов о нынешней российской власти. Относительно чаще позитивные оценки властям даются теми, кто непосредственно принадлежит к ней или обслуживает ее: бюджетники, военнослужащие, работники госсектора – специалисты, руководители, служащие, а также самые молодые люди (табл. 55.2.2), усваивающие представления о политике из каналов трансляции официальной идеологии: школы, телевизионной пропаганды, армии. Хуже всего оценивают российскую власть те, кто зависит от социальной политики государства (пенсионеры, инвалиды, домохозяйки) или кто явно неудовлетворен его функционированием (предприниматели, безработные).

Таблица 54.2

Какие из следующих черт, по вашему мнению, прежде всего характерны для большинства современных российских политиков? Выберите пять качеств:

Ранжированы по 2015 году.

Таблица 55.2.1

Как бы вы могли охарактеризовать нынешнюю власть?

Апрель 2013 года. N = 1600. В % от числа опрошенных.

Таблица 55.2.2

Как бы вы могли охарактеризовать нынешнюю власть?

19–22 апреля 2013 года. N = 1601, ответы ранжированы.

Рис. 7.2. Как бы вы оценили людей, находящихся сейчас у власти?

Важно подчеркнуть, что на протяжении почти 20-летнего периода доля положительных оценок («хорошая команда политиков, ведущая страну правильным курсом»), характеризующих российское руководство (при всех изменениях его персонального состава) в среднем не превышала 10–12 %, даже учитывая рост надежд в первые годы медведевского, чисто номинального правления. Иначе говоря, мы имеем дело с институциональными механизмами, определяющими воспроизводство системы господства и мало зависящими от текущей политической конъюнктуры.

Негативное – сдержанно презрительное или неуважительное – отношение к власти, как показывают социологические опросы, чрезвычайно устойчиво. Оно принципиально не менялось на протяжении всех лет, с момента избрания Путина до определения на президентский пост Д. Медведева, провозгласившего новый курс, использовавшего новую для режима риторику: модернизация, институциональные реформы, правовое государство и прочее[272], в которую на короткое время поверила часть россиян, примерно 15–17 %, преимущественно молодых и более образованных. Однако уже к середине президентского срока Медведева все вернулось на круги своя. После явного провала Медведева и дискредитации его как самостоятельной политической фигуры (как и его риторики), путинская администрация провозгласила откровенно консервативный и охранительный политический курс. Путин свой новый срок начал с показательных репрессий.

5. Институты как механизм селекции человеческих типов

Человеческие типы или человеческие характеры неравномерно представлены в разных институциональных сферах. Институты представляют собой не просто правила (нормы) поведения (а также способы их правового закрепления и порядка воспроизводства), но и механизмы селекции, то есть последовательного отбора и распределения человеческих типов по разным общественным сферам. Можно сказать, что социальные институты систематическим образом закрепляют результаты произведенного отбора. Поэтому сам факт неравномерности институциональных изменений, о котором приходилось неоднократно писать, должен заставить задуматься о том, что сдерживание одних процессов и стимулирование других (архаизации сознания, усиление цинизма, лжи, насилия в СМИ и пропаганде, разжигания государством ненависти к отдельным группам), следует рассматривать через призму постоянной фильтрации одних человеческих типов и селекции других, совершенно определенных по своим качествам. Другими словами, нынешнюю государственную систему, сложившуюся при Путине, следует рассматривать не как «недоразвитое демократическое» государство (со «слабыми» или «дефектными» институтами, с «дефицитом институтов», как это часто утверждается среди экспертов – экономистов, сопоставляющих Россию с другими странами по шкале модернизации и экономического развития), а как вполне сформированную, весьма своеобразную авторитарную институциональную структуру, в принципе не ориентирующуюся на западные модели правового государства, свободного рынка, представительной демократии. Ее конструкция и особенности функционирования – результат накопленных усилий и сознательной политики, произведенной селекции «человеческого материала», систематического отбора из доступного множества качеств людей – интеллектуальных, моральных, эстетических и т. п., весьма специфических – презрение к знанию, интеллекту, культуре, всему тому, что возвышает человеческий дух и что противостоит простому насилию[273]. Речь не о евгенике, а о последовательном (направленном) подборе людей, обладающих теми или иными способностями (или неспособностями, включая, например, моральную тупость, нерешительность, конформизм, отсутствие воображения).

Бытовая (или низовая) фиксация подобных отличий обычно выражается в устойчивых социальных предрассудках и стереотипах, в первую очередь этнических (точнее – этносословных или этностратифицированных) клише: евреи – меркантильны и рационалистичны, сплочены и склонны к самоизоляции, поскольку «внутренне» чужды культуре и ценностям доминирующего большинства; украинцы («хохлы») – прижимисты, мелочно расчетливы и недоверчивы, жлобы; азербайджанцы – рыночные торговцы и спекулянты; цыгане – обманщики и воры, торговцы наркотиками; немцы – педантичны, организованы, добросовестные и прилежные работники; французы – куртуазны, жовиальны и легкомысленны; негры – музыкальны, ленивы и сексуальны и т. п. Подобные стереотипы и, чаще всего, негативные характеристики не статичны, их функциональная нагрузка заключается в том, что они должны оттенить «естественную» бескачественность самих русских, их природную массивность, поскольку русские – не просто большинство населения, они – государственный народ, то есть специфические различия других должны проявляться на фоне немаркированности собственной идентификации («быть как все»).

Социальные клише и стереотипы (не менее распространенные, чем этнические) характеризуют выделенные, четко определенные институциональные сферы: таковы доминантные представления о политике как «грязном деле» (дескать, в политику идут карьеристы, богатые люди или проходимцы, жулики, стремящиеся заручиться депутатским мандатом, чтобы уйти от – предположительно, уголовной – ответственности)[274]; о бизнесе (в отечественном бизнесе «успеха добиваются лишь жулики и авантюристы»)[275], о бюрократии («все чиновники – взяточники и казнокрады»), об армии, полиции, школе и т. п. Каждому такому образу соответствуют латентные представления с обратным знаком, например: «политика – сфера высоких, неповседневных, исторических событий и отношений выдающихся людей, область геополитических интересов великих стран», «предприниматели – люди богатые, могущественные и свободные от обычных проблем, двигатели экономического и общественного развития страны», «армия – воплощение героического духа и лучших традиций нации», «государство», какое бы ни было, лучше чем социальный хаос и война всех против всех, министерства и ведомства заняты реальным и практическим делом управления, работа чиновника не сводится к абсурду бюрократической рутины или ведомственным интригам, а представляет собой выражение «интересов государства» и т. п.

То, что люди различаются между собой и что от пилота истребителя требуются (и ожидаются) совершенно иные качества, нежели от священника или артиста, а от университетского профессора – отличные от полицейского или политика, кажется интуитивно понятным и тривиальным обстоятельством. Хотя очевидность подобной констатации немедленно исчезает, если попробовать отойти от различий психофизиологического рода и обратиться к этическим или интеллектуальным различиям профессиональных занятий. В этом случае нужны уже некоторые специальные усилия, чтобы резкость различий была замечена, а их природа обдумана.

Препятствует учету подобных вещей вполне обыденное обстоятельство: генерализирующая моральная установка массового человека городского общества подавляет этот процесс уяснения, блокирует внимание к статусным или ролевым отличиям и, напротив, требует относиться ко всем людям как к равно значимым акторам. Мода унисекс или постепенное ослабление аскриптивных характеристик людей при приеме на работу, выборе профессий (например, допуск женщин в армию, в полицию, что еще не так давно казалось немыслимым), борьба за гендерное равенство или уравнение гражданских прав гетеро– и гомосексуалов и прочие явления современной жизни ослабляют прежние традиционные ролевые или сословные барьеры и перегородки между социальными группами.

Вне поля внимания и понимания остается работа селективных механизмов различных институтов, хотя сами результаты подбора людей так или иначе фиксируются общественным мнением в оценках людей, принадлежащих разным сферам.

Большинство россиян уверены (55 % против 30 %), что Путин подбирает руководителей на высшие посты в государстве по принципу «личной лояльности, а не по способностям или компетентности» (апрель 2013 года), что его окружают серые и безынициативные люди (так считают 46 %, с этой оценкой не согласны 32 %, преимущественно те, кто составляет его базовый электорат). Но в целом сам механизм действия этой селекции и его последствия рационализированы крайне слабо, главным образом в виде общественного уважения к тем или иным профессиям и занятиям (табл. 56.2).

Таблица 56.2

Представителей каких профессий вы более всего уважаете, а каких не уважаете?

Сентябрь 2012 года. N = 1600. В % к числу опрошенных.

Общественное мнение в данном случае следует моральным предпочтениям гражданского общества, наделяя умом, компетентностью и порядочностью (ответственностью, совестливостью, что, собственно, обычно и причисляется к моральному поведению) людей, занятых преимущественно в гуманитарных сферах: науке, образовании, медицине и т. п.

«Умные люди» могут быть сосредоточены и в других сферах, требующих быстроты реакции, предприимчивости, знаний, а именно: бизнесе, торговле, финансах, но тогда эти человеческие качества получают дополнительную ценностную окраску: они соединяются с «хитростью», «ловкостью», «пройдошеством», «изворотливостью», свойственным «жуликам и спекулянтам», что, понятно, не вызывает особого уважения.

В РПЦ ценится не ум, не интеллектуальные способности, а «совестливость», приписываемая священникам (не просто ее наличие, присутствие совести, но вера в то, что нравственная отзывчивость и мера человеческого институционально закреплены и гарантированы).

Но политики, депутаты и плохо отделяемые от них госчиновники начисто лишены всяких позитивных определений. Почти не упоминаются члены общественных организаций, включая и некоммерческие. Общественным мнением они не рассматриваются как значимые и известные, маркированные сферы жизни. Возможно, одно из объяснений такого отношения к НКО (помимо враждебного отношения государства к ним, транслируемого пропагандой, или дефицита информации у населения об их деятельности, отрезанности участников общественных движений от доступа к основным каналам СМИ) состоит в том, что в массовом сознании они слабо отделяются от советских общественных организаций, память о которых еще очень жива и укоренена в повседневности, и ассоциируются с двусмысленными занятиями политикой.

Значительных различий во мнениях об «умных и талантливых» между опрошенными из разных социально-демографических групп нет. Но мнения о том, где сосредоточены «совестливые и порядочные», существенно различаются (причем резко увеличивается доля «затруднившихся с ответом» – почти 40 % не смогли сказать, где прячутся порядочные люди): полярными категориями являются жители столицы и жители села (крайние полюса центр-периферических отношений). Москвичи отвечают более интенсивно, чаще указывают на те или иные области занятости: «в науке» (38 % москвичей, в селе – 14 %), «в религиозных организациях» (соответственно, 30 и 11 %), «в медицине, образовании» (24 и 8 %), «в искусстве, литературе, культуре» (22 и 8 %), в СМИ (12 и 5 %), в общественных организациях, НКО (13 и 3 %). Но относительно такого же разделения «в политике» и «в промышленности» различия в ответах респондентов стерты. Колебания в ответах жителей других городских и сельских поселений незначительны, если не считать роста затруднившихся с ответом на эти вопросы (в Москве их 30 %, в селе – 48 %, в поселениях остальных типов – от 35 до 40 %).

Таблица 57.2

Как вы думаете, в нашей стране в каких сферах сейчас работают …

А) самые умные, талантливые, способные люди?

Б) самые честные, совестливые и порядочные люди?

Июнь 2013 года. N = 1600. В % к числу опрошенных, ответы ранжированы по «А».

Эти проблемы сильнее занимают именно москвичей (в силу их более высокого образовательного уровня, информированности, включенности в социально-политические процессы, обусловленные интенсивностью и многообразием, сложностью общественной жизни, большей социальной дифференциацией в столице). Кроме того, москвичи в большей степени обладают критическими способностями к рефлексии и оценке качества доступной информации, благодаря накопленному здесь социальному капиталу. Не случайно ужесточение закона об НКО одобряют в Москве 24 %, в селе – 57 %, хотя информированность об их деятельности обратная: ничего не знают о них работе в Москве всего 14 %, во всех остальных типах поселений – от 31 до 36 % опрошенных. И опять-таки, именно в Москве самый высокий уровень недоверия к центральным каналам телевидения – 35 % (в селе – лишь 22 %; недоверие равномерно падает по мере снижения степени урбанизованности поселения, в котором проживает респондент)[276].

Таким образом, неуважение или хроническое (системное) презрение к власти опирается на представления о механизмах негативной или имморальной отобранности людей во власть. Другими словами, подобные персонифицированные оценки отражают слабо рационализированные представления об институциональных формах и принципах организации авторитарного или тоталитарного социума – нерасчлененного в функциональном плане и неспециализированного «общества-государства». Недовольство властью ни только не отменяет, но даже предполагает наличие в такой социальной структуре фигуры «вождя» или лидера, стоящего над всеми, на которого проецируются (по принципу негативного восполнения и переворачивания знака возможностей: недостатков в добродетели, ограниченности во всемогущество) вся неудовлетворенность, все негативные определения пирамиды государственной власти. Он наделяется теми воображаемыми, желаемыми достоинствами (не имеющими отношения к реальности), которые хотели бы видеть в нем подданные. Подобный лидер получает нуминозный ореол достоинств, ценимых в обществе, поскольку они приписываются обществом самому себе. Поэтому этот символический потенциал практически неразрушим в текущем времени, так как он не может быть рационализирован, ибо состоит из массовых иллюзий. (По сути своей, по функции этот образ не подвергается и не может быть подвергнут рефлексии и осмыслению, он не доступен осознанию. Но вера в него может внезапно иссякнуть, как только начинает эрозировать контекст понимания реальности, фасцинация образа вождя гаснет неожиданно и быстро, а сам культ и пиетет к нему рушится, как только исчерпываются сами иллюзии.)

Способ подобного клишированного выделения отдельных сфер общественной жизни сводится к оценке, чаще всего – негативной, предполагаемых в этих сферах занятий и самих занятых здесь людей (бизнес, политика и т. п.). Заведомо дисквалифицирующая интерпретация моральных качеств и мотивации действующих здесь лиц вменяет аморальные (асоциальные по отношению к основной массе населения), эгоистические или цинические мотивы действия, что предполагает тем самым отделение их от «обычных» людей, от «большинства», их отделенность (здесь важны отглагольные определения, содержащие процессуальные компоненты значений)[277]. Следовательно, специфическую характеристику оцениваемая таким образом сфера получает именно по отношению к неопределенному массиву «большинства» (низового или сниженного), которому назначаются свойства предельной тотальности – «все».

Подобная операция имеет двойное назначение: во‐первых, выделяет негативно оцениваемые системой действия, неподконтрольные основной массе населения, а во‐вторых, формирует столь же неопределенное представление обо «всех», но уже лишенное негативных значений. Это большинство конституировано если не позитивными значениями (что бывает редко и, как правило, содержит лишь латентные одобрительные определения), то, по крайней мере – нейтральными значениями массы. «Большинство» – это не содержательное, не предметное определение совокупности каких-то социальных групп или образований, слоев, классов, а апеллятивная инстанция, функция которой – идентификация с массой, «быть как все»[278]. Логический смысл (функция) подобного смыслового образования состоит в том, чтобы по отношению к этой апеллятивной структуре «всего целого» иметь возможность произвести характеристику отдельных «частей», не полностью входящих в это общее целое, точнее – выделяемых из него, отчуждаемых от него и тем самым превращаемых в замкнутые, отдельные множества, обретающие свойства «отдельной сферы». По существу, этот процесс следует назвать матричным дублицированием представлений об обществе, когда само общество воспринимается не как система функционально взаимосвязанных институтов, а как агрегат отдельных его сегментов[279]. За таким способом работы массового сознания стоит сохранение понятия недифференцированности целого («народа», «страны», «государства», «населения», «общества» и т. д.) и подавление необходимой специализации и разнообразия ценностных качеств и достоинств индивидов, взаимосвязности и функциональной взаимозависимости институтов и групп, идея коммуникативной структуры сообщества.

Производимая таким образом бескачественность «большинства» не только позволяет выделить отдельные зоны сомнительных занятий, отделив их (в качестве «мы») от правящих «они», за которых обыватель не хочет нести ответственности, но одновременно производит девальвацию, обесценивание частных форм самоопределения (с точки зрения господствующих групп или сил, присваивающих себе права представительства всего «целого», апроприирующих права и средства принуждения к признанию значимости этого целого, а значит, дисквалифицирующих любые попытки других действующих лиц субъективно выделиться из аморфного «большинства»)[280]. Единственное, что соединяет отдельные зоны или сферы и организует подобное «большинство», – это вера в общность происхождения, традиционалистская по способу своего действия интеграция социума.

Подобный механизм маргинализации или дисквалификации морального поведения или, напротив, наделения особыми ценностными значениями позиции индивида или группы не случаен. Работа такого рода есть выражение недифференцированного общественного устройства (когда целое представлено лишь в одном виде: авторитарная власть – подданные). Любое самодостаточное поведение индивида в таких случаях воспринимается либо как юродство, либо как асоциальное действие, оскорбление публики, кощунство, психическое отклонение[281]. Неиндивидуальное представление о мотивах действия (тотализация действия: «вся политика», «весь бизнес», «все чиновничество», «вся социология») предполагает подсознательную стерилизацию моральных установок, выражающих внутренний императив и требование «понимания», «понимать мотивы действующего». Сам способ выделения задан внутренней негативной оценкой дистанцирующихся[282].

Выделение производится не как признание заслуг или достижений, добродетели или достоинств тех, кого выделяют (что было бы фактически признанием процессов структурно-функциональной дифференциации общества, действенной системы разделения труда, обмена – экономического и символического), признаками чего должны были бы стать коммуникации разного рода, опосредующие взаимосвязи, авторитетная квалификация достижения (то есть механизм элитного структурирования социума). Оно основывается на негативном определении выделившихся (если смотреть «снизу») или позитивном признании властью в качестве того, что угодно господствующей группировке («их власть, кого хотят, того и награждают», как говорила А. Ахматова). Само общество отделено от системы квалификации социальных успехов, оценки поведения как должного и недолжного, как порочного или подобающего нравам и моральным принципам, то есть не различает зло, преступление или стечение обстоятельств.

В любом случае маргинализация морального действия и невозможность признания обществом достижения (отсутствие автономных механизмов самоорганизации) оборачивается социальным имморализмом, интеллектуальной неразвитостью (общественной тупостью)[283]. Апатия или бесчувственность общества, тотальное равнодушие людей (как качество социальной материи) это не спонтанные или природные, естественные психологические состояния, а вполне функциональный результат специфической институциональной организации. Смутно ощущаемые дефициты морали выражаются общественным мнением как «несправедливость» общественного устройства, как отсутствие механизмов соизмерения различных форм поведения, коммуникации между разными сегментами общества, ставших особенно значимыми после краха жесткой советской государственной планово-распределительной, административной, то есть директивно управляемой системы. Разрушилась не только экономика, но и примитивная система идентификации и гратификации социальных «винтиков» (включая, конечно, и самоидентификацию).

За попытками удержать распадающееся представление об одинаковости людей (этнической, культурной, гражданской, сексуальной, экономической, политической), принимающими вид неотрадиционализма, стоят интересы сохранения иерархического порядка, то есть стремление удержать власть теми, кто ее уже получил, и дать режиму господства обновленное идеологическое оправдание.

Однако некоторый парадокс нынешней ситуации в России заключается в том, что пока не приходится говорить о какой-то реальной политической борьбе за эту власть. Все усилия режима направлены на поддержание состояния бесконтрольности власти, а не собственно политической конфронтации или конкуренции оформленных общественных партий, движений, социальных сил. Судьба действующего авторитарного режима, обозначенного именем Путина, зависит не от появления и активности оппонентов, а от ослабления внутренних сил социального сцепления, эрозии социального порядка, отказа власти в доверии или легитимности, проявляющегося как внезапное рассыпание системы, как это бывает с песочными фигурами и замками на пляже, когда они полностью высыхают. Такова особенность «вертикально построенных» социальных систем (то есть таких, порядок которых определен и легитимизирован апелляцией к прошлому, в отличие от «горизонтальных» социальных структур, основанных на обмене ресурсами, представительстве интересов, а значит, характеризующихся специализацией функций и интенцией на структурно-функциональную дифференциацию). Для понимания социокультурной структуры эти следы архаического мышления российского общества более важны, чем содержание тех или иных политических программ и заявлений ведущих политиков и партий.

Бескачественность массы принципиальна в данном отношении, поскольку она не естественное состояние, а продукт, результат определенной организации советского и постсоветского социума, точнее – авторитарной власти, принципиально лишенной контроля со стороны общества. Этот эффект можно назвать следствием постоянно и систематически воспроизводимого обесценивания человека. Ресурс власти – аморализм как специфический социальный эффект господства. Аморализм (цинизм) – не просто механизм понижения ценностей, а установка на систематическое упрощение представлений о природе человека. Когда авторитарная власть в целях стерилизации общественного протеста (рождаемого из потребности в многообразии и моральной определенности) принимает на вооружение политические технологии дискредитации и дисквалификации оппонентов, руководствуясь тактикой «опускания» общества, поддержания его в состоянии отказа от будущего, бескрылости, деидеализации, то неконтролируемым следствием этого в недолгом времени оказывается тотальное равнодушие общества к «общим проблемам» и аккумуляция диффузной агрессии и злобы, ни на кого конкретно не направленной.

Нынешняя деятельность Госдумы «по защите традиционных ценностей» (какими бы интересами не были мотивированы действия депутатов) представляет собой усилия по подавлению универсалистского сознания. Новый идеологический курс Путина, к реализации которого приступили недавно избранные депутаты Думы, направлен на ослабление секулярной этики, всеобщего естественного, но формального права, рационалистической культуры просвещения, науки, открытого общества и возвращение к социально-антропологическому партикуляризму. Трудно сказать, чего больше в таких установках Думы – цинической игры и популистской манипуляции массовыми предрассудками или же уродливых, варварских «искренних» убеждений. В социологическом плане такой вопрос несущественен или даже неправомерен, поскольку речь идет о силе коллективных представлений, а не об «искренности» и «правде». В любом случае следует признать, что такая политика – результат негативного отбора депутатов с доминантой социального партикуляризма или депутатов, ориентирующихся на подобные взгляды массовых низовых слоев. Универсалистские взгляды и системы регуляции расширяют число и пространство возможных социальных взаимодействий, в то время как партикуляризм, напротив, стремится к ограничению возможных взаимодействий.

6. Насилие как «культура» (смысловые функции насилия). Оборотная сторона «героического варварства»

Мораль не является высшим проявлением человеческого духа, таким как религиозные прорывы, поэтическое смыслообразование или научное познание. Она по своей сути консервативна и, как и культура в целом, занимает промежуточное положение между рутиной серой повседневности и «звездным небом». Но именно этот уровень человеческого существования является единственно адекватным измерителем цивилизационной развитости обществ, отношений людей друг к другу. Наука, технологии или откровения религиозных виртуозов, литература, музыка и живопись могут служить показателем развитости отдельных, специализированных общественных сфер. Мораль же, точнее – степень ограничения, контроля и управления насилием, характеризует именно состояние цивилизованности, то есть обычное, неспециализированное (нецелевое, неинструментальное) взаимодействие между людьми. Сообщества, где социальный порядок держится на иерархии насилия (праве сильного), справедливо именуют «варварскими» или «героическими», но далекими от параметров современного социального и правового государства. Варварские системы отношений (образцы примитивного управления, автократическая система государства) ограничивают потенциал развития страны, парализуя возможности специализации, усложнения системы общественных отношений, структурно-функциональной дифференциации социальной системы. В этом случае образцы насилия помещены в центр социальной системы, в символическое средоточие представлений об общественном устройстве.

Принимая во внимание условия существования в современной России, приходится констатировать, что здесь социальный порядок определяется институционализируемым варварством, где базовые институты представляют собой именно структуры внеправового принуждения, подчинения населения группам, узурпировавшим и монополизировавшим ресурсы насилия. Такая ситуация не случайна, она следствие процессов разложения тоталитарных институтов, в результате чего функциональная роль насилия, лишившегося идеологического обоснования или оправдания, выходит на первый план организации социальной жизни. Функция насилия как культуры заключается в обосновании и сохранении таких диффузных представлений, напрямую не связанных с принуждением или репрессиями, которые обосновывают значимость практик дисквалификации частного существования, подавления автономных от власти структур, особенно обладающих потенциалом воспроизводства, передачи образцов. Нерасторжимая связь коллективных ценностей с насилием апроприируется и монополизируется властью, которая назначает себя хранителем и защитником интересов всего национального целого. Ими (символическими представлениями этого рода) могут быть любые смыслы, утверждающие культ силы и необходимость социальной мобилизации («великая держава», национализм, милитаризм, пафос героизма и коллективного самопожертвования) или традиционалистское превосходство коллектива над личностью, социального целого (группы, сообщества) над частным или отдельным существованием (нации, государства над группой или отдельным человеком), как это сегодня утверждает РПЦ. Важно, что подобные образцы насилия, помещенные в центр социальной системы, в символическое средоточие представлений об общественном устройстве, тем более регулирующие характер социального воспроизводства (систему образования), навязываемые обществу, подавляют или стерилизуют саму возможность возникновения идеи культуры (как возвышения, облагораживания, рафинирования индивидуальной или коллективной жизни), равно как и морали (поскольку здесь невозможен феномен субъективной «совести», но может быть что-то вроде «долга», обычая, табу). Варварские системы отношений (образцы примитивного управления, автократическая система государства) ограничивают потенциал развития страны, парализуя возможности специализации, усложнения системы общественных отношений, структурно-функциональной дифференциации социальной системы.

То, что лишенное оправдания насилие, воспринимаемое как человеческая грубость, неразвитость, «хамство» («низость»), выдвигается в качестве высших образцов общественной структуры, стиля поведения национальных лидеров, паттернов социетальных структур[284], явление совершенно не случайное. Это не результат субъективного произвола диктатора, а закономерное выражение оборотной стороны «героического варварства». Идентификация населения с этими символическими комплексами представлений (с «великой державой», обладающей всеми непременными атрибутами: ракетно-ядерной мощью, массовой призывной армией, силовой политикой на подконтрольном пространстве) позволяет властям обеспечить легитимацию собственного произвола, а также эксплуатировать производные от этого страхи населения, его потребность в безопасности, защищенности, спокойствии. Тем самым происходит переключение, канализация страхов в ресурсы массовой поддержки власти: невольное принятие в роли руководителей великой страны номенклатурных фигур, исходно не избираемых, а кооптируемых во власть, и лишь затем превращаемых в «политических лидеров». Таким образом, становится невозможным какой-либо контроль над ними, снимаются какие-либо требования ответственности за то, каким образом режим будет распоряжаться ресурсом легитимного доверия. Понимание, что власть пускает этот ресурс исключительно на собственные нужды – материального самообеспечения, обогащения, не меняет хронического чувства массовой незащищенности и уязвимости, с одной стороны, неизбежности подчинения – с другой.

Подавляя социальную дифференциацию, а следовательно, все прочие социальные структуры (представительства, выражения интересов и потребностей различных групп населения), власть стерилизует возможности автономизации подобных групп, защищающих собственные интересы и интересы таких же, как они, то есть саму идею самодостаточности индивида, группы, общности, их право на автономию. Взамен этого власть всячески пытается поддерживать и подпитывать надежды населения относительно своих благих намерений. Массовые иллюзии такого рода тем устойчивее, чем менее они могут быть критически осмысленными, рационализируемыми (хотя, как мы видели ранее, скептицизм остается, но он существует как бы параллельно надеждам). В итоге интересы и потребности частной жизни никак не могут быть артикулируемы и представлены в публичном поле, что, собственно, и парализует потенциал и средства консолидации общества, общественного взаимодействия. Так возникает пространство взаимного обмана и лукавства. В свою очередь, такого рода игра является не только компенсацией дефицита социальности, но и ресурсом уверенности властей в устойчивой и апатичной покорности населения. Авторитарный режим (в отличие от тоталитарного) не нуждается в идеологической индоктринации населения, «идейности», искренней «вере» подданных в обещания руководства, ему достаточно демонстрации лояльности или отсутствия признаков явного сопротивления власти.

Приспосабливаясь к действиям тех, у кого власть (средства капиллярного повседневного принуждения), общество вынуждено принимать и требования систематического упрощения правил социального поведения, подчиняться им, отказываясь от ориентации на более сложные и рационализированные образцы деятельности, обеспечивающие хотя и отложенный, но более сильный в конечном счете гратификационный эффект и результаты. Насилие девальвирует ценности и новые представления, постоянно возникающие в общественных средах, где концентрируется и ферментируется культурное многообразие (мыслимое только при условии ограничения грубого насилия). Многообразие не может возникать и тем более воспроизводиться в условиях, грубо говоря, всероссийской «Кущевки». Поэтому состояния массовой апатии, присущее репрессивным (авторитарным и тоталитарным) режимам, равнодушия, бесчувственности к окружающим суть не «естественные» или традиционные характеристики населения, а производные системы принуждения, подавления солидарности, установок на сотрудничество, милосердия, эмпатии, готовности к благотворительности и сознания своей ответственность за происходящее в обществе. В этом плане советская система, как и наследовавший ее базовые характеристики путинизм, лишь многократно усилили то, что уже существовало в дореволюционной России (и многократно описывалось в русской литературе в тех или иных человеческих характерах). В обществах-государствах (где в силу центральной роли насилия невозможно отделить структуры государства от структур общества) мы имеем дело с возгонкой человеческой низости, выталкиванием ее наверх, в структуры государственного управления или в состав властных кланов и последующей ее сублимацией в виде государственной идеологии авторитаризма. Культивируемое насилие (рационализируемое и технологизированое принуждение) оказывается зеркальным подобием культуры (антикультурой), но с обратным эффектом: его функция – понижение социальной и антропологической сложности, ослабление разницы потенциалов между элитой и массой, напряженности духовной (поисковой) жизни.

Насилие редко бывает гипостазировано на уровне общества в целом в виде четко артикулированных структур – идеологии насилия. Гораздо чаще оно, как и речь (или культура), реализуется в неформализованных и неформализуемых практиках институтов управления, принуждения, поддержания социального порядка[285]. Чаще всего явления и функции насилия (как символического поведения) описываются и изучаются в контекстах молодежной или криминальной субкультуры, конституирования ролевой и групповой идентичности в ситуациях военных или этнических конфликтов, фрустрированных гендерных отношений. Но нас в данном случае интересует прежде всего капиллярное, диффузное, слабо отмеченное или даже само собой разумеющееся насилие как среда или атмосфера репрессивного государства и общества. В этом случае насилие или принуждение – это всегда «темная материя» социума, его «бессознательное», закрытое от рационализации не только специальными стараниями властей, но и потому, что здесь не работают позитивные стимулы и мотивы поведения индивидов, предполагающие открытый, публично социальный характер гратификации. В отличие от практики насилия, позитивная мотивация поведения всегда ориентируется на общественно значимые формы признания и одобрения, артикулируемое подтверждение «правильности» социального поведения.

Возможности разворачивания этой тематики применительно к России связаны не только с анализом открытых или латентных форм насилия (стиля поведения в молодежных бандах или практик теневой экономики, коррупции, «силового предпринимательства»), но и выявления функций насилия как «культуры», то есть тех смыслов, которыми конституируются социальные взаимодействия, предполагающие насилие, и их институционализация, а именно: силы и приоритетности значений коллективного целого в их неразрывном единстве с насилием, с культивированием насилия (это уже названные выше ценности героизма / подвига, патриотизма, доблести, самопожертвования ради великой державы и т. п.). Признание этих символических благ и образов означает одновременную дисквалификацию частного индивидуального существования, стерилизацию значимости автономных от власти структур, особенно – воспроизводящихся (или обладающих потенциалом воспроизводства). Мораль в России потому и не возникает как массовая система регуляции, что не возникает идея «общего блага», и, соответственно, подавляется сама социальная возможность символической инстанции, перед которой индивид должен (а значит – и может) отвечать, внутренне чувствуя свою связь и ответственность перед неопределенно большим коллективом или общностью себе подобных (совесть, интернализованный социальный контроль группы или даже института, например научной совести). Как показывают данные опросов, люди в России ощущают ответственность только перед самым узким кругом близких: членами семьи, друзьями, в меньшей степени – коллегами. Возникновению моральных представлений препятствует присвоенное властью представление о национальном целом, которое (целое) якобы подлежит защите и монопольному представительству исключительно тоталитарной или авторитарной властью.

Подобная двойная идентификация – свой круг частных интересов и забот о собственном благе и благе ближних, забот выживания (продолжения существования) и план интересов власти, с которой время от времени ситуативно идентифицирует себя индивид, – задает постоянную «игру» с рамками действия и смену перспектив, в которых происходит определение себя и других действующих лиц, оценки ситуации действия. Но – и это следует учитывать – каждый раз такая «реципроцитность» включает логику ситуативного «исключения» себя или других (власти) из соответствующих систем правил, нормативных кодексов ролевого поведения. Частный человек с его проблемами существования исключает (в российском контексте) понятие политического участия, допуская в некоторых случаях лишь связанное с ним понятие «подданного», государственно зависимого обывателя. И наоборот, политическая ангажированность и гражданская ответственность в нашем случае означает другую перспективу самоопределения, в которой на первый план выходят такие понятия, как чувство личной ответственности за положение дел в обществе, в стране, альтруизм и справедливость[286].

Логика исключения, обособления, эксклюзивности по своей функции аналогична логике установления «чрезвычайного положения» (по К. Шмитту[287]), означающей, что общепринятые правила игры (законы, конституция, обычное право) отменены или объявлены незначимыми в особой, объявленной «чрезвычайной» (мобилизационной, военной, бедствий) ситуации силой авторитета, превосходящей авторитет действующего права и норм социального порядка («война все спишет»). В таких случаях установление чрезвычайного положения равнозначно объявлению полного и безоговорочного суверенитета инстанции, вводящей этот режим. Со своей стороны, подчинение этому режиму чрезвычайности или эксклюзивности равнозначно условиям принятия произвола власти, признания силы избирательного правоприменения, тихого согласия (или отсутствие сопротивления) на терпение по отношению к насилию, все равно будет ли это практикой «социалистической законности» или «басманным правосудием»[288]. В любом случае это означает действия, поведение в условиях правового и морального партикуляризма. Последний не эквивалентен явлениям ценностного релятивизма (по генезису и по функциям), хотя может восприниматься как близкое или родственное ему явление[289].

Сознательное самоисключение из определенного круга ответственности моральных императивов и норм под действием произвола власти или внешнего принуждения социального окружения, опосредующего давление институтов господства (что может быть описано как «терпение» или как средовой «конформизм») указывает на своеобразную структуру личности – тип «советского человека». С точки зрения современной культуры, культуры модерного общества, этот тип приспособления должен был бы называться «моральным разрушением» личности, утратой ее целостности, но с точки зрения индивидуальной выживаемости в условиях террора или более умеренного, но все же репрессивного государства, каким сегодня является путинский режим, ее следовало бы называть «пластичностью», «прагматизмом» или «реализмом беспринципности»[290].

Алгоритм поведения и определения ситуации строится на двойственности самотождественности: «я вынужден так поступать, поскольку меня к этому принудили» (какие-то другие или в характерно анонимной форме: «обстоятельства сложились так, что я / NN был вынужден»), «так делают все», «иначе нельзя», «я только выполнял приказ» и пр.[291] Если рассматривать это обстоятельство в долгосрочной перспективе, оценивать социальные последствия «морального партикуляризма» (с логической точки зрения – это оксюморон, с социологической – действенная тактика приспособления к произволу, к репрессивному государству и обществу, механизм снижающей адаптации), то практика социализации к капиллярному и всеобъемлющему насилию превращается в своеобразную «культуру насилия», проявления которой уже непосредственно не связаны с институтами власти и господства. Эпифеномены культуры насилия могут быть самыми разнообразными: от внутрисемейной агрессии и грубости нравов до демонстрации силы на улице, на телевидении, в символическом проезде кортежей президента, парализующего уличное движение, машин высоких чиновников с мигалками, пытках в полиции, карательном судопроизводстве, дедовщине в армии, Кущевках и прочих явлениях диффузного насилия.

Хроническое насилие, воспроизводимое на протяжении десятилетий, стерилизует умственный потенциал наиболее образованных и специализированных групп, лишая их доверия к самим себе, а соответственно, и признания их деятельности в обществе, тем самым систематически подавляя интеллектуальные способности всего общества[292]. Этот процесс может быть назван постоянной деинтеллектуализацией общества в целом, стерилизацией его ценностных оснований, на которых только и могут быть формируемы универсалистские институты современности. Прежде всего разрушается сама возможность формирования и кристаллизации этических оснований человеческого поведения, как собственного, так и ожидания его у других. Как следствие этого – деморализация населения, подавление его способности к какой-либо нравственной оценке действий власти, расчеловечивание (или опредмечивание, «натурализация») политической системы, восприятие систем господства как бесчеловечной и часто иррациональной, стихийной и неуправляемой силы, не доступной контролю обычных людей. Такое сознание обнаруживается в первую очередь в безличном именовании власти, произвола – «они» (снимаемой противопоставлением «им» «личности», номинативной персоны правителя). Благодаря этому природа власти (источники ее легитимности и изменения) вытесняются из сферы общественного мнения, подобные вопросы не обсуждаются; разговоры такого рода почти неприличны, неформальные конвенции запрещают разговоры на эти темы как бестактные. Возможность обсуждения власти фактически табуируется массовым сознанием. В итоге не только сами практики подавления оказываются слабо рационализируемыми, но и восприятие власти окрашивается идущими из коллективного подсознания нуминозными установками (стертой священности, традиционалистской, то есть не основанной на конкуренции и достижениях, социальной иерархии), девальвирующими подданных.

Такое отношение к политической системе господства старательно поддерживается путинским режимом, подпираемое насаждаемыми через телевидение квазифундаментализмом, православием, демагогической защитой «национальных ценностей»[293]. Нейтрализации и вытеснению из сферы публичности подлежит все то, что могло бы потенциально побудить людей к более высокому уровню идеального, появлению ценностей как универсалистских регуляторов высшего уровня (альтруизма, чувства собственного достоинства, чести, немыслимой без сознания самодостаточности и автономности своего существования, то есть независимости от власти), а соответственно, к сознанию своих неотчуждаемых, то есть «естественных», прав. Как раз именно вопросы «прав человека» в России воспринимаются как нечто «неестественное», искусственное, привнесенное откуда-то извне, например с «Запада». Напротив, обязательства перед властями, повинности оказываются предметом постоянной критической, публичной и негативной оценки, что мотивирует людей на уклонение от них.

Разлагающее воздействие власти возникает из того, что те, кто занимает высшие позиции в государстве, те, кто обладает суверенным правом на насилие, на властный авторитет, априорно отождествляются в массовом сознании с держателями высших ценностей общества («родины», «народа», «России» и т. п.) – в силу древнего механизма приписывания высокому положению всего лучшего («благородного»), что есть в людях и в обществе. Собственно, это и есть выражение архаической по своей сути вертикали власти, когда иерархически высший статус символически олицетворяет наивысшие значения целого (образ царя, первосвященника, лидера нации, вождя, президента). Здесь важен сам факт занятия высшей статусной позиции, а отнюдь не то, каким образом данный субъект занял эту позицию. Проблематизация инструментальных путей к занятию верховного положения отсутствует в политической культуре постсоветской России или, точнее – подавляется цензурой в СМИ, в коммуникативных каналах, а также молчанием власти в качестве ее ответа на слабое бурчание внизу. Так или иначе, общество четырежды безропотно принимало передачу высшей власти, имевшую чисто верхушечный, придворный характер, несмотря на ее крайне слабую формальную легитимность: в 1991-м, в 1999-м, в 2007-м и в 2011 году.

Мораль здесь потому и не возникает, что невозможно появление идеи «общего блага», и соответственно, той инстанции, перед которой индивид должен и может отвечать, чувствовать свою внутреннюю связь и ответственность (совесть, интернализованный социальный контроль группы). Возникновению подобного представления препятствует апроприированное властью представление о национальном целом, которое якобы подлежит защите и монопольному представительству исключительно тоталитарной или авторитетной властью.

Навыки коллективного заложничества (псевдоколлективизма, «колхоза», «соборности») разрушают общее представление об императивах обязательного поведения, основанного на общем чувстве должного, солидарности, взаимных интересах, симпатии, само сознание «общества», непрерывно воспроизводя состояние частичной аномии и принцип вынужденного индивидуализма («спасайся сам каждый как может»)[294]. В такой обстановке у людей не может возникать чувство собственного достоинства и уважения к себе, поскольку для обеспечения и закрепления таких социальных стандартов самоопределения и идентичности нет адекватных институциональных механизмов. Знаки гратификации и «достоинства» могут быть представленными и раздаваемыми исключительно высшими государственными лицами, что образует специфические государственные ритуалы («назначения в качестве элиты»), всегда в формах особой привилегии, «милости» правителя (как эквивалентного выделения и присвоения собственно знаков особости: мигалок, вертушек, собственности, избирательного иммунитета от привлечения к юридической ответственности, акцентированного стиля изоляции от других). Они могут дополняться как бы феодальной, барской или царской раздачей «чудесных даров» бедным: часов, машин, платьев, зданий для благотворительных учреждений, как это делают Кадыров или Путин. Кроме них, больше себе такого никто позволить не может (не вызывая вопросов о нарушении закона, это привилегия суверенов или тиранов, но не формы нормальной политической деятельности).

Аморализм работает на упрощение, примитивизацию представлений о человеке и социальной системе, обществе как таковом, подавляя потенциал идеализма, стремления к высшему, общему благу. Это и есть «простота советского человека» – состояние ценностной стерилизованности или, другими словами, единство в низости, в ясном понимании совмещения и близости жестов унижения, подавления или обласканности человека. Шок от этого – когнитивный, психологический – не вызывает какого-либо социального или этического сопротивления, мысли: «Нет, это какой-то абсурд, это просто невозможно!» —«Возможно и даже очень».

7. «Наглость» как политический стиль

Сенека полагал, что «наглость — не что иное как ложный признак величия». С уходом советской идеологии, массовым разочарованием в демократических реформах административный произвол лишился какого бы то ни было обоснования или оправдания. «Скрепами» общества оказались ложь и демагогия, использующие все возможные пласты и ресурсы символических значений: имперских, коммунистических, нацистских, расистских, православных, либерально-демократических, правового государства, модернизационного рывка, социального государства и пр. Способность к свободному оперированию подобными идеологемами – главный признак, характеризующий сегодняшние публичные фигуры, опознаваемые прежде всего по этим демагогическим качествам (отделяемые таким образом от чисто технических управленцев, чиновников-технократов, чистых функционеров массового управления). Образец здесь задан Жириновским, у которого учились все ведущие сегодняшние российские лидеры. Но председатель ЛДПР не творец, а лишь импровизатор. Стиль политической шпаны, лихого демагога и политического шулера стал эмблемой политического курса нового авторитарного режима примерно с 2003 года, после закрепления путинской группировки у власти и устранения любых независимых от нее фигур (как прежних губернаторов, так и крупных новых финансовых магнатов).

Ни ложь, ни политическая демагогия не являются чем-то особенным в истории общественной жизни[295]. Особенным это становится (как сегодня в России), когда достигает качества предельной обнаженности, полной выраженности пренебрежения общепринятыми нормами «приличия», о которых писал Макиавелли, точнее – демонстрации отсутствия каких-либо ограничений для них со стороны социальных институтов или общественного мнения. Лживость высших или ведущих политиков и государственных функционеров – президента, премьера, прокуроров, судей, депутатов, министров – это демонстративный эквивалент их силы или влияния. Впечатляющей характеристикой нынешней власти оказывается ее наглость и уверенность, что так и должно быть, что ложь, осознанно и публично предъявленная политическим или партийным лидером, высокопоставленным чиновником (министром, руководителем Следственного комитета или генеральным прокурором, судьей, депутатом), должна быть принята людьми безропотно только потому, что это заявлено теми, у кого в руках власть, должна заставить подчиниться – не поверить, а продемонстрировать отсутствие несогласия. Эта уверенность держится на подразумеваемой всеми посылке, что воля тех, у кого власть, какую бы несусветицу и неправду они не несли, какие бы размеры не принимали их злоупотребления (хищения, откаты, присвоение и т. п.), должна определять социальный порядок в стране и его определяет. Власть имущие защищены от какого-либо привлечения их к ответственности, вне зависимости от того, что они делали. Единственно, перед кем они могут отвечать, – это диктатор, если сочтет, что это в его интересах. Но, как показывают опросы, люди убеждены, что «наверху» действуют нормы групповой сплоченности, круговая порука соучастников, и так просто ни окружение не отпустит Путина, ни сам Путин не выдаст «своих».

Таблица 58.2

Как вы полагаете, если Путин уйдет с поста президента России, будет ли кто-нибудь из ближайшего окружения Путина привлечен к ответственности за незаконные действия, злоупотребления властью?

Ноябрь 2006 года. N = 1600.

На этой посылке – на праве чрезвычайности (символического нарушения прежнего порядка и введения своего собственного нормативного определения реальности) авторитарной власти и держится ее суверенитет. Это – замена идеологии и каких-либо представлений о будущем, об «общем благе» (res publica), которым в других странах мотивирована деятельность бюрократии. «Длящийся вариант российского исторического выбора (в принципе все еще завершающего “наш” затянувшийся ХХ век) недостаточно рассматривать на фрагментарном уровне как набор событий, акций, переживаний и т. д. Но и какой-то внутренней (да и декларативной) сверхзадачи, по постановке и реализации которой этот отрезок можно было бы оценить, не просматривается. Главным “принципом” характерной для него политики и морали можно считать воинственную беспринципность, ориентированную на краткосрочный практический успех, даже на эффект (впечатление в глазах высшего начальства) в любой области и любой “ценой” достигаемый. Поэтому определяющим признаком этого времени и его фигурантов служит преимущественно, если не исключительно, стиль их деятельности. Под стилем в данном случае (применительно к политическому периоду, политической деятельности) можно понимать прежде всего характерные способы связи целевых установок и используемых для их реализации средств, критериев оценки тех и других. Наиболее очевидны в данной ситуации такие его компоненты, как сведение политики к технологии, управления – к манипуляциям. Отсюда и снижение уровня социальных, политических, региональных международных проблем до административно-технологических (включая обращение к “силовым” структурам и соответствующим приемам). Условием деятельности подобной “технологизированной” схемы оказывается предельное упрощение ее компонентов – фактическая отмена конституционного разделения властей (вертикального, горизонтального, функционального, независимости суда, массмедиа и т. д.), устранение нормативно-ценностного (морального, правового) социального контроля, подмена общезначимых норм текущими указаниями, приправленными известной долей личного произвола и пристрастий. Следствия известны – глубокий цинизм и всеохватывающая коррумпированность властных структур, разлагающие все общество»[296].

Таблица 59.2

Как вы считаете, возможно ли сейчас в России честное и беспристрастное расследование злоупотреблений и преступлений людей, стоящих у власти?

Октябрь 2010 года. N = 800.

Таблица 60.2

За годы своего пребывания у власти Путин многим помог занять высокие и «денежные» посты. Как вы считаете, каким образом эти люди относятся и будут относиться к Путину в будущем?

Июнь 2012 года. N = 800.

Особый эффект лжи нынешнего режима (высшего руководства, чиновничества, политиков) возникает из сознания полной неподсудности и невозможности привлечь этих людей к ответственности, всеобщего понимания, что социальные институты ответственности и контроля (прокуратура, Следственный комитет, правоохранительные органы, суд, низовая администрация, СМИ, чиновничество) находятся в их полном распоряжении и на страже их интересов, что суд будет защищать их от любого вида критики и привлечения к ответственности. Лучше всего это видно на примере самого российского президента, отличающегося патологической лживостью, которую он, видимо, отождествляет с силой и политическим искусством. Никто из публичных людей не осмеливается сказать, что Путин постоянно лжет, компенсируя собственное сознание неприличия подобного поведения упреждающим и шокирующим хамством, недостойным для государственного чиновника, занимающего высший пост в стране. Но в российской ситуации как раз «приличия» мало что значат в сравнении с демонстрацией силы как признака статуса, «величия» маленьких людей. Комплексы человеческой неполноценности здесь настолько очевидны (равно как и формы их вытеснения), что будто бы и не нуждаются в анализе и интерпретации, что явно неправильно с точки зрения изучения текущей политики. Но тем не менее о них публично не говорят, а если и говорят, то лишь ругаются, не объясняя, что и почему. А между тем эти особенности поведения чрезвычайно важны своей знаковостью и опознаваемостью массой: он ведет себя в этом плане «как все», что делает его понятным и объяснимым, хотя и «не своим». (Точно так же ведет себя и другой диктатор – А. Лукашенко[297]). Чувство безнаказанности выражается в наглом блатном шике и патологической потребности в унижении окружающих (символические формы их «опускания»), причем – всех, а не только своих противников. Этот перенос вины с самого себя на жертву своего произвола – один из характернейших признаков «плутовских фигур на вершине власти»[298], принятой стилистики правительственной, чиновничьей или депутатской демагогии, равно как и симптом постоянной негативной селекции человеческого материала в действующей институциональной системе власти. Массовое сознание воспринимает не отдельные обещания или программные цели, которые выдвигает режим, принципы, которые провозглашает власть (они пропускаются мимо ушей, даже не в силу недоверия, сколько из-за отсутствия средств их рациональной оценки и возможности осознать последствия такой политики), а общий тон, стилистику господства, за которой угадываются, исходя из всего предшествующего опыта поколений, реальные практики управления, интересы правящей верхушки. Имитация самодержавия путинской администрацией на деле свидетельствует лишь о границах и возможностях технологического манипулирования обществом, экономикой, иностранными партнерами, что предопределяет временные рамки существования режима, характер его исторической неустойчивости[299].

Особое, отличное от советских времен восприятие лжи в путинской России может объясняться несколькими обстоятельствами: во‐первых, в советское время границы между разными сферами жизни (номенклатуры и обывателей) были гораздо более выраженными и прочными, система привилегий втягивала разные группы людей, заставляя их участвовать в коррупционных сделках с государством и молчать, «не возникать» по мелочам, борясь за место под солнцем. Сегодня границы смазаны или стали другими, во всяком случае, система подкупов так уже не работает. Коммуникационная структура общества стала несравненно более сложной и дифференцированной, проникающей в зоны или на этажи, ранее недоступные для публичного внимания, охватывающего значительно большее число уровней социума. Во-вторых, система социальной стратификации существенно изменилась, она уже не носит столь жесткого номенклатурно-иерархического характера. Коррупция или политические консенсус разных элит и властных группировок предполагает демонстративные формы влияния или статуса, переход к демонстративному потреблению (включая и демонстрацию доступа к властным ресурсам – вертушки, коттеджи за заборами в охранных зонах, исключение из общих правил и т. п.). Поэтому наглая лживость оказывается не случайной: она – индикатор статуса во власти, показатель исключенности из действия общих законов. Избирательное судопроизводство обеспечивает и укрепляет такое положение дел, позволяет замять преступления самих высших чиновников или их родственников[300].

8. Парадоксы привычного насилия: стерилизация морали

Подданный, бесправный обыватель, привычно подчиненный распоряжениям всех мыслимых органов власти – от ДЭЗов до дальних, почти абстрактных ведомств и правительства, в конечном счете действительно принимает определение себя властью во всех контекстах, которые квалифицируются как «государственно значимые», а стало быть – «политические». Это самоидентификация (в качестве компонента неопределенного множества зависимых от власти подданных) как лишенных самостоятельной ценности, пассивных или, лучше сказать, не имеющих признаков собственной активности, даже потенциально не расположенных к выражению собственного отношения к происходящему, а потому в социально-политическом плане – бесцветных или серых, неинтересных (не имеющих собственного, заинтересованного отношения к происходящему), незначимых самих по себе людей, есть производное двух обстоятельств.

Первое: авторитарная, бесконтрольная и потому – суверенная власть, государство прежде всего является основным источником смыслозадавания для населения, оно вносит доминантные смыслы в массы, конструируя для них «реальность», размечая события, интерпретируя их в нужном для себя плане (через ежедневную телевизионную картинку, пропаганду, школу, выступления политических лидеров и т. п.). Никакие другие институты или социальные группы, включая и те, что претендуют на статус «элиты» – блогеры, «публичные интеллектуалы», писатели, журналисты «независимой прессы», университетская профессура и прочие – не конкурируют с государством в этом качестве. Они слабы, зависимы и не продуктивны, поскольку не сознают себя самодостаточными, они массовидны по своей сути (функции) и адресации своей деятельности. Они лишены собственного достоинства (чести) и не ощущают этого. (Обращение к российскому судье: «Ваша честь» – несет в себе сегодня неустранимо пародийный характер.)

Второе: только государство обладает средствами легитимного определения и тотальной идентификации своих людей как стертого множества взаимозаменяемых социальных единиц – подданных, именуемых в наших условиях «гражданами». Подчиняясь этой унификации, обыватель принимает принудительную идентификацию себя как лишенного субъективной значимости (и чья жизнь в строгом смысле не имеет ценности, как показывает и советская, и нынешняя практика бюрократического управления). Тайное сознание, что люди в постсоветском «обществе-государстве» такие и есть, какими их считает российская власть, что им нечем обосновать себя, обеспечить свою ценность, предъявить себя как представляющих какую-либо ценность для других, является одним из условий установления авторитарного режима и механизмом принятия такого социального порядка, отношений власти и населения. Сама власть считается не то чтобы «легитимной» или «справедливой», а «естественной», то есть не имеющей истории (следов законности своего происхождения), а значит, не допускающей причинно-следственных объяснений, прагматической рационализации и инструментализации выхода из подобного положения. Поэтому социальный порядок подчинения такого рода не подлежит в массовом сознании даже мысленному «изменению», он воспринимается как необходимый (в прямом и в переносном значениях слова: такой, которого нельзя обойти).

Соответственно, ситуация взаимодействия индивида с властью лишена посредников какого-либо рода – формально-институциональных (суда, например) или общественно-политических (партийного представительства групповых интересов). Это такая ситуация, из которой нет «законного» или общепринятого выхода. Социальный порядок в этом случае не имеет альтернатив, даже мысленных, гипотетических. В нем приходится жить, чтобы выживать, а значит, принимать все коннотации побочных или латентных последствий его принятия («с волками жить – по-волчьи выть»). Такой порядок приходится принять, терпеть или… обходить в некоторых звеньях дефицитарных или коррупционных цепочек или сетей отношений. Поэтому стремление прикинуться лишенными самостоятельности, автономности, достоинства, серыми, бесцветными, бессильными, со всеми негативными определениями «без-», «недо-», «псевдо-», «квази-», вполне оправданно и по-своему рационально, закономерно, а главное – социально одобряемо и, в свою очередь, требует принуждения от других, подчинения порядку от других. Этим навыкам адаптации к насилию или освоения техники насилия научаются, как и другим социальным умениям.

9. Социализация к насилию. Конформизм и другие защитные механизмы понижающей адаптации

Знакомство с насилием и обучение, как избегать или ослабить те или иные формы принуждения, начинаются с самых ранних лет. Особенности отцовского брутального или авторитарного материнского воспитания в семье – это особая тема, и для ее серьезного разбора требуется компетенция социальных психологов. Я не буду ее здесь поднимать. Но уже школа (в особенности начальная) задает образцы как формально-институциональных практик насилия, так и неформального насилия в группах сверстников. Именно школа (особенно старшие классы) становятся местом, где советский и постсоветский человек осваивает опыт двоемыслия и адаптации к идеологическому и ведомственному принуждению, раз и навсегда усваивая нормы «правильного» поведения в различных формальных и неформальных социальных контекстах, равно как и различение самих контекстов поведения. Чтобы избежать пространных иллюстраций, приведу цитату из отчета одного из самых ранних совместных исследований ВЦИОМа (первого ВЦИОМа, еще «Всесоюзного», только что тогда образованного) и ВНИК «Школа» (ноябрь 1988 года):

«С точки зрения учителей наиболее существенной отрицательной тенденцией для учительства является “снижение общего уровня культуры”. 73 % опрошенных отметили это как значимый фактор. Обостренная чувствительность педагога к падению уровня учительства объясняется тем, что последнее затрагивает нормативный пласт педагогической деятельности и выступает тем самым как отчетливый знак профессиональной деградации учительства. Между тем учащиеся отмечают данное обстоятельство в три с половиной раза реже (22 %). С точки зрения учеников, наиболее распространенными отрицательными моментами являются: манипулирование учителями оценками в личных интересах (42 %), грубость и жестокость по отношению к ученикам (32 %) (курсив мой. — Л.Г.). <…> Это обстоятельство можно трактовать как своеобразную фиксацию со стороны учащихся тенденций агрессивного, авторитарного давления учителя. В то же время сам факт непризнания учителями распространенности этих тенденций может рассматриваться как своеобразная “защитная реакция”»[301].

На распространение взяточничества среди учителей учащиеся указывали в этом опросе в три с лишним раза чаще, чем учителя: 14 и 4 %, их родители – в два раза чаще: 9 %, на апатию и безразличие учителей к своей работе, соответственно: 29, 37 и 36 %. О распространенности в ученической среде «жестокости и насилия» говорили 24 % учителей, «воровства» – 10 %, «фарцовки» – 5 %, «вызывающем отношении к старшим» – 27 %, сквернословии – 36 %, «умственной отсталости» – 42 %, «потребительском отношении к жизни» – 50 %, «падении общей культуры» – 60 %.

Функциональными аналогами (суррогатами, протезами) моральных структур можно считать появление различных адаптивных форм и психологических механизмов, управляющих поведением индивида в условиях институционального насилия при авторитарном правлении. Обычно их подводят под общую шапку «конформистского» или «оппортунистического» поведения, хотя для некоторых целей, возможно, их следовало бы развести. Назову некоторые из типов «конформистского», то есть адаптивного к насилию поведения или, в терминах левадовской типологии социального действия, «игровых структур социального действия», опосредующих отношения насилия в авторитарной России:

• Замещение фрустрирующего опыта принуждения чем-то иным, что имеет несомненную ценность: развлечениями, интернет-чатами, разговорами о политике в духе пикейных жилетов и другими формами кухонного выпускания пара; возможна также смещенная деятельность, симуляция каких-то интересов: спорт, кулинария, туризм, метафизическое кудахтанье (мистика, эзотерика, национализм, православие, но – «без фанатизма»); самым распространенным типом компенсаторного изживания унижения и насилия следует считать самоутверждение через демонстративное потребление, замещение признания значимости индивида присваиваемыми символами статуса и образа потребления (при отсутствии свидетельств, признаков предъявленности добродетелей и ценностей, то есть без этики вознаграждения предпринимаемых усилий и заслуг)[302].

• Смещение значений, «отстранение»: «процедура отстранения приводит к позиции упования, надежды (известно, впрочем, что как раз массовые надежды оказываются самым прочным камнем социального доверия и поддержки политических авторитетов). Прямые и косвенные процедуры отстранения многообразны. Ограничение “ближнего круга” социальной жизни от “дальнего” отделяет сферу непосредственного влияния или воздействия человека, то есть того, что он способен изменить, от сферы (институтов, организаций, авторитетов), к которой он может лишь приспособиться. Или иными словами, область его “зрительского” соучастия в процессах и событиях, на которые он влиять не может. <…> Такое разделение подкрепляется принципиальным отличием информационных источников, которыми человек пользуется: в первом случае это собственный опыт, во втором – все более могущественная масскомуникативная сеть. Замыкание человека в собственном “малом” мире – важная предпосылка, с одной стороны, его адаптации к социальной реальности, а с другой – его изоляции в кругу собственных дел и интересов (точнее, пожалуй, это такая адаптация, которая неизбежно предполагает изоляцию»[303].

• Социальная мимикрия: игры в «послушных», в «своих», в «лояльных» или «преданных» при субъективном презрении и неуважении к власть имущим; поскольку эта практика является общераспространенной («не выпендривайся», «не выставляйся», «веди себя как все», не «подставляйся и не подставляй других»), то на социальной сцене так или иначе доминирует не просто двоемыслие, а общее «посерение»; нормы публичной социальности выстроены из приемов демонстрации неучастия, непричастности, своей незаметности, непригодности для использования властью, «несъедобности» (Б. Дубин); со временем эти тактики теряют признаки игры и становятся доминирующим кодом социального поведения в обществе, защищаемым с такой же силой, что и другие социальные нормы.

• Анестезия опыта унижения и насилия: подавление ценностей приводит к наступлению состояния массового равнодушия, бесчувственности (которому, как и любой другой социальной эмоции, обучаются); поощряется проявление моральной тупости и беспринципности, после которых в принципе становится уже невозможной человеческая эмпатия, социальное воображение, идентификация с другими, понимание точки зрения других на происходящее, сочувствие, милосердие (неумение их проявлять); в итоге происходит подавление чувства справедливости.

• Перенос (испытанной) агрессии на других: интенсификация собственных страхов и комплексов, трансформация унижения в механизм переноса агрессии на других, приписывания другим тех агрессивных мотиваций и стремлений, которые были направлены на самого индивида; неконтролируемый трансферт такого рода – причина роста ксенофобии, «немотивированной жестокости»; равно как и схема для объяснения действительности.

• Изменение системы приоритетов, ценностей: унижение меняет соотношение значений человеческой деятельности, их ценностный статус. Есть пороговые значения, которые изменяют структуру личности (сильное унижение не проходит бесследно, оно радикально меняет всю систему ценностей или ведет к ценностному нигилизму, цинизму, агрессии против других, особенно слабых). В случае, когда нигилизм подкрепляется властью и специфическими для нее привилегиями и распределением благ, то она приобретает мстительный и трансверсивный характер в отношении любых символических держателей ценностей, альтруизма, высокой культуры, идеализма. В качестве примера можно привести массовую реакцию на приговор «Пусси-Райот», дело Ходорковского, отношение к судебному процессу по «Болотному делу» и др.

• Трансферт заложничества: фрустрация коллективного заложничества и систематическое подавление самостоятельности оборачивается не возмущением против стороны насилия, а напротив, подавленной агрессией против тех, кто выступает с протестом против насилия, против оппозиции, ведет к неприятию самой мысли о возможности участия в политике, в коллективных выступлениях против власти, бессознательным раздражением против самой политической тематики и дискуссий о ней, что, собственно, и может рассматриваться в качестве симптоматики личностной несостоятельности.

• Ресентимент: описанные М. Шелером аффекты социальной ярости и возмущения против действующего порядка господства, классов и групп, представляющие собой превращенную форму социальной зависти низов, ущемленных, лишенных перспективы категорий населения; в этом случае сознание социальной несправедливости (вызванное поведением власти или приписываемым ей) может служить оправданием для собственной агрессии и аморализма, с одной стороны, и как бы «нравственным» осуждением социального порядка в целом – с другой.

• Цинизм: деидеализация, дегуманизация политической антропологии, лишение ее ценностных предназначений приводит к тому, что человек предстает либо: а) в своем самом примитивном – «животном» – виде («хищника», бандита, асоциального элемента), что предполагает и требует жестких мер ограничения поля возможностей и действий других, установления системы избыточных запретов, ужесточения наказания, поддерживаемых основной массой населения; либо: б) в своих досовременных, архаических формах (племенных, безлично религиозных: русских, «православных» или, напротив, «чурок», «косоглазых» и т. п.); массовый цинизм начинается с признания «нормальности» или даже «приоритетности» принципов силы и принуждения в любых областях общественной или международной жизни, будь то геополитика или блатная, лагерная субкультура с ее нормами и представлениями о правилах взаимодействия с другими; здесь важно лишь, что утверждение «реальности и значимости насилия» распространяется на весь общественный порядок, уничтожая ценностное многообразие и потенциал развития общества.

• Отказ от будущего: сознательное принятие установки на невозможность другой жизни, кроме той, какой приходится жить, более того, настаивание на этой позиции. Неверие в изменение к лучшему ведет не просто к переворачиванию идеологии «нового общества» и появлению неотрадиционализма как образа мыслей и ориентации на прошлое как источника коллективных образцов и смыслов, санкционирующих действующий социальный порядок, но и к появлению ментальной техники консервативного самоограничения. Подобные установки, реализуемые в различных жизненных практиках, оборачиваются ригидностью и жестокостью в отношениях с политическими оппонентами. Общее следствие – массовое распространение уныния и пустого официозного празднословия.

Страх, вызванный возможными репрессивными действиями властей, направленными на недовольных и протестующих против ее политики, ведет не просто к пассивной покорности населения, а к появлению сильнейшего раздражения против тех, кто пытается противостоять государственному насилию и административному произволу. Лучшей тактикой по отношению к исходящим от власти опасностям будет описанная выше социальная мимикрия, общая или, по крайней мере, преобладающая в обществе готовность периодически демонстрировать, когда это требуется, лояльность властям (например, на выборах) или прикинуться незаметными, переждать, перетерпеть фазы параноидального обострения у властей «борьбы с внутренними врагами», обосновываемые аргументами «сделать ничего нельзя». Страх этого рода оборачивается не просто привычной и общественно одобряемой покорностью (покладистостью), но и смутным, как бы «беспричинным», хроническим состоянием унижения, парализующим чувство собственного достоинства. Субъективная моральная неудовлетворенность, слабое и легко подавляемое сознание «нечистой совести», как и другие подобные им комплексы, возбужденные страхом, легко преодолеваются и рационализируются, снимаются в форме «заботы о других», о «коллективе», о «близких, которых нельзя подставлять», но в дальнейшем, при условии их продолжительного действия или сохранения фрустрирующей ситуации, трансформируются в общее беспредметное раздражение и диффузную социальную неприязнь к окружающим, а далее – к тем, кто открыто выступает против власти, протестует против ее произвола и беззакония, кто защищает права тех, кого власть давит, обманывает и обворовывает.

Активисты протеста, публичные критики власти, публичные интеллектуалы превращаются не только в troublemaker’ов для конформистского большинства (постоянно напоминая обывателю о его собственной несостоятельности, слабости и политической коррумпированности), но и в маргиналов и публичных шутов[304]. Поэтому агрессия и недоброжелательство по отношению к оппозиции и тем более к лидерам протеста выражены гораздо сильнее, чем открытая антипатия и презрение в отношении власти[305]. Так складывается общая коллективная система негативного отношения к тем силам, которые выступают как носители идеальных представлений и принципов. На них вешаются ярлыки «чрезмерных» радикалов, подрывных элементов, безответственных провокаторов политических потрясений. Следствием этого трансферта агрессии и страха становится стратегия «понижающей адаптации» большей части населения, нормативность фактического, готовность принять и оправдать то, что есть на данный момент в качестве «разумной действительности». Такого рода массовые установки оказываются самым сильным фактором, определяющим блокирование изменений и устойчивость режима (подавление социально-структурной дифференциации). По существу, это консолидация в общем сознании низости и круговой поруки, обеспечивающая «стремление к стабильности», общественный консенсус при высоком уровне недовольства и неуважении, неавторитетности в глазах общества власти как таковой. В какой-то степени общество (население) бессознательно пытается уберечься от разлагающего воздействия власти (советской, путинской), отказываясь брать на себя ответственность за действия руководства страны, но это иллюзорная тактика самозащиты, оборачивающееся неизбежным разрушением морали. Слабая солидарность с властью времен перестройки (всего 15 % полной поддержки при большом проценте затруднившихся с ответом) резко меняется к концу ельцинского правления и практически исчезает к моменту путинского переворота – активной фазе второй чеченской войны: доля ответов «безусловно, не несет» достигает максимума (70 %), то есть превращается в коллективную норму мнений, сохраняющую свою силу до последнего времени (табл. 61.2).

Таблица 61.2

Как вы считаете, несет ли человек моральную ответственность за действия своего правительства?

Таблица 62.2

Как вы считаете, несет ли человек моральную ответственность за происходящие в стране события?

За 12 лет доля тех, кто сознает влияние политики на свою повседневную частную жизнь, сократилась более чем в 2 раза: с 28 до 11 %. Напротив, выросло число тех, кто считает себя то ли защищенным, то ли свободным от воздействия политиков (с 21 до 41 %). Учитывая, что речь в данном случае идет о вытеснении слабых демократических институтов и установлении деспотического режима, подобная неспособность к осознанию последствий этого воздействия может и должна рассматриваться как результат эффективности не только пропаганды, но и всей политтехнологической обработки населения – массового отупления, подавления способности к рефлексии и установлению причинно-следственных связей. В первую очередь этот вывод относится к молодежи: как показывает социально-демографический расклад фиксируемых ответов, молодые люди в наименьшей степени сознают свою зависимость от действий властей, будучи ориентированными главным образом на проблемы своей частной жизни и не сознавая внешних детерминаций своего существования

Таблица 63.2

Как вы считаете, в какой степени действия политиков, столкновения различных политических сил затрагивают вашу жизнь, жизнь вашей семьи?

Структура такого сознания поддерживается сознанием безальтернативности настоящего. Как отмечал Левада, в качестве оптимального образца отношений государства и общества массовое сознание принимает предпоследнюю стадию разложения тоталитарного режима – брежневский период, деидеологизированный, вегетарианский конец репрессивной системы[306].

10. Заключение

И после плохого урожая надо сеять.

Сенека

Подытожу все сказанное раньше. Причины стагнации или отсутствие видимого экономического развития, о котором сегодня очень много говорят экономические аналитики, а вслед за ними – политики, обычно в этих выступлениях сводятся к недостатку или оттоку капитала, плохому инвестиционному климату, низкому качеству институтов (государственного управления, коррупции, административному произволу, зависимому суду) или – у самых смелых – к «ручному управлению» экономикой и обществом. Более предметно это выражается в приводимых данных о недопустимо высоких расходах на силовые структуры (политическую полицию, спецслужбы, внутренние войска и правоохранительные органы), защищающие власть от населения, помпезных акциях по демонстрации великодержавного величия, снимающих остроту комплекса национальной неполноценности (строительство дворцов, проведение Олимпиады, азиатского саммита на Дальнем Востоке), о содержании громадной, хотя и мало дееспособной, отсталой армии и флота, масштабах государственной коррупции, особенно в крупнейших госкорпорациях, возглавляемых ближайшими доверенными лицами президента, и, напротив, явно недостаточной политикой инвестирования в человеческий капитал, инфраструктуру и социальную сферу. Все соображения этого рода, безусловно, верны, а неутешительные диагноз и прогнозы будущего состояния страны оправданы и заслуживают доверия. Выход из этого тупикового состояния или приближающегося кризиса видится отечественным публицистам и обозревателям в наличии «политической воли», способной дать новый толчок институциональным реформам. Такого рода эвфемизмы и обтекаемые выражения обычно отражают бесперспективность и иррационализм российской ситуации, то есть отсутствие у социальной и интеллектуальной элиты представлений о возможностях выхода из нынешнего авторитарного режима, институциональной трансформации репрессивной системы, защищаемой правящими кланами всеми доступными им легальными и нелегальными средствами. Отсюда возникает устойчивая, граничащая с идиотизмом, слепая убежденность в том, что неизбежный грядущий социальный и экономический кризис, спровоцированный то ли падением цен на нефть, то ли бюджетным дефицитом, станет причиной последующего социального взрыва, который, как «бог из машины», снесет коррумпированную власть, и «все будет хорошо».

Все хорошо не будет, поскольку при этом нет осознания глубокой укорененности режима в определенных слоях массовой культуры, национальной психологии, а значит, отсутствует понимание того, что можно изменить, а что будет воспроизводиться в силу институциональной инерции, интересов приспособления к данной системе и т. п.[307] Речь идет не только о том, что бюрократические системы крайне трудно менять без внешних воздействий (Вебер говорил о «железной скорлупе» или «панцире», клетке бюрократического господства – eiserne Gehäuse, определяющей тренды современного государства), но и о том, что в обществе нет в достаточной мере социальных сил, способных к: а) политической самоорганизации, б) выработке убедительной и ясной программы действий, которая могла бы мобилизовать демократический контингент для правового изменения режима.

Проблема заключается в том, что российское общество вращается в чертовом колесе нерешаемых в принципе проблем: самодержавная репрессивная власть стерилизует и подавляет потенциал морального сознания у населения. Система вертикального насилия может сохраняться и воспроизводиться только одним образом: лишая всякой ценности частное существование, придающее индивиду достоинство и самоуважение, а значит – уважение к таким, как он, что, в свою очередь, становится предпосылкой гражданской солидарности и интеграции общества. Дело не только в практике тотального социального принуждения и унижения, сколько в том, что ядро коллективных представлений составляют значения силы и самоценности «великой державы», являющейся синонимом или псевдонимом бесконтрольной власти. Насилие в этом случае становится высокозначимым и ценимым кодом социального поведения, признаком высокого статуса и уважения. Общество, слишком долгое время «скрепляемое» пропагандой героического милитаризма, борьбы с врагами (внешними или внутренними: классовыми, национальными, сепаратистами, чуждыми «нашей культуре и традициям» и т. п.), не может не быть внутренне агрессивным, фрустрированным и консервативным, хронически отсталым. Институциональная система такого социума («общества-государства») предполагает перманентный отбор во власть и в структуры господства (массового управления) человеческого материала с худшими с точки зрения культуры (европейской культуры просвещения, гуманизма и терпимости) характеристиками: безжалостностью и беспринципностью, лицемерием, переносом совести (интернализованного локуса социального контроля) на вышестоящее начальство и тем самым опустошением морали, холуйством и т. п. Поэтому политический стиль господства отличается характерной наглостью – демонстративной манерой безнравственной и неконвенциональной силы, способности быть вне общих рамок права и приличия. А это, в свою очередь, ведет к деморализации населения и глубокому нравственному пессимизму или цинизму, позволяющему такой организации власти воспроизводиться, а обществу – ее терпеть. Таким образом, человек, социализируемый к таким институциональным условиям жизни, обладающий навыками приспособления к этой власти или техникой уклонения от ее слишком жестких требований, становящихся нетерпимыми, трудно изменяем, но легко манипулируем, как писал о нем Левада: «Если наше ремесло позволяет нам кое-что (в том числе – печальное, неприятное) видеть, и другим образом увидеть это сложнее, значит, оно себя оправдывает. Поэтому, если работать серьезно и честно, то не стыдно. Хотя не всегда весело»[308].

Время и история в сознании россиян[309]

Путешествуя в прошлом году по Каналу и беседуя с множеством людей, в том числе с детьми ссыльных и бывших зэка, я с изумлением обнаружил, что все они гордятся этой стройкой – словно египтяне своими пирамидами.

Мариуш Вильк, Волок

Время: предварительные замечания

Есть некоторая иллюзия или само собой разумеющееся убеждение (распространенное главным образом среди образованных слоев населения), что в обществе всегда есть историческое измерение, аналогичное индивидуальной или семейной памяти. Более внимательное рассмотрение проблемы должно показать, что это не всегда так, и не во всех обществах есть историческое сознание своего прошлого, или по меньшей мере сознание, обусловленное интересом к прошлому своей страны. Понимание его непреходящей значимости для настоящего оказывается достоянием очень небольшой части населения. В России такой группой является маргинальная часть научных работников или правозащитников, возможно, еще – литераторов, но, во всяком случае, не большинство населения. Структура исторической памяти или исторического понимания прошлого обусловлена структурой общества, его морфологией. Более того, в определенном смысле историческое измерение прошлого – это и есть общество, а объем носителей исторического сознания указывает на границы или объем этого «общества». Потому что «общество» как система воспроизводящихся социальных взаимодействий (лишенных вертикального принуждения) не может существовать вне ритуалов и церемоний: в них проигрываются наиболее важные моменты коллективной жизни, ценности или символы, посредством которых фиксируется то, что важно для членов общества[310]. Ни одно сообщество – будь то малая группа, вроде семьи или круга друзей, институт либо социум в целом – не может не отмечать памятные даты или события, символически представляющие то, что больше всего ценится в этом сообществе. Это может быть день рождения или смерти кого-то в семье, свадьба, точки инициаций или другие лиминарные состояния, но в любом случае пережитое и отфильтрованное прошлое должно быть зафиксировано в коллективных ритуалах или иных способах записи и воспроизводства.

Прежде чем перейти к содержательному анализу временно́го, в том числе и исторического сознания «советского человека», необходимо определить, что такое «время» с точки зрения социолога и каковы его типы и разновидности, включая и те представления о прошлом, которые в обиходе называют «историей». В своем понимании социального времени я исхожу из трактовки И. Канта, утверждавшего, что время – это априорное условие предметных созерцаний (порядок последовательных представлений)[311], и определяю социальное время как порядок, последовательность социальных действий индивида, ожидаемая или предполагаемая частота повторения его взаимодействий с другими акторами, чья принадлежность к определенным социальным группам или институтам оказывается значимой для самой этой последовательности действий. В соответствии с этим подходом в качестве меры времени могут приниматься лишь различные типы социального действия, выступающие в качестве средств согласования (сопоставления) одних последовательных действий с другими, выстраивания порядка их организации, приоритетности (иерархичности)[312]. Содержательность (специфика, структура) социального времени зависит от того, какое именно социальное действие принимается в качестве нормы «времени», какие конвенции устанавливаются (принимаются, навязываются, и кем) в отношении подобного порядка согласования социальных взаимодействий.

В редких исследованиях времени (культурологов, историков, социологов) внимание в первую очередь обращают на частоту повторения однотипных форм социального действия (взаимодействия), тогда как организация более сложных агрегированных форм согласования действий, повторяющихся временны́х порядков, социальных «ритмов», определяющих циклы коллективной жизни, обычно остается на втором плане. Важнейшей задачей для анализа временных аспектов социальных образований становится необходимость установления связи между семантикой времени (идейными, культурными, ценностными значениями временных порядков, ритмов, смыслов действия) и социальными формами обобществления (устойчивыми социальными структурами взаимодействия – группами, сословиями, институтами, общностями, слоями и т. п.). «Убыстрение» или «замедление» социального времени означает усложнение структуры социального действия, или напротив, ее упрощение, примитивизацию нормативной структуры социального взаимодействия и изменение ритмов социальной жизни.

Выделение (растущая относительная автономизация) различных систем времени и все большее и большее подчинение в современных обществах различных явлений социальной жизни наиболее формальным, универсальным средствам согласования социальных ритмов становятся производными от усложняющихся структур социальной организации. Чем интенсивнее идут процессы отделения места и времени работы от дома, культовых ритуалов от производства, домашних занятий и связанных с ними представлений семьи от других типов общностей, «свободного времени» (то есть собственного времени «индивида», субъективного распоряжения собой и своими ресурсами), символических институтов от тех, которые обеспечивают соблюдение общих правил поведения, а их вместе, в свою очередь, – от производственных или, в самом широком плане, инструментальных типов действия, тем больший объем определенных социальных функций (видов деятельности) переходит от одного института к другим специализированным институтам. Например, обучение младших членов и их социализация, забота о пожилых, лечение, производство, поддержание чистоты, доставка продуктов питания и их консервация, охрана порядка и прочие особые виды деятельности, которые раньше составляли повседневную жизнь семьи, в современных обществах все в большей степени раздаются специализированным учреждениям. А это означает, что усиливается роль медиаторных структур – коммуникаций, согласования, соизмерения, интеграции, общей социализации.

Увеличение множества типов социального времени в этом ряду сопряжено как с увеличением диапазона и растяжением самих «шкал» перемещений (то есть с горизонтальной или вертикальной мобильностью), так и с изменениями в социальной морфологии общества: отделением работы от отдыха, появлением досуга и его усложнением, участием в разнообразных формах социальной жизни – экономической, политической, общественной, любительской и т. п. Другими словами, в самом общем виде аналитическая фиксация структуры времени обусловлена возможностями интерпретации структуры ценностей и норм данного общества и его составляющих, степенью ее автономизации, «обобществления», как говорили немецкие социальные философы, в том числе и К. Маркс. Чем сложнее структура общества, тем в большей степени индивиды, составляющие это «общество», эмансипируются от принадлежности к каждому отдельному кругу социального взаимодействия, к отдельной социальной группе или институту[313], тем в большей степени человек выступает распорядителем собственного «социального времени», определяя его порядок в соответствии со своими приоритетами и действиями. И напротив, чем проще (или в известном плане – архаичнее) социальная структура (групповая и институциональная морфология), тем более жестким и принудительным является порядок социального взаимодействия. Предельным случаем почти полностью тотальной, а потому самой примитивной организации времени в современности (в ХХ веке) оказывается концлагерь – нацистский лагерь уничтожения или ГУЛАГ. С ними не могут сравниться никакие иные формы «узилища» (asylum), описанные И. Гофманом (монастырь, психиатрическая больница, тюрьма, казарма)[314]. Не может сравниться даже армия, хотя она, особенно в советско-российском варианте массовой мобилизационной армии, всеобщей обязательной службы по призыву, также являет собой образец современного крепостного состояния человека, не имеющего свободного времени или очень ограниченного в своем «личном» времени. Как и в традиционном социуме, в концлагере нет необходимости в часах (как механическом средстве внутренней, субъективной синхронизации ритмов социальной деятельности), поскольку весь порядок отношений регламентирован «извне», а спектр наказаний за отклонение неширок и предельно репрессивен.

Время «линейное» или «физическое», «объективное», направленное из прошлого в будущее, измеряемое равномерными отрезками «пустой», «внесобытийной» или «формальной» шкалы, – самая поздняя форма времени. Ее распространение (но не возникновение!) соответствует периоду утверждения «современной» европейской культуры (просвещения, образования а позднее – модерности), с характерными для нее атрибутами: инструментальной рациональностью, техничностью, трагической разорванностью индивидуального существования (в силу конечной бессмысленности жизни), с «борьбой» или «смертью богов», то есть с неизбежностью постоянного субъективного ценностного выбора между различными вариантами действия. Авторитет представителей тех сфер, которые выступали в качестве новой элиты, пришедшей на смену аристократии (ученых, инженеров, промышленников, финансистов) оказался настолько высок, что присущие им категории мышления в новом «обществе» воспринимались как «естественные», а соответственно, и само линейное время оказывалось универсальной, а в силу этого и «изначальной» формой времени вообще. Линейное время – такой же (гомологичный) продукт эпохи Нового времени (протомодерности), как и другие универсальные системы координат и техники измерения: линейная перспектива в живописи, идеи универсальной истории человечества, литература, географическая сетка широт и меридианов, понятие метода в позитивной науке, позитивное формальное право, представительская форма правления, метрическая система мер и весов, кантовская философия разума и морали, распространение почты и всеобщих транспортных коммуникаций (железных дорог, морского и наземного регулярного сообщения), всеобщего (реального) образования[315], а позднее – массовой призывной и мобилизационной армии, прессы, индустриальной технологии и основанной на ней и на универсалистской финансово-кредитной денежной системе свободной рыночной, то есть капиталистической, экономики и других подобных институциональных форм.

Легитимность этих новых институциональных форм была настолько сильна для относительно образованных групп, составлявших то, что мы теперь называем «обществом», что они подчинили себе более архаические формы времени и организации социального поведения, изменив соотношение символических и инструментальных функций. Самые высокие для нас ценностные значения коллективной жизни, смыслы группового или институционального поведения мы можем выразить только в языке архаических форм, в том числе и форм времени (циклического, литургического, мифологического, времени обетования и т. п.), но никак не современных значений, или точнее – значений «современности», оперирующей либо с категориями линейного времени, либо с «субъективным», но потому не подлежащим генерализации, а часто и квантификации временем. Такова роль праздников и ритуалов (семейных, государственных, общественных), воспроизводящих порядок циклического времени и имеющих статус воспоминаний о реальном или символическом событии, в которое верят, значимость которого для некоторого коллективного целого признают. Апелляция к прошлому играет роль традиционной или традиционалистской легитимации существующего порядка или отдельных его элементов[316]. Литургическое время церковного или религиозного обряда соединяет в единое состояние «начальное» и настоящее время, время свершения события, время испытаний, жертвы, спасения и время воспоминания о нем[317]. Переживание его в момент церемониала обеспечивает выход «из себя», из связанности повседневными отношениями и заботами и соединяет конечные значения или состояния с актуальным положением вещей, проявляя их трансцендентальный смысл, статус в иерархии соотношений, переопределяя значения части и целого (жизни, народа, веры), невыразимые на языке обыденности. Язык экстраординарности апеллирует к таким категориям, как вождь и чудо, враг рода человеческого и условия спасения от полной гибели, абсолютной смерти, мифологическое тождество слова (клятвы, пожелания, обетования, угрозы) и действительности, то есть к соединению времени тревоги, заботы и надежды, к модальности осуществления.

В противоположность этому восстановлению смыслового целого, которое может быть только мифологическим (проступающим сквозь современные формы идеологии и практического поведения), секуляризованное время мечтаний, грез, желаний, включая и консьюмеристскую психологию обыденного, представляет собой цепочки или звенья прежних мифологических образований, радикалы архаики (включая и трикстерские посещения верхнего и нижнего мира, помощь «чудесных помощников» или обратное течение времени, как в платоновском мифе о том, что люди рождаются стариками и постепенно молодеют, пока не становятся бессмысленными младенцами и исчезают).

Линейное или универсальное время охватывает все прочие формы организации времени, синхронизирует их на чисто условной, формальной шкале бессобытийного, бескачественного порядка, допускающего любые действия и взаимодействия (по масштабу, протяженности, конструкции представлений, вектору направленности событий и т. п.). Устойчиво воспроизводящийся социальный порядок взаимодействий задает всеобщие шкалы социального времени, тем самым вводя известный релятивизм в проблематику социального времени отдельных групп и институтов. Но релятивизм этого рода – не содержательный, а методический: он требует принимать во внимание субъективно полагаемые самим действующим смыслы действия (своего и своего партнера или третьих лиц), их сочетания и последовательные порядки согласования. Универсальное время может возникнуть только в границах современного общества или синхронизации действий с ним. А это означает, что необходимо наличие многообразных и дифференцированных социальных институтов и сложнейшей групповой структуры, координируемых универсальными формами синхронизации времени.

Возможно существование едва, полу– или недомодернизированных обществ, где лишь некоторые институты (при исключении всех остальных) функционируют в режиме универсального времени. Таковы были при Сталине научные институты, связанные с военным производством или разработкой атомного оружия, разведка и другие, выпадавшие из состояния закрытого социума и имевшие доступ к мировым каналам информации. Но сохранять подобный режим закрытости на протяжении долгого времени невозможно, поскольку такое состояние способствует изоляции и закукливанию соответствующих образований, отрыву их от других институциональных сфер. Неизбежным следствием такой политики будет подавление институциональной дифференциации, а значит, стагнация общества, экономики, науки и их деградация[318].

Для нас здесь важно обратить внимание на то обстоятельство, что широкое распространение (в России) линейного времени и соответствующих социальных и культурных форм сознания и поведения, – достижение самого недавнего прошлого. Сами механические часы (напольные), в отличие от Западной Европы, появились в России лишь при Алексее Михайловиче, то есть в конце XVII века, когда в Европе давно уже производились часы для персонального пользования – в виде брелока («луковицы»), кулона или даже перстня, а при поездках использовались более громоздкие часы в специальных футлярах, размером с современный будильник. То же самое можно сказать и о появлении городских часов – курантов в Москве, которые, в сравнении с западноевропейскими городами, запоздали на два-три века. Конечно, в монастырях и центрах церковной жизни были свои системы литургического времени, но они, как правило, не оказывали влияния на порядок организации жизни вне своих пределов.

За исключением тончайшего слоя урбанистической культуры в императорской России, носителями которой была аристократия, служивое дворянство, чиновничество, купечество, промышленники, представленные не только в немногочисленных городах, но и в усадьбах с их характерным образом жизни, средства измерения времени, как и сознание сложности самой структуры времени, в России отсутствовали. Поэтому можно сказать, что идея сложного времени – актуального, прошлого, будущего, тем более идея универсальной истории (в которой отечественная история составляет лишь часть всего целого) начинает усваиваться обществом лишь с появлением массовых социализационных институтов: высшего общедоступного (а не сословного) образования, средней школы, газет, всеобщей армии по призыву (внутри которой работают, кстати говоря, военные школы, создание которых было инициировано военным министром Д. А. Милютиным), развитой транспортной системы (железных дорог), а также практики тотальной индустриальной Первой мировой войны. Величина слоя, пользовавшегося часами (и соответственно, имевшего какое-то подобие представления о линейном времени), в конце XIX – начале ХХ века в России не превышала 2 % населения, но и этот тонкий, хотя и быстро растущий вплоть до начала Первой мировой войны слой урбанистической культуры был «уполовинен» к середине 1920-х годов.

Вопреки кажущемуся хаосу размерностей, следующему за такой посылкой («время – последовательный порядок социальных действий»), типы времени, как и другие типы устойчивых взаимодействий в обществе, не являются для социолога бесконечным многообразием. Как и другие социальные формы, временные размерности взаимодействия обусловлены коллективными нормами регуляции поведения, а это значит, что время может быть сведено к институциональным, групповым (больших или малых групп) или конвенциональным формам определения взаимодействия. «Отсутствие» времени или «выпадение из времени» («влюбленные часов не наблюдают», состояние культурной или психологической прострации или религиозной медитации) означают лишь то обстоятельство, что в данном взаимодействии нет фиксированного, то есть нормативно определенного порядка согласования последовательных действий, или, напротив, он настолько жесткий, что не требует специальных, выделенных регуляций и определений. Сверхрегламентированный, а потому полностью соответствующий нормативным экспектациям или традиционным предписаниям порядок последовательных действий (взаимодействий), упраздняющий любые ожидаемые – приятные или неприятные, желаемые или нежелаемые, оцениваемые каким-то образом в соответствии со значимыми ценностями – события, выступает как «скука», «неинтересность», «рутина» повседневности («день тянется, а годы скачут», как утверждают бывшие заключенные концлагерей).

Основная масса повседневных действий протекает в рамках групповых или институциональных ролевых взаимодействий, а следовательно, и нормативных определений и характеристик действий: семейных, рабочих, экономических, учебных, дружеских или игровых структур социального действия – флирта, конфликта, демонстраций, исполнения ритуалов и т. п.

От социального (актуального) времени следует отличать специфические формы временных представлений – действий, не связанных с непосредственно актуальным взаимодействием (или взаимодействием с мнимыми партнерами):

1. аттенциональное (или субъективное) время воспоминания, фантазий, мечтаний, воображения, переживания, проектного расчета, а также:

2. различные формы культурного времени. Последние представляют собой формы и способы упорядочения (символизации, синхронизации) различных систем записей времени или систем фиксации представлений о социальном времени.

Культурное время (в отличие от социального) лишено идеи или представлений о конкретном субъекте действий и взаимодействия и предназначено для систематического выстраивания последовательных порядков согласования различных типов социального времени. Именно к области культурного времени принадлежат различные виды конструкций истории (построенные в виде историографий, хроник, различных вариантов, наборов exempla, сюжетных нарративов, событийных изложений в определенной содержательной логике, например творения, расцвета, зрелости и заката культуры, смерти каких-то форм социальных образований и т. п.) или времени социальных процессов (прогрессирующего развития или его типов, например, модернизационных или глобализационных процессов информатизации или, напротив, процессов социальной деградации и дегенерации, различные виды финалистских, телеологических процессов: урбанизации, распространения грамотности, интегративных процессов, технологических революций, диссоциаций и ассоциаций, формирования массового общества и пр.). Помимо них, к культурному времени принадлежат разного рода утопии (проспективные и ретроспективные), священные истории (теологические конструкции времени, в основе которых лежит идея спасения или Страшного суда, литургические времена), мифологические конструкции времени и безвременья (начальные состояния «до времени»:«жили-были», «в некотором царстве, в некотором государстве», «once upon a time») и др.

Формы культурного времени зависят от базовых представлений о социуме и его конструктивной основе, типах действия, которые считаются доминантными в организации данного общества и власти в нем. Соответственно, мы можем говорить о циклическом времени (основанном на традиции, традиционном порядке представлений о реальности, структуре и распределении ролей и мало изменяемых механизмах его организации и воспроизводства), линейном (наиболее позднем и сложно устроенном, о нем позже), векторном времени или об истории, то есть об идеологических конструкциях времени – обусловленности настоящего цепочками или логикой событий прошлого, включая и версии path dependency.

История в данном отношении не совпадает с тем, что называется «хрониками», «историографией», сводящимися к более или менее отрефлексированному перечислению важнейших (для держателей национальной культуры или идеологии) событий, выступающих в виде скрытых причин движения времени, или к «памяти», которая представляет собой индивидуальную версию событий, выстроенную как ответ на идеологическую конструкцию истории. «Память» (индивидуальная или коллективная, которая построена по схеме как бы субъективного воспоминания или набора опорных точек, символов для «воспоминания», то есть образования связной «истории» целого или включения в целое) всегда альтернативна «истории», она отрывочна, эпизодична и подчинена логике частного или группового действия. «История» (как содержание времени прошлого в коллективных представлениях) представляет собой относительно систематизированные или упорядоченные массовые проекции на прошлое современного положения вещей, то есть различные версии «происхождения» и «развития» больших коллективов или институтов – государства, «народов», «искусства», «религии», философии, науки, нравов (или для более рафинированных и продвинутых любителей и знатоков – изучение истории идей и отдельных сфер культурной жизни: болезни, морали, стирки, популярной науки, спорта, секса, торговли, великих открытий), которые продвинули «вперед все человечество» или стали существенным вкладом отдельных народов в общий процесс цивилизации.

Без каких-либо исторических компонентов невозможны устойчивые структуры массовой идентичности, поскольку они играют роль фиктивного генезиса настоящего положения вещей. Как показывает опыт всех наших исследований, социальные трансформации постсоветских обществ сопровождаются заметными напряжениями в структуре коллективной идентичности. Об этом свидетельствует усиление массового интереса к прошлому, попытки заново ответить на вопросы: Кто мы? Откуда наши беды? Чем нам гордиться, а что, напротив, вызывает стыд? Социологические исследования показывают устойчивое повышение спроса на историческую литературу, связанную с национальным прошлым, будь то массовая беллетристика, документальная проза или мемуары[319]. Ответом на этот запрос общества оказывается прежде всего появление массы историков-любителей и разнообразные версии «подлинных событий», «разгадки истории». Возникают новые национальные мифы и легенды, узаконивающие давность и славу того или иного народа. Предметом гордости выступают военные победы в прошлом и величие державы, а стыдятся главным образом хронической бедности, неустроенности жизни, грубости нравов, произвола власти и неизбывной забитости населения «великой страны».

Значимые социальные изменения начинаются с релятивизации догматических компонентов легитимации правящего режима, разрушения ее «исторической легенды» прихода к власти или «исторического оправдания» проводимой политики.

За право «правильно» интерпретировать прошлое конкурируют самые разные политические силы и группы – от «партий власти» до церкви[320]. Академическая наука в России, несмотря на значительные достижения последних лет, не в состоянии удовлетворить общественный голод на интерпретации прошлого и рационализировать понимание той ситуации, в которой оказались после краха коммунизма постсоветские страны. В целом как отдельный институт она слишком зависима от государства, а потому, чтобы сохранить пространство для своей профессиональной работы, старается казаться аполитичной и всеми силами дистанцируется от оценок актуальных событий и публичных интерпретаций прошлого. С этим (а не только с идеологической цензурой) связан глубокий разрыв между академическими исследованиями историков и публичной сферой, отсутствие связи исследований со СМИ, а значит, невозможность рецепции новых исторических интерпретаций и рефлексии общества над ними. Новые серьезные работы историков непрерывно появляются, но не доходят до заинтересованной и думающей публики. Только одно издательство РОССПЭН выпустило свыше 200 томов «Истории сталинизма», но тиражи каждой монографии не превышают 1–2 тыс. экземпляров[321]. Поэтому проблема остается. Важно, что сегодня в российском обществе нет тех влиятельных интеллектуальных фигур и моральных авторитетов, мнения которых могли бы влиять на массовое понимание истории. Общество, несмотря на весь свой интерес к истории, оказывается в ступоре перед фатальностью происходящего.

Кто держатель времени?

Держателем времени (как и хозяином пространства) является тот, кто «делает время», кто определяет и задает общий последовательный порядок массовых социальных взаимодействий. Если схематически представить институты и влиятельные группы, задающие типы времени, то можно выделить две группы полярных инстанций. В зависимости от характера общественного устройства, здесь могут доминировать либо слабо дифференцированные властно-государственные институты (император, церковь, традиционное патерналистское или тоталитарное государство), либо «общество» («город» как воплощенное многообразие), представленное системой дифференцированных, а значит, относительно автономных институтов, функционально взаимосвязанных друг с другом и подчиняющихся представительным органам власти и управления[322]. В первом случае мы имеем централизованное директивное управление, плановую распределительную экономику, производство, подчиненное задачам руководства сверхдержавой и ориентированное на интересы власти, армии, управления пространством, контролируемого силовыми ведомствами, типовую школу, единую транспортную сеть, отвечающую представлениям власти о необходимости и достаточности коммуникативной системы в стране. Во втором случае мы сталкиваемся с резким увеличением числа относительно независимых субъектов действия, руководствующихся собственными интересами и своими частными или групповыми мотивами, а значит, выбирающих по своему усмотрению партнеров и устанавливающих собственные сроки и параметры взаимодействия, хотя и принимающих во внимание другие общие временные ритмы и размерности.

Особенности сюжетики и конструкций истории не просто отражают характер общества, они воспроизводят его институциональную природу и морфологическую структуру.

Время и история

Историческое сознание входит в систему временных представлений последовательности событий и знаний о них (если можно говорить об этом наборе воззрений как о «системе», а не об их «конгломерате»). Поэтому для начала разведем понятия «социальное время» и «культурное время». Если первое включает в себя совокупности порядков различных социальных действий (и взаимодействий), не всегда последовательных (поскольку время можно мыслить не только проспективно, как ориентированное в будущее, но и как обратимое, а также воображаемое, параллельное действиям самого действующего), то второе – культурное время – представляет собой различные способы фиксации (записи) порядков последовательных представлений о действиях различных акторов, включая и самого действующего. Правильнее, может быть, было бы сказать, что культурное время – это фиксация различных ритмов (сочетаний, соединений) способов записей о порядках последовательных временных рядов и событий, действиях – реальных или воображаемых, иллюзорных, мифологических тех или иных социальных фигур или лиц.

Хозяевами «времени» могут быть только те, кому принадлежит действительность, то есть у кого есть право господства, право управления собой и другими, право определения и оформления, конституирования реальности: государство, бизнес, церковь, школа, семья, производство, транспорт и прочие институты. Время никогда не является независимым и объективным, «свободным», оно всегда лишь порядок согласования поведения действующего с поведением других акторов и институтов. Поэтому порядок самых авторитетных (властных, то есть институтов господства в авторитарно-традиционалистских и тоталитарных режимах; общественных в демократических странах) институтов определяет структуру социального времени.

В пределе можно выделить две инстанции, фиксирующие пределы свободы в обществе:

1) государственное время, принудительно назначаемое и поддерживаемое государственными ведомствами с помощью как учреждений насилия, так и социальных конвенций «объективное» время;

2) субъективное время индивида, планирующего свою жизнь, располагающего собственными ресурсами упорядочения жизни и порядком предпочтения тех или иных своих действий и занятий.

В традиционном обществе хозяином времени (распорядителем ритуалов) выступает носитель традиционного авторитета: в Китае – император, в Риме – жрецы и городская администрация, в средневековой Европе – церковь со своим литургическими службами («часами») и магистрат каждого отдельного города. В ГУЛАГе, как пишет Солженицын, время (день, подъем) отсчитывается ударами по подвешенному рельсу. Тот же порядок воспроизводился в войсковых частях, в тюрьмах, в фабрично-заводских слободах – заводским гудком, а в игровых формах – в пионерских лагерях. В СССР 1970–1980-х годов государственный день начинался с утреннего гимна по радио и синхронизировался по программе «Время», которую смотрел главный человек – Брежнев и т. п. Сельская жизнь шла по совсем иным ритмам, чем городская, причем время заметно иным образом структурировалось в зависимости от социальных ролей – женского и мужского поведения (доения коровы и кормления скотины, сезонных работ и т. п.).

1990-е годы – это период резкого ослабления режима закрытого общества, расширения социальных возможностей поведения, а значит, и появления других типов временных согласований социальных действий, среди которых принудительный порядок согласования государством уже не является единственным или общеобязательным. Но если параметры социального времени заметно изменились за последние 20 лет, то «культурное время» – система записей и согласований ритмов социального поведения, представлений о различных типах времени, характере и направленности социальных процессов, об историческом прошлом, воображаемом – желаемом или нежелаемом, но избегаемом, а потому планируемом будущем, по-прежнему находится в подчинении государственным структурам и зависимым от них (кормящимся от них) группам. Культурное время в России не принадлежит обществу, поскольку само общество пока еще находится в зачаточном и очень слабом состоянии, которое не позволяет претендовать на авторитет и автономность.

Можно выделить следующих держателей культурного времени в России:

а. Авторитарное самодостаточное государство, независимое от общества или, точнее, неподконтрольное ему, школа, пропаганда, армия, тюрьма и лагерь или исправительная колония и другие иерархически выстроенные принудительные институты со своими собственными видоизмененными, но в целом повторяющими государственную версию форм времени или соотносящимися с ней, навязывающие свой внутриведомственный порядок организации и управления. С установлением путинского режима государство стремится вернуть себе идеологические функции и контроль над обществом. Властные структуры пытаются воспроизводить прежние меры и формы культурного времени – от «державной истории» до информационной деятельности контролируемых Кремлем СМИ. Система календарных и ежедневных записей должна обеспечивать производство государственных ритуалов. Этому соответствует повторное, вслед за относительными послаблениями режима секретности, закрытие государственных архивов, ограничение комплектования национальных и общественных библиотек, навязывание единой идеологической конструкции преподавания в школе, сохранение разрыва между академической историей и сферой публичности, равно как и производство фиктивных событий (на языке нового времени: fake time, fake news), ложных новостей и сообщений.

б. Относительно обособленные или автономные (автономизирующиеся) институты (технология, производство, экономика, коммуникации и транспорт, медицина, наука, образование и т. п.), которые располагают собственным временем. Чем более инструментальными и технологическими являются сферы институциональной регуляции, тем менее значимы в них символические и идеологические моменты, и наоборот. В принципе, по мере эмансипации от государства эти структуры и сферы переходят на универсалистские формы организации времени, или, другими словами, они присоединяются к глобальным системам организации времени либо адаптируют для своих целей и нужд формы и механизмы мирового времени (транснациональных корпораций, мирового рынка, западной науки и культуры). Но в репродуктивных институтах: школе, коммуникациях, официальной науке – сохраняются и консервируются главным образом символические и идеологические элементы легитимации политической системы (и власти), а значит, и соответствующие ритуалы времени.

в. Общественные и групповые образования (публичные институты): общественная история – история организаций гражданского общества[323]. Здесь особо выделяются краеведческие и правозащитные объединения, входящие в «Мемориал»[324], Союз писателей (интересно, что истории Союза, подобной мемориальской, в деталях проработок и убийств его членов нет).

г. Академическая история, тоже весьма неоднородная по периодике, трактовке и самому материалу – в разные периоды в поле зрения историков оказываются разные фактические обстоятельства, действует проекция общественных и групповых интересов на плоскость «исторического»[325].

д. Семейная история – хроники, личная память, пересказанная память, хранящиеся в семье документы; отражение государственной истории в памяти семейной хроники.

В нашем исследовании мы говорим не столько о социальном времени (оно вводится здесь только для того, чтобы сделать более отчетливым и понятным проблематику исторического сознания), сколько о разновидностях культурного времени, то есть о сочетаниях, сочленениях различных систем записей и представлений социального времени. Поэтому на культурное время оказывают сильнейшее влияние различного рода ценностные факторы: явные и подавленные массовые желания и страхи, фобии, иллюзии, мифы, напряжения и интеллектуальные состояния массы (интеллектуальные способности различных социальных групп мыслить в более или менее рационализированных и инструментальных или технологических формальных категориях, без которых всеобщность расчета и калькуляции собственного действия, а в этом и проявляется «общество», оказывается невозможной).

Историческое сознание складывается из довольно сложного набора различных временных представлений, включающих в себя: а) сочетание расходящихся представлений о «большом» и «малом» времени, задаваемых и поддерживаемых государственными, коллективными и традиционными институтами и общностями, группами, включая семью, группы неформальных отношений и связей – компании друзей, знакомых, любовников, сетевых интересов и других объединений, конституированных теми или иными ценностными значениями и символами; б) массовые иллюзии, надежды, страхи, окрашивающие восприятие истории в различные эмоциональные тона, задающие фон пониманию или оценке событий, а соответственно, представлениям о направленности общего движения страны; в) интересы наиболее влиятельных групп; г) аберрации сознания (ошибки представлений и знаний), заблуждения, предрассудки, стереотипы, комплексы ущемленности, превосходства, неполноценности, являющиеся следствием «бессознательной» работы над коллективными травмами и пр. Эти представления структурированы идеологическими схемами (школьными или институциональными парадигмами толкования), мифами, коллективными символами, партийными симпатиями и чувствами принадлежности к той или иной общности. Чего здесь нет, так это рациональности, характерной для академической историографии с ее стремлением к фактичности, репрезентации сложности мотивов и обстоятельств исторических взаимодействий, противоречивости последствий того или иного поведения исторических субъектов.

Естественно, этот список неполон, так как его состав определен задачами настоящего исследования и теоретическим интересом, позволяющим выделять соответствующие ритмы и механизмы согласования действий.

Каждому из названных типов коллективной истории и памяти соответствуют свои ритуалы, праздники, формы символизации памяти (памятники и статуи известных деятелей и фигур, архивы – государственные, публичные или домашние, в виде старых документов, вещей, писем и альбомов с фотографиями), воспроизводящие циклическим образом моменты прошлого или, точнее – конструирующие эти моменты в актах «воспоминания», которые не являются воспоминанием[326].

Праздники – чрезвычайно важный механизм удержания сюжетики коллективной истории. Они – свернутые коллективные драмы и мифы, периодически разыгрываемые в публичном пространстве и проявляющие надличную смысловую структуру базовых институтов общества, суггестивную картину целого или конструкцию реальности, от которой индивид оказывается полностью зависимым и вне которой он лишается какой бы то ни было ценностной значимости. В противном случае (это гипотетическая объясняющая ситуация мысленного эксперимента) отдельный человек оказывается в ситуации гоббсовской «войны всех против всех» или, точнее, против всего целого общественного устройства – войны, обрекающей индивида на предельную маргинализацию. В этом, кстати говоря, одно из объяснений общественной и политической пассивности россиян.

В нашем случае, как мы увидим ниже, сюжетика коллективной российской истории содержит государственническую, имперско-милитаристскую легенду конституции национального целого, возникающего в ходе экспансии империи (предполагающей явное отождествление «народа» с «великой державой»), идущую в течение столетий колонизацию смежных территорий и стран как манифестацию национального превосходства русских (россиян), как триумф власти. Неразличение или подмена интересов власти и населения обеспечивает постоянный авторитет и признание статуса бюрократии. Поэтому главные функции истории (в нашем случае: подчинения массовых представлений о прошлом интересам власти) заключаются в следующем:

а) легитимация институтов господства в целом, и в частности, легитимация действующей власти, тех, кто у власти сейчас, с вытеснением альтернативных представлений о прошлом, могущих усилить значимость и независимость влиятельных групп и сил в обществе, стремлением стерилизовать потенциал рационализации прошлого, предпринимаемой различными группами оппозиции;

б) поддержание коллективной, групповой и личностной самотождественности;

в) стерилизации альтернативных (по отношению к официозной версии) представлений об истории и времени, возведение барьеров против них (идеология «особого пути» России), дискредитация политических противников и оппонентов («Запада», несистемной оппозиции, «пятой колоны», экстремистов; создание и постоянная проработка образов врагов как конститутивного фокуса державной истории) и их «историй»[327];

г) поддержание двоемыслия, сохранение раздробленности сознания (состояния «разбитого зеркала»), убеждение в том, что зло – необходимый атрибут российской жизни (апологетика зла: «все хищники, все гопники, но у некоторых это выходит, а у других – нет»).

В содержательном плане доминирующая в массовом сознании структура российской истории воспроизводит опорные точки массовых представлений о прошлом, которые являются границами государственного (навязанного) времени и времени актуальной повседневности. Она наполнена остатками школьного обучения и элементами текущей пропаганды, закреплена в топонимике социального пространства и в символике государственности. Вопреки внешней рационализированности и даже светскости, глубинная основа ее конструкций задана мифологическими образами неизбывного зла, «врагов», в борениях с которым вызревает нация, иррациональных, метафизических сил, противостоящих вневременному единству «мы», разнообразными «вызовами судьбы», актами «творения», архетипами «жертвы», «прихода спасителя» и пр. По отношению же к настоящему мотивы и объяснения действующих лиц низводятся до уподобления их банальным кухонным склокам, мелочным побуждениям, приписывания им низменных интересов, лишь слегка переодетых в категории «геополитики».

«…плюс часовизация всей страны»

Как показали исследования, проведенные Отделом социологии дизайна Всероссийского научно-исследовательского института технической эстетики (ВНИИТЭ)[328], в России начало массовой социализации к сложным (дифференцированным) формам осознания и исчисления времени относится к периоду относительно широкого распространения карманных, а затем и наручных часов, без которых невозможно усвоение форм универсального сознания времени (линейного времени). Речь идет о середине 1930-х годов, когда стала поступать продукция Первого и Второго Московского часового завода, оборудование для которых было в 1931–1932 годах закуплено за границей и, по условиям мирового кризиса, сравнительно недорого. До этого производство часов в России носило кустарный (в том числе ювелирный), штучный характер, часы импортировались из Европы. Перелом в данной сфере был развитием тех мировых тенденций, которые намечены Первой мировой войной (ее технологическим характером, необходимостью координации военных действий больших масс и управлением со стороны офицерства), а также развитием массового спорта.

Решение о массовизации доступа к новейшим техническим средствами измерения времени не было обусловлено соображениями культурной политики или социальной благотворительностью сталинского руководства, оно было принято под давлением необходимости модернизировать управление армией и производством: первые партии часов изготовлялись именно для командиров армии и производства. Для основной массы населения – сельских жителей, колхозников, рабочих промышленных предприятий, гулаговской популяции заключенных и других категорий населения, составлявших в общей сложности 85–90 % страны, никакой потребности в достаточно дорогой по тем временам вещице не было. Для них достаточно было фабричного гудка, рельса на вахте, не выключаемой радиоточки в бараке или коммунальной квартире, самого дешевого и громкого будильника. Время, как и свобода перемещения (мобильность), было предельно лимитировано и искусственно ограничено[329]. Даже с учетом «трофейных», процент обладателей наручных часов был очень невелик, а сами часы представляли большую редкость и символическую ценность (в качестве «награды», знака социального статуса, как и «портфель»). Доля людей с высшим и средним специальным образованием не превышала нескольких процентов. В массовом масштабе процессы часовизации коснулись населения только вместе с увеличением удельного веса людей с высшим образованием (с 0,2 до 2–3 % в 1950–1960-х годах), урбанизацией (когда детей стали снабжать собственными ручными часами), то есть к концу 1950-х – началу 1960-х годов, когда большая часть населения СССР переместилась в города, пусть даже это были города советского, «фабрично-слободского» типа.

Предпосылки истории и историй

Для наших сюжетов важно подчеркнуть, что сознание гетерогенности и сложности систем времени задавалось не только изменением условий жизни, работы и коммуникаций, но и переменами в характере и уровне школьного преподавания, а также общей грамотностью населения, его элементарной способностью сознавать большое время и удерживать большое число событий, не имеющих отношения к повседневной жизни. Напомню, что институциональные условия для массовой социализации к сложным формам времени сложились очень поздно. Нормативный уровень всеобщего начального образования (3 класса) был достигнут в СССР только к концу 1930-х годов (а это означало, что 15–20 % взрослого населения оставались функционально неграмотными, принимая во внимание не только российскую глубинку, но и периферию Средней Азии, Казахстана и Кавказа, где фактически советская власть закончила свое формирование лишь к этому времени). Уровень неполной средней школы (7-летнее образование) был достигнут к середине 1950-х годов или чуть позже. И лишь со второй половины 1960-х годов, после принятия руководством страны решения о необходимости всеобщего среднего образования (1963 год) в жизнь стало вступать поколение, получившее учебники и элементарное представление о всеобщей и отечественной истории. Если учесть, что преподавание предмета «история» в средней школе восстановилось самое ранее лишь с 1935 года[330], а фактически массовый выпуск учеников, получивших какое-то представление об исторической схематике событий, пошел уже только после войны, в начале 1950-х годов (война выкосила и первых учителей истории, и их учеников), то вряд ли стоит удивляться тому, что у старших поколений нынешних россиян массовое историческое сознание, массовая историческая память начисто отсутствуют.

Партийное руководство формирующегося тоталитарного режима довольно рано (сразу после смерти Ленина) пыталось выстроить генезис своего правления, но этому препятствовала незавершенность процесса формирования системы господства и сама ожесточенная борьба за власть в высшем руководстве страны, незакрепленность в этом пантеоне «места и роли» множества персонажей, объявляемых врагами народа, шпионами и предателями. Театральные и литературные инсценировки отдельных событий, следующие мифотворческой логике сотворения мира, противоборства с врагом рода человеческого, возвеличивания вождей революции и героизации масс[331], имеющие мало общего с реальным ходом событий, начались уже с 1919 года, но долгое время они не складывались в единую и цельную картину истории нового общества, времени и человека. Лишь после московских процессов, после Большого террора 1936–1938 года окончательно была зафиксирована легенда власти, излагавшая исторический процесс новейшего времени как героическую историю борьбы с царским самодержавием под руководством партии большевиков и строительства «нового общества». Ее каноническим изложением стал сталинский «Краткий курс ВКП(б)», после смерти Сталина превратившийся в «Краткий курс истории КПСС», который подлежал обязательному изучению во всех вузах страны, а в изложении вошел и в школьную программу. Представленная там периодизация и трактовка событий, набора и ролей отдельных персонажей стала основой представлений советских людей об истории вплоть до самого последнего времени. Всякие выходящие за рамки данной конструкции версии истории подлежали цензуре и суровому осуждению. Так была раскритикована «школа Покровского»[332], и не столько за вульгаризированные марксистские трактовки отечественной истории в духе экономического детерминизма, сколько за «антипатриотизм» и «очернительство», выразившиеся в негативных оценках имперской политики и стратегии централизации со стороны русских царей. (Точно за то же подверглась критике вторая часть фильма С. Эйзенштейна «Иван Грозный», где «неправильно трактовались» усиление централизации государственной власти и позитивная функция террора.) Важна была именно сама упрощенная схема истории из «Краткого курса», к которой позднее, уже после войны, во второй половине 1940‐х – начале 1950-х годов присоединялись (приделывались) отдельные иллюстративные эпизоды из предшествующей имперской истории: расширение империи, колонизация окраин, милитаризация страны, героизация армии как инструмента национальной консолидации, осуществление политики национального государства как планов мудрой власти и т. п.

Толчками или предпосылками для пробуждения некоторого подобия массового исторического сознания, пусть даже превращенного и мифологизированного, стали осмысление опыта войны, цены потерь и жертв населения, характера послевоенного руководства страной[333], акции «борьбы с космополитизмом», критика культа Сталина и первые шаги по десталинизации, начало хрущевских реформ и их свертывание, подавление «Пражской весны», показавшей образованному слою, что социализм как система реформированию не подлежит[334], а также общее ослабление режима закрытости страны, заставившие усомниться в значимости философии советской истории. Критика сталинизма как основа легитимации преемников его власти стала стимулом к пересмотру господствующих версий истории становления СССР и его достижений[335]. Именно при Хрущеве начинается резкое расширение исторических исследований, происходит реформирование академических институтов (они дифференцируются в соответствии с тематическим профилем исследований), основываются новые исторические журналы, ставшие необходимым условием и пособием для подготовки новых учителей истории, а значит, и для пересмотра некоторых ее опорных моментов[336].

Отметим вместе с тем, что сами конструкции истории, пусть даже в грубом и идеологизированном виде, могли удерживаться лишь в тончайшем слое людей с высшим образованием, и то не у всех. Академическая история, как и любая другая общественная дисциплина в советские годы, сохраняла свой государственнический, сервильный по отношению к власти или обслуживающий ее характер. Историки в массе не были ориентированы на дискуссию, рационализацию истории и темных мест в ней, массовое просвещение, поскольку не чувствовали никакой профессиональной ответственности и этической сомнительности своего положения. Это же состояние сохраняется и сегодня.

Таким образом, параметры массового отношения к прошлому оказываются возможными только при уже сформировавшихся и институционализированных системах времени, при наличии разных «историй», разных источников исторического знания. Субъективная история, включая и личную память, предполагает «эксцентрический» статус личности в большом времени. Индивид в современном обществе, системе отношений со сложно устроенной системой «зеркал» и идентичностей, принадлежит сразу ко многим общностям, оказывается включенным во множество социальных связей, не будучи поглощен никакой из них целиком. В процессе социального взросления (завершения социализации к модерности, что не обязательно должно коррелировать с собственно возрастными фазами, вполне допустимо мыслить подобную социализацию для уже «зрелого», по меркам традиционных сообществ, возраста человека, особенно это значимо для стран догоняющей модернизации) возникает дефицит нормативной определенности, становящейся проблемой для личности в ее отношениях с другими. Из этого состояния множества относительно слабых в общем и целом, но весьма значимых по отдельности ценностных ориентаций и ролевых квалификаций рождается потребность в самоопределении и самоидентичности, переопределении собственного отношения к другим, в том числе к тем, кто символизирует большие общности и коллективы.

История здесь является необходимым компонентом смыслообразования, поскольку она выполняет функции «метода» или способа синтезации «нового» значения, объяснения «генезиса» субъективно полагаемого значения «прошлого», которое и становится основанием самоопределения личности как интегрированной целостности (морального, политического, социально дееспособного и сознающего себя в таком качестве существа) и последующей ориентации в мире. Лишь заново переопределяя для себя, что такое «революция», «ЧК», «сталинские преступления», «Холокост», «русский (российский) империализм», как ощущать себя «русским», сознавая все те преступления перед другими народами (внутри империи или в странах Восточной Европы), которые совершены советским режимом, человек обретает новую субъективную идентичность, независимую от идеологии и государства. Здесь история является условием социальной и интеллектуальной ответственности, дееспособности индивида, а значит, мерой социальной, политической и моральной вменяемости и дееспособности масс, общества в целом.

Начало истории

Рамки исторического сознания россиян определяются концепцией школьной истории России как истории государственной власти или, другими словами, истории как легенды власти, которая принята обществом или навязана ему. Никакой иной версии истории здесь нет. Это не история нации (на поздних стадиях истории страны), не история ее культуры или «общества» (понятие, не существующее в российском коллективном сознании, поскольку это слово используется либо как эквивалент «населения в целом», либо как стыдливый синоним государства в контексте употребления такой формулы, как «интересы общества»). Это история государственной власти в качестве силы, конституирующей и формирующей «страну» – подвластное и в большинстве случаев пассивное население территорий, присоединяемых властями к исходной территории, благодаря завоеваниям или политическим интригам, и колонизируемых с помощью средств принуждения и повседневного управления.

Начало истории для абсолютного большинства людей в сегодняшней России ничем не помечено, иными словами, нет никакого определенного, фиксированного события, которое могло бы стать основой государственного праздника и ритуала общенациональной интеграции[337]. В общественном мнении не формируется конститутивного большинства, то есть той массы, которая несет основные коллективные представления. Подавляющая часть респондентов в ситуации опроса на эти темы теряется и не находит ответа. Относительное большинство предпочитает считать, что история нашей страны идет «с незапамятных времен, испокон века» – 39–36 %, с «Киевской Руси» – 19–26 % (табл. 64.2). Более размытые синонимы этого же остаточного комплекса туманных представлений: с «образования русских княжеств» – 11–12 %, с «крещения Руси» – 3–6 % ответов. Такая неопределенность означает, что истоки национальной (или даже этнической) истории лежат в темноте мифологического времени творения или «безвременья» («однажды», «жили-были», «once upon a time») или аналогичного идеологического «и т. д.». В сумме так говорят три четверти опрошенных (с учетом затруднившихся с ответом).

Лишь незначительное число более образованных респондентов в состоянии дать определенную точку временных координат: это либо крещение Руси (11–12 %), то есть вхождение региона, населенного славянско-варяжскими племенами, в историю мировой цивилизации на правах далекой периферии Византии, соединение конфессиональной и этнической истории, а значит, придание вневременному существованию этнических массивов символического (религиозного или, в поздних версиях истории, идеологического измерения), либо царствование Петра I (10–5 %).

Таблица 64.2

С какой даты, эпохи, события начинается, по вашему мнению, история нашей страны?

В обоих этих вариантах важнейшим элементом конституции исторического целого оказывается отсчет истории с попыток выхода в Европу, синтеза значений локального и универсального, без которого не возникает структуры большого времени.

В первом случае (крещения Руси) речь идет о включении во время мировых религий, во втором (Петре I) – об образовании империи и о политике протомодернизации страны, а значит, о заимствовании европейских внешних институциональных и культурных форм для определения направленного развития страны, появления «общества», отделенного от «государства». В любом случае условием для кристаллизации истории служат события, придающие внешнюю форму бесформенному племенному или языческому состоянию.

Другие варианты определения начала истории отсчитывают ее течение с Октябрьской революции 1917 года (4 %), или со времени создания Московского царства (2 %), или даже с распада СССР, но все они явно не тянут на то, чтобы быть версиями, значимыми для всех. Таким образом, впечатлению «огромности страны» (размеры ее территории) и слабой структурированности символического пространства соответствует аморфность временной структуры событий.

Соображение о неопределенности или невнятности нарративной структуры русской истории в массовом сознании подтверждается и характером распределения ответов о «хороших» и «плохих» событиях в прошлом, которые могли бы стать опорными точками этой истории. Среди событий, как радующих, так и ужасающих, почти нет упоминаний о фактах или явлениях, выходящих за рамки ХХ века (среди негативных 2 % упоминают «татаро-монгольское иго» (2 %), среди позитивных – царствование Петра I (2 %), крещение Руси и отмену крепостного права (по 1 %)). И «самые страшные», и самые радостные события сдвинуты к новейшему времени, к единственному бесспорному символу отечественной истории – Победе в Великой Отечественной войне 1945 года. Эту войну, завершившуюся победой, называют главным и среди самых ужасных (40 %), и среди самых положительных событий (32 %).

Рядом с этими нагруженными датами (катастрофой начала войны и Победой, в сущности, это тот же комплекс представлений) не стоит ничего равнозначного. Следующие по частоте упоминаний события не идут ни в какое сравнение с этими символическими событиями. Из негативных точек на шкале времени приходится назвать (в порядке убывания): «чеченскую войну» – 7 %, «перестройку» – 5 %, «развал СССР» – 5 %, «чернобыльскую аварию» – 2 %, теракты 1999 года – 2 %.

Таблица 65.2

Какое событие, какое время в истории нашей страны вы бы назвали самым …

2003 год. N = 2000. В % к числу всех опрошенных; многочисленные, но не образующие консолидированного множества ответы, данные менее чем 1 % опрошенных, не приводятся, поэтому сумма ответов меньше 100 %.

Еще бледнее выглядит положительная история. Здесь затруднившихся с ответом вчетверо больше, чем в списке отрицательных событий, а сам событийный ряд представлен меньшим числом конкретных дат. Чаще всего называются периоды, воплощающие те или иные идеологические значения («оттепель», правление Брежнева / «1970-е годы» / советская власть, «перестройка», отмена крепостного права и т. п.).

Негативный ряд событий сильно сдвинут в сторону последних 25 лет, то есть ко времени жизни нынешних старших поколений – таковы 10 из 18 названных событий или периодов истории. Напротив, положительный ряд смещен в сторону эпох, предшествующих появлению на свет большей части нынешних россиян. Причем в качестве положительного значения выступает прекращение действия негативного фактора – конец крепостного права, конец Отечественной или Афганской войны, перестройка и распад СССР (видимо, как репрессивной системы), смерть Сталина и наступление «оттепели».

Сам событийный ряд (объем исторической памяти) практически не выходит за рамки ХХ века: всего 2 % назвали среди ужасных событий «татаро-монгольское иго», а среди «радующих» – 1–2 % «крещение Руси» и 2 % «возникновение империи при Петре I». Даже с учетом множества единичных упоминаний отдельных событий, все равно приходится говорить о тончайшем слое сколько-нибудь вменяемых, рефлексирующих носителей культуры и средств понимания настоящего и прошлого. Упор на негативных аспектах истории указывает на принцип формирования исторического времени и массового сознания «истории»: пассивное положение «субъектов истории» по отношению к силам «истории», то есть зависимость общества, населения от действий властей. Действующими силами в истории оказываются лишь носители авторитета власти или ее оппоненты, народ безмолвствует, у него нет ни языка для выражения происходящего, ни средств его фиксации и измерения, то есть нет ни авторитетов, ни символов, ни шкалы для сопоставления значимости и масштаба событий. Те же самые признаки пассивной конституции «человека» мы обнаруживаем и в описании, включая самоописание, этнических типов, отношении к социальным институтам и в других планах идентификации[338].

Аморфность исторических представлений россиян может объясняться не только слабостью символической структуры истории (тем, что общество в принципе не является «хозяином времени»), но и тем, что мы сталкиваемся с разрывами в самой структуре истории, то есть идущей сменой хозяев, держателей истории, не законченной к сегодняшнему дню, усиливающейся конкуренцией за право истолкования прошлого[339].

Направленность большого времени (векторы национально-государственной эволюции)

Представления о направленности времени обусловлены силой действия институтов: сочетанием оценок фактического положения страны и перспектив жизни самих опрошенных, иллюзиями, надеждами, фобиями, отношением (доверием / недоверием) к власти и основным институтам, силой про– или антизападных установок, фазами жизненного цикла, располагаемыми ресурсами и – в меньшей степени – полученным образованием или социальными компетенциями. Но стоит подчеркнуть, что степень дифференциации или поляризации оценок здесь незначительна, что само по себе является очень важной характеристикой состояния массового сознания.

Проекции на будущее детерминированы не столько ориентациями на общую модернизацию страны, сколько на характер этой модернизации (табл. 66.2).

Таблица 66.2

Как, скорее всего, будет жить Россия через 20 лет?

Приведены лишь максимальные значения ответов в разных группах.

До 2014 года, то есть до резкого перелома в политике режима и «крымской патриотической мобилизации», можно было говорить о двух практически равных группах респондентов: одна – простодушно верящие в то, что следующее поколение россиян будет жить в такой же стране, что и другие европейские страны. Другая группа, чуть постарше и с чуть более высоким уровнем образования, исходя из опыта последних лет, относится к этой версии с большим скептицизмом: техника, вооружения будут похожими на западные, но жизнь людей будет иной. Но, по сути, это одна и та же конструкция проективного времени, но с разным знаком оценки. Четверть опрошенных (а это очень много в данном случае) затрудняется с ответом, что, в свою очередь, усиливает значимость вывода о неполяризованности, а значит, непроявленности представлений такого рода.

Еще три подгруппы суждений представляются маргинальными и равными по своим весам: «Россия будет развиваться по примеру азиатских стран (Китая, Индии)» (4 %), «Россия вернется к социализму» и ее «ждет неминуемая гибель» (по 3 %). Иначе говоря, конструкция социального времени одна и та же, различия – в векторе и характере оценки. Самоуверенность и надежды характерны в первую очередь для самых молодых, но не самых образованных москвичей (как, впрочем, и катастрофические сценарии, то есть время здесь воспринимается более разнообразно). Рутинные прогнозы (экстраполяция сегодняшнего положения) – для людей постарше и чуть более образованных, жителей периферийных городов. Реакционный или ретроориентированный сценарий – для носителей (в основном пожилых) ностальгических и безосновательных представлений вчерашнего дня.

Ноябрь 2009 года. N = 1600.

Рис. 8.2. Как вы считаете, возможно ли в ближайшие 10 лет в России решительное переустройство общества, «построение вместо “общества, в котором вожди думают и решают за всех”, “общества умных, свободных и ответственных людей”?»

Таблица 67.2

Как вы думаете, почему невозможно в ближайшие 10 лет в России решительное переустройство общества?

От тех, кто ответил отрицательно на вопрос: «Возможно в ближайшие 10 лет в России решительное переустройство общества?». N = 1100.

Такая стертость временных ориентаций – следствие не столько неразработанности перспектив страны, сколько действия механизмов фрустрации, подавления мнений о будущем. Трезвое осознание того положения, в котором к настоящему моменту оказалась бывшая великая держава, оказывается в противоречии с общими рамками истории и коллективной самоидентичности (культуры догоняющей модернизации при авторитарном режиме). Признание краха идеологии и практики строительства «нового коммунистического общества», несостоятельности демократического «транзита», а также сознаваемая сомнительность претензий на статус великой державы (или – скажем осторожнее, с учетом опыта крымской мобилизации – двусмысленность подобных претензий) оказываются слишком травмирующими для сохранения массовой идентичности факторами.

Поэтому как функциональное следствие сохраняющегося воздействия пропаганды и других государственных идеологических институтов работают механизмы вытеснения этих обстоятельств или их разгрузки, замещения. К концу перестройки (1989–1991) факт исторического поражения и отсталости России признавался большинством опрошенных, но затем, по мере стабилизации положения вещей, начал вытесняться, а после кризиса 1998 года опять то открывался, то вытеснялся (табл. 68.2–69.2):

Таблица 68.2

С каким из суждений вы в большей мере согласны?(выберите один с ответ)

Понятно, почему мнение о принадлежности России к «великим державам» так неустойчиво: главный критерий отнесения из трех – благосостояние граждан, наука и техника, военная мощь – заключается в материальном благосостоянии и его росте. Его назвали 30–33 %, однако только от 2 до 4 % полагают, что Россия соответствует ему, что уровень жизни в нашей стране приближается к уровню «развитых стран» (табл. 69.2). Россия не обладает ни высоким уровнем жизни населения (что уже не требует доказательств), ни современной техникой или наукой (14–16 % считают, что страна должна иметь высокие показатели по этому критерию, чтобы войти в клуб великих держав, но лишь мизерное число россиян (2–4 %) уверены, что нынешняя Россия может претендовать на подобный статус по этим характеристикам). Единственно, чем она может сегодня похвастаться – это ракетно-ядерное оружие. Значимость данного показателя вынужденным образом, за неимением другого, в глазах россиян растет – численность группы, отмечающей эту позицию, за последние 10–12 лет увеличилась с 13 до 20 %.

Таблица 69.2

Существует мнение, что наша страна сильно отстала от передовых стран мира, и разные точки зрения на то, когда это отставание началось.

Что вы думаете по этому поводу? (выберите одну позицию)

N = 1500, сумма несогласных: 12 и 33 %.

Таблица 70.2

Какой вы хотели бы видеть сейчас Россию в первую очередь?

Таблица 71.2

Что, по вашему мнению, входит в понятие «великая держава»?

Таблица 72.2

Чем, по вашему мнению, прежде всего должна обладать любая страна, чтобы вызывать уважение других государств?

А как вы считаете, что прежде всего вызывает сегодня уважение к России других государств?*

Ранжировано по правому столбцу; без ответов «другое» (= 1 %).

* Эквивалентно по смыслу вопросу: «Чем из перечисленного она сегодня обладает?».

Таблица 73.2

Является ли Россия в настоящее время великой державой?

Еще больше вырос показатель, который до бума цен на нефть вообще не входил в число приоритетных – сырьевые богатства страны: за 2000-е годы значимость этого критерия (не связанного с идеей человеческого, морального, интеллектуального, культурного превосходства) выросла в 5 с лишним раз, с 6 до 32 %, как, впрочем, и другого показателя – размера территории (что тоже не сделано собственными руками), поддержка которого увеличилась, хотя и не так сильно – с 8 до 11 %. Рост и того и другого происходил за счет уменьшения количества «затруднившихся с ответом», другими словами, люди выбирали эти подсказки, разгружая себе от неприятного ощущения аутсайдеров.

Культура (литература, искусство, музыка), защита прав человека, эффективная система образования не выступают для россиян основаниями гордости за свою страну, что сказывается на оценке качества страны и перспектив ее возможного развития, ее «истории». Поскольку никаких усилий или движений в сторону модернизации страны, существенного изменения ее устройства большинство россиян не видят, то в действие вступают механизмы психологической защиты либо компенсации, направленные на то, чтобы упразднить – но не причину травмы, а ее источник, по схеме: «не больно-то и хотелось», «у нас особый путь», «надо бороться с чужим влиянием» (табл. 75.2С).

N = 1600.

Рис. 9.2. Является ли Россия в настоящее время великой державой?

Таблица 74.2

С каким из суждений в этой паре вы бы скорее могли согласиться?

Соотношение мнений: «России нужно активно включаться в мировую культуру, ориентироваться на западные стандарты жизни» и «России нужно бороться с чуждыми русскому народу западными влияниями, возродить самобытный уклад жизни русского народа» – составляло 1,0 (в 1992-м), 0,4 (в 1999-м), 0,5 (в 2003-м) и 0,7 (в 2008 году). От состояния, характеризующегося относительно более выраженной ориентацией на внешний мир, желанием большей открытости страны (ожидания перемен, готовности к большей интеграции с Западом и европейскими странами в особенности) после кризиса 1998 года основная часть населения переходит к болезненному, взвинченному состоянию растерянности, в котором преобладают судорожные стремления закрыться, вернуться в знакомое и привычное состояние застоя, изолированности, отсутствия факторов тревоги, фрустрации, угрозы, беды. Затем медленно и с трудом начинает выходить из него, хотя консерватизм общих настроений и ориентаций все еще преобладает. Защитные и компенсаторные рефлексы и комплексы вступают в действие. В 1999 и 2001 годах мнение «Русские – великий народ, имеющий особое значение в мировой истории» – разделяли 57–58 % опрошенных (по сути, эти суждения вполне справедливы, если учитывать, что каждый народ в Европе, имеющий сильное государство, сыграл особую роль в истории Запада, а лишь затем она оказалась «мировой»). Но уже вскоре после шока 1998 года первый всплеск русского национализма стал сталкиваться с более умеренным и разумным пониманием: «Русские – такой же народ, как другие» (доля последних ответов увеличилась с 36 до 40 % за счет прежде всего большего числа затруднившихся с ответом). Иначе говоря, за это же время мнения в обществе стали более определенными и поляризованными, как это можно видеть на распределении ответов на вопрос о правомочности предоставления привилегий поступающим на государственную службу по этническим и расовым основаниям (табл. 75.2E).

Рис. 10.2. Доля россиян, считающих Россию «великой державой»

Таблица 75.2

Ниже приводится несколько пар суждений, укажите, с каким из суждений в каждой паре вы бы скорее могли согласиться?

(дайте один ответ в каждой паре суждений)

Таблица 75.2D

Согласны ли вы или нет со следующими суждениями:

*В 2001 году формулировки были иными: «Ответственные государственные должности в России должны занимать преимущественно русские» / «Ответственные государственные должности в России должны заниматься не в соответствии с национальностью, а в соответствии с уровнем компетенции».

Таблица 75.2E

Согласны ли вы или нет со следующими суждениями:

На защитный характер подобных реакций указывает также и заметный рост протекционистских настроений, требований оградить российских предпринимателей от конкуренции с иностранцами (притом что сам по себе бизнес в России постоянно вызывает подозрения и имеет очень слабую легитимность; другими словами, пусть и «прохиндеи», но это наши «прохиндеи»!) (табл. 75.2D–75.2E).

Поскольку никаких убедительных и, главное – позитивных оснований для утверждении «величия России» в ближайшем будущем не предвиделось, то для изживания или смягчения коллективных комплексов неполноценности и скрытых травм самоопределения, фрустраций можно было рассчитывать лишь на дисквалификацию (снижение ценностной значимости и притягательности) образа Запада как воплощения современности, ориентира развития и зеркальной проекции «самих себя» (идеального или желаемого образа национального «мы»). Единственным логическим выходом из этого могло стать только усиление конфронтации с западными странами и возвращение к традициям имперского изоляционизма и самовосхваления, которое было взято на вооружение путинским руководством уже в середине 2000-х годов и приобрело форму официальной доктрины государственной политики в начале 2007 года, а практически реализовалось в антилиберальной политике борьбы с гражданским обществом в 2011–2012 годах и закрепилось после аннексии Крыма.

Ограниченность временных горизонтов российского населения

Повторю исходную методологическую посылку своего анализа: структура времени определяется структурой социальных взаимодействий, обусловленных различными интересами (прежде всего – повседневной адаптации, институциональной или групповой лояльности, конформизма, редукции конфликтов и пр.), а также усилиями по поддержанию коллективной и личностной идентичности, ценностными ориентациями, характером запросов и аспираций, параметрами мобильности и т. п. Системный характер временных представлений и изменений значений времени в исследовании посттоталитарного социума осознается и проявляется не сразу, поскольку в российском обществе, в котором процессы модернизации и контрмодернизации очень тесно переплетены и взаимосвязаны, их структура скрыта различными в содержательном плане социальными отношениями. Анализ массовых представлений о времени, основывающийся на данных социологических опросов или исследований общественного мнения, требует разбора разных – по масштабу, смыслу и функциям – содержательных, предметных механизмов последовательного упорядочения действий и представлений о событиях прошлого, настоящего и будущего. Но тем важнее оказывается задача не только зафиксировать изменения в системе институтов, в массовых представлениях о них и пространстве возможностей действия самих людей (или, напротив, их отсутствие, несмотря на существенные, казалось бы, трансформации в общественной и политической жизни), но и объяснить, почему в одних институциональных сферах изменения происходят синхронно, а в других – их нет или они идут с очень разной скоростью.

В качестве самого общего и предварительного вывода из разбора материалов наших исследований я мог бы сказать следующее. Неудача реформ в России, прежде всего трансформации политической системы, разорвала наметившуюся было связь между повседневностью (интересами и кругозором текущего существования людей) и политикой (как сферой участия, разделения ответственности, солидарности, необходимости понимания другого и интереса к нему). Как выяснилось, для того чтобы такая связь установилась, должен существовать мощный пласт культурно-исторических (в том числе правовых) представлений о социальных институтах, которые вобрали бы в себя всю сложность и комплексность семантики антропологических, моральных и символических отношений в обществе и представления о длительности их формирования. Собственно, именно такова была задача эпохи Просвещения и позитивного знания. Тоталитарный режим «общества-государства» мог возникнуть только в условиях отсутствия (или срезания, уничтожения) этого слоя значений. Иллюзии перестроечного времени были порождены тем, что небогатые культурные и человеческие ресурсы определенного слоя внутри советской бюрократии были приняты за потенциал всего общества. Культурного (исторического, морального, научного, политического) потенциала этих групп хватило только на негативную часть работы по трансформации системы, а именно – критику дефектов советской власти и смену состава ее первого эшелона. Разрушение целостности институциональной системы советского типа не стало предпосылкой для дальнейшего усложнения (структурно-функциональной дифференциации) социума, то есть развития общества, а, напротив, привело к редукции сложности – упрощению политической подсистемы и тем самым стерилизации потенциала других подсистем общества, более динамичных, поскольку их развитие обусловлено интересами массы людей и построено на других механизмах (обмена, доверия, кооперации).

В результате мы имеем дело с выходом на поверхность архаических пластов культуры, крайне примитивных представлений о власти, человеке и обществе, соответствующих фазе патримониально-бюрократической организации общества со всеми рудиментарными представлениями о населении как пассивном ресурсе «героической» власти, то есть как о ничем не связанном или не ограниченном произволе. По идее, именно историческое обучение массы должно было бы стать условием формирования слоя представлений, опосредующего отношения власти и общества, но то образование, которое давала советская школа, всего лишь «разукрашивало» мифологические структуры массового сознания, утверждая героические стереотипы вождей, борющихся с полчищами хтонических чудовищ и недругов, в сочетании с демиургической ролью основателей большевистского государства и патернализма последующих правителей.

Советский школьный учебник истории в строгом смысле был учебником не истории, а идеологии, иллюстрацией на историческом материале истматовской формационной пятичленки, нацеленной на то, чтобы вбить в сознание нового поколения идеи железной закономерности и детерминированности прошлого как предшествующего происходящему сегодня. Такая педагогическая задача соответствовала требованиям апологии правящей в каждый настоящий момент власти, утверждению в молодом поколении идеи иммунитета или непогрешимости руководства страны (осознанию, с одной стороны, его безальтернативности и неподсудности для любой критики, а с другой – снятию с него всякой ответственности за принятые и принимаемые политические решения и действия). Идеологическая функция такого образования совершенно ясна: историческая миссия, историческая роль государства всегда соответствует национальным интересам, прогрессу, вызову, короче говоря, «объективной логике законов истории». Если «не соответствует», то подлежит критике, устраняющей неправильные действия отдельных руководителей. Признание некоторых ошибок и «перегибов» высшего руководства в прошлом оказывается условием легитимности действующей власти, исправляющей то, что является личным злоупотреблением (с точки зрения логики сохранения или удержания власти – случайностью, отклонением), волюнтаризмом или недопониманием «требований момента» предшествующими вождями, царями, генсеками или президентами. Иначе говоря, целью преподавания оказывается внушение идеи (трансцендентальной по сути) власти, тождественной с железными законами истории и общества, с «мировым разумом», объективным духом мировых процессов, правильности социального порядка. Такая конструкция в принципе несовместима с идеей понимания истории как пространства выбора, в котором находятся всякий раз действующие лица истории, пространства возможного, но далеко не всегда реализованного выбора в силу тех или иных причин, изучение которых и составляет смысл исторического знания. Идея демократического общества предполагает плюрализм социальных акторов, а значит, множественность историй субъектов действия (групп, сообществ, индивидов).

Но и сам по себе период преподавания истории в советских (средних) школах был сравнительно недолгим (я имею в виду реальный выпуск людей с аттестатом зрелости и «прохождением» исторических предметов). С учетом влияния на формирование массовых представлений об истории, его начало можно отсчитывать со второй половины 1930-х годов, затем после перерыва военного времени и потерь военного поколения – с начала 1950-х годов до распада СССР.

Значимое отсутствие исторического сознания «компенсировалось» и компенсируется в настоящее время активизацией самых вульгарных и диких суеверий и магических верований, а также провиденциальных, конспирологических идей и представлений о реальности. Совершенно неважно при этом: искренне ли верят или цинично играют в них россияне. Главное, что они ведут себя так, как это предписано правилами мифа. Собственно, именно этого и добиваются кремлевские политтехнологи, закорачивая связи между повседневными интересами и уровнем политических символов и представлений.

Представление об истории как таковой возникает только как коррелятивное образование по отношению к представлению о будущем. Это исторически было так (то есть идея истории возникла вместе с идей направленного развития в Новое время), и такое утверждение справедливо и сегодня. Если нет одного, нет и другого. Это не разные или независимые друг от друга содержательные сферы значений, а общая структура организации времени. Если нет «истории», то нет и будущего (хотя бы в виде идеи повторения настоящего и того, что «всегда было»).

Интерес к прошлому может иметь разную природу: он может быть обусловлен необходимостью поддержания коллективной идентичности (объяснения генезиса «мы»); мотивированным академическими ценностями познания истории (но это наиболее редкий в обществе вид обращения к прошлому); легитимационным (направленным на оправдание существование тех или иных институтов и коллективных ритуалов); масскультурным (развлекательным); идеологическим (преследующим цели защиты тех или иных групповых или институциональных позиций: обвинения противников, поддержания коллективного целого, интегрированности группы); дидактическим, нравоучительным и т. п. Исторический интерес всегда ситуативно обусловлен, конкретен и окрашен большей или меньшей меркантильностью, политической и групповой ангажированностью, идеализмом. Исключение составляет деятельность сообщества профессиональных историков – автономной группы, научной элиты. Ее мотивы, если перефразировать Канта, носят характер «незаинтересованного созерцания» прошлого, а потому результаты их работы неизбежно релятивизируют любые догматические утверждения. Но обращение к истории других субъектов всегда задано прагматическими или идеологическими соображениями. Функции оперирования «историческим материалом» определяются задачами геополитики, государственно-правовой регуляции, защиты территориальной целостности и, наконец, необходимостью социализации молодого поколения и преподавания, сохранения антропологического единства «национального человека», интерпретации знаний в едином ключе и духе.

Никакого спонтанного или естественного «желания знать побольше» у массы нет, хотя опросы общественного мнения постоянно фиксируют разного рода декларации респондентов об их желании или необходимости больше знать о собственной истории и об интересе к отечественному прошлому. Смысл подобных заявлений опрошенных состоит в более или менее настоятельных требованиях поддержания определенной, лестной для национального сознания версии прошлого, укрепляющей коллективное «мы»[340]. Русский государственный и массовый национализм, апеллирующий к различным мифологемам «прошлого» (например, к «тысячелетней истории» России), антиисторичен, поскольку начисто лишен какого бы то ни было интереса к «собственно истории», к тому, «как это было на самом деле». Однако он нуждается в подкреплении собственных догм примерами из препарированной в идеологическом духе истории. История как наука представляет собой институциональную альтернативу идеологии или демагогической политике национального целого, «интересов нации» (государства, народа, общества).

Нынешние настроения в российском обществе враждебны истории, историческому интересу, познавательному инстинкту историка. Академическая наука замкнута в своего рода научном гетто, а в публицистике, в выступлениях политиков, в СМИ доминируют тон апологетики государственной власти как таковой и, соответственно, тенденции к «эксклюзивному» пониманию истории[341]. Школьная история России сегодня трактуется практически исключительно как государственническая история русских поданных (этноконфессионально русских – православных). В результате из истории России выпадают целые периоды и тематические разделы (колонизационные войны, история соцлагеря, история еще недавно своих, союзных республик), замалчивается или проявляется очень значительная избирательность в подходе и оценках истории отдельных территорий (прежде всего с титульным нерусским населением: Татарии, Якутии, Башкирии, Северного Кавказа, а также других образований с несколько сомнительным статусом), а главное – не возникает потребности знать об этом, понять сложность мотивов действующих лиц, их взаимодействие, принять как данность идею гетерономии действительности.

Прежде чем перейти к разбору смысла и значимости «исторических» представлений россиян, то есть массового понимания событий прошлого, их структуры и состава, их функции в поддержании коллективной идентичности, остановимся на нескольких общих моментах, специфических для результатов уже первых замеров 1988–1989 годов. Во-первых, мы с самого начала фиксировали (и в дальнейшем лишь подтверждали этот факт) исчезновение почти всяких следов коммунистического мессианского сознания. Революционистская идеология, если судить по ретроспективному анализу возрастных когорт, умерла вместе с крахом хрущевских реформ, то есть ко времени подавления «Пражской весны», когда стало окончательно ясным, что социализм как система не реформируем. Осознание этого обстоятельства пришло довольно поздно к российскому образованному сообществу, поскольку ему препятствовали вполне понятные социальные интересы этого слоя – управленческой и репродуктивной бюрократии, включая и претензии на идейное руководство как обоснование права на социальный статус и соответствующие привилегии. В низовых слоях это сознание направленного времени и, соответственно, будущего, роли СССР (или миссии русского народа) разрушилось, видимо, еще раньше (если оно вообще было), хотя следы имперских претензий и комплексов от утраты статуса сверхдержавы сохраняются по сей день. Во всяком случае, уже в первом опросе «Советский человек» (1989) доля ответов «наша страна является примером для других обществ и стран» составляла всего 2 % (в опросе 2008 года, когда этот вопрос был задан в последний раз, – 5 %). Другими словами, эта оценка самих себя была и остается выражением позиций и взглядов маргиналов. Присущий любым вариантам тоталитарных режимов фактор «веры в светлое будущее» (и как необходимый элемент идеологии «нового общества» и «нового человека», и как оправдание репрессивной практики социального контроля – требование защиты будущего от сил реакции, и как условие поддержания распределительной функции государственной бюрократии) утратил свою силу и значимость и к моменту краха советской системы воспринимался как политический анахронизм, демагогия выживших из ума геронтократов или признаки явного девиантного поведения. Однако это означает не исчезновение подобных структур сознания, а их трансформацию или транспонирование. Идеологические элементы и постулаты «нового человека» (советского человека) в момент кризиса советской системы превращаются в «утопию нормальных стран», о которой писал А. Берелович[342]. На этой первой фазе реконфигурации массовых представлений (1988–1993) имеет место перенос утопических стереотипов сознания на страны идеализируемого Запада, выступающие в качестве декларируемых ориентиров «Европа – наш общий дом» и в качестве образцов для недолгой политики модернизации и реформ. Далее (вторая фаза: 1994–2000) элементы утопизма переносятся в прошлое, способствуя идеологической фабрикации столь же идеализированных и фантастических «русских национальных традиций», развороту политики в сторону неотрадиционализма, православия и нового самодержавия или (позднее) – путинского авторитаризма, незаметной, но все более усиливающейся бюрократической ритуализации и сакрализации («бесконтрольной») власти, сопровождаемой возвращением к антизападничеству в сочетании с выхолощенной риторикой нового модернизационного рывка.

Утопизм как фактор структурирования времени остался в виде привычных патерналистских иллюзий и все более слабых остаточных надежд на власть, то есть в качестве очень устойчивой и консервативной идеологии, суть которой заключается в том, что власть «должна» обеспечивать людей определенным минимумом социальных благ и гарантий (работы, жилья, медицинского обслуживания, образования и тому подобных социальных функций). То, что власть не выполняет этих социальных обязательств, приводит лишь к аморфному социальному недовольству, расчету обывателя только на свои собственные силы, но не меняет структуры представлений о том, как устроено общество. Здесь представления о том, как «должно быть», замещают реальность, нейтрализуют или вытесняют соответствующие интересы актуального действия или участия в политике, в возможностях изменения ситуации. Нерационализируемым резидуумом этой идеологии «светлого будущего» следует считать смутные основания легитимности власти, гарантирующей «стабильность», «умеренный достаток» и порядок в обществе, то есть все то, что связывается в последние десятилетия с идеализированными представлениями об эпохе брежневского застоя как лучшего времени, которое было у России в ХХ веке[343]. Тотальный хронический дефицит советских лет сегодня начисто забыт, на позитивном отношении к недавнему прошлому сказывается, прежде всего в виде негативной проекции настоящего или травмы недавнего времени, опыт существования в условиях институционального развала советской системы, от которого россияне с трудом отходят и не могут отойти, поскольку об этом напоминают пугающие кризисы 1998 и 2008 годов.

Последствия советского, «извне» регламентированного режима существования мы фиксируем не только в самом конце советского времени, но и в настоящем. В 1989 году у 70 % взрослого населения не обнаруживалось явных признаков рационального самоконтроля времени (табл. 75.2). По крайней мере, такого рода механизмы субъективной самоорганизации не были как-нибудь специфически акцентированы или выражены (обстоятельство, видимо, сильно удивившее бы какого-нибудь ревностного протестанта XVIII века, скажем, Б. Франклина). Специфика институциональной системы позднего тоталитаризма не предполагала и не требовала методической самодисциплины (и, соответственно, контроля своего времени) у абсолютного большинства населения России и тем более – СССР. Жизнь текла в рамках повседневных рамок физического выживания или обеспечения самым необходимым, от зарплаты до зарплаты, без значительных накоплений и даже возможностей помыслить таковые. Но слом этих рамок после краха СССР привел не к изменениям и рационализации времени, а к росту состояния дезориентированности и аномии. За 20 лет расширение временного горизонта повседневной жизни отмечено лишь у 17 % опрошенных (табл. 75.2)

Последовавшие за крахом советской системы институциональные изменения: формирование элементов рыночной экономики, сопровождавшееся резким сокращением государственного сектора экономики, прежде всего – квалифицированных промышленных рабочих[344] и бюджетников, рост безработицы, увеличение сектора обслуживания и торговли, усиление общей социальной неопределенности и негарантированности социального положения, болезненно переживаемые обществом, не просто ослабили связь социального статуса и дохода, но заставили людей, вопреки их воле, искать другие возможности действия, больше рассчитывать на себя, калькулировать свои риски, «вертеться», то есть оперировать своими ресурсами, главным образом в диапазоне среднесрочных целей и задач: удельный вес ответов о планировании «на год-два» вырос за 20 лет с 17 до 33 %, в другой формулировке вопроса распределение ответов дает несколько иную картину, хотя общий тренд тот же (табл. 76.2)[345].

Таблица 76.2

Планируете ли вы свою жизнь заранее, рассчитываете ли вы свою жизнь или живете как живется?

N = 1500. В % к числу всех опрошенных.

Так или иначе, удельный вес тех, кто проявляет хоть какие-то признаки калькуляции времени, растет, и число респондентов, заявляющих о том, что они сумели воспользоваться открывшимися возможностями, увеличилось в последнее десятилетие с 7 до 12 % (хотя с наступлением кризиса 2008 года и 2015 года оно опять заметно упало). Кризис, который, казалось бы, должен сокращать дистанцию обзора или будущего, судя по всему, имеет не слишком длительное воздействие: по мере успокоения и «стабилизации» режима горизонт раздвигается всего на полшага – шаг, и зона ближайшего или дистанция «обозримого» увеличивается на несколько месяцев (примечательно здесь уменьшение числа затруднившихся ответить с 15 до 8 %).

Устойчивость подобных распределений свидетельствует о том, что мы имеем дело с консервативными процессами адаптации к изменениям, о чем писал Левада в своих статьях о стратегиях адаптации и нейтрализации массовых протестных настроений, а также другие сотрудники «Левада-Центра»[346]. Но это же означает, что прежняя институциональная система оказалась разрушенной не так сильно, как это представлялось ранее в 1990-е годы. Или, правильнее было бы сказать, что изменения (появление других стандартов жизни и ориентаций на более высокий уровень жизни) оказались значимыми лишь для очень узких сегментов российского общества, получивших наибольшие выгоды от своей близости к власти, покупавшей таким образом лояльность самых дееспособных и обладающих наибольшими социальными и культурными ресурсами групп.

Таблица 77.2

Как вам кажется, на какой срок вы в состоянии ясно представить себе будущее своей семьи, а если вы живете один – свое будущее?

N = 1600.

За последнее десятилетие объем групп, которые характеризуются ориентациями на более высокие стандарты жизни, на ее улучшение, не превышает четверти населения страны (то есть тех, кто, по их словам, «выиграл от идущих в последние десятилетия изменений», а это и есть околовластные или связанные с властью круги). А если взять только тех, кто стремится приблизиться к стандартам западных стран, соответственно, оперирует категориями «будущего времени», «времени достижения», а не пассивного приспособления к внешним обстоятельствам, то приходится сказать, что их размеры даже сократились с 12–16 до 8–9 % (табл. 78.2)[347].

Таблица 78.2

Если говорить об образе жизни вашей семьи, какие цели вы, члены вашей семьи ставят перед собой?

N = 1600.

Именно эта небольшая, но «успешная» в плане роста стандартов жизни группа российского общества, те, кто заявляет, что им «удалось использовать открывшиеся в последние годы возможности» (рис. 11.2), резко отрывается от основной массы населения, не имеющей других оснований оценки и ориентиров, кроме представлений о том, что «так все вокруг живут».

Подобные процессы разрыва между центром (или центрами, задающими образцы или поддерживающими сложные стандарты поведения и более высокий уровень запросов) и периферией, оборачивающиеся консервацией прежних форм, то есть традиционализацией поведения, стратегиями приспособления через снижение уровня запросов и ориентаций, оценок, имеют всеобщий характер, захватывая одновременно и изменения в структуре этнонационального самоопределения, и религиозной идентичности, и сферы морали, и массового чтения (потребления печатной продукции), и высшего образования, науки[348].

Консервативный и авторитарный режим («путинизм»), возникший в результате реструктуризации советской системы, не изменил базовых установок массового человека, поскольку все его усилия были направлены на сохранение системы власти и блокирование процессов институциональной дифференциации. Но такая консервация была осуществлена за счет существенно усилившейся антилиберальной пропаганды, упорной дискредитации Запада и западных моделей общественного устройства, произведенной идеологической обслугой нового режима, которая использовала новейшие политтехнологии, поскольку именно с «Западом», с «европеизацией» связаны представления о «модернизации» страны, преодолении ее отсталости, то есть с достижением Россией того уровня, которому отвечают в настоящее время самые развитые страны.

Но не только поэтому отношение россиян к Западу, характер рецепции западных ценностей, рамки идентификации с западной культурой носили и носят противоречивый, двусмысленный характер[349]. Сама по себе эта противоречивость обусловлена тем, что разные институциональные структуры постсоветского общества, имеющие разный символический вес и функцию, меняются с разной скоростью и глубиной: наиболее устойчивыми и консервативными, как уже приходилось не раз отмечать[350], оказываются структурообразующие институты бесконтрольной авторитарной власти и так называемые силовые структуры, на которые эта власть опирается: политическая полиция, спецслужбы, судебная и правоохранительная системы, а также институты образования, определяющие глубину и композицию массовой идентичности.

Кроме того, сами эти рамки существенно меняются на протяжении последних 20 лет, в течение которых велось наблюдение за противоречивым процессом перестройки советской системы, ее переходом от тоталитаризма к авторитаризму. Наиболее открытым для трансформации и сближения с Западом, готовности принять западные модели социального устройства и западные ценности был период конца 1980-х – 1990-х годов, характеризовавшийся быстрым развитием кризиса советской идентичности, распространением мазохистского сознания исторического тупика, ловушки, в которой оказалась страна. В эти недолгие годы (1989–1993) в массовом сознании были распространены представления о том, что Россия оказалась на обочине исторического развития, что наша история была цепью чудовищных преступлений и национальных катастроф, а ценой выживания советской системы стали массовая нищета, апатия, стагнация (застой) и все более усиливающийся разрыв с наиболее развитыми мировыми странами Запада[351]. На фоне кризиса системы и воспаленных комплексов бывшей супердержавы, потери прежней идеологии и сознания своего миссионерства в российском обществе создались предпосылки для рецепции западных ценностей и моделей общественного устройства. Люди плохо понимали, что такое демократия и правовое государство, каков смысл разделения властей и признания неотчуждаемых прав личности, собственности и свободы, но интуитивно понимали, что только ограничение всевластия государства может вести к интенсивному развитию экономики, к повышению качества и уровня жизни, к большей социальной защищенности населения, поскольку все это связано с усилением контроля общества над властью и более высокой степенью ответственности государства перед гражданами. Именно в эти недолгие годы вектор массовых настроений указывал на стремление в Европу, сближение с европейскими странами, готовности учиться у Европы, расширить рамки европеизации страны. Они выразились и в относительно высоком уровне символической идентификации с Европой и европейской культурой, в стремлении к прекращению конфронтации и установлению основ для прочной мирной политики, к поиску всевозможных компромиссов и соглашений, делающих международные отношения и экономическую политику более толерантной и договорной, согласованной. Однако уже с 1994–1995 года пошел обратный процесс – усиления русского компенсаторного национализма и имперского (державного) сознания, который сопровождался ростом консервативных и изоляционистских настроений, всячески усиливаемых антиреформаторскими и антидемократическими политическими силами, обвиняющими сторонников демократии и трансформации системы в падении жизненного уровня, в распродаже национальных богатств, сдаче перед Западом и национальном предательстве[352].

Блокирующим фактором изменения сознания времени по-прежнему остается архаическое отношение к власти, ее сверхценное значение, обусловливающее понимание ее как силы, конституирующей «общество», владеющей им, «заботящейся» о людях и наставляющей их. Оборотная сторона такого рода патернализма (не представительство различных групп интересов, реализация политических партийных программ, ответственность, короткие сроки функционирования, общественный контроль, а недифференцированность, тотальность, монополизм) проявляется как социальная инфантильность индивида во всех сферах, кроме сферы частной жизни, поддержание значимости гемайншафтных отношений, безответственность сторон взаимодействия во всех ситуациях формальной регуляции. Быстро растущая и широко распространенная социальная зависть, вызванная усилением социально-экономического неравенства, неисполнением патерналистских обязательств власти и соответствующих ожиданий населения, компенсирует эту фрустрацию неудовлетворенности надеждами на чудо и вождя-спасителя (со стороны подданных). Несменяемость власти, ее аккламация и безальтернативность превращается в принципиальные черты государственно-политической системы (ее «здоровый» или, как сейчас говорят, «динамический» консерватизм). Иначе говоря, комплекс «лузеров» (чувство поражения, социальной и политической беспомощности, зависимости от внешних институциональных сил) и «принцип надежды» – взаимосвязанные вещи: у 50 %, а в отдельные годы до 60 % опрошенных россиян отмечается хроническое чувство «проигравших от идущих в стране перемен», «выиграли» от этих изменений – 23 %, затруднились ответить – 27 %. Причем такого рода соотношения очень устойчивы на протяжении последних лет[353].

Резидуумы утопизма: вытеснение политики из повседневности

Принцип «надежды» работает на институциональное закрепление или инерцию советского «оптимизма», остатков тоталитарной идеологии «нового человека» и «нового общества», превратившихся (в силу неразвитости среды, не подкрепляющей мотивацию действия соответствующими средствами и нормативными ресурсами) в скрытую жажду «чуда», в соблазн психологической иррациональности, заменяющей нормы и навыки рационального расчета своих возможностей и мотивов других лиц (а также веру в собственные силы). Принцип надежды «включает» действие установок государственного патернализма и мифологическое сознание с его сюжетами и формами мышления[354].

Если мы посмотрим на график динамики массовых ожиданий[355], то мы увидим, что как подъем, так и спады в оценках будущего зависят исключительно от электоральных компаний: пики «оптимизма» точно повторяют электоральные циклы: 1995–1996, 1999–2000, 2003–2004, 2007–2008 годы, причем политические ожидания “лучшего» всегда чуть-чуть отрываются от экономических, «тянут» их за собой. Это показывает отсутствие в массе российского населения собственных механизмов инициативы, достижительности, продуктивности, другими словами – сильнейшую скрытую зависимость от властей и их обещаний. Патерналистские установки абсолютного большинства не могут быть полностью или даже в значительной мере оправданными действиями самих властей, что приводит к хроническому недоверию и отчуждению, сознанию, что государство (администрация на местном уровне) обязательно обманет, не выполнит своих обещаний, но это никак не влияет на легитимность самой власти. Оба компонента – иллюзии и недоверие образуют типичную структуру двоемыслия, разделяющего зоны действительности на модальные сферы «как должно быть» и «как есть и будет». Это разделение функционально, оно устанавливает барьеры между разными пластами реальности, не переводя представления о легитимности (и ее нарушениях) в план конкретного действия протеста или возмущения лицемерием властей.

Соблазн принципа надежды (и слабость его как мотивации действия) обусловлен его функцией: служить переключателем регистра реальности, перевода одной модальности восприятия реальности в другую — мифологическую плоскость. Нет устойчивых механизмов, которые могли бы преобразовать мотивацию надежд в мотивацию собственного достижения, поэтому всплески ожиданий чуда быстро спадают. Отсюда и хроническое чувство «проигравших» (50 % «выиграли», 23 % опрошенных, по их словам, «проиграли в ходе идущих в стране с 1985 года изменений», затруднились ответить 27 %). Уровень коллективных событий никак не контролируется отдельным человеком, а потому оказывается сферой различного рода мифов, проекций, предрассудков, иллюзий и упований. Здесь никакая рационализация и коллективная солидарность взаимодействия, общих акций и планируемых целей невозможны. Слабость институтов (если рассматривать их с «нормативной», то есть идеологически заданной, точки зрения европейского либерализма и правового государства, хотя правильнее было бы считать это специфическими характеристиками российских институтов) и соблазн надежды определяют условия перевода восприятия реальности («смена регистра») в мифологическую плоскость.

Поэтому колебания в общественных состояниях (представлениях о желаемом состоянии) связаны почти исключительно с действием пропаганды и других мобилизационных механизмов. У 86 % опрошенных нет представлений о том, куда движется страна, или эти представления очень смутны и туманны (декабрь 2009 года). Именно поэтому электоральная «вздрючка» пробуждает не солидарность и расчет, а вневременные надежды, иллюзии. График показателей оптимизма демонстрирует отсутствие собственных механизмов инициативы, достижительности, продуктивности, и потому – зависимость от властей, их обещаний. При этом ресурс «как бы надежд» есть и даже очень значительный: большинство россиян в условиях нынешнего кризиса надеются на возвращение к путинской стабильности и благополучию в самое ближайшее время (в конце 2009 года 57 % опрошенных заявили, что они верят, что улучшение наступит уже в 2010 году, 32 % полагают, что ситуация сохранится, и лишь 4 % настроены мрачно, на ухудшение ситуации).

На протяжении последних 20 лет наиболее распространенные типы жизненных стратегий населения – активное («приходится вертеться, чтобы обеспечить себе и своей семье приемлемые условия жизни») и пассивное («я свыкся с ограничениями») – приспособление к обстоятельствам, в сумме они составляют 55–65 % всех ответов респондентов. Если к ним добавить еще тех респондентов, которые заявили, что в их жизни «ничего не изменилось, что они живут, как жили раньше», и затруднившихся с ответом (то есть тех, кто не в состоянии артикулировать свои жизненные установки), а таких в сумме насчитывается в среднем примерно 18–22 %, то напрашивается вывод о том, что адаптивное поведение и есть доминанта существования россиян.

До июня 2008 года N = 2100; c июня 2009 года N = 1600.

Рис. 11.2. Типы адаптации

Два других варианта поведения: «дезадаптированные» («никак не могу приспособиться к происходящим изменениям», от 15 % в 2001 году до 8–9 % в 2018 году) и «успешные» («удалось добиться большего, использовать открывшиеся возможности», от 7 до 10–11 % за тот же период времени) – располагаются по краям основного массива.

Другими словами, у основной массы населения отсутствуют представления о будущем, ориентации на более высокие ценностные стандарты жизни или соответствующие им стратегии их достижения. Отсюда и возникает эффект ресентимента – смеси социальной зависти («зелен виноград»), глухого раздражения и недовольства существующим порядком распределения благ и возможностей, выливающейся в утверждение о несправедливости нынешней системы власти и устройства общества, распределения государственных доходов или обвинений в корыстности и эгоистичности, коррумпированности власти, присваивающей себе основную часть национальных богатств.

Тем не менее, как показывают кривые массовых надежд на власть или патерналистских иллюзий, всплески «оптимизма» (острые пики кривых) соответствуют периодическим электоральным кампаниям, возбуждающих необоснованные ожидания, быстро спадающие сразу после выборов (рис. 12.2). Очень слабые в 1995–1996 годах, очень сильные в момент прихода Путина к власти, несколько слабея, они проявляются в 2004 году, самые сильные – в момент выборов президентом Д. Медведева, и затухающие – в 2011–2012 и 2015 годах. Президентская кампания 2018 года проходила уже на фоне вялой мобилизации, несмотря на все административные и пропагандистские усилия режима.

Путинские годы (настоящее России, в сравнении с другими периодами правления) оцениваются согласованно и позитивно, и чем моложе опрошенные, тем выше уровень позитивного консенсуса: у самых молодых респондентов – от 16 до 24 лет (то есть 1984–1992 года рождения) этот показатель достигает 83 %, с возрастом он опускается, но и у самых пожилых – от 65 лет и старше (годы рождения: 1920–1942) он составляет 70 %; у низко образованных – 77 %, у людей с дипломом вуза – 72 %. Доля затруднившихся с ответом во всех группах невысока (от 6–10 % до 15 % у самых старых).

Соотношение давших положительную («очень хорошее», «хорошее» и «среднее») и отрицательную («плохое» и «очень плохое») оценки; затруднившиеся с ответом не учитывались; до июня 2008 года N = 2100; c июня 2009 года N = 1600.

Рис. 12.2. Показатели оптимизма

Высокая оценка путинского периода определяется резко возросшим значением «принципа надежды», выполняющего крайне важную роль в конструкции реальности. Нет сомнения, что эти годы были самыми благополучными в новейшей истории страны[356], однако это благополучие распространялось далеко не на всех (кривые оценок текущего состояния дел в стране и динамики семейных доходов не соответствовали такому радужному консенсусу) и явно носило крайне неравномерный характер. Но фактом остается именно снижение тревожности и негативных ожиданий в ближайшем будущем (табл. 81.2). После кризиса 1998 года (пика негативных оценок) идет устойчивое снижение страхов, хотя и роста позитивных установок тоже не отмечается: доля ответов «самые тяжелые времена уже позади», поднявшись с 6 до 23 % в 2001 году, затем снижается и держится длительное время на уровне 17–18 %, затем, после осени 2008 года, опять поднимается до тех же 23 % в 2010 году, когда у некоторых групп опрошенных восстанавливаются надежды на скорое окончание кризиса или, по крайней мере, его замораживание.

Таблица 79.2

Есть ли у вас представление, в каком направлении движется наша страна, какие цели поставлены перед ней ее нынешним руководством?

N = 1600.

Таблица 80.2

Лично вы, ваша семья, выиграли или проиграли от перемен, которые происходят в стране начиная с 1992 года?

N = 1600.

Таблица 81.2

Экономические реформы, которые идут в стране с 1992 года, принесли России больше пользы или больше вреда?

N = 1600.

Принцип надежды[357], описанный нами, может работать только на фоне хронического чувства поражения или невозможности действия. Хотя тревожность и страх перед будущим заметно снизились на протяжении 10 лет путинской «стабильности» (табл. 82.2), но они никуда не пропали, более того – они оказываются структурирующим фактором восприятия (организации) времени и отношения респондентов к себе и к собственной жизни. Иначе говоря, реальное, а не чаемое «большое» время (надындивидуальное) задается ожиданием всякого рода неприятностей, деприваций и пакостей, исходящих от властей, которые могут лишить человека чего-то ему положенного, не предоставляя взамен каких-либо благ или преимуществ.

Соответственно, структура «большого», неконтролируемого самим индивидом времени задана событиями нескольких уровней: символическим (эпохальные события коллективной истории, общего прошлого, объяснения происхождения общих «нас»), историческим (обозримым временем жизни одного, двух или трех поколений, как «советское время») или практическим (более мелким членением этой жизни – по периодам правления или изменения режимов власти: от 5–8 лет, как у Горбачева и Ельцина, до 18–20 лет, как при Брежневе и его быстро умирающих преемниках, и более, как при Сталине). Контекст определения эпохи строится путем сопоставления с другими «временами».

Таблица 82.2

Мы переживаем сейчас самые тяжелые времена, или они уже позади, или еще впереди?

N = 1600. В % к числу опрошенных.

По отношению к двум третям ХХ века у основной массы населения (от 64 до 50 %) нет критериев, которые могли бы служить системой координат или опорными ориентирами, смысловыми основаниями для понимания истории и общего течения времени. Даже по отношению к не столь уж давнему брежневскому застою 47 % опрошенных практически ничего не могут сказать. По мере приближения к актуальному времени все более положительно оцениваются периоды идеализируемой «стабильности»: предреволюционного периода интенсивной модернизации, хрущевских реформ и попыток десталинизации, в еще большей степени – брежневского времени. Но максимум позитивных оценок респондентов приходится на десятилетие путинского благополучия (76 %). Отрицательно оцениваются все эпохи нестабильности (и чем ближе ко времени жизни оценивающего, тем резче негативное выражение). А это значит, что массовые оценки истории основаны не на государственнической легенде величия державы и героизма подданных, а на интересах повседневной жизни обывателя. Поэтому на фоне террора сталинского правления, метаний Хрущева и его попыток «коммунизировать» быт и придушить крестьянское или малогородское личное подсобное хозяйство, брежневский застой оставляет в памяти населения поразительно мало дурного – всего 18 % считают, что в это время плохого было больше, чем хорошего. Вытеснено из памяти состояние хронического дефицита продуктов и товаров, невозможность получения жилья и прочие прелести развитого социализма, приведшие к массовому недовольству и волне энтузиазма во время перестройки. Ничего из этого в памяти не удержалось. Частично это может объясняться тогдашним характером закрытости общества и суженной системой координат советского времени, последующим резким изменением и расширением системы оценок качества жизни, появлением новых запросов и требований к тем, от кого «зависит жизнь» обычных людей, но лишь частично.

Рис. 13.2. Мы переживаем сейчас самые тяжелые времена, или они уже позади, или еще впереди?

Таблица 83.2

С какой оценкой времени вы скорее бы согласились?

Иначе говоря, оценки исторических периодов производятся на основе соединения критериев повседневных интересов и представлений о степени соответствия того или иного правителя образу «справедливого государя», государственно-патерналистским шаблонам. Позитивно оцениваются эпохи рутинизации перемен, к «героическим» или драматическим эпохам перемен (революции, Сталина, Горбачева, Ельцина) отношение явно хуже, и тем хуже, чем ближе оно к актуальному времени.

Речь не идет о рациональных расчетах или прагматических соображениях в оценке тех или иных периодов истории. Высокий уровень согласия и позитивных оценок периода правления Путина не предполагает критического анализа его деятельности или разбора и понимания стратегии его правительства. Речь идет именно о символических компонентах конструкции реальности, куда вписывается образ Путина как «доброго правителя».

У 86 % опрошенных нет представлений о том, куда движется страна, или они очень смутные и туманные (декабрь 2009 года). Верят правительству («у него есть программа выхода из кризиса») всего 30 % респондентов, а 70 % полагают, что у правительства нет ясного представления относительно того, что оно может или должно делать в ситуации настоящего кризиса. Соответственно, у респондентов очень велика неопределенность в вопросах о том, справится ли оно с кризисом или нет: 31 % полагает, что справится, 45 % – «может быть, да, а может, и нет», 24 % опрошенных настроены пессимистически и не верят в дееспособность руководства страны.

Приводимая композиция мнений говорит лишь о том, что конструкция и определения реальности, включающие в качестве одного из компонентов «принцип надежды», более устойчива и значима, нежели актуальные оценки действий властей. Или по-другому: функциональное значение властей в качестве фактора устройства реальности более важно, нежели способности конкретных начальников эффективно решать текущие задачи.

Сознание невозможности повлиять на принятие политических решений, («невозможность» действия, участия, неверие в изменение коллективных условий существования, а вместе с тем – отказ от ответственности за происходящее во всех сферах, кроме семьи) детерминировано как принудительным, внешним, не зависящим от индивида характером скорее нежелательных изменений[358], так и чувством проигравших, несоответствием завышенных или необоснованных ожиданий от будущего, рождающих зависть и подавленную агрессию.

Поэтому «успешность» жизни (фундаментальная разметка жизненных циклов и временные ориентации на смысловые значения тех или иных периодов или фаз) определяется кругом рутинных или традиционных отношений и репродуктивных проблем – создания семьи и воспитания детей, которые не требуют специфического знания или специальных умений, предполагаемых современным обществом и образованием (как утверждал Чацкий: «Но, чтоб иметь детей, / Кому ума недоставало»). Индивидуалистические планы и устремления (профессия, карьера, самоусовершенствование, физкультура), равно и общественная деятельность, то есть более сложные формы мотивации и социальных взаимодействий, пусть даже в декларативном виде, характерны лишь для ограниченного числа респондентов – примерно для 10–12 %. С некоторой осторожностью эту долю опрошенных можно отождествить с обладателями накопленного социального и человеческого капитала. При этом уровень удовлетворенности сложившимися гемайншафтными отношениями в общем и целом в 1,5 раза выше, чем действиями в тех областях, где ставились более индивидуалистические цели и задачи – скажем, добиться «профессионального мастерства», успехов в учебе или заняться «самовоспитанием».

Единственная из списка ценностей, обозначенных «желаемыми достижениями», которая безусловно значима для самого большого числа опрошенных (30 %), это благосостояние, финансовое благополучие. Данная позиция выбрана таким количеством респондентов, которое намного превосходит число тех, кто отмечал инструментальные пути и средства реализации подобной задачи или достижение подобных целей.

Нереализованные ожидания усиливаются с возрастом. Причем если у тех, кто только начинал входить во взрослую жизнь в годы перестройки, разочарования незначительны, то у более пожилых людей, то есть у тех, у кого собственно эти надежды и возникали во время перестройки и были связаны с реформами, оно почти в 1,5–2 раза превышает чувство удовлетворения. Время жизни этих людей («исполнение желаний» в последнее двадцатилетие) окрашено преимущественно негативно, в отличие от восприятия происходящего у более молодых групп. К тому же именно в десятилетие «стабильности» и роста благополучия эти настроения разочарования и неудовлетворенности лишь усиливаются. Понятно, что удельный вес подобных негативных представлений ниже в тех слоях и группах, у которых социальные ресурсы больше, кто добился чего-то значимого в нынешней жизни или обоснованно надеется добиться в силу молодости и шансов, которые предоставляет им среда, в которой они живут (молодые, образованные, жители столиц и крупных городов в отличие от пожилых, малообразованных, сельских или «малогородских» жителей).

В Москве доля тех, кто считает, что жизнь оказалась лучше, чем они рассчитывали 10 лет назад, в 8 раз выше, чем удельный вес москвичей в населении страны в целом: 43 и 7 %, соответственно. Но здесь и поляризация противоположных оценок выражена гораздо сильнее, чем скажем у сельчан: 43 и 27 % в Москве и 33 и 37 % в селе; у людей с высшим и самым низким образованием аналогичные показатели составляют 41 и 28 % и 33 и 35 %. Представители директорского корпуса, чиновники высокого ранга и предприниматели оценивают свое нынешнее положение как «лучшее», по сравнению с тем, чего они ждали в годы перестройки или 1990-е годы (удельный вес положительных ожиданий превышает отрицательные в 2,5–3 раза для руководителей и в 1,5 раза для предпринимателей; обратное соотношение отмечается у пенсионеров, низкоквалифицированных рабочих). Интенсивность недовольства растет по мере снижения уровня урбанизированности и образования, а также по мере старения населения (табл. 85.2). Там, где ничего не произошло в смысле реформ (если не считать того, что старая система распадалась, а новая не возникала, что означает – у людей из этих категорий населения не появилось новых ресурсов для вступление в новые отношения), остается хроническая депрессия и надежда на экстраординарные обстоятельства изменения ситуации.

Таблица 84.2

Назовите все области жизни, в которых вы, по вашему мнению, достигли определенных успехов. На достижение успехов в каких из этих областей вы собираетесь сосредоточить свои усилия в ближайшие годы?

Сентябрь 2002 года. N = 1600. Ответы ранжированы по левой колонке.

Интенсивность недовольства настоящим растет по мере снижения уровня урбанизированности и образования, а также по мере старения населения, то есть там, где реформы либо не изменили прежней системы отношений, либо она распалась, а новой не возникало, либо у этих групп оказалось недостаточно ресурсов для установления новых отношений (а скорее всего, по совокупности этих обстоятельств), доминируют разочарование и пессимизм в отношении будущего, или еще точнее – там нет представлений о будущем, нет времени, а есть лишь монотонное повторение настоящего, рутинное «и так далее».

Недовольство настоящим оборачивается ностальгией по прошлому, жалобами на то, что нельзя повернуть назад, заклинаниями, что лучше бы все оставалось таким, каким было в годы застоя, сожалениями, что события пошли тем путем, каким они развивались начиная с 1985 года. Главные аргументы в пользу того, чтобы все оставалось таким, «как было», сводятся к следующему: «исчезла уверенность в завтрашнем дне» (20 % опрошенных, причем среди пенсионеров такой вариант ответа дали 29 %, среди квалифицированных рабочих – 22 %, в то время как среди учащихся – лишь 4 %, а среди предпринимателей – 11 %); сегодня нет того, что было при социализме: «низких и стабильных цен на основные товары и продукты» (в среднем 19 % респондентов; действует проективный механизм оценивания: «если бы с нынешними доходами да к тогдашним ценам»!); нет прежней «сильной и единой страны» (16 %), «нет прежнего порядка в стране» (15 %, среди пенсионеров – 24 %, среди безработных – 25 %, среди руководителей – 9 %) и «отношения между людьми стали хуже, чем были» (15 %, среди пенсионеров – 26 %). Бедные и нуждающиеся в 2–4 раза чаще ностальгируют по прежним временам, чем обеспеченные группы населения.

По мнению значительной части опрошенных, главное, что в итоге ушло, —«предсказуемость» жизни, «порядок», а именно этого, как и «финансового благополучия, денег, богатства», больше всего жаждет преобладающая часть российского населения. Уровень коллективных событий никак не контролируется отдельным человеком, а потому оказывается сферой различного рода мифов, проекций, предрассудков, иллюзий и упований. Здесь невозможны никакая рационализация и коллективная солидарность взаимодействия, общие акции и планируемые цели. Но они и не предполагаются теми, кто хотел бы возвращения советских времен (среди опрошенных их чуть больше трети – 34 %, но среди людей старше 65 лет – 55 %, малообразованных – 40 %, деревенских жителей – 39 %, безработных – 41 %, тех, кому денег не хватает на покупку одежды или продуктов питания – 45 и 54 %). В психологическом плане это массовое проявление «слабого Я», компенсирующего свою зависимость от внешних обстоятельств мечтаниями и переживаниями иллюзорного прошлого.

Таблица 85.2

В сравнении с тем, что вы ожидали в конце 1990 – начале 2000-х, ваша жизнь стала…

а) Возрастные группы (годы рождения)

б) Профессиональный статус опрошенных

в) Потребительский статус семьи опрошенных

Напротив, те, кто не хотел бы возврата в недавнее, доперестроечное прошлое (а их почти половина – 46 %), подчеркивают вечный дефицит советского времени (28 %), невозможность заработать и занять достойное место в обществе, в соответствии со своим трудом и усилиями (19 %), культурный и информационный диктат, изоляцию страны (16 %), постоянное давление государства на интеллектуальную и частную жизнь граждан. Но чаще претензии к советской власти выдвигают именно те группы, которые сегодня располагают большими социальными и культурными ресурсами (образованием, профессиональной квалификацией, высоким социальным статусом, доступом к информационному многообразию, молодостью, преимуществами жизни в центрах социальной жизни, мобильностью, иностранными языками), позволяющим им существовать относительно независимо от власти и ее бюрократического порядка оценки достижений.

Декларативная «ностальгия» оказывается условием критики настоящего положения вещей и обращена к политике властей, но она не предполагает изменения настоящего. В этом плане ностальгия (как и необоснованные «надежды») оказывается одним из модальных компонентов определения настоящего времени, его ретроориентированной конструкции, а не самостоятельным вектором времени, не традиционализмом.

Российское общество в целом согласно, что «произошли большие изменения со времен перестройки» (так считает 71 %). Однако даже это абсолютное большинство не настаивает, что речь идет о радикальной смене системы. Особо впечатлившие людей в России изменения примерно за первые 10 лет (1993–2003) годы: обнищание, угроза безработицы и появление богатых людей, рост коррупции и проявления безвластия, ослабление единства страны, свобода высказываться и пользоваться информацией.

Самым важным из изменений оказываются негативные явления: падение уровня жизни на фоне исчезновения дефицита (на протяжении 1994–2009 годов эту позицию отмечало 81–86 % опрошенных, то есть фактически «все»), «ослабление России» (73–77 %), «безработица и страх потерять работу» (76 %), «рост анархии, коррупции, произвола» (67–76 %).

Единственным позитивным исключение в этом ряду оказывается «исчезновение дефицита» и появление товарного изобилия (75–79 %). Напротив, то, что является непременным условием свободы, а именно: политические и экономические права, неприкосновенность частной жизни, усиление мобильности, разнообразие потребления – признается существенным, но не столь уж важным и поражающим воображение обстоятельством. Перспектива стать собственником или завести собственный бизнес привлекала далеко не всех (после первого периода воодушевления), часто бизнесом начинали заниматься вынужденно, в силу обстоятельств, а не потому что людей притягивали возможности риска, самостоятельности, обогащения и т. п.

Политические и религиозные свободы, а также возможности «жить, не обращая внимания на власти», «выезда за границу», перспектива «открыть свой бизнес» ценятся самыми обеспеченными респондентами, занимающими высокие статусные позиции, принадлежащими к высокодоходным группам (в двух верхних доходных группах высокую оценку этим возможностям дают уже 65–70 %, хотя и в нижних группах, где «денег не хватает на питание», доля таких ответов достигает 59 %). Выше, чем в среднем, эти свободы ценятся среди студентов, специалистов, предпринимателей и тому подобных социальных категорий населения, которые могли бы при благоприятных условиях стать «средним классом» или «протоэлитой», но вряд ли станут.

Собственно идеологические обстоятельства – «крах и исчезновение коммунистической идеологии» волнуют людей куда меньше: их отмечают среди важных изменений лишь 36 %. А это значит, что роль культурных и идеологических ресурсов в конституции времени невелика, по крайней мере, подобные факторы характеризуются низкой интенсивностью значения. В результате в обществе нет специфических различий в представлениях о «национальном будущем» страны, о том, какая система будет доминировать через некоторое время: мнения разделись практически по третям, что, при высокой доле затруднившихся с ответом (25 %), свидетельствует о слабой значимости всего поля возможных взглядов. Люди легко включают воображение, если речь идет о привычных силовых акциях российских властей и использовании военной силы против соседей или мятежных провинций внутри России, как это происходит на Северном Кавказе или как это было в конце советской власти в Прибалтике, в Азербайджане или в Грузии. Им несколько труднее представить себе ситуации массовых, то есть масштабных, кровопролитных столкновений и погромов на национальной почве или подавление массовых волнений, бунтов, социальных взрывов протеста, но это все же возможно, поскольку укладывается в привычную логику поведения государства и есть сравнительно недавние примеры подобной политики[359].

Таблица 86.2

Могут ли произойти в ближайшие годы в России следующие события:

2008 год. N = 1500.

Вместе с тем даже в 2008–2010 годах массовое сознание не хочет видеть усиления политических преследований или возврата к советской дефицитарно-распределительной (в пределе – карточной) системе (табл. 86.2). Оно отказывается осознавать высокую вероятности усиления авторитарного режима, поскольку такое признание вступало бы в противоречие с иллюзиями и логикой политических установок значительной части населения, особенно бедной провинции. Еще менее вероятным представляется общественному мнению военный переворот или гражданская война (и то, и другое представлялось столь же маловероятным и в 1990–1993 годах, когда имели место и путч, и первые признаки гражданской войны, впрочем, быстро подавленной). Такое соотношение мнений свидетельствует не столько о прочности режима, сколько о нерационализированности проблематики будущего, отсутствии средств рефлексии подобной тематики или просто нежелании ее обсуждать. Можно также предположить, что к более или менее «реалистическим оценкам» будущего, исходящего из представлений о наиболее вероятных траекториях внутриполитического развития России, примешивается значительная часть иррациональных факторов – «заговаривания будущего», снижающего для самого респондента риски нежелательного развития.

Следовательно, массовые представления о ближайшем (в диапазоне нескольких лет) будущем времени являются проекциями возможностей рутинного существования индивида и не выходят за рамки повседневных интересов. Такой вывод не отменяет, а напротив, предполагает анализ и понимание символического значения власти как важнейшего элемента конструкции реальности, в том числе и исторического ее измерения.

Институциональные рамки и механизмы деформации прошлого: вытеснение истории

Как уже говорилось, диапазон массовой памяти (событийная история) в России сильнейшим образом деформирован, с точки зрения «общепринятых» представлений о значимых и незначимых моментах происходящего, важном и неважном, норм хроникального, линейного (равномерного) времени. Конечно, возникает вопрос, что, собственно, значит в данном контексте словосочетание «общепринятые представления», исходя из которых я говорю о смещении или неравномерности временной шкалы? Речь идет о различиях шкалы значимости временного ряда событий, которые заданы школьной программой (хронологией, являющейся идеологизированным рефератом академических историй) и набором событий, образующих коллективные представления о прошлом в общественном мнении. Состав и тех, и других образован усилиями разных социальных групп и институтов, не учитывать их специфику было бы явной ошибкой, и методологической, и социологической.

Таблица 87.2

Назовите 5–6 событий, которые, на ваш взгляд, определили историю человечества?

Общественное мнение уделяет равное внимание тому, что, с точки зрения «культурного человека», носителя «высокой культуры», не может быть рядоположенным и равнозначным, даже если эти события называют в качестве важных и значительных примерно равное число опрошенных. Совмещение рамок «значительности» невозможно или явно абсурдно, но эта «абсурдность» означает лишь одно: неадекватность критериев оценки наблюдателя (исследователя, критика и т. п.) и обывателя, спокойно называющего в качестве событий одного ряда победу в футбольном чемпионате или смерть эстрадной дивы и, например, принятие новой конституции. Данные многолетних опросов, в том числе по проблемам «памяти», показывают, что, во‐первых, недавние события обычно представляются более важным и значительными, чем большая часть отдаленных хотя бы на несколько лет. Во-вторых, массовое сознание не удерживает в своей «операциональной памяти» события, относящиеся к длительности более 5 лет, если только они не закреплены специальным образом в системе институциональной репродукции: институтах образования, пропаганды, общественных ритуалах и т. п. (табл. 87.2–88.2).

Из более чем 80 названных в 1992–1994 годах событий (открытый вопрос), лишь 8–10 набрали 3 % и более упоминаний. Это означает, что рамки слоя держателей культуры и пассивного исторического знания не превышают 2–3 % населения. Но сравнивая эти результаты с данными последующих опросов (закрытые вопросы), мы видим, что, несмотря на различие формулировок и методики, в целом событийная структура, получаемая в ходе опросов, не меняется. Доминирует школьная иерархия событий (в открытом вопросе даже сильнее, чем в позднейших).

Таблица 88.2

ХХ век богат событиями для нашей страны, относиться к ним можно по-разному. Какие из них вы назвали бы самыми значительными?

Закрытый вопрос; респондент мог выбрать не более пяти вариантов ответа. Ранжировано по левому столбцу.

Большинство людей не помнят даже того, что происходило не только 3–5 лет назад или о чем тогда писала пресса (событие теряет точность временной системы координат, «плывет», воспринимается в колеблющемся диапазоне 2–3 лет), но иногда и 1–2 года назад. Поэтому разметка времени производится «сильными средствами»: фактом смерти, катастрофы, коллективных угроз или потрясений (в диапазоне социального порядка) или каких-то особо важных перспектив, открывающихся с появлением «героя» (политика, публичного демагога или фигуры, репрезентирующей ценностные или символические достояния всего целого).

Можно выделить следующее членение социального времени в России, соизмеримого с периодами человеческой жизни, ее фаз и символических определений:

• сфера актуальной длительности (длящегося настоящего); условно: это 8–10 лет в зависимости от качества и смысла событий, от смены социальных ролей или позиций;

• совсем недавно прошедшее (то, что еще в какой-то степени сохраняется в памяти современников как общее пережитое, то есть общий символический фонд событий, интегрирующий возрастные группы: 10–15 лет); это то, к чему апеллируют «современники»;

• недавно прошедшее (предыстория): 20–25 лет – длительность поколенческих шагов и изменений, структурированное как то, о чем рассказывают старшие как о своем непосредственном опыте[360];

• прошедшее, ставшее «недавней (еще свежей) историей»: 25–40 лет, уже в большинстве случаев исключающее возможности прямого свидетельства пережитого, то есть непосредственной передачи пережитого; такая «цепь» ретрансляции свидетельств предполагает подключение иных каналов и механизмов репродукции (публикации документов, их критики и анализа, публичных оценок и обсуждений и т. п.), только таким образом включаются возрастные циклы, закрепляющие некоторые подвижки, ценностные сдвиги в оптике истории;

• новейшая история (40–60 лет), которая должна иметь свои особые основания для передачи всего целого – формальные институты, а соответственно, дифференциацию ролей внутри этих институтов (разделение на исследователей, архивистов, преподавателей, комментаторов, идеологов и пр.);

• история века (вне поколенческих циклов).

Проблема времени, таким образом, заключается в том, что на каждой фазе передачи «опыта» (свидетельств, оценок, интерпретаций) происходит смена символических доминант и средств или характера социального взаимодействия по поводу событий прошлого. Движение истории (если оно происходит, если говорят о новых событиях и изменениях в политической или культурной жизни, касающихся всего целого, то есть общезначимых фактов, а не об отсутствие изменений, «застой» или вытеснение прошлого, утрата смысла предшествующих событий) возможно только как процесс структурно-функциональной дифференциации (умножаются и разделяются социальные роли акторов, имеющих дело с «историческим материалом»), переинтерпретации материала, его переложение и «переупаковывание», фильтрация деталей, селекция, поиски аналогий и генерализаций, вписывание в ту или иную систему понятий и оценок. Другими словами, не только появляются новые факты (приращение исторического знания), но и меняются системы их «культурной записи», фиксации и анализа. Каждая подобная операция мотивирована специфическими идеологическими интересами властвующих элит и обслуживающих их групп гуманитарной бюрократии – академической науки, журналистов, учителей и т. п. Иначе говоря, работа по сохранению событийного материала предполагает включение его в более общие системы значений, которыми оперируют репродуктивные или идеологические социальные институты. Если же институциональные рамки воспроизводства политических отношений не меняются, то и символический состав «истории» остается прежним, приобретая черты «канона» исторических знаний и их интерпретаций.

Прежде чем обратиться к конкретному разбору состава и структуры исторических представлений, еще раз напомню, что «большое время» (линейное время и его разновидности, обусловленные вектором времени и его институциональной принадлежностью) как особенность массового сознания начало складываться в СССР очень поздно, примерно в середине или во второй половине 1960-х годов. К этому моменту имело место совпадение («историческая» констелляция обстоятельств) нескольких силовых линий:

а) поколение «фронтовиков» (рожденные в 1902–1926 годах) стало постепенно сходить с общественной сцены, терять свои социальные позиции и влияние, но его социальный опыт – опыт формирования нового тоталитарного, мобилизационного и абсолютно несвободного, общества, затем – тотальной войны, необходимости оправдания неизмеримых жертв, был символически передан следующему поколению, при этом передача носила не прямой, а опосредованный характер, отраженный в проблематике хрущевской «оттепели», возможности изменений тоталитарного социума;

б) массовое образование, в том числе начало обязательного преподавания в средней школе таких предметов, как история и т. п.;

в) урбанизация, продолжение формирования индустриального общества, появление как государственных, так и независимых каналов информации, передачи знаний и сведений (телевидение, радио, включая «голоса», самиздат и пр.).

Постепенное оформление исторической легенды шло в русле синтеза «Краткого курса» (в котором еще не было идеи и материала национальной истории) с имперской историей, соединения советско-партийной истории с государственнической идеологией великой державы, триумфа периферийной страны в ходе и результате догоняющей модернизации.

Поэтому поколение, начавшее свою сознательную жизнь в 1950–1960-х годах, было первым поколением в России с некоторой «исторической» (употребляя это определение со всеми оговорками и уточнениями) перспективой или ее подобием. Отечественная война 1941–1945 годов стала центральным событием этой истории и массовой культуры этого периода[361]. Война оказалась ключевым моментом перелома проспективной тоталитарной идеологии построения нового общества и нового человека, превращения ее в ретроспективную, национально-консервативную идеологию дряхлеющей империи и переживания травмы последовавшего ее развала, освоения всех обстоятельств этого распада[362]. Тяжесть травмы усугублялась тем, что никакого другого опыта или материала для исторической реабилитации не было: предшествующие катастрофические или травматические события, которые могли бы быть положены в основание национальной истории, – события, вызвавшие и сопровождавшие Первую мировую войну или ее последствия, незавершенные процессы трансформации 1905–1907 годов, поражение в Крымской войне и тому подобные были вытеснены из проблемного поля элиты и общественного мнения и фактически забыты. Первая мировая война, которую не выдержала архаическая институциональная система российского государства, закрепилась в учебниках истории лишь как прелюдия к большевистскому перевороту и Гражданской войне.

Фактически в СССР (советской России) было всего одно поколение, обладавшее ресурсами и условиями для формирования институциональных предпосылок или условий возникновения исторического сознания. Крах СССР потянул за собой не только распад советской политической или экономической системы, но и слом начавшейся практики (оболочки) понимания исторических процессов. Поколение, родившееся в последние «застойные» годы и в начале перестройки или вошедшее в жизнь уже после краха СССР, оказалось лишенным механизмов репродукции коллективной памяти и опыта прошлого. Школьное преподавание недавней истории было прервано, поскольку и сами учителя в массе своей оказались дезориентированными или неспособными к связному пониманию событий и соответствующему изложению их ученикам. Сама программа школьного преподавания отечественной истории оказалась остановленной на этом моменте – конце советской власти и горбачевской перестройке.

Смена властвующих элит не способствовала закреплению какой-то идеологической версии прошлого, что могло компенсироваться только эклектической стилизацией под русско-православный державный фундаментализм.

Сегодняшнее массовое историческое сознание представляет собой множество отдельных символов, стереотипов, шаблонов истолкования. Фактически это россыпь отдельных сведений и их интерпретаций, мифов и стереотипов прошлого без какой-либо связной их интерпретации и изложения, поскольку прежняя единая система пропаганды или тоталитарных институтов, навязывающих грамотному населению единство понимания и оценки событий прошлого, распалась или ослабла, а другой, способной ставить такие амбициозные задачи, не возникло. Нет и эффективной системы школьного образования, способной поддерживать и воспроизводить общие ценностные принципы понимания национальной или мировой истории, не требуя от молодежи верности в толковании фактов и процессов. Ее нет, поскольку нет общей ценностной основы для осмысления тоталитарного прошлого. Пропаганда, получившая в условиях путинской реакции чрезвычайно мощные средства массового воздействия, пытается навязать обществу новый вариант тотальной государственной идеологии – идеологии государственного патриотизма, «светлого прошлого» великой державы (взамен коммунизма – веры в «светлое будущее», общего для всех стран, в первую очередь – для населения СССР), однако результаты этой обработки общественного мнения – по разным причинам – довольно сомнительны или, по крайней мере, неоднозначны.

Тем не менее известная структурность в массовых представлениях о прошлом, безусловно, прослеживается в социологических опросах населения. Она заключается главным образом в том, что набор исторических событий (структура исторического) представляет собой чередование катастроф и триумфов, воспроизводящее попеременное сочетание установок власти и населения, «низов» общества, неповседневных интересов государства и его институтов и повседневной памяти малых групп. А это значит, что реально сосуществуют (слабо учитываемые друг другом) разные каналы или системы воспроизводства памяти, разные механизмы и выделения значимого. История в том виде, в каком мы обнаруживаем ее следы в стереотипах общественного мнения, направлена на сакрализацию государства, точнее – единственно возможной в нашей стране легитимации власти, исходящей от мифологии «государства». Но об этом ниже. Пока же остановимся на способах выделения событий и их оценке.

Особенности сюжетики и конструкций истории отражают характер общества, его институциональную природу и морфологическую структуру. В нашем случае ценностное поле задано резким расхождением значений «великой державы» и убожества жизни ее подданных. Иначе говоря, поляризацией значений, составляющих семантику и легитимацию власти (империи, патерналистской поддержки власти со стороны населения) и плана частной жизни граждан. Главная сложность интерпретации массовых представлений о прошлом состоит в выявлении функциональных значений этих разных пластов представлений и особенностей механизмов, соединяющих мифологический (героический, вневременной, символический) план мировых процессов, распределения авторитета, престижа, веса различных стран мира с плоскостью повседневных проблем частной жизни обычных людей. Иерархия ценностей, определяющих чувство гордости у россиян, задана значениями достигнутого в 1950–1960-х годах статуса супердержавы, рассматривавшегося как венец процессов модернизации (построение мощной империи, одержавшей целый ряд триумфальных побед, обладающей развитой в прошлом государственной культурой, наукой, которые обеспечивают ее ореолом самой передовой и развитой страны) (табл. 77.2). Параметры согласия относительно этих символов весьма значительны. Значимость победы в Великой Отечественной войне (центрального ядра значений) подтверждается для абсолютного большинства в 86–89 %, но «Победу» дополняют и расшифровывают другие знаковые шаблоны мнений, образующих устойчивый и значимый консенсус в 33–37 % (космос, литература, быстрая индустриализация страны после революции, особые человеческие качества подданных). Религиозные, коммунистические и интеллигентские ценности не так значимы, поскольку они явно окрашены групповыми пристрастиями и предпочтениями.

Первое, что поражает в этих данных, это устойчивость распределения значений: между первым и последним замером прошло 20 лет, то есть время целого поколения, опрашивались каждый раз разные люди, и тем не менее ранг всех позиций остался без изменения[363]. Другими словами, репродуктивные механизмы действуют независимо от пертурбаций двух последних десятилетий.

Важно подчеркнуть, что «гордость» и «стыд» – это не две отдельные плоскости оценки реальности, а две стороны одной и той же конструкции символической системы массовой идентичности, сочетания разных наборов ценностей, стандартов восприятия себя и общества, истории страны и «своей» повседневности. То, что определяет «гордость», заставляет и «стыдиться», только гордость относится к символам коллективного существования, а стыд – к значениям частного существования членов тех же коллективов, людей, служащих сырьевым ресурсом для специфической структуры власти в этих сообществах. Иначе говоря, гордость и стыд – это единый комплекс представлений и самоидентичности посттоталитарного социума, одно не может быть выражено без другого. Нюансы акцентировки у тех или иных категорий опрошенных лишь подкрепляют эту мысль.

Таблица 89.2

Что из перечисленного в истории нашей страны вызывает у вас чувство гордости?

Ранжировано по 1989 году.

Таблица 90.2

А чего вы стыдитесь, что вызывает у вас чувство стыда и огорчения, когда вы обращаетесь к российской истории XX века?

Ранжировано по 1989 году.

Анализ социально-демографических характеристик «гордящихся» позволяет сделать вывод о том, что в большей степени гордятся своей страной и ее историей периферийные группы, нуждающиеся в «декомпрессии» или «в компенсации» сознания своей неполноценности, а потому воспроизводящие прежние, позднесоветские представления о державном величии, группы с ограниченными ресурсами либо пожилые и образованные люди, преувеличивающие значимость своей роли «старожилов и хранителей памяти», испытывающие сильнейший дискомфорт и напряжения коллективной идентичности после развала СССР[364]. Напротив, молодежь, сохраняя по сути ту же структуру демонстративного почитания предметов национальной гордости, гораздо сильнее идентифицирует себя с правлением Путина, с его примитивной и агрессивной манерой поведения районного «кума», ставшего, однако, более лощенным и мстительным, что, собственно, и позволило ему стать персонификацией подавленных комплексов провинциальных подростков-троечников и образцом мужского («мачо») для большей части российских женщин. Для молодежи «стабилизация» положения страны при Путине, то есть восстановление репрессивного государства, оказывается более важным обстоятельством, чем «индустриализация и превращение страны в одну из ведущих промышленных держав», статус которой в настоящее время более чем сомнителен, или чем «моральные качества русского народа», которые молодежь вообще не воспринимает как самодостаточные сущности, а лишь в символическом противопоставлении «чужим» (мифологизированным США, Западу и т. п.). Еще более сильно выражены эти характеристики в предметах национального стыда – здесь заметно выше удельный вес пожилых женщин, пенсионеров, провинциальной интеллигенции или, напротив, низкообразованных и низкостатусных групп.

Интенсивность (частота) высказываний о прошлом у пожилых людей в 1,6 раза выше, чем у молодежи. Но в возрасте после 65 лет объем «памяти» россиян о событиях прошлого резко сокращается. Дело не только в социально-физиологических особенностях сознания старых людей, утрате интереса ко всему, что не касается непосредственно обстоятельств повседневного существования человека, выпадающего из активной социальной жизни, но и в характере полученных им знаний. Поэтому возьмем для сравнения две крайних возрастных категории (но не самую старшую).

Сравнение ответов респондентов разного возраста указывает на сохранение структуры национальной идентичности, однако сама острота комплекса (сочетание противоположных самоопределений) у молодых выражена заметно слабее. Это указывает на медленный процесс общей эрозии советской идентичности. При этом не заметно, чтобы ее компоненты замещалась новыми ценностными представлениями. Рост удовлетворенности жизнью при Путине (связанный с периодом благосостояния и появлением у молодых некоторых характеристик, свойственных «потребительскому обществу» в 2003–2012 годы) снижает значимость достижений советского времени (символы индустриализации, авторитет интеллигенции, моральное превосходство русского народа), равно как и угнетающих переживаний из-за краха самого СССР, преступлений государства при Сталине, бедности жизни, ограниченной и неумной власти, морального убожества и грубости самого населения, отсталости от Запада.

Таблица 91.2

Различия в степени «гордости» у респондентов из полярных возрастных групп

Таблица 92.2

Различия в степени стыда у респондентов из полярных возрастных групп

Структура государственного «исторического сознания»: события

Анализ временных характеристик массового исторического сознания россиян позволяет сделать несколько предварительных выводов, указывающих на специфику институциональных механизмов его воспроизводства. Во-первых, сдвиг всех оценок в сторону недавнего времени, смещение масштабов и значимости событий. Во-вторых, зависимость общественного сознания от СМИ и каналов массовой культуры, размечающих поток актуальных событий в соответствии с приоритетами трэшевой или гламурной культуры, а не с предполагаемой системой коллективных ценностей, образующих основу национальной идентичности. А это означает, что происходящее по-разному препарируется, сортируется и оценивается в сравнении с шаблонами текущей пропаганды и стереотипами школьной истории. Иными словами, механизмов систематической проработки истории в России нет. Последнюю работу может осуществить (если учитывать опыт других стран, где это делается) только сфера публичности, общественности, в которой перманентно соединяются СМИ и ресурсы университетской профессуры, обеспечивающей непрерывную интерпретацию актуальных событий ресурсами интеллектуальной, научной, этической, культурной и социально-политической рефлексии. Несвобода российских СМИ, зависимость их от власти превращает рефлексию над происходящим в процессы забалтывания и забывания, вытеснения важнейших аспектов актуальности и, напротив, удержания самых примитивных и консервативных мифов и стереотипов понимания событий.

Именно поэтому массовое сознание по-своему размечает и удерживает то, что было важного и запоминающегося на протяжении сравнительно недолгого времени, в объеме годовой памяти. Как показывают данные регулярных опросов нашего центра, ведущиеся с самого начала его возникновения (с конца 1988 года), структура «запечатления», ценностного отбора, отделения важного от неважного отражает сочетание крайне примитивных и архаических представлений (ужаса и преодоления хаоса) и гламурности. Если проанализировать списки «важнейших событий», которые называли респонденты в ходе ежегодного новогоднего опроса «Итоги года» («Какие из событий уходящего года Вы бы назвали важнейшими?»)[365], то мы получим следующую схему выделения важнейших или памятных событий (годовой цикл; отобраны по 5 важнейших событий каждого года, занимающих первые позиции списка):

1. отклонение от нормы, от привычного порядка жизни: несчастья, катастрофы, стихийные бедствия, война (войны), теракты, массовые беспорядки, мятежи, громкие убийства – в 19 из 20 списков «важнейших событий года» явления этого рода занимали 1–2-е строчки, из 105 упомянутых событий – 50;

2. политические события, означающие смену или поворот прежнего политического курса (позитивные или негативные, что заметно реже – ожидания перемен): назначения, отставки, выборы, съезды, встречи высших лиц, переговоры на высшем уровне и заключение принципиальных соглашений – 30 событий;

3. экономические явления и решения руководства, затрагивающие повседневную жизнь и интересы большинства населения: указы о повышении пенсий, введение свободных цен, частной собственности на землю, приватизация, монетизация льгот – 18 (при этом соотношение позитивных и негативных событий 1 к 2, то есть доминирующая установка населения – ожидание плохого от власти);

4. события, затрагивающие публичный символический мир: смерть звезд (актеров, журналистов, писателей, политических и религиозных деятелей) и все чаще (по мере стабилизации) спортивные события (победы на важнейших состязаниях), а также юбилеи (7 событий). Празднование побед (разного рода) фиксируется, и во все большем объеме, только после прихода к власти Путина и постепенного снижения числа собственно политических событий. Другими словами, вытеснение актуальной политики замещается суррогатными ритуалами государственного величия.

Таким образом, вырисовывается двухтактный механизм соединения и оценки текущих событий, их предварительной «историзации», вписывания в «исторический горизонт» в качестве претендентов на национальную историю или национальный пантеон:

а) ожидание худшего, компенсируемое

б) ритуализацией государственной истории, триумфальной власти, персонифицирующей основные достижения и ценности всего целого, символического коллективного единства. Такая структура свидетельствует об отсутствии идеи и символов будущего, отсутствии институтов, которые могли бы гарантировать частному человеку нормы и правила поведения его самого и его партнеров, обеспечивающие устойчивость социального порядка.

Кажущаяся иной структура событий «большой истории» (соотносимая не с годовым циклом происходящего, а со временем нескольких поколений, то есть связанная с формальными институтами репродукции) в действительности имеет точно такую же двухслойную текстуру: первый ряд наиболее частых ответов образуют символические события, определяющие характер коллективной идентичности всего целого; второй – включает время отдельного поколения, приоритеты социального института или отдельных социальных слоев и групп (табл. 76.2–80.2).

Первый ряд символов: Победа в Великой Отечественной войне (85–83 %), полет Гагарина (54–55 %); распад СССР (42 % в 2008 году), Октябрьская революция 1917 года (40 %) практически не меняется по частоте упоминаний. За 10 лет (1999–2008) уменьшается на 9 пп. лишь «Великий Октябрь» и слабеет травма краха советской империи, распад СССР воспринимается более спокойно и привычно (–5 пп.). Все четыре даты фиксируют опорные точки советской истории: моменты национального триумфа, начало и конец тоталитарной системы. Это класс символических событий имеет максимально возможный радиус действия, то есть охватывает практически все население; колебания показателя в разных социально-демографических группах несущественны[366]. Все последующие события, хотя и обнаруживают довольно большую устойчивость на протяжении 20 лет, имеют несколько различающийся вес для разных групп, прежде всего возрастных, и охватывают от трети до одной пятой населения.

Второй ряд символов образуется из событий, которые люди «помнят» как то, что происходило в их жизни: Чернобыль (31 %), избрание Путина (23 %), перестройка (21 %), война в Афганистане (14 %). Чернобыль, перестройка и Афганистан более значимы для старших возрастов, избрание Путина – для молодых. Но внутри «поколения» колебания значений (в зависимости от образования, социального положения, места жительства и т. п.) невелики. А это указывает на то, что символические события такого рода играют роль поколенческих границ, моментов внутрипоколенческой интеграции и идентичности, фиксации конвенциональных временных рамок, которые далее не передаются. Эти события – фиксация «в памяти» поколения моментов возбуждения общественного сознания, опосредованных СМИ, пропагандой или молвой.

Последующие же ряды устойчивых событий, не меняющихся в значении на протяжении 10 лет наших замеров, обнаруживают нарастающую тенденцию к сдвигу преимущественно в старшие возрасты. Это следы работы ушедших советских институтов, остатки идеологических стереотипов пропаганды или школьного образования. Их репродукция невозможна без посредничества формальных каналов передачи исторического содержания, поскольку здесь не может быть непосредственного опыта и живой памяти. Работают долговременные системы ретрансляции – школа, кино, телевидение, литература и т. п.

Третий ряд: Первая мировая война (17 %), Гражданская война (14 %), смерть Сталина (для всех возрастных групп – 9–10 %, кроме людей пенсионного возраста, среди которых это событие отметили 20 %), массовые репрессии, голод 1930–1940-х годов (11 %). Например, «Гражданскую войну» отметили опрошенные из всех возрастных групп, хотя чуть чаще самые молодые, только что из школы, и 50-летние, чаще – малообразованные, жители периферии, зависимые от содержания рутинных каналов идеологической накачки, обработки и пропаганды.

Четвертый ряд (особый), эти события называются либо самыми молодыми респондентами, сохраняющими знание о них из школьных уроков, затем в следующих возрастных группах начинается забывание, утрата их значимости, а далее намечается медленный рост, так что максимальные оценки приходятся на людей 60 лет и старше: таковы индустриализация (8 %), первая чеченская война (8 %), превращение страны при Хрущеве и Брежневе в супердержаву (6 %), августовский кризис 1998 года (6 %), становление суверенитета России (6 %), падение Берлинской стены, крах соцлагеря (5 %), путч 1991 года (5 %), коллективизация (5 %), вторая чеченская война (4 %); доклад Хрущева на ХХ съезде (3 %), создание соцлагеря (3 %), снятие Хрущева, конец «оттепели», подавление «Пражской весны» (2 %), реформы Гайдара (2 %), первые многопартийные выборы в декабре 1993 года(1 %).

Возьмем, в качестве примера, значения советской «индустриализации» (в среднем ее называют 8 % опрошенных): первый возраст (18–24 года) – 8 %, второй (25–34 года) – 4 %, третий – 5 %, четвертый – 9 %, пятый – 10 %, шестой (65 лет и старше) – 14 %. Смерть Сталина (в среднем 12 %): для людей от 16 – до 65–10 %, последний возраст – 20 %. Образование особой роли не играет, но память о Сталине сильнее в пожилой и малообразованной среде культурной и социальной периферии, у людей с университетским дипломом – 11 %, у респондентов с неполным среднем образованием – 13 %. Коллективизация (в среднем 5 %) для первых трех возрастов – 3–3,6 %, в возрасте 55–64 года (возраст современников и участников перестройки!) – 10 %. У людей с высшим образованием – 4 %, у тех, кто учился 7 лет или менее – 6 %. Тип поселения не имеет дифференцирующего значения. То же самое можно сказать относительно памяти о докладе Хрущева на ХХ съезде, снятии самого Хрущева и других памятных событиях советского времени, будь то создание соцлагеря или подавление «Пражской весны», падение Берлинской стены и последовавший за этим крах всей системы социализма.

Другими словами, чем дальше по времени отступают ключевые события истории ХХ века (например, Первая мировая или Гражданская война) от актуальности, тем большую роль играет импринтинг школьного обучения и зубрежки, подкрепленный советским кино и телевидением. По отношению к большей части фонда этих символических событий не образуется параллельного слоя альтернативных интерпретаций и каналов оценки, толкования, дополнения.

Имена – символы

На протяжении 20 лет работы «Левада-Центра» (1988–2010) было проведено более 15 разных опросов, фиксирующих характеристики символических ресурсов – объем и глубину «исторической памяти» в виде набора значимых имен деятелей прошлого и ключевых событий отечественной и, реже, мировой истории. Функция символов – управлять системами различных значений, служащих элементами идентичности, временных горизонтов, ценностей, но сами по себе они не являются компонентами или мотивами практического действия. Менялись формулировки вопросов, могла меняться методика получения информации (самозаполнение респондентом анкеты или интервью), но принципиальный характер полученных данных не менялся. Персонификация символов более важна, чем представления о природе действующих институтов и их функциях, что требует гораздо более развитого социального воображения и компетенции, распространения в обществе навыков социально-научного мышления, немыслимого без соответствующей работы репродуктивных институтов – школы, университета, публичности. Сравнивая разные замеры общественного мнения, мы можем судить о специфике символов советского, а затем постсоветского или российского человека, устойчивости или, напротив, изменениях в структуре массового сознания. Приведу полный список звезд первой величины, полученный в самый канун краха советской системы, чтобы иметь представление о символической вселенной относительно образованного «советского человека. Подчеркну, что более половины опрошенных не дали ни одного содержательного ответа или отказались отвечать на вопрос.

Таблица 93.2

Самые выдающиеся люди всех времен и народов (полный список 1991 года)

1991 год («Новый год»). N = 2110. В % от ответивших.

Последовавшие за этим опросы свидетельствуют о сохранении принципиальной структуры символического поля россиян, что говорит о неизменности самих репродуктивных институтов и, соответственно, об отсутствии ресурсов для желаемых изменений общества. В 2008 году в число значимых персонажей попали лишь 15–20 имен, которые отсутствовали в самых ранних замерах. В целом речь идет о консервативной тенденции заимствования из: а) фонда дореволюционных, официозно-православных значений, б) из советской сферы полуофициальной культуры полуразрешенных или неодобряемых в школьной программе писателей, поэтов, артистов, звезд «второй» или неформальной культуры, но не о появлении имен, указывающих на принципиально новые сферы значений.

Рассмотрим эти именные наборы более детально.

Первое, о чем необходимо сказать, это крайняя бедность и одномерность символического мира. Как это было отмечено уже А. Левинсоном, автором детального разбора данных по этой теме в первом же опросе по программе «Советский человек», «большинству оказалось трудным отыскать десять имен, удовлетворяющих поставленным требованиям. Около половины ограничились 4–6 именами. Примерно 10 % назвали все десять имен и столько же – всего одно-два имени»[367].

Второе – специфическая структура символов, отражающая изоляционистский характер закрытого общества и его культуры. В списках полученных знаменитостей абсолютно преобладают отечественные имена XIX–XX веков; иностранные имена в целом составляют лишь примерно одну пятую от общего количества названных. Из полсотни наиболее часто упоминаемых во всех замерах имен лишь два имени принадлежат женщинам, дублерам главных мужских символов: Екатерине II и Валентине Терешковой в качестве ослабленных символических двойников царя Петра I (основателя российской империи) и Юрия Гагарина, персонификации русского космического успеха и торжества советского ВПК над Америкой.

Состав исторического пантеона образуют главным образом четыре категории имен:

а) «творцы истории» – цари и полководцы (героическая милитаристская легенда империи, «великой державы», расползавшейся по континенту за счет колонизации и военных захватов), либо – на самых ранних стадиях исследования – основоположники советской системы, классики марксизма плюс канонизированные руководители партии большевиков и советского государства (Маркс, Ленин, Энгельс, Сталин), а также живущие первые лица государства (Горбачев, Ельцин, Путин);

б) школьные классики – поэты, писатели, ученые, легитимирующие культурный статус империи и «великой державы»;

в) иностранные политики и полководцы, служащие моделями (или антиобразцами) для определения статуса центральных фигур отечественной «истории»;

г) фонд имен, составляющих ядро мировой классики искусства и литературы XIX века, воспроизводящих стандарты эпохи европейского Просвещения, которые вошли в минимальную программу школы.

Таблица 94.2

Динамика значимых имен на протяжении 20 лет (вопрос: «Назовите, пожалуйста, 5–10 самых выдающихся людей всех времен и народов?»)

В % от числа ответивших (всего названо более 300 имен), приводятся лишь те имена, которые упомянуты хотя бы в одном замере 3 % и более опрошенных.

Третье. Бросается в глаза отсутствие религиозных и моральных авторитетов в списках приводимых имен. В целом доминируют секулярные символы инструментального успеха – жестокой, силовой государственной политики, цели которой заключаются в расширении территорий и победы в войнах, вне зависимости от причин и мотивов войны. Персонификация триумфа насилия, использующего человеческие массы как ресурс для достижения своих, чаще всего геополитических, целей, закреплена и воспроизводится в качестве высших символов коллективного национального единства. Это и есть, собственно, российское представление об образцах успешной модернизации и геополитики, украшенное как виньетками необходимым антуражем культурных имен, составляющих славу «великой державы». Нет ничего, что могло бы свидетельствовать о внутренней работе коллективного «духа» по рецепции и укоренению гуманистических ценностей, идей просвещения, терпимости и свободы. Нет в массовом сознании и имен русских богословов или теологов.

Существенно, что основная структура символов названа главным образом респондентами-мужчинами (мужчины чаще – статистически достоверно – называют имена полководцев и правителей: Александра Македонского, Гитлера, Сталина, Наполеона, Жукова, Кутузова), женщины – деятелей культуры, искусства (Чайковский, Лермонтов, Пушкин, Горький и др.). Такое гендерно-ролевое разделение воспроизводимых значений указывает на то, что минимальный набор представлен именно мужской версией, сочетающейся с дополнительными значениями мускулинности, мачизма, силы, насилия, героизма, нерефлексивности, иерархии, а женская версия дополняет базовую конструкцию коллективной легенды символами репродуктивных и интегративных значений – школьного знания и канонов мертвой, классической, деактуализированной культуры.

Возрастные различия сводятся к постепенной замене советского набора имен идеологических икон классиков революционного преобразования мира и позитивного, просветительского по духу научного знания авторитарными, националистическими и милитаристскими фигурами: с течением времени у более молодых отмечается рост значимости имен-символов, оппозиторных по отношению к доминирующим у старшего поколения, скажем, идет замена Ленина, Маркса и Энгельса, Циолковского, Эйнштейна, Дарвина на Петра I, Наполеона, Суворова, Гагарина, Сталина, Жукова и Гитлера, Кутузова, Горбачева на Путина, снижение значимости Сахарова и т. п.[368]

Таблица 95.2

Как вы считаете, кто из российских военачальников за всю историю государства российского принес наибольшую славу нашему отечеству?(начиная с основания Руси до наших дней)

Февраль 1998 года. N = 1600.

Аналогичные тематические опросы молодежи (например, вопрос: «Назовите, пожалуйста, историческую личность (мужчину или женщину), которая вызывает у вас самое большое уважение?» (август 1998 года. N = 2000)) повторяют в ослабленном виде структуру мнений всего населения, хотя интенсивность ответов резко падает; увеличивается число отказов от ответа или затрудняющихся дать содержательный и конкретный ответ. Вместе с тем здесь появляются немногочисленные «случайные» иностранные имена (Жанна д’Арк, Иисус Христос, А. Эйнштейн и др.).

Все эти деятели не являются для респондентов примерами для личного подражания или образцами, которым должно соответствовать в своей жизни. Более 60 % опрошенных в 2001 году заявили о том, что у них нет людей, которые могли бы быть для них «моральным авторитетом». Символические имена образуют искусственный звездный свод, под которым люди живут, но по которым не сверяют свою жизнь. Это не набор ценностных ориентиров, а флажки или знаки различия, обозначающие род войск, границы национальной территории, отделяющие «своих» от «чужих». Они никак не связаны с повседневными способами упорядочения реальности или выражения интересов. А значит, никакая рационализация истории в этом плане – моральная, интеллектуальная – невозможна: функция имен-символов – легитимация власти как хранительницы славного и героического государственного прошлого, неотделимого от носителей власти, единой и неподконтрольной. Другими словами, такой состав или ресурсы коллективной «памяти» блокируют всякую интеллектуальную и этическую проработку прошлого, а следовательно, и потенциал направленных политических или социальных изменений. Ни один из персонажей прошлого не выступает в качестве авторитетного образца личности и ориентира для выбора и следования. Две трети ответивших на вопрос о моральном образце (табл. 84.2), заявили, что таких нет, еще 5–6 % указали на звезд поп-культуры, на свое ближайшее окружение или на самих себя.

Таблица 96.2

Можете ли вы назвать человека, который является для вас «моральным авторитетом», по которому вы бы сверяли свои поступки или на кого вы бы хотели походить?

Июнь 2001 года. N = 1600. Приводятся ответы, данные не менее 1 % респондентов.

Примитивность символической системы – не только в наборе имен, но и в персоналистской картине происходящего, ее понимании исключительно в духе сниженного, кухонного (или «пикейных жилетов») характера мотивов и обстоятельств выбора и поведения лиц, действующих в истории. С одной стороны, модуль понимания – «такой, как я», с другой – отсутствие сколько-нибудь сложных, опосредованных, концептуальных систем объяснения реальности, актуальной или исторической. Это и есть бедность культурной почвы, интеллектуальных ресурсов российского общества, отсутствие не только средств объяснения, но и ценностей, в перспективе которых можно было бы давать оценку происходящему, отсутствие известного запаса идеализма, позволяющего видеть, запрашивать чуть больше, чем это обычно имеет место под влиянием философии выживания, ценностного минимализма. Таков результат длительной стерилизации культурного пространства советского и постсоветского общества.

Каналы распространения и воспроизводства «исторических» представлений

Для понимания специфики взаимодействия коллективной «памяти» необходимо отделить официальные, формальные, институционализированные каналы репродукции знаний или сведений о прошлом (школа, СМИ, пропаганда, набор государственных ритуалов, политработа в армии, органы власти, ответственные за коммеморацию, то есть за определенную политику создания и рассаживания памятников знаменитым людям, реальным или символическим героям, ученым, политикам, деятелям, на определенной территории и т. п.) от неформальных, межличностных, сетевых каналов получения альтернативных или дополнительных представлений и знаний о прошлом. При всей грубости таких инструментов, как социологические опросы общественного мнения, они все же позволяют получить некоторое представление о масштабах потенциального разнообразия источников информации и, соответственно, пределах разномыслия.

Но для того чтобы оценить воздействие этих каналов, следует учитывать интенциональный характер представлений о прошлом. Это значит, что во внимание следует принимать не только намерения и интересы тех, кто профессионально, в силу специального обучения и ролевого поведения обеспечивает ретрансляцию исторических знаний, но и другие обстоятельства, значимые для понимания условий возможности коллективной памяти: подавление памяти, дискредитация источников «альтернативной» информации, страх, табу, привычный конформизм людей «до смерти напуганных» и прочие обстоятельства. Память о коллективизации и раскулачивании прервана не только из-за массовой гибели людей вследствие прямых репрессий (ссылки, переселений, голодомора, заключения в лагеря и расстрелов), но и из-за разрыва обычных связей и отношений членов семей – рассеивания семей, принудительной миграции населения на работы, связанные с государственным строительством, индустриализацией и войной. Но можно также говорить и о косвенных факторах разрушения групповой памяти, то есть причинах, препятствующих аккумуляции семейной истории, о нежелании помнить или знать о прошлом, подавлении «интереса» к тому, что было раньше – в семье, на том месте, где в данный момент живут или работают люди. Такова, например, природа массовой «амнезии», наступившей после Большого террора, отказа говорить в семье с детьми о репрессированных родственниках, о попавших в плен, о «пятом пункте» и других опасных во многих отношениях темах. Именно этими обстоятельствами (нежеланием портить карьеру, страхом перед возможными доносами, угрозами со стороны партийных органов, милиции, КГБ, страхом поставить под удар детей и близких, чувством неловкости перед «нормальными людьми», социальной стигмой и пр.) объясняются лакуны или провалы в памяти людей старшего возраста, не говоривших с детьми и внуками о более ранних временах и членах семьи, пропавших бесследно (табл. 97.2).

В число условий, включающих механизмы забвения, стирания прошлого, могут входить:

а) воспроизводство только разрешенной или единственно допущенной официальной версии истории (предположим, что она едина, хотя это явно не так, поскольку в разные периоды трактовки и легенды истории власти существенно менялись, менялся и сам состав власти, институциональные задачи ее легитимации и поддержания), закрепление ложного или неполного, неадекватного изложения событий (смещение значимости, пропуски, акценты) или соотношения разных периодов истории;

б) табуирование, умолчание, замалчивание, закрытие доступа к источникам информации: архивам, библиотекам, запрет на публичные выступления и публикацию воспоминаний, запрет на ввоз иностранной литературы, цензура в СМИ и т. п.;

в) «смывание» истории (как смывают изображение на кинопленке, затирают магнитофонные записи), то есть сознательное уничтожение исторических свидетельств и самих свидетелей, документов, массивов информации о том, что власти считают нежелательным или вредным для доминирующей конструкции прошлого (не обязательно факты репрессий, но и другие факты о неблаговидных действиях начальников или массы, например данные расследований военной прокуратуры о мародерстве высшего военного командования во время войны, присвоении ценностей и имущества богатых немцев тем же Г. Жуковым, или факты насилия солдат советской армии в отношении женщин на оккупированных территориях, причем не только немок и т. п.);

г) прямые фальсификации истории, создание фальшивых документов и подложных фактов, создание фальсифицированных изложений исторических событий, предназначенных для массового употребления (например, на телевидении, а затем и в школах и т. п.).

Каналы воспроизводства «памяти» – это не просто передача тем или иным образом собственного пережитого, свидетельств личного или опосредованного опыта, сведений, знаний, рассказов о прошлых событиях или пересказов чужих свидетельств, а всегда их оценка, отбор, интерпретация и переинтерпретация, образующая в конечном счете устойчивую конструкцию происходившего, соотнесенную с другими версиями тех же событий или вписывающую их в более общий контекст. Для того чтобы заработали (сложились в ходе многократного воспроизводства технологии передачи) каналы памяти, необходимым условием является устойчивая генерализация изложения[369]. Для того чтобы возник эффект воспроизводства, передачи свидетельств от группы к группе или ее институционализация, необходимо включение механизмов стереотипизации опыта и изложения, подсоединение генерализирующей интерпретации к частным свидетельствам и процедурам «понимания» обстоятельств прошлого. Генерализация в данном случае означает синтез трех процедур, имеющих разную функцию и природу: а) обозначение события (выделение его исходя из тех или иных «ценностей») и б) его генезис (какая-то причинная или логическая, мотивационная, функциональная связь с другими факторами или действиями людей, групп, институтов, «генеалогия события», причем здесь возможны две схемы «происхождения события»: предметная и исследовательская, методологическая, реконструирующая контекст события); в) его практическая оценка, устанавливающая отношение к событиям со стороны говорящего и, соответственно, слушающего, часто смешиваемая с «генезисом», объяснением происхождения события. Только при одновременном действии всех трех процедур образуется смысловая связь, доступная для «понимания», то есть для внутреннего воспроизведения этих обстоятельств «другим» или «другими», возникает последовательность воспроизведения смысла. Иначе говоря, в принцип генерализации заложена схема понимания смысла события, его происхождения или оценки. А если это так, то следует признать, что «память» – это не спонтанный субъективный акт, а сложно организованное социальное действие (взаимодействие), смысл которого действующие лица соотносят со смысловыми порядками других групп и институтов. История или массовая историческая «память» (в отличие от фольклора, традиции, ритуала), не говоря уже о специальных формах закрепления прошлого в публицистике, архивном деле, науке, возникает только в сложно устроенном, то есть структурно и функционально дифференцированном социуме, способном закрепить и удержать это прошлое. Любое определение некой ситуации в качестве «события» происходят как индивидуальная или «коллективно» санкционированная проекция предполагаемых или неявно подразумеваемых квалификаций ее «из воображаемого будущего», с «точки зрения» будущих рассказов о ней другим людям или поколениям[370].

Без обобщения и включения в определенные коллективные сюжетные схемы личный прожитый опыт не удерживается и не передается. Такой вывод вытекает из анализа материалов исследований, в частности из опыта людей с низким уровнем образования, переживших сталинские репрессии, голод, коллективизацию или слышавших рассказы об этом от ближайших членов семьи. В этой среде индивидуальная «память» о пережитом или о прошлом сохраняется даже ярче, чем в какой-либо другой среде, но – что существенно – далее она не передается: следующие возрастные группы не знают о событиях прошлого, которые отмечали старшие (табл. 91.2–92.2).

«Память» о прошлом сохраняется лишь относительно тех событий, которые:

а) получают общественно значимое содержание («значение для других, смысл событий»);

б) имеют общепринятую повествовательную (нарративную) форму (жанр, формула, канон, языковые или сюжетные стереотипы изложения), в которой в снятом виде уже содержатся некоторые элементы генерализации события;

в) имеют значение для будущего или настоящего (идеологическое, политическое, экономическое), то есть выделяются, оцениваются в какой-то ценностной перспективе;

г) связаны с социальными интересами, групповыми или институционально закрепленными представлениями, определяющими поведение в других областях, других институциональных зонах (господства, идеологии, морали, политики, образования, культуры и т. п.).

Для анализа их значимости необходимо выделить плоскость интересов памяти действующих (вспоминающих или рассказывающих, слушающих и запоминающих), под влиянием которых происходит смысловой синтез отдельных сообщаемых сведений и изложений пережитого. Сами по себе эти интересы могут иметь разную природу и направленность – отрицание или подтверждение одних конструкций прошлого, самоудовлетворение от рассказа, повышение статуса рассказчика или героя рассказа (героизация поведения, превращение его в образцовое или подобающее), закрепление идеологических версий, мифологизация, анализ и самопонимание, обоснование правоты и вины – своей или других, признание в глазах других, акцентирование «ужасного», нарушающего норму, или «величественного» и пр. Во всяком случае, элементы рационализации прошлого, как и его мифологизации, – вещь, сопутствующая практически любой конструкции памяти.

Рассмотрим вопросы объема и структуры «памяти» более конкретно, на материале наших опросов[371]. Начнем с выявления параметров устной коммуникации в самых доверительных сферах общения, в семье.

Главная или явно выделяющаяся тема в семейных разговорах старших и младших – обсуждение действий руководства (вождей) страны и выражение неудовлетворенности ими, неэффективности управления, с воображаемой точки зрения коллективных интересов, с позиций государственного патернализма. На втором месте – тема репрессий. История в этом русско-советском смысле означает не участие в политике, а наблюдение за ней как за зрелищем и его кухонное обсуждение. Модель здесь: «пикейные жилеты».

Сравнивая замеры, отделенные двумя десятилетиями, отметим прежде всего разную интенсивность ответов: общее число ответов в 2008 году (если исключить позиции, которых не было в другом замере) больше, чем в 1989 году (на 13 %), что может служить свидетельством некоторой разрядки, уменьшения количества табуированных тем и связанных с ними страхов в обществе. Далее – параметры среды, в которой могли обсуждаться или обсуждались запретные или непубличные, нежелательные темы, весьма ограничены: о репрессиях, терроре говорили примерно в каждой четвертой-пятой семье (22–26 %), о диссидентстве, самиздате, равно как и об антисоветских восстаниях или движениях протеста в странах социализма – в 6–7 % семей (примерно столько же, чуть меньше, слушали «голоса» – 5 %[372]), о «жизни за границей» и «эмиграции» – соответственно, в 14 % и в 6–7 % семей. О «вождях», «реальном положении дел» в народном хозяйстве, обществе – от 29 до 17–22 % (легко предположить, что эти разговоры были весьма критическими по отношению к руководству). Религиозные проблемы, вопросы смысла жизни, смерти, самоубийства, любви и секса затрагивались в межличностном общении тоже в очень немногих семьях – в диапазоне от 3–4 до 12–18 %.

Таблица 97.2

Говорили ли с вами ваши родители, старшие в семье о чем-либо из перечисленного ниже?

«–» в анкете или в вопроснике этого года данной подсказки не былo.

Кросстабулярный анализ показывает, что респонденты, дававшие ответы на эти вопросы, составляют определенное множество (то есть отвечающие на один вопрос чаще отвечали и на другие, близкие по характеру вопросы). В этом множестве можно выделить «ядро» с более высокой интенсивностью подобных обсуждений, откровенных разговоров и размытую «периферию», в которой подобные темы затрагивались эпизодически. Именно «ядерные» группы образуют среду, рефлексирующую по поводу социальных событий в прошлом и настоящем, являющуюся носителем альтернативных, по отношению к официальной пропаганде, представлений и мнений о том, что происходит в стране и в мире. В любом случае, и это следует подчеркнуть, хотя само соображение этого рода звучит достаточно тривиально, такие респонденты не размазаны равномерно по всему населению. В основном это более образованные люди зрелого или пожилого возраста, читающие горожане, следящие за событиями, короче, ангажированная и культурная публика, интеллигенция, если следовать ее прежней советской самоидентификации. Это «ядро» можно оценить в 5–7 % опрошенных, что примерно и соответствовало удельному весу образованных в структуре населения; «периферия» простирается до 25, максимум – до 30 % взрослого населения. Остальные – вне истории и современности.

Для начала приведу данные опроса 2008 года и московского опроса осенью 2009 года с тем, чтобы получить общее ретроспективное представление о том, как в памяти людей отражены те занятия, которые были чертой определенного образа жизни некоторых групп в советское время – как привилегированных, так и нет. Конечно, ретроспективные ответы могут дать только приблизительное представление (точнее даже – мнения) о реальном поведении 30–35-летней давности, но для нас здесь важна не абсолютная точность, которая недостижима в исследованиях такого рода, а примерные соотношения между различными формами поведения, удельный вес некоторых каналов и устойчивых взаимодействий. Чтение самиздата или тамиздата предполагает взаимообратимые отношения доверительности, регулярности, сетевого взаимообмена социальными, культурными и информационными ресурсами, совершающегося под угрозой репрессий. Точно так же и пользование и спецхраном или спецраспределителями, как и включение в другие эксклюзивные отношения предполагают урегулированный порядок доступа и поддержания этих взаимодействий, их институциональный характер.

Таблица 98.2

Случалось ли вам, вашим родителям, старшим в семье в советские времена делать следующее?

* Опрос жителей Москвы.

Как видим, в Москве не только чтение толстых журналов было более распространенным занятием, но и сеть самиздата была гораздо более развитой и широкой, чем в стране в целом (реально она существовала лишь в крупнейших городах, становясь все более редкой в региональных центрах и исчезая практически полностью в других типах населенных пунктов). Примерно 90 % населения были вне этих структур взаимодействия и, соответственно, вне дополнительных, по отношению к официальным каналам пропаганды, источников информации и интерпретаций. Сама структура этих альтернативных или параллельных каналов взаимодействия представляет собой «пирамиду» возможностей, состоящую из разного рода привилегий и допусков, вершину которой образуют допущенные к спецхрану, иностранным и «закрытым» источникам информации и спецраспределителям, а «подошву» – лимиты на подписку дефицитных журналов и прочие каналы невсеобщего потребления[373].

Анализ этих данных показывает, что и чтение самиздата, тамиздата, слушание зарубежных радиостанций, пользование спецхраном и литературой «для служебного пользования» сочетались с некоторым доступом к закрытым распределителям, поездкам за границу и прочим благам и льготам, характерным для «высшего среднего» и «среднего» слоя советской бюрократии (может быть, включая и даже и нижний слой номенклатуры). А это значит, что именно эта среда полупривилегированных или статусно более высоких, хотя и не высших групп оказалась проводником других, в том числе и «чуждых» советскому духу идей и образцов. Более того, именно в этой среде шел процесс критического разбора действующей системы власти, то есть ее разложение. Никаких других источников образцов, идей и ценностных представлений в закрытом советском обществе не было и быть не могло. В состоянии ли эта среда критически мыслящих бюрократов, «слегка» купленных разными привилегиями и льготами, лучше других видящих дефекты и тупики системы, но исправно служащих ей, поскольку ситуация представляется им безальтернативной (диссидентство и открытая политическая борьба в глазах этого слоя не воспринимается как реальная стратегия действия), выработать ценностные и моральные принципы, которые стали бы основой новой системы представлений об истории, обществе, праве, модернизации страны? Вопрос носит скорее риторический характер, поскольку ответ очевиден: нет. Нельзя (вопреки всем славословиям русской интеллигенции) ждать от людей, вынужденных приспосабливаться к нормам и требованиям репрессивной системы власти и управления, последовательной систематизации знаний и окончательных выводов, которые уничтожают их самих или подрывают их социальное положение и шансы на существование. Напротив, единственно возможной их тактикой будет беспринципное соединение лояльности и критики, адаптация идей и собственных представлений ценой снижения запросов и приспособления (индивидуального, группового, коллективного) к императивам «положения вещей», что заставляет отсекать «крайности» и выбирать «реалистические» варианты определения ситуации и конструкций истории.

Неизбежный оппортунизм (при сохранении критической установки) характеризует интеллектуальную и моральную атмосферу предперестроечных лет и задает программу поведения этих групп на последующие 20 лет, до следующего цикла социальной репродукции. Проводниками альтернативного знания об истории являлись те же слои, которые несли и даже создавали официальную версию советской истории. Такой вывод только на первый взгляд кажется парадоксальным. Если вдуматься в это обстоятельство, становится понятным, что никакой иной среды, способной выдвинуть альтернативные версии происходящего, и быть не могло, так как историческое знание, даже в такой уродливой и дырявой форме, как советская история, могло создаваться, фиксироваться и транслироваться только специально обученными людьми, только в среде носителей письменной культуры (совсем не обязательно для этого быть «профессиональным историком», скорее наоборот). Именно эти опрошенные и чаще обсуждают настоящее и прошлое страны, гордятся им и стыдятся его. Другими словами, особенности сюжетики и конструкций истории отражают характер общества, его институциональную природу и морфологическую структуру, а также моральные представления образованного сообщества, «элиты».

Женщины, в особенности – образованные женщины в годах, живущие в больших городах и занятые в структурах управления, культуры, науки, образования, лучше хранят историю семьи, помнят не только о поколении своих родителей, но имена и предания о прапрародителях. Они заметно чаще мужчин вспоминают о том, что было в их семье, в том числе и о табуированных темах репрессий и повседневных проблемах. Это может объясняться двумя различными причинами, технической и функциональной: а) уровень образования у женщин выше, чем у мужчин, и б) социализация нового поколения остается преимущественно женской задачей, консервация групповой памяти и передача опыта прошлого, «рассказов о том, что было», принадлежит скорее матерям и бабушкам, чем мужской половине.

Для нашего разбора структуры и характера источников представлений о событиях прошлого и настоящего важно определить именно удельный вес альтернативных каналов информации и представлений. Самые разные вопросы в исследованиях общественного мнения дают примерно одни и те же цифры обращения к «альтернативным» или неофициальным каналам информации и культурных значений – 3–6 %, причем их объем не меняется на протяжении многих лет, что говорит об устойчивости или жесткости структуры общества.

Таблица 99.2

Какие источники информации в 1988–1989 году оказались наиболее достоверными в сложных обстоятельствах?

Таблица 100.2

Откуда вы знаете о событиях 1968 года в Чехословакии?

2008 год. N = 1600.

Таблица 101.2

Слышали ли вы о «событиях 1968 года», которые начались со студенческих волнений в мае 1968 года во Франции и прокатились по всем странам Запада, и если да, то из каких источников?

2008 год. N = 1600.

Рассмотрим особенности основных видов воспроизводства и передачи «знаний» о прошлом.

Мы, естественно, ограничены условиями и технологическими характеристиками массового опроса. По методическим соображениям в опросном листе введены лишь самые принципиальные различения каналов воспроизводства: а) механизмы личного общения (собственный опыт и его пересказ членам семьи или приравненным к ним по степени доверия, эксклюзивный характер свидетельств, «почти» свободных от страха перед возможными репрессиями за крамольное поведение); б) формально-институциональные механизмы образования и социализации – преподавание в средней школе и вузах; в) каналы письменной культуры, чтение соответствующей литературы, книг и журналов, связанных с интересующей нас тематикой (диапазон свидетельств здесь предельно широкий – от воспоминаний и очерков до романов и научных исследований); г) массмедийные формы – кино, телевидение, крупнотиражная, в том числе или даже преимущественно желтая пресса, вроде нынешних «МК», «КП», «АиФ» и прочих таблоидов.

Содержимое канала обусловлено средствами и целями передачи. Социальные средства передачи и трансляции – это личный рассказ, технические формы воспроизводства, показ, изложение документов, их анализ, техника эмоционального возбуждения идентификации и сопереживания или пропагандистская суггестия и т. п. Но здесь ключевую роль играет зона (дистанция) коммуникации: если она не выходит за пределы личного свидетельства, то коммуникация прерывается. В качестве фильтров содержания могут выступать идеологические клише, цензурные запреты, ограничения социально-языкового рода, интеллектуальные, риторические, лексические и прочие формы передачи воспоминания, нарратива, а также угрозы санкций за передачу или нарушение стандартов, канонов, правил, норм передачи. Причем эти санкции касаются всех видов каналов. Это могут быть остракизм и отчуждение в личном общении, как за нарушение табу разного рода, так и прямо противоположное – внесение в частно-доверительные отношения ноток официоза и идеологического лицемерия, это может быть фальшь в литературных формах или нарушение риторики преподнесения идеологических схем.

Объемы транслируемого содержания – принципиально разные у разных каналов. Понятно, что личный рассказ о голоде в конкретной деревне или аресте родственника, в атмосфере 1950-х годов не может быть очень большого объема, он может повторяться, уточняться, но сфера жизненных впечатлений не может быть очень значительной, даже если рассказываемый эпизод идет в модусе «так было тогда везде».

Цели передачи или канала всегда адаптированы применительно к функциям канала (средства и объемы передаваемого, соответственно, могут быть разведены только аналитически). Здесь можно выделить такие типы поведения, как поддержание семейной и личной идентичности, научение, групповая и институциональная социализация к нормам и образу существования в малых группах, в больших коллективах и организациях, в формальных институтах, воспитание, пропаганда, расширение пределов воображения, развлечение, переживание экзистенциальных глубин опыта и обозначение его пределов вплоть до полного воспроизводства культурных значений и пластов.

Столь же существенную роль играет апелляция к разным инстанциям достоверности и авторитетности сообщаемого: личные опыт, свидетельства очевидцев, авторитет политиков, общественных деятелей, церковных иерархов, документы, тексты профессиональных историков и пр. Возможности критики опыта (публичные дискуссии) в наших условиях и обстоятельствах предельно ограничены. Поэтому и уровень критической рефлексии относительно предъявляемых критериев действительности прошлого – примером здесь может служить общественная реакция на Катынь или на события «Пражской весны», данные о числе и причинах огромного числа жертв войны, намного превышающего немецкие потери, детали лагерной жизни, цифры об уровне и характере преступности – крайне низок.

Общественная рефлексия имеет место только там, где по разным причинам и стимулам, мотивам действия происходит подхват или спуск рефлексии сверху, инициируемый элитными группами и доходящий до низа, по крайней мере – до школы или низовых организаций «гражданского общества». Либо там, где, напротив, процесс идет снизу – как это было с волной ксенофобии и защитного национализма в 1990-е годы, пойманной и подхваченной властями и аппаратом пропаганды уже при Путине. Можно представить себе и боковые тренды. Чаще, видимо, бывает, что инициатива исходит из некоторых квазиэлитных или бюрократических групп, претендующих на идеологическую роль.

Сопоставляя степень информированности (разговоры) и источники информации, мы можем отметить следующие изменения за 20 лет (табл. 39). Во-первых, идет сокращение сферы прямых свидетельств о массовых репрессиях, увеличивается сфера косвенных, опосредованных знаний или сведений через третьих лиц и институциональные каналы – школу, вуз, причем с уменьшением доли литературы растет значимость телевидения (кино едва ли стоит принимать во внимание из-за практически полного исчезновения массовой киноаудитории за последние 15 лет). То, что падает роль литературы как посредника, как источника знаний о прошлом, причем падает резко – с 58 до 36 %, следует считать принципиально важным обстоятельством: книжная форма – наиболее адекватный и – при прочих равных – более независимый от властей источник, потенциально предполагающий документы или обоснованные аргументы соответствующих утверждений; телевизионная или виртуальная реальность в гораздо большей степени контролируется властями, Администрацией президента и фактически играет роль инструмента политической пропаганды (но и по природе своей СМИ гораздо более ангажированы и менее достоверны, они не предполагают доказательств и систематической проверки содержания).

Таблица 102.2

Откуда вы знаете о следующих вещах?

За 20 лет выделенная нами структура «социализационных разговоров» изменилась незначительно, что само по себе заслуживает отдельных размышлений. Несколько снизилась значимость темы репрессий, но выросли все «экзистенциальные» проблемы субъективного существования (смерти, самоубийства, любви, интимности), в особенности религии (с 11 до 31 %), что, как мы знаем, не есть знак повышения значимости этической стороны жизни, духовного интеллектуализма и т. п. Скорее, напротив, это свидетельство усиления обрядово-магической стороны общежития, признак конформизма, архаической и антиинтеллектуалисткой примитивизации коллективной жизни. Ушла, практически забытой оказалась война в Афганистане, не получившая подкрепления в медийных средствах репродукции.

Картина исторической «действительности» редко меняется целиком, в своей принципиальной конструкции, сюжете, фабуле. Обычно бывает, что в случае изменения выкидываются отдельные звенья и элементы схемы интерпретации, принципиально важные для оценки прошлого (допустим, глорификация Сталина или руководящая роль КПСС), но общая схема понимания прошлого не меняется. Видимость принципиальных изменений в трактовке истории в некоторых случаях возникает из-за перемены знака (идеологической оценки) событий – реабилитация Белого движения, негативное описание «красных». При этом конструкция прошлого – допустим, персоналистская схема исторического процесса – остается той же самой. Однако в нашей ситуации чаще проявляются другие особенности массового отношения к большому времени: неспособность к вынесению моральных (и правовых!) оценок прошлого ведет к стерилизации фактов прошлого и их вытеснению («лучше забыть»), сами возможные ценностные коллизии нейтрализуются. Примером подобной разгрузки может служить выражение «сталинские преступления», превратившееся к настоящему времени в пустую форму, риторическое клише, используемое официозом в качестве знака «темного места», не подлежащего рационализации и актуализации. Общественным мнением сомнительность этих мест воспринимается вполне «адекватно», в соответствии с негласными конвенциями: «да и нет не говорите, черного и белого не называйте».

Рассмотрим подробнее распределение ответов на вышеприведенный вопрос («о чем говорили в семье») в зависимости от социально-демографических характеристик респондентов.

Максимум значимости проблематики сталинских репрессий (36–35 %, то есть примерно треть соответствующей возрастной когорты), а также оценок положения дел в стране, качеств политического и экономического руководства приходится на поколение, социализация которого прошла в годы хрущевской оттепели и в первую половину брежневского застоя (до окончательного формирования собственно великодержавной идеологии и вытеснения коммунистического миссионерства, замены его доктриной супердержавы). Более того, следует подчеркнуть, что две эти смежные возрастные группы – послесталинских лет рождения и до установления собственно брежневского правления – оказываются самыми ангажированными и политически озабоченными, взволнованными событиями в стране и перспективами возможных изменений режима. Собственно, именно эти возрастные группы и стали переломными, на них система начала ломаться. Их отношение или интерпретация событий, в силу интереса к прошлому, в силу других установок, заметно отличались от официоза, что и стало причинами множественных дефектов в репродукции советской идеологии (табл. 104.2.1).

Таблица 103.2

О чем из перечисленного вы сами говорите (или собираетесь говорить) с детьми, внуками, младшими в семье?

Таблица 104.2.1

В советское время на многие темы было не принято или даже опасно говорить. Говорили ли с вами ваши родители, старшие в семье о чем-либо из перечисленного ниже:

Таблица 104.2.2

Таблица 104.2.3

Таблица 105.2

Говорили ли у вас в семье о …

В поколенческом плане наиболее заинтересованными в понимании этих проблем и вовлеченными в их обсуждение оказываются возрастные группы послевоенных лет рождения – те, кому сейчас 55–65 лет, и примыкающие к ним 40–50-летние люди. Война для этих поколенческих когорт была опосредованной сферой символических значений. Сами они не воевали, но именно им была передан обобщенный и переработанный (хотя бы в первом приближении) опыт экзистенциальных испытаний, заставивший задуматься о цене войны и ответственности советского руководства за войну, за положение дел в стране и в конечном счете – о самом режиме власти и характере политического строя. В этом плане некоторое изменение самих критериев оценки настоящего и прошлого или перспектив рассмотрения, о чем косвенно говорит повышенная значимость вопросов субъективации личности, озабоченность вопросами смерти, религии, секса, интимности, оказывается крайне важной в процессе расколдовывания норм советского принудительного коллективного существования.

Наиболее интенсивное обсуждение всех выделенных нами тем – от масштабов и характера репрессий, правозащитного движения, стиля политического руководства, управления, экономики, Афганской войны, возможностей эмиграции и сравнения образа жизни внутри Советского Союза с западными стандартами до экзистенциальных проблем существования: смысла и ценностей жизни, любви, смерти, религии – происходит в определенных группах, занимающих более высокие социальные позиции, обладающих более значительными культурными, образовательными, интеллектуальными ресурсами. Это руководители, специалисты с высшим образованием и их дети – учащиеся и живущие в столице, в крупнейших городах. Именно эти опрошенные и чаще обсуждают, и в большей степени ангажированы социально-политическими проблемами, перспективами страны. Они в большей степени и гордятся прошлым страны, и стыдятся его. Однако, как мы уже выяснили, эти категории, которые Левада называл «социальной элитой», оказались неспособными – в силу двойственности или, точнее, двусмысленности своего положения и выполняемых функций в советской тоталитарной системе, присущего им двоемыслия, противоречия между самоидентичностью и вынужденной или искренней лояльностью режиму, от которого они, как и все прочие в СССР, зависели в материальном и социальном плане, – рационализировать природу режима, прошлое советской системы со всеми ее черными дырами, а также определить перспективу на будущее, выработать программу трансформации системы, как это сделали элиты в странах Центральной и Восточной Европы. Последствием этой неспособности или несостоятельности было то, что процессы социализации и образования шли и идут в настоящее время по разным каналам воспроизводства и не дублируют друг друга. Модернизация (технические знания и формы организации, инструментальное отношение к человеку) не подкрепляется соответствующей структурой представлений и ценностей человека – культурой, антропологией, мотивами его поведения, формами социальной гратификации и признания. Одно не вытекает из другого.

В результате получение «современного» знания естественно-научного и инженерно-технологического характера, его функционирование в обществе не связывается с проблемами природы человека, в том числе «нашего» советского человека, с субъективными запросами и проблемами самопознания, как это было в Европе Нового времени и закрепилось в традициях европейской (или «современной») гуманистической культуры, в традициях Просвещения, институционализированных в формах общественного устройства. Оно воспринимается как нечто внешнее, а потому – насаживается на архаическую основу примитивного понимания человека и отношений в тоталитарном обществе, причем навязывается, преподается столь же принудительными и репрессивными средствами. Нельзя это связывать только с обстоятельствами и культурным контекстом «догоняющей модернизации», речь идет именно о советском контексте получения знания и его использования. Знание о человеке, аккумулируемое в символических формах – праве, литературе, этике, науке, культуре, философии – рассматривается как нечто внешнее, как профессиональный ресурс, которым владеет определенная часть тоталитарной бюрократии, но не как жизненная стратегия поведения индивида. Именно поэтому такое знание не сопряжено с этическими вопросами существования или планирования жизни, проспективным выстраиванием собственной биографии.

Для нас в данном случае важно отметить асинхронность разных систем значений межпоколенческой репродукции (систем образования и социализации, воспитания), или, в более узком плане – разную действенность различных каналов передачи опыта, информации, сведений о прошлом. Для того чтобы на нашем материале рассмотреть эти особенности, мне пришлось сгруппировать разные источники по типу их действия, особенностям репродукции и соотнести их с характером воздействия – особенностями «памяти» респондентов, пользующихся этими каналами. Все источники были разбиты на четыре типа: устные (или традиционные формы передачи опыта, сведений от человека к человеку: рассказы современников, непосредственных участников событий, «свидетелей»); формально институциональные, то есть дающие опосредованное и генерализованное или препарированное знание, которые разделяются на образовательные (средняя школа, высшее образование), литературные (предполагающие обращение к любым формам письменной культуры и коммуникации – чтение книг и журналов) и массмедийные (главным образом телевидение с его сериалами и публицистическими передачами, а также кино, радио, тонкие гламурные журналы и пр.) (табл. 107.2).

Минимальный объем коллективной памяти о советских временах приходится на самые старшие возрасты – людей первого советского поколения 1920–1943 годов, то есть на самих участников исторического процесса построения СССР. Напротив, следующие за ними когорты, чье детство и юность пришлись на хрущевскую оттепель и брежневский застой, стали переломным поколением перестройки. Это поколение успело захватить период прорыва и слома исторических клише и официальных версий, соединить в своем опыте и переданный им от родителей ужас сталинской повседневности, и первые альтернативные версии недавней истории страны. Но с каждым следующим поколенческим шагом актуальность истории (снятие запретов и желание пробиться к тому, что «было на самом деле») заметно снижается: для самых пожилых и тех, кто появился на свет перед самой перестройкой, то есть социализировался уже в момент развала системы, значимость исторической тематики минимальна.

Таблица 106.2

Откуда вы в основном знаете о таких событиях, как…

В % к числу опрошенных.

Таблица 107.2

Откуда вы в основном знаете о таких событиях, как… (образование и урбанизация)

Таблица 108.2

Критическими для воспроизводства «исторической памяти» являются послевоенные поколения – когорты 1943–1954 годов рождения. Именно они были самыми активными в перестройку (им было тогда по 35–45 лет). Это поколение запомнило неудачу хрущевской оттепели и реформ, в меньшей степени – осознало суть венгерских событий, но уже было достаточно зрелым, чтобы понимать характер «Пражской весны» и последствий ее подавления. Это поколение сложилось на стыке уходящего советского (военного) поколения и перестроечного, вошедшего в жизнь во время Горбачева. В их семьях в большей степени, чем в каких-либо других возрастных группах, велись откровенные разговоры младших со старшими, обсуждались публично табуированные и запретные темы и проблемы: репрессии, бесконтрольность и неэффективность коммунистической власти, уровень и характер жизни за границей, циркулировал и читался самиздат, поднимались вопросы морали, метафизики, будущего страны и пр. На этом поколении, то есть на когорте тех, кому сегодня от 50 до 65 лет (рождения не позднее середины 1940-х – первой половины 1950-х годов) советская система ломается – механизмы репродукции, передачи правил поведения в тоталитарном обществе начинают давать сбой. Принадлежащие к этой возрастной когорте еще являются носителями советских символов и представлений, но одновременно для них значимы другие идеи и ценности, другие конвенции и формы солидарности, из-за чего собственно советские образцы оказываются в другом смысловом контексте.

Но как ни важны сами по себе возрастные характеристики, они еще недостаточны. Не менее значимыми были социальные характеристики (статус руководителя, специалиста или служащего, высшее образование, открывающее путь к карьере, пользованию спецхраном, спецраспределителями, возможность бывать за границей, допуск к материалам для служебного пользования, то есть принципиальное расширение источников информации), более интенсивное чтение подцензурной и неподцензурной литературы (толстых журналов и публицистики, самиздата и тамиздата) и др. Достаточно обратить внимание на суммарное число ответов, чтобы убедиться в более интенсивном осмыслении прошлого у респондентов, соединяющих указанные характеристики: статус, образование, возраст, проживание в крупных городах.

Принципиально важна для этого поколения двойственность опыта: слабая, но все-таки устрашающая память о сталинизме, бессознательно усваиваемые страхи старших, понимание особенностей советского образа жизни и отталкивание от него, особенно энергично ощущаемое в годы перестройки. Именно этот бессознательный, то есть нерационализируемый опыт существования в условиях репрессивного режима является фактором изменений. Но поскольку он не передается, то его действие может прослеживаться только для старших возрастных групп (старше 55 лет), затем следы этого опыта слабеют и быстро исчезают. Иначе говоря, это исчезающий «хвост» советского существования и, соответственно, его неприятия. Максимальный объем социального множества, сохраняющего воспоминания об этой жизни, может быть оценен следующим образом: от 13 до 21 % знают о сталинских репрессиях, голоде, практике и эксцессах коллективизации непосредственно из семейного опыта и памяти (своей или рассказов родителей, обладающих безусловной достоверностью и конкретностью, которые не могут быть ничем опровергнуты, но могут быть стерилизованы, взяты «в скобки», то есть задвинуты в такие уголки сознания и памяти, из которых они вытаскиваются лишь в исключительных обстоятельствах). К этому следует добавить еще 38–42 %, которые знают о том времени из рассказов родственников и близких знакомых, характеризующихся такой же или аналогичной степенью достоверности передаваемого содержания. Но это знание (назовем его условно «памятью») передается в дальнейшем все хуже и хуже – в группах молодых (16–24 и 25–35 лет) удельный вес подобного «знания» не превышает в сумме 20–21 %, причем понятно, что качество и яркость подобных впечатлений, рассказов, фактов, деталей пережитого резко снижается, эти свидетельства становятся менее значимыми, аморфными, отрывочными и почти случайными.

Собственно память, «живая память» накапливается главным образом в селе и в средних городах. В последних, видимо, потому, что для основной части «ступенчатой» миграции из села, интенсивно происходившей в 1960–1970-е годы, когда крестьяне стали получать паспорта, и колхозная молодежь не возвращалась в деревню после армии или учебы, именно средние, а не малые или большие города были целью достижения. В малых не было приемлемых условий для получения работы и жилья, а в больших были слишком жесткие ограничения на прописку, предоставляемую только по разнарядке на работу («лимиту») и слишком велика дистанция от места отъезда, слишком силен отрыв от дома. Живая «память» лучше сохраняется в среде малообразованных людей (среди респондентов с неполным средним образованием – у 41 %, среди респондентов с высшим образованием – у 34 %). Она не может воспроизводиться потому, что этот опыт слишком частный, конкретный, своеобразный, индивидуальный, а следовательно, не имеет оснований для генерализации и превращения в общие представления, служащие основой коллективных конструкций реальности. Чтобы воспроизводиться, он должен быть переработан в соответствии с принятыми и достоверными способами изложения прошлого, то есть подвергнуться стереотипизации и риторической обработке, вписаться в общие схемы прошлого.

Таким образом, сведения, факты или отдельные свидетельства о недавнем прошлом России (советском, в особенности – сталинском) носят характер россыпи информационных сообщений, не образующих связную и систематическую картину происходившего. Бессвязность возникает именно из-за отсутствия связи с настоящим, которая могла бы сыграть такую роль, какую играет магнитное поле, поляризующее и ориентирующее по силовым линиям металлические опилки.

Из анализа приведенных в таблицах распределений следует несколько важных выводов.

Первое – личные свидетельства о прошлом, концентрирующиеся главным образом в традиционалистской среде (села, малые города или мигранты первого поколения в города), не воспроизводятся, забываются в следующих поколениях. Несмотря на свою яркость и убедительность, они не могут быть генерализованы и включены в общую конструкцию понимания исторических явлений, логики происходящего, смысла процессов, что требует другой интеллектуальной культуры и техники работы. Они содержат сильную оценку прошлого, но она не может быть артикулирована. В принципе, более продуктивными являются литературные каналы, дающие некоторое первичное осмысление и оценку прошлому, однако зона их действия ограничена условиями потребления: к ним обращаются главным образом люди с высшим образованием, горожане, зрелого возраста или пожилые люди. А это значит, что они точно так же работают на определенные поколенческие группы, не будучи подхваченными молодежью.

Второе. Образовательные и медийные каналы (наиболее массовые по своему охвату) дают стерильную картину прошлого, основанную на державной конструкции истории. Они нейтрализуют, снимают ценностные аспекты истории, давая холодную и скорее официозную версию прошедшего, не затрагивающую личностной идентичности реципиента, не включающую его в прошлое, не вызывающую эмпатии и сопереживания, вопросов ответственности властей, режима, системы за человеческие жертвы и страдания. Советская (но еще в большей степени – постсоветская) школа, культивируя великодержавную легенду власти, убивает личностный смысл истории и интерес молодежи к прошлому. Может быть, именно поэтому российское общество так довольно своим школьным образованием, в том числе – преподаванием истории[374]. Массмедиа, даже если они останавливаются на горячих или болезненных вопросах отечественной истории, не затрагивают ценностных моментов и в этом плане абсолютно незначимы для понимания истории и ее значения для настоящего. Эти каналы не влияют на распределения ответов о «знании» тех или иных обстоятельств прошлого, на способность к ценностным определениям прошлого, прежде всего к моральной или гуманистической оценке отечественной истории.

Именно поэтому, видимо, 75 % опрошенных на вопрос: «Имеет ли смысл сейчас искать виновных в сталинских репрессиях?», твердо ответили «нет», 15 % затруднились ответить и лишь менее 10 % заявили «да» (2008 год. N = 1500).

Таблица 109.2

Откуда вы в основном знаете о сталинской эпохе?

Октябрь 2008 года. N = 1600. В % к числу опрошенных.

Согласно одному из последних опросов, 82 % слышали о репрессиях 1930-х годов, то есть можно считать, что подавляющее большинство россиян являются в той или иной мере информированными об этих событиях. Более того, 72 % полагают, что власти должны больше делать для того, чтобы люди лучше знали реальные масштабы Большого террора. 55 % полагают, что с помощью репрессий власть установила систему «рабского труда в нашей стране». Иначе говоря, большинству людей, казалось бы, понятен и смысл этой политики, и ее цена, однако это понимание или знание не вызывает реакции действия, которая, если судить по логике «нормального рассудка», должна была бы быть. Положительного эффекта сталинская или советская практика репрессивного принуждения к строительству светлого будущего не дала (то есть не дисциплинировала людей и не заставила их лучше работать – так полагают 54 %, противного мнения придерживаются лишь 17 %, у остальных 30 % на этот счет нет собственного мнения). Двойное сознание россиян ни в чем так не проявляется, как в отношении к прошлому: более половины (то есть опять-таки в массе своей те же люди) считают – бессмысленно говорить о репрессиях, поскольку мы никогда не узнаем, что в действительности произошло в 1930-е годы. И одновременно большинство (55–62 %) выступает за освещение всех темных страниц нашей истории, чуть меньше половины (46 %) полагают, что нужно продолжать дискуссии о репрессиях, хотя более трети россиян считают, что их следует прекратить (в том, что они вредят России, убеждены 22 %).

Привитый российскому обществу советской школой, пропагандой, политикой цинизм заставляет людей утверждать, что «объективной исторической правды не существует» (так полагают 67 % опрошенных, к которым можно добавить 10 % затруднившихся ответить на этот ценностный вопрос, итого мы получаем 77 % релятивистов или нигилистов в истории!). Не согласны с ними лишь 23 %. И это понятно, если учесть, что, по мнению 43 % россиян, учителя в средней школе должны ориентироваться на двойные критерии: на изложение точных фактов и их исторических оценок, с одной стороны, и «на задачу воспитания патриотических чувств» – с другой; за то, чтобы ориентироваться только на «укрепление чувства национальной гордости», еще 17 %. И лишь явное меньшинство (28 %) полагает, что преподавание в школе должно быть подчинено задачам донесения до молодежи исключительно «исторической правды». Поистине, «обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад».

Большинство опрошенных просто не может дать определенный ответ на вопрос, было ли обсуждение темы репрессий в семье или нет, либо они не помнят такого (около 60 %). Лишь примерно треть подтверждает, что такие разговоры у них в семье велись (чаще с поколением бабушек и дедушек – 15 %, но иногда и с родителями – 10 %). Запрещать не запрещали, о прямых запретах свидетельствуют лишь 5 %, но разговоры не возникали, или респонденты не помнят об этом. И это при том, что примерно в каждой седьмой семье кто-то был репрессирован во время Сталина (14 %; вдвое больше не помнят или не знают, отказываются от ответа – 29 %).

По поводу реабилитации жертв репрессий или депортаций у более чем половины опрошенных (54 %) нет мнения. 40 % россиян против люстрации в России как несправедливой меры (22 % поддержали бы эту практику), и почти столько же не имеют собственной позиции в этом вопросе. 25 % против того, чтобы заниматься прошлым и вновь ворошить ушедшее, 46 % полагают, что «нужно знать больше о сталинском периоде, чтобы не повторять ошибок», 29 % – что «вреда в этом нет, но и особой нужды или потребности в переоценки прошлого тоже нет» (январь 2010 года. N = 2000).

Более того, в общественном мнении ясно прослеживается связь между манипулированием историческим знанием и интересами удержания власти нынешним режимом. Так, во время острой полемики вокруг Комиссии по борьбе с фальсификацией истории абсолютное большинство россиян (60 %) ответили, что сотрудники КГБ не должны входить в подобную комиссию.

Сопротивление признанию исторических фактов

Точку зрения или интеллигентское мнение, заключающееся в том, что достаточно лишь правильного и объективного изложения фактов для того, чтобы люди изменили свое отношение к прошлому (а тем самым и к настоящему), следует считать несостоятельной. Массовое сознание будет держаться за свои стереотипы и привычные конструкции прошлого, за свое отношение к ключевым символам и авторитетам, поскольку они не случайны, а представляют собой устойчивую, то есть воспроизводимую систему представлений и отношений в обществе, и, стало быть, функционально встроены в другие взаимосвязи (поддержания групповой или индивидуальной идентичности, лояльности, отношений коллективного заложничества, определений реальности, системы ориентаций в мире и т. п.). Большинство людей упорно защищают свои представления, отказываясь признавать неприятные факты без явной санкции на изменение[375].

Разберем это на примере отношения россиян к факту советской оккупации стран Балтии перед Второй мировой войной. Сами по себе эти события 1939–1940 годов получили вполне определенную интерпретацию у историков, собравших убедительные свидетельства принуждения правительств этих стран к проведению зависимой от СССР политики, подчинению их руководству СССР, отказу от суверенитета перед лицом военной интервенции, а также описание последовавших за этим репрессий, жесткой политики советизации и классовых чисток[376]. Какая-то информация о тех временах начала поступать к населению России по меньшей мере с 1988 года, с начала движения народных фронтов в Прибалтике, публичных дискуссий в СМИ и во время Съездов народных депутатов СССР, безнадежных споров вокруг документов, связанных с пактом Молотова – Риббентропа и постыдного отрицания их партийным и государственным руководством СССР. Но начиная со времен консервативного реванша во второй половине 1990-х годов эти темы постепенно стали вытесняться из публичного пространства. Более того, балтийские страны, поднимавшие их, стали подвергаться дискредитации как страны, ревизующие итоги Второй мировой войны, победы над фашизмом и защищающие ветеранов, воевавших на стороне Германии против СССР.

Непосредственным поводом к такой интерпретации позиций этих стран со стороны России стало стремление их руководства к вступлению в НАТО и интеграции в ЕС, что вызывало острую реакцию в российских политических кругах. В этом плане дискредитация этих стран (в свете символического значения Победы над Германией) была очень важна для нового правительства России, испуганного успехом цветных революций и озабоченного созданием санитарного кордона против влияния европеизма и демократии. Если в 1990-е годы отношения России и Балтии, как и отношения с Польшей, отодвинулись на второй и третий план, то начиная с 2003 года, после зачисток информационного и политического пространства, путинский режим взял курс на умеренную и регулируемую конфронтацию с будущими членами ЕС и НАТО. Такая политика вошла в качестве составной легенды легитимации власти режима. Поэтому не случайно, что с середины 2000‐х годов мы начали фиксировать возвращение к советской схеме интерпретации истории отношений СССР и Балтии, «Катынского дела»[377] и других исторических событий. Прежде всего «заработала» школа, активизировавшая идеологически «правильные» версии происходивших процессов. Доля ответов, соответствующих официозу, поднялась за 2 года на 7 пп. (табл. 110.2) Напротив, число ответов, отражающих фактическую версию событий, уменьшилось с 46 до 38 %.

Таблица 110.2

Как вы полагаете, включение стран Балтии (Литвы, Латвии, Эстонии) в состав СССР в 1940 году было добровольным изъявлением народов или оно происходило под давлением СССР и тайного сговора Сталина и Гитлера?

N=1600. В % к числу опрошенных.

Эти изменения явно происходили под сильнейшим влиянием пропаганды, затрагивавшим в первую очередь молодежь. Кремлевские лидеры открыто настаивали на официальной версии вопреки массовым сомнениям и чувству неловкости из-за явной неправды (об этом косвенно говорит рост затруднившихся с ответом). При более прямой формулировке подсказки в 2006 году (согласны ли опрошенные с тем, что «страны Балтии подверглись оккупации советскими войсками»), массовая реакция была преимущественно негативной: только 15 % опрошенных согласились с таким суждением, не согласны были 68 %. В данном случае очевидно воздействие «лобовой» и оценочной формулировки вопроса. Ключевым здесь оказывается слово «оккупационный», на которое реагирует массовое сознание, не допускающее отрицательных коннотаций по отношению к комплексу значений «советские войска» или «советская политика». Характерно, что данный опрос проходил, как уже показано, между двумя другими, в которых скрытое признание этой оккупации высказала большая часть опрошенных, нежели количество отрицающих этот факт – 46 и 38 % соответственно (табл. 110.2).

Отрицание исторических фактов облегчается созданием общей конфронтационной обстановки – искусственно раздутым в СМИ скандалом с «Бронзовым солдатом», подкрепленным манифестациями «Наших», получивших большую телевизионную аудиторию, и общей атмосферой «Наших бьют!». В том, что русскоязычное население стран Балтии «живет плохо», уверены 78 % опрошенных. 77 % россиян считают, что права русскоязычного меньшинства нарушаются, и этот вопрос должен быть предметом беспокойства международного сообщества и России (что это внутреннее дело Латвии или Эстонии, полагали всего 13 %). При этом бывали когда-нибудь в Прибалтике лишь 17 % россиян, то есть основания для такой уверенности получены исключительно из СМИ. Дружественно настроенными к России Латвию, Эстонию и Литву считают лишь 0,5–1,5 %. Не доверяют руководству этих стран 62 %. От 28 до 30 % опрошенных в 2005–2008 годах полагали, что для России «вступление Латвии в НАТО» представляет собой «большую угрозу» («небольшой» эту угрозу считают примерно столько же – от 29 до 34 %). При этом значительная часть россиян, гораздо большая, чем только что указанная, сознавали, что вступление Латвии, Литвы и Эстонии в НАТО будет способствовать безопасности этих стран: 44 против 34 %, которые придерживались противоположного мнения (2003 год). Иначе говоря, относительное большинство россиян косвенно признавало опасность для этих стран, исходящую от нынешней России.

Таблица 111.2

В какой степени вы согласились бы с высказыванием: Россия должна извиниться за советскую оккупацию стран Балтии во Второй мировой войне?

Таблица 112.2

Тема связана с высылкой части населения балтийских республик в другие части Советского Союза после Второй мировой войны, когда Сталин был еще у власти. Какое из следующих утверждений наиболее точно соответствует вашему представлению об этих событиях?

N = 1016, молодежное исследование.

Обратим особое внимание на цифры молодежного опроса 2009 года (табл. 112.2): 61 % ничего не знают об этом и не в состоянии дать моральную оценку этим событиям, не ставшим для историческими фактами; 29 % признают это суждения за фактические, однако большая часть из них (20 %) явно занижает число жертв этой политики; 10 % отрицают истинность этих утверждений.

Те же самые реакции мы наблюдаем в отношении ко всему комплексу вопросов, связанных с признанием ответственности советских властей за расстрел польских офицеров в Катыни и других лагерях, по отношению к украинской теме голодомора, насилию против гражданского населения и мародерству солдат Красной Армии в 1945 году на занятых при наступлении территориях других стран, прежде всего Восточной Пруссии. Раздвоенность массового сознания людей при репрессивном режиме (противоречие между идентификацией со страной, неотделимой от режима, и подавляемым смутным пониманием его преступности и в какой-то степени необходимости разделять ответственность и коллективную вину перед собственным народом и народами других стран) парализует атомизированного и дезориентированного частного человека. То, что «маленький человек» не остается в неведении относительно прошлого, проступает в прожективных вопросах (например, о том, что думают «другие» относительно российских героев и вождей). Как видим из распределения ответов (табл. 113.2), лишь 10–16 % настаивают на оценке Сталина как «отца и учителя» всех народов, 40–50 % совершенно недвусмысленно заявляют, что другие страны и народы знают об отрицательном образе Сталина, остальные (от 43 до 39 %) уходят от ответа или прячутся в варианты «другим нет делам до Сталина и наших проблем».

Таблица 113.2

Как, по вашему мнению, относятся к Сталину большинство людей в странах Запада? В бывших социалистических странах?

N = 800. Ранжировано по колонке «на Западе».

Таким образом, формирование негативной установки в отношении этих стран у большинства российского населения оказывается причиной отрицания определенных исторических фактов, нейтрализации их значимости и оправдания враждебного отношения к ним.

Хотя абсолютное большинство взрослых россиян признают сам факт массовых репрессий как безусловное преступление сталинского руководства, оно не воспринимается как государственное преступление, поскольку путинский официоз до сих пор поддерживает двусмысленную и противоречивую интерпретацию такой политики («с одной стороны, с другой стороны…»). К положительным моментам репрессивной политики относятся «успехи» форсированной военно-промышленной модернизации, (достижения и цена которой до сих пор по существу не осознаны обществом, не были предметом национальной дискуссии), подготовку к войне, дисциплинирование народа, подавление скрытых «врагов» советской власти (одно это уже должно было бы стать поводом для пересмотра официальных версий истории), создание советской экономики – насильственной коллективизации, принудительного рабского труда. К отрицательным – гибель невинных людей, часто оцениваемых как лучшие, наиболее яркие, умные, образованные и талантливые. А в целом фиксируется полная неспособность оценивать эти события ввиду их «сложности» и переплетенности последствий. Доминирует именно недееспособность суждений.

Отсутствие в обществе (и тем более у властей) сколько-нибудь авторитетной позиции в отношении советского времени или в более концентрированном виде – оценки сталинского режима, террора, массовых репрессий, бесправия и нищеты основной массы людей – отражается и в практике преподавания и обучения в школе, и, соответственно, на характере социализации молодых поколений. В принципе, все равно, каким авторитетом она могла бы быть выражена: культурным, моральным, религиозным, – важна лишь определенность в суждениях и квалификации событий советского (в особенности, ленинского и сталинского) периода, образующая силовое поле публичного пространства. Но его нет, и это результат вполне направленных усилий пропагандистского аппарата нынешнего режима. Нельзя сказать, что здесь царит полное неведение. Как раз наоборот. Как мы видели, абсолютное большинство россиян что-то знает об этом времени, хотя фон и контекст интерпретации событий противоречив, сохраняется двусмысленность или двойственность оценок, поскольку действуют одновременно разные источники знания, обусловленные интересами власти, поддержания статус-кво политической системы, силовых институтов, церкви.

Дело, собственно говоря, не в неясности содержания или смысла событий (постоянный рефрен: «мы пока еще не знаем всей правды о сталинском времени, о репрессиях и т. п.»), а в том, что в строгом смысле люди и не хотят знать, поскольку они оказываются в ситуации квазиморальной сшибки. Подспудно люди чувствуют, что здесь должна быть моральная оценка, но ее нет, поэтому их индивидуальные позиции сталкиваются с как бы однозначно коллективно выраженным пониманием событий того времени («Надо понимать: такое было время!», «Нельзя судить о том, что тогда было, исходя из нынешних представлений!»). Модальность псевдообъективной точки зрения, подспудно идентифицируемой опрошенными с коллективной позицией, а по существу – с идеологической версией властей и официоза, стерилизует значимость собственного отношения к преступлениям власти, блокирует понимание истории, ее моральную оценку, как и оценку настоящего, недавних преступлений нынешней и ушедшей власти.

Кроме того, крайне важно, что даже за негромким признанием политики Сталина, советского руководства преступной не следует никаких практических шагов по реабилитации пострадавших, с одной стороны, и изменению положения дел, привлечению виновных к ответственности, компенсации за причиненный ущерб, возвращения реквизированного имущества – с другой. Общественное мнение, во всяком случае практически, не знает реальных шагов по признанию ответственности за преступления власти в советское и постсоветское время. Льготы жертвам репрессий настолько мизерны, что о них практически почти никто не слышал и не учитывает в оценке действий властей.

Значимость конструкций истории (времени и пространства) заключается не только в резко выраженной идеологии «исключительности» народа, государства и вместе с тем отдельного человека, принадлежащего к этой большой общности, но и в том, что она включает гораздо более мощный ресурс косвенно связанных с этим понятий и представлений – подчинения, власти, страха, превосходства над другими, снятия ограниченности и жалкости частного существования. Последние более важны, поскольку именно они задают порядок и характер отношений индивида, группы с институтами и коллективным поведением. Суть этих отношений – обесценивание всего индивидуального, включая ценность отдельной жизни или значение субъективности, установление насилия как кода социальности, дискредитация значимости любых автономных институтов, придание всему строю жизни впечатления безнадежной безальтернативности. Однако было бы слишком простым объяснение девальвации частного существования через бытовой или повседневный постлагерный цинизм и общее снижение нравов и гуманистических значений. Как мне представляется, мы имеем дело с эффектом длительной сакрализации государств – сакрализации в старом значении этого слова как объекта священного и проклятого.

Иррациональный характер сферы власти защищает ее от прагматического отношения и критики. Брюзжание и диффузное недовольство властью, которое раз за разом выражает от 20 до 25 % населения, является лишь фактором стабильности системы, поскольку отводит раздражение в безопасные формы эмоциональной разрядки («разговоры на московских кухнях»). Критика такого рода не касается сущностной стороны значений власти, а лишь указывает на несоответствие эмпирических проявлений власти ее традиционным для населения или стертым, непроявленным, давно забытым людьми смыслам.

Выводы

Подводя итог рассмотрению параметров массового временного сознания в постсоветской России, можно сделать несколько заключений.

1. Российское общество находится в промежуточном состоянии перехода от самых ранних фаз частичной или односторонней модернизации к более сложному и дифференцированному социуму. Такой процесс перехода нельзя считать предрешенным и детерминированным, поскольку мощным препятствием на этом пути оказываются консервативные политические институты и сам «советский человек», адаптировавшийся к подобному существованию и идентифицирующийся с данными институтами, сопротивляющийся любым переменам, боящийся нового, неизвестного и своеобразного.

2. Временные горизонты большинства населения ограничены имеющимися средствами планирования будущего и механизмами удержания прошлого: если подавляющая часть населения не в состоянии рассчитывать свои действия на срок более года (действующие институты не гарантируют правил и норм, позволяющих аккумулировать ресурсы для более долгосрочного действия), то обратная проекция времени в прошлое не позволяет удерживать в массовой памяти события более двух-трех лет (далее они подвергаются эрозии и забываются, то есть теряют свое ценностное значение и вытесняются).

3. Организованной структурой событий прошлого обладают лишь формальные государственные репродуктивные институты (прежде всего массового среднего образования, затем – пропаганды), адаптирующие доминантную схему «истории великой державы» к актуальным интересам политики и удержания власти действующей группировкой. Базовая конструкция истории в этом плане представляет собой легенду власти, предназначенную главным образом для легитимации господства и поддержания опорных консервативных институтов, блокирующих потенциал структурно-функциональной дифференциации общества. Все усилия тех, от кого зависит массовое сознание прошлого, направлены на подавление памяти о прошлом и тем самым на нейтрализацию комплексности или сложности социально-культурных представлений об обществе, ресурсах его развития (специализация функций, расширение смыслового потенциала возможных социальных взаимодействий), на устранение идеи другого будущего помимо нынешнего «и так далее». Другими словами, постоянная «борьба с фальсификациями истории» нацелена на подавление возможностей модернизации страны, последовательную девальвацию и без того очень слабого или ограниченного ценностного потенциала системы, на деморализацию общества. В массовом сознании «упаковка» прошлого подчинена стратегии пассивной и вынужденной адаптации к репрессивному государству и внешним переменам.

4. Поколенческая память, основанная на непосредственных личностных связях и механизмах репродукции социального опыта, не в состоянии обеспечить воспроизводство групповых достижений по рационализации прошлого и его этической или ценностной проработке. Межпоколенческие связи обрываются, не будучи поддержанными механизмами публичной интерпретации и генерализации опыта. Поэтому прошлое быстро забывается. Академическая наука, несмотря на свои несомненные достижения, изолирована от публичной сферы, в которой только и возможна значимая и продуктивная интеллектуальная, моральная рефлексия и проработка происходящего, замкнута в своем особом и довольно стерильном мире. Возможности ее влияния на общество парализованы или даже обрезаны клановыми интересами власти, заботливо поддерживающей дух оппортунизма среди ученых.

5. Разлом в системе воспроизводства советских представлений произошел в околоэлитных группах из поколения, родившегося в довоенные и послевоенные годы. Это был слой людей, отличавшихся некоторыми привилегиями и льготами, ослаблением идеологического самоконтроля, расширенным доступом ко всему спектру дефицитарных каналов, в том числе к альтернативным источникам информации и культуры. Эти группы и были носителями запросов на собственно историческое знание. Однако в силу двойственности их статуса и функции в обществе, их запросы и исторический опыт отталкивания, неприятия советского режима не могли быть институционализированы и в последующих межпоколенческих итерациях и циклах репродукции были забыты или стерилизованы цензурой, политикой в сфере массового образования и пропагандой.

Примечания

1

До 2003 года этот научный коллектив именовался ВЦИОМ (Всесоюзный, после 1991 года – Всероссийский центр изучения общественного мнения). После того, как под давлением Администрации президента был уволен в нарушение всех действующих тогда законов директор ВЦИОМ Ю. А. Левада, все сотрудники ВЦИОМа перешли во вновь созданную некоммерческую организацию «Аналитический центр Юрия Левады» («Левада-Центр»).

2

Опросы общественного мнения показали, что респонденты разделились поровну на тех, кто готов проголосовать «за Путина» и принять «пакет» этих поправок, и тех, кто настроен против этих изменений: 47 % опрошенных «Левада-Центром» в январе 2020 года объяснили это тем, что Путин собирается и дальше оставаться у власти. Мнения о том, как он должен поступить, разделились пополам: 46 % полагали, что он должен уйти после окончания срока своего президентства, 45 % – может «избираться» и оставаться на своем посту и дальше (URL: https://www.levada.ru/2020/02/28/konstitutsiya-i-vsenarodnoe-golosovanie/; URL:https://www.levada.ru/2020/03/27/obshherossijskoe-golosovanie-po-popravkam-v-konstitutsiyu/; URL: https://www.levada.ru/2020/ 03/27/obnulenie-prezidentskih-srokov/).

3

Причиной этому – ограниченность интеллектуальных ресурсов, отсутствие достаточно широкой концептуальной рамки, в категориях которой можно было анализировать и объяснять происходящие после 1996 года процессы. Половинчатость или импровизационный характер реформ, проводившихся в первой половине 1990-х годов, стали препятствием для новой правовой концепции государства, которое должно было бы исходить из признания преступности советского (а не только сталинского) режима и необходимости радикального изменения исторической и правовой политики. Раз этого не было сделано, то российское общество обречено на регенерацию тоталитарного государства и его обновленной идеологии.

4

«Тьмы низких истин нам дороже / Нас возвышающий обман».

5

Не последнюю роль в оппортунизме «демократов» сыграло и то, что при всей своей риторике «правительства камикадзе», реформаторы не забывали о собственных материальных интересах. Здесь самое время вспомнить положение Макса Вебера о том, что характер институционализации социальных изменений определяется не только идеями, которыми руководствуется «штаб управления», идеальными мотивами (идеями, этикой, убеждениями, престижем, стремлению к власти и влиянию), но и вполне материальными интересами его членов (обеспечения, выгоды, сохранения статуса и т. п.). См.: Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Grundriss der verstehenden Soziologie. 5 Aufl. Tübingen: J.C.B. Mohr (Paul Siebeck), 1972. Kap. III. S. 142–176.

6

Ранние формы протогражданского общества (земство, городское и купеческое самоуправление, дворянские представительства и т. п.) носили преимущественно сословный характер. Может быть, самое успешная в этом плане форма – земство, решающую роль в котором первоначально играло дворянство, землевладельцы, рассматривало крестьянство как объект своего попечения, не входя при этом в противоречие со своими интересами; исполнительная функция принадлежала в нем наемной сельской интеллигенции. Крестьянство как носитель этики материальной справедливости (обеспечения равенства жизненных шансов) разделяло идеи «аграрного коммунизма», в значительной степени если не порожденные, то поддерживаемые консервативной фискальной политикой правительства. Никаких ценностей «демократии», «свободы», «прав человека», представительного правления в этой среде не существовало.

7

Ремизов М. Консерватизм // Мыслящая Россия: картография современных интеллектуальных направлений. М.: Наследие Евразии, 2006. С. 117–140. Позже автор станет Президентом Института национальной стратегии (в 2005 году), членом Экспертного совета при Правительстве РФ и членом Военно-промышленной комиссии при Правительстве РФ, ведущим телевизионной программы и т. п.

8

Ремизов М. Указ. соч. С. 132–140.

9

Тот же Институт национальной стратегии публикует целый ряд изданий: «Концепция патриотического воспитания в современной России: историческая память и гражданское самосознание» (2014); «Неединая Россия: доклады по этнополитике» (2016); «Россия в Арктике» (2015) и прочую свою идейную продукцию. ИНС, как и десятки других «независимых интеллектуальных центров», фондов, институтов при Администрации президента, обеспечивают бюрократию, как в советское время, агитпроповскими материалами.

10

Петров Н. В. Путинская перестройка // Ведомости. 22.08.2017. URL: https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2017/08/23/730610-putinskaya-perestroika; Его же. Репрессии стали механизмом контроля элиты // Ведомости. 30.08.2017. URL: https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2017/08/30/731537-repressiii-kontrolya-eliti; Его же. Методы репрессий отрабатываются в регионах // Ведомости. 05.09.2017. URL: https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2017/09/06/732503-metodi-repressii.

11

Впервые опубликовано: Вестник общественного мнения. 2014. № 3– 4. С. 163–227.

12

Всю совокупность событий 2014 года можно разбить на несколько категорий: 1) крах режима В. Януковича и антиукраинская политика российского руководства (антимайданская пропаганда в январе – марте, аннексия Крыма, сопровождаемая патриотической демагогией и консолидацией населения вокруг режима, сбитый малазийский «Боинг», моральную ответственность за катастрофу которого мировое сообщество возложило на Россию), смена руководства Украины, ее новый прозападный и антипутинский курс; 2) западные и ответные путинские санкции, вызвавшие стремительный рост потребительских цен, международная изоляция России, превращение ее в страну-изгоя; 3) падение цен на нефть, нарастание симптомов экономического кризиса (стагфляция, декабрьский обвал рубля), ожидаемое банкротство регионов; 4) меры по защите режима (новые антидемократические законы, продолжающиеся репрессии и судебные процессы против оппозиции, выдавливание из публичного поля независимых организаций гражданского общества и СМИ, издевательский приговор братьям Навальным, проект «закона Ротенберга»), наконец, всякого рода акций против «либерастов», шум вокруг победы на «Евровидении» Кончиты Вурст и пр.; 5) продолжение демонстрации в стилистике «великая держава»: Олимпиада в Сочи, беспрецедентная по затратам и коррупционным скандалам, 6) теракты на Кавказе, нападения боевиков в Грозном и ответные действия Кадырова, разрывающие правовое поле России и т. п.

13

См., например: Пресса Британии: трещины в имперской мечте Путина // Русская служба BBC. Обзор британской прессы от 09.01.2015. URL: https://news.mail.ru/politics/20679664/. Хотя угрозы нанести ядерные удары по западным странам исходят от депутатов, имеющих репутацию политических шутов или от третьестепенных фигур в окружении Путина, тем не менее сама по себе такая манера поведения «государственных лиц», немыслимая ранее, говорит о том, что риски радикализации конфликта России с мировым сообществом развитых стран очень выросли. Для серьезного аналитика проблемой становится ограниченность его собственного социального и политического воображения, обусловленная самой его причастностью к современной культуре, то есть безусловной значимостью ценностей всех тех, кто ориентируется на нормы либерально-правового мышления и рациональности, присущей цивилизации, учитывающей опыт тоталитаризма, Второй мировой войны, гуманитарных катастроф первой половины ХХ века и более поздних геноцидов. Дело даже не в отсутствии понятийных средств анализа, а в ценностно-моральных нормах, блокирующих для такого типа сознания саму мысль о возможности стратегий поведения, которые вполне релевантны или органичны, «естественны» для диктатора. В определенном плане даже не так уж важно, действительно ли подобный фюрер или национальный лидер слепо верит в свою удачу, будучи по природе своей игроком (а значит – шантажистом), или он ведет себя так потому, что теряет голову от страха, когда ему мерещится призрак Чаушеску или Каддафи.

14

Это не изменило их общей установки («не верю я в эти 85 %»), но все же вызвало какое-то смутное беспокойство относительно «иррациональности» происходящего, которое, впрочем, не привело к критической переоценке собственной позиции.

15

См., например: Иноземцев В. Л. Что Россия сделала с нефтью? Что России делать с нефтью? // Ведомости. 16.12.2014; 22.12.2014. URL: http://www.vedomosti.ru/opinion/news/37645191/chto-rossii-delat-s-neftyu. Как пишут А. Кудрин и Е. Гурвич: «Проблемы нашей экономики носят хронический характер <…>. Причины этих проблем в слабости рыночной среды, вызванной доминированием государственных и квазигосударственных компаний, имеющих искаженную мотивацию по сравнению с обычной рыночной логикой и “неформальные” отношения с государством. <…> Меры, которые обсуждаются или реализуются сегодня, не соответствуют масштабам проблем, стоящих перед российской экономикой» (Кудрин А. Л., Гуревич Е. Р. Новая модель роста для российской экономики // Вопросы экономики. 2014. № 12. С. 33). Система держится исключительно на перераспределении нефтегазовой ренты и других сырьевых ресурсов. Исчезли стимулы к развитию (сокращению издержек, рационализации производства), и у бизнеса, и у чиновников преобладает ориентация исключительно на освоение казенных денег.

16

Weber M. Die legale Herrschaft mit bürokratischem Verwaltungsstab // Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Grundriss der verstehenden Soziologie. 5. Aufl. Bd. 1. Kap. III. Tübingen: J.C.D. Mohr (Paul Siebeck), 1972. S. 124– 130.

17

Приведу одну цитату из Яна Щепаньского, которую мне когда-то уже приходилось приводить: «Повседневность <…> есть санкция величию и одновременно его тест на выживаемость, его проверка. Революция становится тем, что из нее делает повседневность. Повседневность – окончательная кухня истории» (Szczepanski J. Reflexion über das Alltägliche // Kölner Zeitschrift für Soziologie und Sozialpsychologie. Opladen. 1979. № 20. S. 322).

18

Дубин Б. В., Зоркая Н. А. Чтение и общество в России 2000-х годов // Вестник общественного мнения. 2008. № 6 (98) С. 30–52.

19

См., например, повести Д. Данилова «Черный и зеленый» (2004), «Горизонтальное положение» (2011). Неудивительно, что массовый потребитель перешел на другие образцы, пусть и сниженные, но более жизнелюбивые и позитивные варианты американской или европейской массовой культуры.

20

Традиционная культура разрушена в ходе социальных катастроф, потрясавших Россию весь ХХ век, начиная с Первой мировой и Гражданской войн, но особенно в 1930–1940-е годы советского тоталитаризма (террор, коллективизация, гулаговская индустриализация, принудительное идеологическое «воспитание» и борьба с религией и пережитками прошлого). Об отсутствии спроса на религиозный фундаментализм говорит то, что, несмотря на номинально очень высокий авторитет церкви, большая часть россиян против вмешательства РПЦ в частную повседневную жизнь. Более того, большинство продолжает, как и в советское время, настаивать на том, что церковь должна быть отделена от государства (в среднем так устойчиво считают 56–57 %), за «симфоническое слияние» церкви и государства выступают 30 % респондентов. Апелляции к традиционализму представляют собой попытки кремлевских политтехнологов создать идеологический эквивалент утраченной единой государственной идеологии советского времени. Пока, как показывают социологические исследования, эти усилия не приносят желаемого результата, однако, по мере усиления репрессивной политики и все более жесткой пропаганды шансы на закрепление в массовом сознании основных постулатов этой новой идеологии будут повышаться.

21

Левинсон А. Г. Гражданское общество в самоизоляции // Ведомости. 10.04.2020. URL: https://www.levada.ru/2020/04/03/grazhdanskoe-obshhestvo-v-samoizolyatsii/

22

Гудков Л. Д. Человек в неморальном пространстве // Наст изд. Т. 1. С. 463–623.

23

Зоркая Н. А. Современная молодежь: к проблеме «дефектной» социализации // Вестник общественного мнения. 2008. № 4 (96). С. 44–77; Ее же. Молодежь: типы адаптации, оценка перемен, установки на социальное достижение // Мониторинг общественного мнения. 2001. № 2. С. 22–30.

24

Гудков Л. Д. Парадоксы социальной структуры // Наст. изд. Т. 2. С. 148–213.

25

Это, конечно, не единственный семантический мотив в самоопределениях людей по «национальности», но он в качестве регулятивного принципа в объяснении русского (российского) национализма позволяет объединять и синтезировать многообразные проявления и идеологические течения, имеющие место в сегодняшней России, как соподчиненные или функционально взаимосвязанные.

26

Geertz C. А Contemporary Critique of Historical Materialism // Nation-State and Violence. Cambridge: Polity Press, 1985. P. 119.

27

Характерно, что претензии российских нуворишей или чекистов, ставших олигархами, на власть очень быстро начинали выражаться как требования признать их «благородство», принять в качестве «нового дворянства» или «благородного сословия». Отсюда берет начала путинский китч и имитация «большого стиля», даже не сталинского ампира, а дворцового барокко русских царей, потешных мундиров кремлевского почетного караула, конных разводов, парадных выездов и т. п. Конечно, это лишь метафоры, риторические приемы языка легитимации сомнительной власти, но именно это и важно принять во внимание. В этом плане любопытен обратный ход архаизации языка политики и кремлевских ритуалов по сравнению со стилистикой политики и практики модернизации, языка интернета (инструментализм, лаконизм, хай-тек, открытость и публичность, демократизм и т. п.).

28

См.: Паин Э. А., Федюнин С. Ю. Нация и демократия. Перспективы управления культурным разнообразием. М.: Мысль, 2017; Паин Э. А. Между империей и нацией: модернистский проект и его традиционалистская альтернатива в национальной политике России. М.: Новое изд-во, 2003.

29

См.: Weber M. Nationalität und Kulturprestige // Weber M. Op. cit. S. 242– 244.

30

Так, погромы и межплеменная резня в Средней Азии (например, в Ферганской долине), или в Туве в конце 1980-х годов, или на Кавказе (в Сумгаите), межэтнические столкновения (изгнание турок-месхетинцев в Грузии, столкновения между осетинами и ингушами в Пригородном районе, между грузинами и абхазами, выдавливание русских из Чечни и т. п.) указывают на существование социальных симбиозов – разнопорядковых институциональных структур, то есть сплетения как бы уже вполне «модерных», советских, формальных систем регуляции и отчасти архаических, отчасти совершенно новых, но партикуляристских и неформальных структур отношений, взрывающихся в какой-то момент из-за ослабления сдерживающих механизмов. И, напротив, отсутствие подобных столкновений в Прибалтике – при всей напряженности отношений между «титульной» нацией и «понаехавшими» – может служить признаком более развитого, если не современного общества. См. об этом, например, соответствующие разделы в кн.: Национализм в поздне– и посткоммунистической Европе / сост. и отв. ред. Э. Ян: в 3-х т. Т. 3: Национализм в национально-территориальных образованиях. М.: РОССПЭН, 2010.

31

Без учета таких составляющих крайне сложно понять движения массовой ксенофобии в постсоветской России, в частности – мигрантофобию, агрессию в отношении кавказцев и т. п. Сложные по составу ресентиментные переживания населения: «понаехали тут», «в школах уже большинство нерусских детей», везде «засилье» кавказцев или азиатов, «они нас не уважают» и тому подобные – порождены, помимо прочего, страхом утраты социальных возможностей (прав на получение социальных благ в системе распределительного государства), с одной стороны, и недовольством «бездействием властей», слабой защитой «коренного населения» – с другой. Эти ожидания становятся особенно значимыми именно в настоящее время, когда реальные возможности государства, потенциал распределительной экономики заметно слабеют и у массы зависимого населения возникает тревога и беспокойства относительно того, что им достанется. Во всяком случае, государственный патернализм и ксенофобия (массовый или низовой национализм) соединяются здесь в одном комплексе неполноценности и агрессии. Можно сказать, что это две стороны одной медали.

32

См., например, типологию национализмов у П. Олтера, построенную на различении двух основных видов идеологий: освободительного, например Рисорджименто, и интегрального, экспансионистского или реакционного (Alter P. Nationalism. London: Edward Arnold, 1989).

33

Интересно, что подобные идеологические взгляды стали заметны после первых признаков разочарования в реформах и падения популярности демократов, однако тогда мало кто, включая и самого автора, рассматривал их всерьез, полагая, что у подобной эклектики нет будущего. См.: Гудков Л. Д. Амбиции и ресентимент идеологического провинциализма. (О монографии И. А. Есаулова «Категория соборности в русской литературе») // Новое литературное обозрение. 1998. № 31. C. 353–371.

34

В семиотическом плане «символ» – это знак, управляющий другими знаками, то есть регулирующими или демонстративными действиями.

35

Павлов И. Ю. ФСБ под прикрытием // Новая газета. 10.04.2020. URL: https://novayagazeta.ru/articles/2020/04/10/84823-fsb-pod-prikrytiem-epidemii.

36

Примером подобного отношения могут служить «войны памятников» как важнейшие темы пропаганды. Они дают повод для яростных обличений «фашистов» и «русофобов» в бывших соцстранах, переносящих с ранее установленных мест или демонтирующих памятники советским солдатам (Эстония, Болгария) или генералам (Польша, Венгрия, Чехия), Ленину (Украина).

37

Но никогда под такую характеристику не попадали ни Ялтинская конференция, ни пакт Молотова – Риббентропа и т. п. Попытки переоценки их сегодня законодательно квалифицируются как акты «фальсификации истории», а некоторые и как уголовные преступления, выражающиеся в пересмотре хода и итогов Второй мировой войны и действий советского руководства.

38

Здесь полная аналогия с технологией рекламы, например, шампуня: «Все в восхищении смотрят на тебя!».

39

Однако, несмотря на эти изменения (а может быть, вследствие их) легитимность самого Путина, занявшего в третий раз, вопреки нормам Конституции РФ, пост президента, к 2013 году ослабла: общество начинало уставать от него и требовать политических свобод, честных выборов, участия в политике новых людей, новых политических программ. Причины падения популярности «национального лидера» лишь косвенно связаны с путинской идеологией государственного национализма. Массовое недовольство было вызвано в первую очередь снижением уровня жизни после экономического кризиса 2008–2009 годов, сокращением социальных расходов государства и усилением бюрократического давления на бизнес и общественную жизнь, нарастанием коррупционных скандалов в высшем руководстве. Правительство оказалось не в состоянии отвечать на патерналистские ожидания своих подданных – гарантировать необходимый уровень существования (а это основа легитимности авторитарного правления). Популярность Путина (его личный рейтинг) к концу 2013 года оказался в низшей точке за все годы его правления. Но общественное раздражение из-за подавленности общественной и политической жизни, цензуры в СМИ могло найти выход для себя лишь в разнообразных формах ксенофобии, достигшей самого высокого уровня за все годы социологического наблюдения.

40

На существование сознания таких отношений указывает уже сама органическая метафорика: происхождения, рождения / смерти, любви / ненависти, здоровья / патологии (болезни), зрелости / незрелости, молодости / древности, своих / чужих, полноправных носителей культуры / неполноценных и т. п. Она включает модальность «естественности», очевидности, действительности, которые не требуют дополнительного обоснования или аргументации высказываемых суждений. Такого рода модальность высказываний носит характер аподиктичности, суггестии.

41

Однако абсолютное большинство (от 56 до 65 % в разные годы замеров) живет, «полагаясь только на самих себя и не рассчитывая на государство».

42

То же поведение мы видим и сегодня в связи с распространением эпидемии коронавируса в России: требовать «самоизоляции», наказывать, штрафовать, устанавливать блокпосты – да, вводить режим «карантина» или чрезвычайного положения, обеспечивать поддержку населения, бизнеса – нет, поскольку «бюджет не выдержит» (Примечание 2020 года. – Л. Г.).

43

Общественное мнение – 2013. М.: Левада-Центр, 2013. С. 34–35. Табл. 3.1.14–3.2.2.

44

От тоталитарной идеологии, требующей от населения жертв и дисциплины во имя построения небывалого «нового общества», «светлого будущего», от утопии благосостояния и равенства остались лишь резидуумы массовых иллюзий относительно государства, которое «должно», «обязано» повернуться к обычному человеку и озаботиться повышением качества его повседневной жизни, причем не в каком-то «будущем», а «здесь и сейчас». Оправданные сомнения в отношении альтруизма местной власти и бюрократии, с которыми обычно человек имеет дело, сочетались с неуверенными надеждами на доброго правителя, отца или «лидера нации», заботящегося о народе (или превращались в них, поскольку других средств сдерживания хищничества и произвола низовых властей люди не видели; себя они в таком качестве не мыслили).

45

На вопрос (декабрь 1998 года): «Если бы только от вас зависело, какой будет Россия через 10 лет, то на жизнь какой из следующих стран вы бы хотели, чтобы она походила?», – ответ «на себя» дали 25 % опрошенных, «на развитые западные страны» (в сумме) – 55 % (в том числе: на Германию – 16 %, США – 13 %, Швецию – 11 %, Японию – 4 %, Францию – 4 %, Англию – 4 %, Австрию – 2 %, Италию – 1 %; открытый список включал более 20 стран). В ноябре 1999 года одобрили бы идею вступления России в ЕС 66 %, были против – 15 %, за присоединение к НАТО – 35 %, против – 52 %. Это не противоречит устойчивому воспроизводству враждебных или ресентиментных проекций россиян на страны Запада, которые обычно выступают в качестве недосягаемого и желаемого образца для России. Абсолютное большинство опрошенных (63 %) настаивали и настаивают на том, что развитые страны Запада не заинтересованы в экономическом подъеме России и не хотят, чтобы она входила в их число, с ними были не согласны 29 %, 8 % затруднились с ответом (май 2002 года, N = 1600).

46

Методические различия (особенности формулировки вопроса) оборачиваются разными весами ответов о предпочтительности тех или иных типов желаемого государственного устройства. Но во всех этих случаях значимость западной модели государства остается несомненной (табл. 7.1): ее приоритетность увеличилась в полтора раза за 16 лет (с 23 % в 2000 году до 37 % в 2014 году). Дореволюционная империя собирает голоса 3–5 % респондентов, социалистическое государство, вроде СССР, – в среднем за несколько лет около 15 %. В кризисные моменты растет спрос на «гарантии социализма», западная модель – снижается.

47

Гудков Л. Д. Структура и функции российского антиамериканизма: фаза мобилизации 2012–2015 года // Наст. изд. Т. 1. С. 285–357.

48

Как справедливо отмечает С. Грин, «апатия» в данном случае не означает неподвижности, отсутствия деятельности населения, напротив, для того чтобы «выживать» или сохранять определенный уровень жизни, существования, требуется намного больше усилий, чем это необходимо в западных странах. Это как у Алисы в Стране чудес – чтобы оставаться на одном месте, надо очень быстро бежать. Апатия в данном контексте имеет отношение лишь к уровню общественной включенности и солидарности, участию в общих делах, в «политике». См.: Green S. Moscow in Movement: Power & Opposition in Putin’s Russia. Stanford, CA: Stanford University Press, 2014.

49

Подробнее см.: Интернет и идеологические движения в России / под. ред. Г. Никипорец-Такигава и Э. Паина. М.: НЛО, 2016.

50

Примерно столько же россиян положительно оценивают последствия для нашей страны Октябрьской революции 1917 года: в октябре 1998 года их доля составляла 46 % (негативные мнения выражали 35 % опрошенных, затруднились с ответом 20 %); в марте 2014 года – 48 % (против – 28 %; 24 % затруднились с ответом). Отношение к Сталину (что также можно принять в качестве индикатора оценки прошлого и, соответственно, показателя легитимности авторитарного режима, апеллирующего к нему как символу советской системы) становится все более положительным. За 2006–2014 годы суммарные оценки Сталина (восхищение, симпатия, уважение и т. п.) выросли с 36 до 40 %, негативные (неприязнь, раздражение, страх, отвращение, ненависть) уменьшились, соответственно, с 38 до 19 %, при этом увеличилась также и доля индифферентных – с 19 до 30 %. См. также: Гудков Л. Д. Амнезия или стерилизация больного прошлого? Образ сталинизма в общественном мнении России // История сталинизма: жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий. Материалы международной конференции. Санкт-Петербург, 18–20 октября 2012 г. М.: РОССПЭН, 2013. С. 6–20; Gudkov L. The Archetype of the Leader: Analyzing a Totalitarian Symbol // Stalin the Puzzle: Deciphering of Post-Soviet Public Opinion. Washington: Carnegie Endowment for International Peace, 2013. P. 29–46; Idem. Spiele mit Stalin: Über das Legitimationsdefizit des Putin-Regimes // Berliner Debatte Initial. 2013. 24. Jg. № 1. S. 99–108.

51

Некоторое, впрочем, незначительное снижение отрицательного отношения к реформам Гайдара зафиксировано лишь в период турбулентности 2009–2012 годов – после кризиса и до протестных манифестаций в крупных городах.

52

См.: Идеология «особого пути» в России и Германии: истоки, содержание и последствия. М.: Три квадрата, 2010.

53

Патернализм предполагает «симфонию» государства и населения, но закрепляется психологией осажденной крепости, необходимостью консолидации подданных с властью и убеждением в готовности к существованию в мобилизационном режиме. Это не разные планы, а единый комплекс значений «особого пути». Именно поэтому на введение санкций со стороны западных стран после аннексии Крыма население России (по меньшей мере, большинство в две трети) отвечало готовностью все претерпеть ради «Крымнаш». Впрочем, такого рода декларации не очень дорого стоят, поскольку основная масса населения в первые месяцы после объявления санкций (и некоторого возмущения этим обстоятельством) была убеждена, что санкции будут касаться лишь узкого круга высших руководителей страны, принимавших решения по Крыму и Донбассу, а что широкие слои населения не пострадают от них, штрафные меры не будут и не должны касаться обычных граждан. Такая позиция двоемыслия весьма характерна для массового сознания посттоталитарного общества; ее суть в декларативной поддержке, демонстрации лояльности властям при внутреннем нежелании нести ответственность за действия властей. Лишь 5–7 % населения заявили, что они готовы нести любые издержки (включая сокращение социальных расходов государства, уменьшение зарплаты и пенсий ради Крыма и поддержки украинской политики руководства страны).

54

О мифологии «особого пути» см.: Паин Э. А. Распутица. Полемические размышления о предопределенности пути России. М.: РОССПЭН, 2009; Его же. Будущее постимперских обществ ХХI века // Россия в глобальной политике. 2013. Т. 11. № 3. С. 209–219.

55

«Присоединение Крыма к России – большое достижение российского руководства, положительные последствия которого россияне ощутят в будущем», считали в августе 2014 года 85 % россиян, 6 % респондентов полагали, что «это непоправимая ошибка» (9 % затруднились с ответом). Все приводимые здесь и ниже данные опросов общественного мнения, получены в ходе регулярных ежемесячных исследований «Левада-Центра», проведенных по общероссийской репрезентативной выборке (N = 1600 человек 18 лет и старше). Результаты этих опросов доступны на сайте «Левада-Центра». См., например: URL: http://www.levada.ru/30–07–2014/otsenka-politiki-rukovodstva-rossii-otnositelno-ukrainy; URL: http://www.levada.ru/12–08–2014/ukrainskii-krizis-deistviya-rukovodstva-ukrainy-i-rossii; URL: http://www.levada.ru/29–08–2014/ukrainskii-krizis-vnimanie-uchastie-rossii-budushchee; URL: http://www.levada.ru/28–08–2014/sanktsii-otsenki-i-ozhidaniya; URL: http://www.levada.ru/02–09–2014/prisoedinenie-kryma-k-rossii; URL: http://www.levada.ru/25–11–2014/sobytiya-na-vostoke-ukrainy-vybory-v-dnr-i-lnr-peremirie; URL: http://www.levada.ru/27–11–2014/voennyi-konflikt-na-vostoke-ukrainy; URL: http://www.levada.ru/10–12–2014/rossiiskaya-politika-v-otnoshenii-kryma; URL: http://www.levada.ru/30–12–2014/maidan-krym-sanktsii.

56

Пипия К. Российско-украинские отношения, февраль 2020. URL: https://www.levada.ru/2020/02/13/rossijsko-ukrainskie-otnosheniya‐7/.

57

См., например: Методы и технологии деятельности зарубежных и российских исследовательских центров, а также исследовательских структур и вузов, получающих финансирование из зарубежных источников: анализ и обобщение: доклад РИСИ. Февраль 2014. URL: http://www.saveras.ru/wp-content/uploads/2014/03/doklad-smolin.pdf/.

58

«Условно», потому что по своему составу, механизмам формирования, параметрам и идеологическим или ценностным установкам он принципиально отличается от middle class западных стран, завершивших процесс модернизации.

59

Наиболее ярким примером реакции современного общества на агрессию традиционалистских (традиционализирующихся, имитирующих традиционализм) групп могут быть совсем недавние марши против терроризма в Париже, в Берлине и других городах после нападения исламских радикалов на редакцию «Шарли Эбдо». Примечателен разброс в этом плане реакций в России различных акторов: от Р. Кадырова и до М. Ходорковского, от двусмысленности заявлений и жестов официоза до открытых выражений фобий в неофициальных передачах по телевидению и в интернете, а также организации показанных «всенародных манифестаций протеста», как это было в Грозном 19 января 2015 года.

60

Только одно это обстоятельство говорит о том, насколько лабильна содержательная расстановка фигур в поле массового сознания, или, по-другому, насколько малозначимы для практической жизни россиян, не несущих никакой ответственности за внешнюю политику, эти комбинации «дружественных» или «враждебных» стран. Единственное их назначение – конъюнктурная поддержка легенды власти.

61

Общественное мнение – 2019. М.: Левада-Центр, 2019. С. 151–152. Табл. 22.10–22.11.

62

О социальных функциях «врага» см.: Гудков Л. Д. Идеологема «врага»: «Враги» как массовый синдром и механизм социокультурной интеграции // Образ врага: сб. / сост. Л. Д. Гудков. М.: ОГИ, 2005. С. 7–79.

63

Гудков Л. Д. Комплекс «жертвы». Особенности восприятия россиянами себя как этнонациональной общности // Мониторинг общественного мнения. 1999. № 3. С. 46–64. Представление о России как о «коллективном мы» в точности повторяет структуру отношения советского человека к самому себе в частной жизни: как к существу, зависимому от внешних обстоятельств, подчиненному другим, главным образом – начальству, вынуждающему его иногда делать вещи, которые он сам бы «делать не стал», но вынужден делать в силу разных причин (комплекса заложничества, ответственности за близких и т. п.). Такова проекция зависимости, проявляемая, например, в ситуации чеченской войны, обеспечивающая разгрузку от моральной ответственности и чувства вины, тем более – стыда.

64

См. динамику мнений украинцев и россиян, фиксируемых в ходе параллельно проводимых опросов КМИС и «Левада-Центра»: URL: https://www.levada.ru/2021/03/03/rossijsko-ukrainskie-otnosheniya‐9/.

65

URL: https://www.levada.ru/2019/04/01/prisoedinenie-kryma/.

66

Именно поэтому так важен и продуктивен был тезис российской пропаганды о том, что на Майдане верх взяли сторонники и «боевики» крайне националистического и радикального «Правого сектора», «Свободы», «бандеровцы», «фашисты» и т. п. Ключевое слово здесь – «фашисты», активирующее весь вокабуляр Второй мировой войны, память о гибели миллионов людей, страданиях и разрушениях, связанных с ним. Одно только это разрывает всякие связи между русскими и украинцами, возможности идентификации, эмпатии и понимания, не говоря уже о сочувствии, солидарности, взаимных интересах освобождения от коррумпированных авторитарных режимов и становления правового и демократического государства, в котором становятся недопустимыми практики ущемления прав человека, произвол власти и плутократия.

67

Левада называл их «заместителями элит» или назначенными быть «элитой». См.: Гудков Л. Д., Дубин Б. В., Левада Ю. А. Проблема элиты в современной России. М.: Фонд «Либеральная миссия», 2007.

68

Перед этим речь шла о планах Америки: «напасть, захватить, посеять раздор между людьми в России», «добиться исчезновения России с карты, с лица земли», «подорвать экономику», «истребить нацию со стороны молодежи, внедрение американских фильмов, однополые браки, разврат, нас ослабить», «война», «мировое господство, «нами командовать», «превратить нас в колонию», «контроль над людьми», действия, «направленные к полнейшей деградации населения России», «затем, чтобы владеть. Им нужна власть, им нужны деньги», «чтобы распоряжаться, продавать, зарабатывать», «мировое господство», «чтобы Сибирь стала американской территорией. И чтобы был такой президент, как на Украине» и т. д.

69

Впервые опубликовано: Вестник общественного мнения. 2018. № 1–2. С. 81–123.

70

Пик всеобщего патриотического воодушевления пришелся на апрель – май 2014 года, когда воедино слились торжества по случаю присоединения Крыма с празднованием Дня Победы 9 мая, военные парады в Москве и Севастополе. Агрессивность по отношению к Украине и западным странам («Победили в 1945-м, победим и сейчас», «Можем повторить») были компонентами и условиями этой мобилизации, но ее цель заключалась в дискредитации оппозиции и тем самым нейтрализации или стерилизации широко распространенного недовольства населения. Основным средством этого были разнообразные формы демонстрации единства россиян и поддержки действующего режима.

71

Левада Ю. А. «Человек обыкновенный» в двух состояниях // Левада Ю. А. Ищем человека: социологические очерки, 2000–2005. М.: Новое изд-во, 2006. С. 364–379; Его же. Перспективы человека: предпосылки понимания // Там же. С. 275–276; Его же. О построении модели репродуктивной системы (проблемы категориального аппарата») // Его же. Время перемен: предмет и позиция исследователя. М.: НЛО, 2016. С. 254–264; Его же. К проблеме изменения социального пространства-времени в процессе урбанизации // Там же. С. 243–253.

72

Институциональному развалу советской тоталитарной системы предшествовал длительный период эрозии и размывания, умирания идеологии «классовой борьбы», «противостояния двух мировых систем», режима закрытого общества – «осажденной крепости», требовавших постоянной готовности к защите отечества. Бесславное завершение десятилетней Афганской войны (в действительности – поражение супердержавы), экономический крах социализма, полная дискредитация партийной номенклатуры и тому подобные процессы парализовали ресурсы тоталитарной организации общества. Ход горбачевской перестройки казался концом существования «мобилизационного общества» (Гудков Л. Д., Дубин Б. В. Конец харизматической эпохи // Свободная мысль. 1993. № 5. С. 32–44; Gudkov L., Dubin B. The End of the Charismatic Epoch: The Press and Changes in Society’s System of Values // Sociological research. Armonk, NY, 1994. Vol. 33. № 2. P. 23–41; Gudkow L. Das Ende der Mobilmachungsgesellschaft und die Politische Kultur ins Russland // Kommune. Frankfurt a.M., 1994. № 12. S. 29–44). Позже стало понятным, что идеологическая (тоталитарная) мобилизация – не единственный вид быстрой массовой консолидации, что есть разные механизмы мобилизации, в том числе негативной, ставшей типичной для периода постсоветской трансформации. Самым значительным проявлением подобных процессов следует считать возмущенную реакцию на «монетизацию льгот» (Левада Ю. А. Восстание слабых. О значении волны социального протеста в 2005 году // Левада Ю. А. Ищем человека… C. 129–139). Несколько иными по форме, но по сути такими же «выступлениями слабых» оказались и массовые протесты 2011–2013 годов, не говоря уже о последующих антипутинских демонстрациях в крупных городах, организатором которых был А. Навальный.

73

Общественное мнение – 2017. М.: Левада-Центр, 2018. С. 190.

74

Доля бедного населения (то есть тех, чьи денежные доходы были ниже их субъективных представлений о «бедности») в последние 10 лет не меняется, составляя примерно 30 % взрослого населения. Однако лишь 3 % опрошенных за последние год-два заявляли: «Нам не хватает денег даже на питание»; 16 % отвечали: «На еду хватает, но на одежду уже нет». Основная масса респондентов (53 %) терпит, поскольку деньги на неотложные или текущие нужды (на еду и одежду) у них есть, однако, уже товары повседневного бытового назначения, такие как телевизор, холодильник или стиральная машина, оказываются труднодоступными для абсолютного большинства, необходимость заменить старую или вышедшую из строя бытовую технику новой составляет определенную проблему для этой категории населения. Это несложно понять, поскольку средний месячный семейный доход, согласно данным декабрьского опроса 2017 года, насчитывал 41,2 тысячи рублей (при двух работающих). Если учесть, что не все работают и не все пенсионеры, то получается, что среднедушевой доход россиян составляет всего 16,5 тысяч рублей. Понятно, что средние показатели скрывают за собой значительную дифференциацию семейных доходов населения.

75

Разработку ИСН и анализ его динамики ведет в «Левада-Центре» М. Д. Красильникова. См.: Общественное мнение – 2017. С. 64. О методологии построения ИСН см.: URL: https://www.levada.ru/obnovlennaya-metodika-izmereniya-indeksa-sotsialnykh-nastroenii-isn/.

76

Зафиксированные в феврале и мае 2018 года снижения (76 и 79 %) укладываются в допустимую стандартную статистическую ошибку.

77

* Последний январский замер 2020 года показывает всплеск надежд на нового премьера М. Мишустина.

78

Примерно так же менялись эти показатели и во время войны с Грузией в 2008 году (тогда позитивные ответы составляли 38 %).

79

Общественное мнение – 2017. С. 45 (раздел «Граждане и власть»).

80

Синдром этого рода возникает в результате постоянного принуждения, результатом которого становится разрушение человеческой личности, распад идентичности. Для этого «надо»: 1. заставить человека заниматься бессмысленной работой; 2. вводить взаимоисключающие правила, нарушения которых неизбежны; 3. достигнуть размывания личной ответственности коллективной; 4. заставить людей делать вид, что они ничего не видят и не слышат; 5. заставить узников поверить в то, что от них ничего не зависит; 6. заставить людей переступить последнюю внутреннюю черту (переход через предельные моральные нормы и запреты). URL: https://royallib.com/book/bettelgeym_bruno/prosveshchennoe_serdtse.html.

81

«Окружающие» респондента люди рассматриваются им в их частном, повседневном состоянии, не соединенными в виртуальное коллективное единство «мы».

82

Соотношение негативных и положительных мнений о собственном моральном самочувствии опрошенных и их характеристиках состояния окружающих в 2016 и 2017 годах равнялось 1.2 и 1.3 против 1.8 и 1.6. Само по себе это обстоятельство давно отмечено специалистами «Левада-Центра»: «положение дел в стране» респондентами всегда оценивается хуже, чем в своей семье. Такие же различия проявляются в характеристиках респондентами экономического положения своей семьи и экономической ситуации в стране в целом или в регионе проживания опрашиваемого. См.: Общественное мнение – 2017. С. 7. Граф. 1.2; С. 23. Граф. 2.1, 2.2, 2.2.1.

83

Динамика показателей (рис. 25.1) легко поддается причинно-следственной интерпретации: всплески негативных ответов всякий раз следуют за острой фазой кризисов, но с некоторой задержкой.

84

В более глубоком понимании такое отношение к действительности является особенностью наследства русского православия, влиянием пришедшего из Византии исихазма. Вера в спасение через покаяние стала причиной подавления и отсутствия институциональных практик систематического, последовательного и методического контроля верующими своих действий, включая духовную сторону существования, незначимость (для всех, кроме монашества) психологического и морального самодисциплинирования и воспитания себя на протяжении всей жизни. «Не согрешишь, не покаешься», или «Не согрешишь, не спасешься», «Пред Богом приятнее грешник с покаянием, нежели праведник с гордостью» (Макарий Оптинский). Такая установка (путь к спасению лежит не через внутреннюю борьбу личности с грехом, а через признание неизбежности греха как условия покаяния и, соответственно, необходимости церкви как условия спасения, а фигуры священника как магического пургенизатора) блокировала перспективу массовой этической рационализации и формирования личности современного типа – рационального и ответственного человека. В более общем плане такие механизмы способствовали консервации сильнейшего разрыва массовой этики и групп, носителей рафинированной культуры и религиозности. Традиция открывала возможность многократно грешить и каяться, снимая тем самым жесткие ограничения для индивидуального совершенствования, «облагораживания», интернализации этического контроля (социализации, совести). Подчинение же церкви государству (и превращение его в «Третий Рим», в гаранта коллективного благочестия, в надзирателя за поведением обывателей) отделило Россию от эволюции западного христианства, обеспечило сакрализацию власти, сознание особости России и необходимости ее изоляции от Европы (См. об этом: Зильберман Д. Б. Православная этика и материя коммунизма. СПб.: Изд-во И. Лимбаха, 2014). Теоретически примерами альтернативного развития могут служить протестантизм во всех его разновидностях или русское старообрядчество, более суровое по своей регулятивной силе, ставшее основой русского капитализма.

85

Левада Ю. А. Человек «обыкновенный» в двух состояниях… С. 373.

86

Недавние события дают нам массу примеров подобного неприятия: массовая реакция («пиарятся!») на действия А. Навального или самовыдвижение К. Собчак кандидатом в президенты, на персональные выступления с протестами (против мусорных свалок, бездействия и безответственности, лжи администрации после пожара в Кемерово) или, в более общем виде, подозрительное отношение к работе НКО и правозащитникам. Любая индивидуально выраженная моральная позиция, если она не ассоциируется с действиями власти, вызывает резкое отторжение. То, что допустимо, нормально в демагогии Жириновского или для Путина, оказывается недопустимым, неприемлемым для обычного человека. Отношение меняется лишь со смертью «выступающего», как бы ценой жизни подкрепляющего ценности своей позиции. Для цинического общества ставки «настоящей правды» запредельно высоки, поэтому злобная или нарочитая буффонада политиков и телепропагандистов воспринимается с обязательным дистанцированием и релятивизмом.

87

«Главный “секрет” работающей демократии заключается в способности граждан сочетать собственные (личные, семейные) обязанности с гражданскими (региональными, общенациональными) – притом как в обычных, так и в чрезвычайных обстоятельствах. Отечественная специфика – и беда – в том, что слишком долго подобное сочетание достигалось преимущественно принудительно, а потому воспринималось населением как зло, которого следует по возможности избегать» (Левада Ю. А. О «большинстве» и «меньшинстве» // Левада Ю. А. Ищем человека… С. 352).

88

«Отграничение “ближнего” круга социальной жизни от “дальнего” отделяет сферу непосредственного влияния или воздействия человека, то есть того, что он способен изменить, от сферы (институтов, организаций, авторитетов), к которым он может лишь приспособиться. Или, иными словами, область его непосредственного личного действия и область его “зрительского” соучастия в процессах и событиях, на которые он влиять не может. (Вне пределов своего профессионального или специализированного, статусного и тому подобного действия любой и каждый человек выступает как “человек обыкновенный” и в “больших” делах принимает участие как “зритель”.) Такое разделение подкрепляется принципиальным отличием информационных источников, которыми человек пользуется: в первом случае это собственный опыт, во втором – все более могущественная масскоммуникативная сеть» (Левада Ю. А. «Человек обыкновенный» в двух состояниях… С. 367).

89

В данном случае слово «отсутствие» представляет собой перенос, проекцию на массовое сознание нормативных или догматических представлений групп, претендующих на статус и функции элиты, навязывающих свое понимание того, как надо было бы думать и вести себя в подобных обстоятельствах людям «массы».

90

См.: Левада Ю. А. «Человек обыкновенный» в двух состояниях… С. 364–379.

91

Таковы тиражируемые версии о планах ЦРУ по разрушению СССР (сговор Горбачева с Рейганом, предательство, продажа Советского Союза), демонизация Березовского, ранние упования на Горбачева или Ельцина, перенесенные затем на Руцкого, Лебедя, позже на Путина. Огромная коллекция подобных предрассудков и мифов собрана В. А. Шнирельманом в его книгах. См., например, его последнюю по времени монографию: Шнирельман В. А. Колено Даново: Эсхатология и антисемитизм в современной России. М.: Изд-во ББИ, 2017.

92

Нет сомнения, что многое сопротивляется признанию этих процессов одичания или варварства еще недавно, казалось бы, атеистического населения. Но если вспомнить ажиотаж вокруг Кашпировского, Чумака, Джуны, популярность телевизионных передач с участием разного рода колдунов, экстрасенсов, ежедневных астрологических прогнозов, миллионные очереди к привозным «мощам» и «поясам Богородицы», многолетнюю работу православных телеканалов, «Территорию заблуждения» Прокопенко, передачи о разных таинственных явлениях, пришельцах, НЛО, геомагнитном оружии, «памяти воды», генетическом или психологическом зомбировании в геополитических целях и прочей вульгаризованной мистике, «Гибель империи» Шевкунова или «Анатомию протеста» на НТВ и тому подобную продукцию, ежедневно поступающую к зрителю, то все это выглядит уже не столь странным, как на первый взгляд.

93

См.: Наст. изд. Т. 1. С. 675–676. Табл. 74.2–75.2.

94

Само действие скорбного поминания 22 июня (минута молчания или соответствующие эквиваленты: опускание демонстрантов на колено, склонение знамен и т. п.) – изобретения довольно позднего времени, даже в 1980–1990-е годы этого не было. Они, как и другие кремлевские церемониалы и как бы лейб-гвардейские «потешные» мундиры, стали появляться вместе с Путиным. Поэтому движение «Бессмертный полк», рожденное «снизу», из массовой потребности в трансцендентном, очень быстро было перехвачено властями и превращено в пропагандистское действо.

95

В логике анализа Л. Седова, смерть в России – это «абсолютный проигрыш» индивида, никакой идеи спасения, потустороннего вознаграждения и тому подобного здесь нет (См.: Седов Л. А. Типология культур по критерию отношения к смерти // Синтаксис. Париж, 1989. № 26. С. 159–192). В существование жизни после смерти, Царства Небесного в 1991 году верили 29–31 %, в 2017 – 45–47 % (со всей определенностью – лишь 20 %). См. также: Общественное мнение – 2017. С. 146. Табл. 16.23.

96

Молодые люди на фокус-группах в «Левада-Центре» о «Бессмертном полку», параде 9 мая повторяют самые общие слова, которые слышат по телевидению. Они говорят, что это нужно для переживания «связи с предками», «памяти поколений» и т. п. Другими словами, если в культуре шестидесятников память о войне, как считается, была условием внутренней моральной работы, предшественником десталинизации и поиском выхода из тоталитаризма, то сегодня память о войне играет совершенно другую роль – суррогата трансцендентности, восполнения символических или ценностных дефицитов. Вся военная (лейтенантская) проза, кино и публицистика советского времени строились на сопоставлении себя в настоящем (то есть готовых к всякого рода сделкам со своей совестью) с экзистенциальным опытом военного поколения, которое, в соответствии со стереотипами того времени, было готово жертвовать собой ради спасения страны, без колебаний, расчетов и каких-либо компромиссов. Сегодня тематика «войны» – это разработка оснований общественной солидарности с властью, легитимация режима Путина.

97

Советский тоталитаризм в этом плане отличался от перечисленных выше, поскольку подавал себя как итог развития всемирной истории, всего человечества. Его архаизм был более сложного рода и существенно менялся на разных этапах эволюции режима – от идеологической утопии (архаического представления об обществе равных) до консервативной идеи реставрации империи в виде соцлагеря.

98

В этом плане частые разговоры: что первично – пропаганда или движение снизу, запросы самого народа, массы – бессмысленны; процессы такого рода всегда представляют собой социальное взаимодействие разных сил и определенной кризисной ситуации.

99

Такое положение дел в какой-то мере является непреднамеренным результатом самой идеологической политики Кремля: навязывание консервативных взглядов, идеологии традиционализма (или даже возрождение архаики и явного обскурантизма) парализует интеллектуальные возможности населения, его способности к отстаиванию своих прав, сопротивлению административному произволу, рационализации ситуации и предвидению, возможности расчета и планированию своего будущего, что, в свою очередь, активирует архаические пласты культуры.

100

За последние 5 лет в России число дел по «экстремизму» выросло в 3 раза URL: https://www.gazeta.ru/politics/2016/05/04_a_8211929.shtml. Большая часть из них – дела против людей, перепостивших нежелательные, с точки зрения прокуратуры, материалы.

101

Здесь напрашивается параллель с «религиозным возрождением» – экспансией государственного православия, расширения влияния РПЦ при поддержке режима, и характер его принятия обществом: распространение обрядоверия, поверхностной религиозности, дополняющей более глубокий массовый цинизм, в том числе направленный на самих верующих или священнослужителей.

102

Представитель Минюста на суде, в котором рассматривалось дело о внесении «Левада-Центра» в реестр «иностранных агентов», на выступление нашего адвоката, указавшего, что действия Минюста (в его претензиях к работе Центра) нарушают основополагающие статьи Конституции РФ (такие как свобода слова, распространение информации и т. п.), заявила: «Государство имеет право ограничивать конституционные права граждан; вы (юристы “Левада-Центра”) неправильно воспринимаете статьи закона. Только “мы” (Минюст, прокуратура, то есть государственные служащие) можем правильно понимать нормы законов и адекватно их интерпретировать».

103

Итоговый вариант отчета этих исследований см.: Ворожейкина Т. Е., Гудков Л. Д., Зоркая Н. А., Овакимян А. Г. Мониторинг отношения российского населения к судебной реформе и судебной системе // Вестник общественного мнения. 2014. № 3–4. С. 13–69.

104

Как сообщали выступающие на Гайдаровском экономическом форуме в январе 2018 года, в 1998 году государство контролировало 26–27 % всех финансовых активов России, сегодня – 71 %. Хотя формально государству принадлежит гораздо меньшая доля активов (разные источники называют разные цифры от 11 до 29 %, в докладе ЦСР – 46 %), в действительности оно контролирует основной объем экономической деятельности. Всерьез нельзя считать «Лукойл», «Мечел» или аналогичную крупную компанию «частной» – ни один их шаг невозможен без согласования с Администрацией президента или его окружением.

105

См.: URL: https://www.levada.ru/2018/06/14/druzya-i-vragi-rossii‐3/.

106

Об этом свидетельствует и заметный рост консервативных и традиционалистских (мачистских) установок в сфере сексуальных или семейных отношений. См.: Кочергина Е. В. Как общество реагирует на неотрадиционалистскую политику государства // Вестник общественного мнения. 2017. № 1–2. С. 141–150.

107

В 2017 году за «экстремизм» были осуждены 1225 человек, но только в 24 случаях в опубликованных текстах судебных решений были указаны конкретные основания осуждения по этой статье, другими словами, вынесение обвинительного приговора носит произвольный и бездоказательный характер (URL: https://www.novayagazeta.ru/articles/ 2018/06/29/76970-stydno-skazat?utm_source=push).

108

Такие выводы сделаны им в выступлениях на семинаре КГИ в декабре 2017 года и в «Мемориале» в начале февраля 2018 года, а также в статье: Левинсон А. Г. Заметки о бюрократии в социальной структуре современного российского общества // Вестник общественного мнения. 2017. № 3–4. С. 48–73.

109

«Общество» в социологическом смысле определяется как система устойчивых социальных отношений, основанных на взаимных интересах и солидарности (без оси «господство – подчинение»). В нашем случае «общество» возникает внутри государства, применительно к отношениям господства, но не включает их в свой собственный состав.

110

URL: https://www.levada.ru/2018/06/14/druzya-i-vragi-rossii‐3/.

111

Нерешенные территориальные проблемы кандидатов в эти организации блокируют вступление в них. Еще раньше, при Ельцине, такая тактика была опробована в Молдавии, расколотой на территории, управляемые Кишиневом, и зависимое от России Приднестровье.

112

Статья 2016 года.

113

Левада Ю. А. «Человек обыкновенный» в двух состояниях… С. 9–19.

114

Гудков Л. Д. Механизмы кризисной мобилизации // Контрапункт. 2016. № 5. Сент. С. 1–14. URL: http://www.counter-point.org/gudkov_5/.

115

См. главы «После Крыма: патриотическая мобилизация и ее следствия» и «Структура и функции российского антиамериканизма» (Наст. изд. Т. 1. С. 157–243; 285–357).

116

URL: https://www.levada.ru/2021/05/18/prezidentskie-elektoralnye-rejtingi/.

117

См. динамику Индекса социальных настроений на сайте «Левада-Центра»: URL: http://www.levada.ru/indeksy.

118

О своем «плохом отношении» к США и ЕС в ноябре 2014 года заявили 73 и 63 % опрошенных россиян, это максимум выражения антиамериканизма за все годы наблюдений (характерно, что к Украине, как в свое время к Грузии, отрицательные установки выражены несколько слабее – 60 %, они – «марионетки США», и пропагандой не рассматриваются как самостоятельные субъекты действия).

119

Более ранний разбор функций антиамериканизма и функций врага в легитимации власти см. в кн.: Гудков Л. Д. Негативная идентичность. М.: НЛО, 2004. С. 496–650.

120

С этой оценкой была согласна и сама кремлевская администрация, если судить по первым заявлениям высших должностных лиц.

121

Индекс одобрения деятельности Путина (разница позитивных и негативных оценок) упал с 78 % (сентябрь 2008 года, пик поддержки) до 24 % (ноябрь 2013 года, минимум за весь период измерений).

122

Начиная с 1992 года россияне (80–84 %) в исследованиях общественного мнения раз за разом заявляли, что Крым должен быть возвращен в состав России, и вот, наконец, это произошло.

123

Явный перелом в отношении к российскому режиму произошел после сбитого малазийского «Боинга». Как бы ни колебались руководители европейских государств, не желающие втягиваться в длительную конфронтацию с Россией, общественное мнение в их странах, потрясенное не только самой катастрофой, но и наглостью, глупостью и лживостью позиции российского правительства, возмущенное этим, вынудило пойти на демонстративные шаги – признать виновной Россию за аннексию части украинской территории, нарушение суверенитета другой страны, провоцирование конфликтов, участие российских войск и тяжелой военной техники в боях в Донбассе.

124

Западные аналитики, изумленные таким эффектом влияния телевидения, постоянно спрашивают: как так могло случиться, что русский народ, прошедший через идеологическую обработку коммунистического аппарата, ясно понимающий цену демагогии официальных лиц и государственной пропаганды, так легко купился на нынешнюю дезинформацию? Ответ может быть только один: пропаганда никого не может убедить, если только люди сами не хотят быть убежденными.

125

То же самое касается и выступлений наблюдателей ОБСЕ. Вслед за российским телевидением большинство опрошенных (58 %) согласны с тем, что они освещают события в Украине «предвзято, отражая только точку зрения украинских властей и игнорируя мнение населения юго-восточных регионов Украины», как «объективные и беспристрастные» их мнения расценивают лишь 19 % населения.

126

Отношение россиян к украинцам в последние месяцы приобрело отчетливо неприязненный, если не сказать враждебный характер. Отношение украинцев к русским – заметно более благоприятное и позитивное.

127

Выступления донецких «наблюдателей», «видевших своими глазами» преследование лайнера украинским штурмовиком, подтвержденные заявлениями российского Генштаба, лишь укрепляли сложившиеся негативные установки по отношению к украинцам и предубеждения против любой иной версии и информации, исходящей от оппонентов. В ходу какое-то время были, например, такие версии: «Боинг» сбит по ошибке, поскольку целью украинцев якобы был самолет, на котором летел Путин; малайзийский самолет сбит по наводке американцев; это была намеренная провокация украинских спецслужб, которые хотели таким образом дискредитировать Россию в глазах мировой общественности; на борту самолета произошел теракт и т. п.

128

Глупость – в том смысле, в каком с этим словом играл Эразм Роттердамский и следовавшие за ним авторы.

129

Помимо нервной реакции бизнеса на санкции, выразившейся в резком усилении оттока капитала из страны, беспокойство проявил городской средний класс. Крупные города, особенно такие мегаполисы, как Москва или С.‐ Петербург, живут главным образом за счет импорта потребительских товаров, в первую очередь – продовольствия, цены на которое резко выросли. Бедная провинция (а это две трети населения) потребляет преимущественно отечественную продукцию и не так сильно зависит колебаний цен и импорта. В целом же, лишь четверть опрошенных признала, что санкции могут создать проблемы для них самих и жизни их семьи.

130

Впервые опубликовано: Вестник общественного мнения. 2015. № 3–4. С. 15–44.

131

«Все эти проблемы возникли уже в самом начале 1920-х годов, и именно они были главными во всех политических спорах десятилетия» (Левада Ю. А. Сталинские альтернативы // Осмыслить культ Сталина. М.: Прогресс, 1989. С. 452).

132

Гудков Л. Д. Отношение к США в России и проблема антиамериканизма // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 2002. № 2. С. 32–48 (пер. на нем.: Gudkov L. «Ich hasse, also bin ich». Zur Funktion der Amerika-Bilder und des Antiamerikanismus in Russland // Osteuropa. 2002. № 8. S. 997–1014). О различных версиях антиамериканизма см.: Дубин Б. В. Антиамериканизм в европейской культуре после Второй мировой войны // Мониторинг общественного мнения. 2002. № 3. С. 44–50 (URL: http://polit.ru/article/2002/05/22/479400/); а также материалы конференции по антиамериканизму (Неаполь, апрель 2002 года): L’antiamericanismo in Italia e in Europa nel secondo dopoguerra / A cura di P. Graveri e G. Quagliariello. Napoli: Rubbettino, 2004.

133

Чтобы почувствовать себя полноценными людьми, как говорил М. Жванецкий, «большая беда нужна»: «Сила воли, принципиальность, честность – все у нас есть, но их не проявляем – время еще не пришло… Рано пока… Это ж такие орудия, что из них по воробьям не бьют. <…> А взаимопомощь, а выручка? Все у нас есть! Большая беда нужна. Негде! Что мы чикаемся? Ночевать к себе не пускаем, в драку не лезем. Что это за масштаб?! Другое дело – с этим в разведку бы пошел, а с этим нет! Где проверить, куда идти? Разведка нужна. Обстрел нужен. Сидеть ночью в болоте, без мыла, без ракет – вот где люди проверяются: хорошие – хорошие, плохие – плохие. <…> И доброта у людей есть. Но к раненным в бою. Не на мостовой под “Жигулями”, а в степи под Курганом: там я тебя перевяжу и – к своим на себе. А здесь, где свои, где чужие, куда тащить, – нечетко, размыто. Вот если бы все на мине подорвались, но об этом можно только мечтать!» (Жванецкий М. М. Военная кость. URL: http://odesskiy.com/zhvanetskiy-tom‐2/voennaja-kost.html).

134

Антизападная риторика и конкретно – антиамериканизм вспухали в периоды внутренних кризисов политических режимов в России и СССР, неудач, срывов развития, кризиса тоталитаризма, как это было в середине 1930-х, в конце 1940-х – начале 1950-х годов, во время борьбы с космополитизмом и «низкопоклонством перед Западом» вплоть до смерти Сталина, после кубинского кризиса и новой антиамериканской кампании в начале 1960-х годов и далее до новейшего времени, фазы «нового флирта с Западом» в конце 1980-х годов и гайдаровских реформ вплоть до нового обострения в ситуации ослабления путинского авторитаризма в 2011–2012 годах. См.: Gudkov L. La retorica del “nemico” nell’ arte e nella litteratura totalitarie sovietiche // I viaggi di Erodoto: Trimestrale di cultura storica. Ottobre 2000 – marzo 2001. Anno XV. № 43–44. P. 30–39; Образ врага: сб. М.: ОГИ, 2005. С. 7–80; Гудкова В. В. «Многих этим воздухом и просквозило…»: антиамериканские мотивы в советской драматургии (1946–1954) // Новое литературное обозрение. 2009. № 1 (95). С. 187–216.

135

Чтобы представить себе масштабы заимствования американских технологий (о чем общественное мнение давным-давно забыло) приведу большую цитату из работы одного историка: «В апреле 1929 г. фирма Albert Kahn Inc., расположенная в Детройте, получила заказ от советского правительства на проектирование Сталинградского тракторного (танкового) завода. Переговоры велись через советскую фирму Амторг, неофициальное торговое представительство СССР (а также разведывательный центр). В тот момент между СССР и США не существовало дипломатических отношений. США были главным врагом СССР. Заводы, которые должен был проектировать Кан, были по существу военными. Ситуация выглядела тогда очень двусмысленно. В условиях экономического кризиса Кан был остро заинтересован в заказах из СССР, но также был заинтересован в максимальной конфиденциальности своего сотрудничества с советскими партнерами. Фирма Кана спроектировала между 1929 и 1932 гг. 521 (по другим данным – 571) объект. Это в первую очередь тракторные (то есть танковые) заводы в Сталинграде, Челябинске, Харькове; автомобильные заводы в Челябинске, Москве, Сталинграде, Нижнем Новгороде, Самаре; кузнечные цеха в Челябинске, Днепропетровске, Харькове, Коломне, Люберцах, Магнитогорске, Нижнем Тагиле, Сталинграде; станкостроительные заводы в Калуге, Новосибирске, Верхней Салде; прокатный стан в Москве, литейные заводы в Челябинске, Днепропетровске, Харькове, Коломне, Люберцах, Магнитогорске, Сормово, и Сталинграде; механические цеха в Челябинске, Люберцах, Подольске, Сталинграде, Свердловске; сталелитейные цеха и прокатные станы в Каменском (с 1936 г. Днепродзержинск), Коломне, Кузнецке, Магнитогорске, Нижнем Тагиле, Верхнем Тагиле, Сормово; Ленинградский алюминиевый завод; Уральскую асбестовую фабрику и многие другие. <…> Кан спроектировал (и, скорее всего, оснастил оборудованием) значительную часть объектов первой и последующих пятилеток. <…> Реализация подобных программ предполагала резкое снижение уровня жизни населения СССР и преимущественное использование принудительно труда, о чем Кан, в отличие от Эрнста Мая и его коллег, не мог не знать. <…> Конструкции для Сталинградского тракторного завода были изготовлены в США, перевезены в СССР и смонтированы в течение шести месяцев. Следующим заказом стал проект гигантского Челябинского тракторного завода. В феврале 1930 г. был подписан договор с фирмой Кана, которая становилась главным консультантом советского правительства по промышленному строительству. Кану был предложен пакет заказов на строительство промышленных предприятий стоимостью в два миллиарда долларов. Эта сумма эквивалентна приблизительно 220 миллиардам долларов в 2004 г. Бюро Кана, существовавшее до 1932 г., носило русское название “Госпроектстрой”. В нем работало 25 американских и около 2.5 тысяч советских сотрудников. В то время это было самое большое архитектурное бюро мира. Через “Госпроектстрой” прошло, в общем, около 4 тысяч советских архитекторов, инженеров и техников» (Хмельницкий Д. С. Немецкий архитектор в сталинском СССР // Вольтерс Р. Специалист в Сибири. Новосибирск: Свиньин и сыновья, 2014. С. 17–22).

136

Поскольку деятельность власти не подлежит оценке со стороны общества, она лишена практических критериев, то есть воспринимается общественным мнением исключительно в символическом плане – на международной арене. Так, наибольшие успехи, которые общественное мнение записывает за Путиным, это не решение практических проблем в экономике, социальной политике, борьбе с коррупцией или преступностью, терроризмом, достижение социальной справедливости, а сфера внешней политики – восстановление авторитета России в мире (См.: Общественное мнение – 2014.. М.: Левада-Центр, 2014. С. 89. Табл. 9.2.9).

137

Из материалов фокус-групп, проведенных в «Левада-Центре» 28 января 2015 года: «Я с детства, с детского сада знала, что Америка враждебна нам и хочет вредить». Это «с детства» можно было бы принять как безличный речевой штамп или устоявшийся оборот, но такая трактовка была бы исследовательской ошибкой. Респондент (женщина 55 лет) совершенно точно указывает на момент социализационного импритинга, фиксации коллективного стереотипа, транслируемого в аффективных формах по всем институциональным каналам в тот период (середина 1960-х годов или несколько позже).

138

Февраль 2015 года, модератор А. Левинсон.

139

Он несколько снижается он лишь в период массовых протестов 2012–2013 годов.

140

Враг должен стать воплощением метафизического зла, «врагом всех» народов, а не только русских, России.

141

В 2015 году протестные настроения находятся на самом низком уровне, критика власти, обвинения ее в коррупции и злоупотреблениях заметно ослабли, причинная связь между инфляцией, сокращением доходов населения практически разорвана. Опросы фиксируют крайне редкую ситуацию для патерналистского сознания: расхождения между одобрением власти и потребительским пессимизмом. URL: http://www.levada.ru/2015/07/07/protestnyj-potentsial-i-vospriyatie-vlasti/; URL: http://www.levada.ru/2015/09/15/protestnyj-potentsial-avgust‐2015/.

142

Как показывают материалы фокус-групп, события в Украине в этом контексте воспринимаются как иллюстрация враждебных действий США, вызвавших Майдан, подбивающих новое украинское руководство противится политике России.

143

Продолжение этих измерений см. URL: https://www.levada.ru/ 2018/08/02/sotsiologi-zafiksirovali-nailuchshee-otnoshenie-rossiyan– k-ssha-i-es-so-vremen-anneksii-kryma/ URL: https://www.levada.ru/2021 /04/07/otnoshenie-k-ssha-i-slova-bajdena-o-putine/.

144

Согласно тогдашней версии российского МИДа, развал Югославии и этнические конфликты на ее территории были спровоцированы США. Авторство приписывается Ю. Квицинскому, бывшему замминистра и послу, позднее – депутату ГД от КПРФ.

145

Общественное мнение, 2009. М.: Левада-Центр, 2009. С. 158–159. Табл. 18.36, 18.39.

146

Лозунги протестного движения разделялись значительной частью населения (на пике протестов их поддерживала примерно половина населения – от 45 до 55 %, преимущественно жители мегаполисов, но не только, как показывают эти цифры), поэтому некоторое время усилия кремлевских агитаторов не достигали своей цели. И только тогда, когда путинские политтехнологи и пропагандисты связали воедино «либерализм», права человека, веротерпимость, демократию с педофилией и гомосексуальной тематикой, а критику коррупции в верхних эшелонах власти, бесправие граждан, фальсификации на выборах и тому подобное – с однополыми браками, злоупотреблениями в отношении приемных детей в США, деградацией христианской морали в Европе, только тогда антизападная, антиамериканская пропаганда стала по-настоящему действенной.

147

Но задет и более глубокий уровень коллективных представлений: травма вызвана переживаниями различных обстоятельств того, что российское общество оказывается несостоятельным в осознании своего прошлого, а именно: неспособностью признать коммунистическую систему, советскую власть – преступной, виновной в античеловеческой практике массового уничтожения своего населения, равно как и граждан других государств. Признание ответственности советского государства равносильно полной утрате коллективной идентичности россиян. Именно такого рода раздвоенность (признание преступности массовых репрессий и хронического насилия в повседневной жизни, бедности и одновременно – величия государства) оказывается основной причиной массовой фрустрации.

148

Если в апреле 1999 года 44 % опрошенных называли отношения между Россией и США «дружественными» плюс еще 2 % – «союзническими» (27 % опрошенных считали их хоть и «недружественными, но и не враждебными», «враждебными» – всего 5 %), то начиная с июня 2001 года под влиянием официоза мнения начали меняться: возникла неопределенность и недоумение из-за смены политического курса (опросы зафиксировали резкий рост тех, кто затрудняется с ответом, то есть не может как-то определить тон этих отношений – вариант «затрудняюсь ответить» выбрало наибольшее число респондентов – 43 %), а затем число позитивных высказываний начало постепенно сокращаться.

149

При этом, конечно, не принимается во внимание, точнее – отрицается само волеизъявление граждан других стран, они здесь не в счет, они лишены собственной значимости и дееспособности, на них распространяются те же самые механизмы дисквалификации (пассивного и обесцененного) «большинства», которые определяют отношения власти и подданных в самой России. См.: Гудков Л. Д. Человек в неморальном пространстве // Наст. изд. Т. 1. С. 461–621.

150

Публичное отношение при Ельцине к американским советникам в первой половине 1990-х годов напоминало отношение к американским специалистам в конце 1920 – начале 1930-х годов, но затем (уже при Путине) сменилось на резко негативное.

151

Сам список этих определений, полученный в ходе ответов на «открытые вопросы» (то есть без готовых подсказок со стороны интервьюера), внутренне структурирован по трем осям: модерность – традиционализм, господство – подчинение, социальная дистанция: «свои» – «чужие». Стандартное описание представителей развитых стран включает в первую очередь такие характеристики, как рациональный, культурный, энергичный, свободолюбивый, с чувством собственного достоинством, но чужой, в отличие от образов народов, близких к русским, которые описывались в категориях скорее гемайншафтных качеств. Методические плюсы такой процедуры состоят в том, что, несмотря на ее громоздкость, она позволяет выявить латентные (чаще негативные) значения этнических стереотипов, которые в прямых вопросах могут скрываться по соображениям приличия, политкорректности и т. п.

152

Подробнее об этом см.: Гудков Л. Д. Ресентиментный национализм // Наст. изд. Т. 1. С. 41–156. Отношение россиян к украинцам в последние месяцы приобрело отчетливо неприязненный, если не сказать, враждебный характер. Отношение украинцев к русским – заметно более благоприятное и позитивное, хотя и оно быстро меняется на негативное. URL: http://www.levada.ru/2015/06/22/rossijsko-ukrainskie-otnosheniya-v-zerkale-obshhestvennogo-mneniya/; URL: http://www.levada.ru/2015/08/31/vospriyatie-sobytij-na-vostoke-ukrainy-i-sanktsij/; URL: https://www.levada.ru/2021/04/15/ukraina-i-donbass/.

153

Такого рода стандартные аргументы привлекались всякий раз для объяснения массовых волнений и восстаний против правящих под контролем Москвы коммунистических диктаторских режимов: в июне 1953 года в Берлине, в 1956 году – в Венгрии, во время многократных выступлений рабочих в Польше – в 1970-х годах, «Пражской весны», по отношению к польской «Солидарности», предшествующим вторжению в Афганистан событиям в этой стране и т. п. Любые общественные процессы, вызывающие открытые конфликты различных сил, в Африке, на Ближнем Востоке и других местах всякий раз коммунистическая пропаганда трактовала как происки западных стран, враждебных СССР сил. Даже весной 1991 года тогдашний руководитель КГБ СССР В. Крючков заявлял, что перестройка – это заговор разведок западных стран, ЦРУ против коммунистического государства. Важно, что любые такие версии снимают вопрос о спонтанности общественных движений, о социальных и политических проблемах и причинах, породивших такого рода выступления.

154

Акцент делается именно на агрессивности и лицемерности США. «США постоянно оказывают давление на Россию, заставляя ее делать то, что они хотят» – так думали 71 % опрошенных россиян (таков средний показатель ответов, полученных за последние 7 лет), напротив, «США с уважением относятся к России» – полагают, опять же в среднем, лишь 15 % (июль 2008 —сентябрь 2013 года). 88 % уверены в том, что «США, страны Запада ведут против России информационную войну», не согласны с этим утверждением всего 4 % (октябрь 2014 года).

155

Исключением был острый, хотя и недолгий кризис осенью 2015 года, но с ним правительство довольно быстро справилось. См. раздел «Индикаторы» на сайте «Левада-Центра»: «Оценка положения дел в стране» за два месяца (октябрь 2015 – январь 2016 года) показатель благополучия упал с 64 до 45 % и восстановился, хотя и не полностью, лишь к апрелю 2018 года (60 %). Помимо прочего, здесь сыграли свою роль два обстоятельства: надежды Кремля на изменение отношений России и США после избрания Д. Трампа президентом, с одной стороны, и с другой – общая атмосфера приближающегося чемпионата мира по футболу и резкое снижение агрессивности кремлевской антизападной пропаганды. Администрацией дана установка всячески демонстрировать дружелюбие и мирное отношение россиян к иностранцам. См. Пресс-выпуски «Левада-Центра»: URL: https://www.levada.ru/2018/09/27/pensionnaya-reforma‐4/.

156

Там же.

157

Там же. URL: https://www.levada.ru/2018/10/04/pensionnaya-reforma-perecherknula-krym/print.

158

В основе статьи лежит доклад автора «Trust in the post-soviet Russia» на конференции: «Trust and Distrust in the USSR» (17–18 февраля 2012, School of Slavonic & East European Studies, University College London), организованной профессором Дж. Хоскингом. Опубликована: Вестник общественного мнения. 2012. № 2. С. 8–47.

159

Гудков Л. Д. Социология культуры: научно-аналитический обзор тематического номера «Кельнского журнала по социологии и социальной психологии» // Культурология: Дайджест. М.: ИНИОН, 2012. № 1. С. 40–115.

160

См. его статьи «Проблемы экономической антропологии у К. Маркса»; «Культурный контекст экономического действия»; «Социальные рамки экономического действия» и др.: Левада Ю. А. Статьи по социологии. М.: Изд. Фонда Макартуров, 1993. С. 61–123 (перепечатаны в сборниках работ Ю. А. Левады и воспоминаний о нем, составленных и изданных Т. В. Левада: Памяти Ю. А. Левады. М.: Изд. Е. Карпов, 2010. С. 367–380; Левада Ю. А. Проблема человека: очерки и статьи. М.: Изд. Е. Карпов, 2011. С. 8–28 (все 6 сборников вывешены на сайте «Левада-Центра» в разделе «Книги и отчеты»).

161

Tenbruck F. H. Der Fortschritt der Wissenschaft als Trivialisierungsprozess // Wissenschaftssoziologie. Studien und Materialen. Kölner Zeitschrift fur Soziologie und Sozialpsychologie. Opladen, 1976. S. 18.

162

См.: Левада Ю. А. От мнений – к пониманию. М.: МШПИ, 2000; Его же. Ищем человека…

163

В советское время никаких, а не только что надежных данных об отношении населения к власти или доверии к институтам не было и быть не могло, поскольку сам вопрос такого рода отдавал идеологической крамолой. Практика социологических исследований полностью контролировалась партийными органами и КГБ. О характере доверия мы можем судить по косвенным признакам: тематизации этих напряжений в художественной литературе или кинематографе, по дневникам или воспоминаниям, что лишает их сравнительной значимости. Литература и искусства в силу их специфики могли лишь подчеркивать значимость идеологической нормы «доверия» обывателей к власти или тематизировать культурные и социальные напряжения, возникающие в тоталитарном обществе, но оценивать их силу и функциональную роль в строгом смысле крайне сложно. Тема собственно «доверия» в советском искусстве и литературе никогда не была в центре внимания. В 1920-е – первой половине 1930-х годов проблематика человеческого доверия возникает лишь у писателей и драматургов «второго» плана (А. Афиногенов, Н. Островский), полупризнанных, скорее даже – попутчиков (В. Шкваркин, М. Булгаков, А. Платонов, Ю. Олеша), а затем уходит до конца сталинского периода и хрущевской «оттепели». На первом плане с конца 1920-х годов будут стоять идеологически проверенные сюжеты, связанные с идейной бдительностью, с паранойей тотального недоверия всех ко всем (кроме навязанного и принудительного доверия к руководителям «партии и правительства»), выявлением классовых врагов, разделением на «своих» или «социально близких» и «чужих», «предательством» и т. п. И лишь с началом осмысления опыта репрессий, Второй мировой войны, разложения советской идеологии постепенно в литературе и кино предпринимаются попытки как-то затронуть эту тематику вне идеологических параметров (К. Симонов, П. Нилин, Ю. Трифонов, Ф. Искандер, Ч. Гусейнов, Л. Петрушевская, К. Воробьев, В. Тендряков, В. Арро, В. Быков, В. Астафьев, А. Солженицын и др.). Чаще это связано со стремлением понять природу советской «морали» и корни повседневной жестокости. Но анализ этих аспектов проблемы доверия выходит за рамки данной работы и заслуживает отдельного, самого тщательного исследования.

164

Levada Yu. The Problem of Trust in Russian Public Opinion // Trust and democratic Transition in Post-Communist Europe. Proceedings of The British Academy. 2004. Vol. 123. P. 157–172.

165

Единственным значимым отклонением на протяжении почти 20 лет была смена знака в отношении населения к Ельцину с плюса на минус и последующее восстановление символической значимости позиции президента уже при Путине. В 1990–1992 годах рейтинг Ельцина составлял 65–75 %, то есть столько же, сколько Путин имел в 2000-е годы, но начиная с 1993 года и до своего ухода в 1999 году Ельцин терял доверие населения: уже в 1994 году у него было 16 %, в 1996 году – 22–32 % (электоральная мобилизация на президентских выборах), в 1999 году – 2 %.

166

Специальный анализ, например, семейных отношений свидетельствует, однако, о том, что и внутри семьи воспроизводятся все те же проблемы, что и в «большом сообществе», что и здесь обнаруживается острый дефицит доверия и солидарности, что и семья переживает тяжелые конфликты, связанные с неясностью принципов распределения ресурсов, эрозией авторитета или неупорядоченностью социальных ролей, в особенности между поколениями. О сплоченности и доверии в подобных группах можно говорить только в сравнении с аморфностью и слабостью социального доверия в больших ассоциациях и институциональных структурах. См.: Зоркая Н. А. Проблемы повседневной жизни семьи. «Бедность» как фокус восприятия повседневных проблем // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 2003. № 1 (63). С. 26–38; Зоркая Н. А., Леонова А. С. Семья и воспитание детей: частные изменения или системный сдвиг? // Отечественные записки. 2004. № 3 (18). С. 60–75. URL: http://magazines.russ.ru/oz/2004/3/2004_3_5.html.

167

Само по себе соединение формальных и неформальных структур взаимодействия – одна из самых разработанных тем в социологии (социологии труда, организаций, военной социологии, исследований семьи и т. п.). Для постсоветской социологии эти проблемы интересны лишь тем, что очень часто формальные и неформальные структуры взаимодействия имеют идеологически и культурно разнонаправленный и противоречивый характер, то есть функциональная роль их существенно различается, что заставляет подключать для их интерпретации разный понятийный аппарат, в том числе и теории тоталитаризма.

168

Другие межстрановые исследования, аналогичные указанному, могут расширять и дополнять сам список стран с высоким уровнем доверия, но в целом их результаты повторяют общие закономерности приводимых здесь распределений. См.: European Social Survey (ESS) 1999; 2007 (URL: www.europeansocialsurvey.org); Белянин А. В., Зинченко В. П. Доверие в экономике и общественной жизни. М.: Фонд «Либеральная миссия», 2010. См. также самые последние по времени международные исследования доверия: 2019 Edelman. Trust barometer. Annual Global Report. On-line survey in 27 Markets. 19.10–16.11.2019. 33000+ respondents. Сравнение опроса 2018 и 2019 года показывало снижение индекса доверия. В 2019 году Россия занимала самую нижнюю, 27-ю позицию по уровню доверия среди всех стран, в которых проводился опрос.

169

Появление Японии в этом ряду не кажется чужеродным, поскольку известно, что отношения между централизованным государством и индивидом в Японии опосредованы многообразными промежуточными институциональными структурами. Эти образования могут быть традиционного рода или принадлежать к современному civil society, но во всех случаях – это самоорганизующиеся и самоуправляемые организации, определяющие нормы и правила социального поведения, а стало быть, задающие предвидимый, предсказуемый и надежный порядок взаимодействия.

170

Ср. психологические трудности у людей старшего поколения при освоении новых форм генерализованного взаимодействия, предлагаемых как бы лишь «техническими» посредниками: пластиковыми карточками, автоответчиком или ранее – сложной бытовой техникой: посудомоечной машиной, компьютером, интернетом и т. п.

171

Международный проект ISSP «Доверие», реализованный по общей программе и согласованной анкете в 2007 году консорциумом исследователей из 24 стран. В России опрос был проведен «Аналитическим центром Юрия Левады» (руководитель проекта – Л. А. Хахулина) по общероссийской репрезентативной выборке (N = 1000). Годом позже, в рамках следующего проекта ISSP «Религия», этот же вопрос был повторен. Полученные результаты подтвердили вывод об устойчивости подобных установок и их распределения в странах с аналогичным типом культуры.

172

Newton K. Taking a bet with ourselves. Can we put trust in trust? // WZB Mitteilungen. 2012. März. № 135. S. 6–9.

173

В русском словоупотреблении это значение понятия «общество» (как совокупности отношений, основанных главным образом на солидарности или взаимных интересах) за время советской власти практически стерлось, слившись, с одной стороны, с понятием «население», а с другой – с государством (образовав специфический язык официоза). Идеологическая игра властей и оппонирующих им (иногда) экспертов на разнице этих значений убило исходную семантику самоорганизации и выражения воли людей, противостояния государству как суверенному или автократическому господству. Искусственно воссоздать прежнюю семантику «общества» (не совокупности поданных, а системы отношений, в которых нет господства и подчинения) достаточно трудно, поскольку этого нет в повседневном опыте абсолютного большинства людей. Российское общество не может отделиться от государства, от машины принуждения, монополизировавшей средства насилия. Общество в России, исторически формировавшееся внутри господствующего сословия, крайне медленно эмансипируется от власти (от господства, в повседневности являющегося бюрократической машиной массового управления), в свою очередь, почти неотделимой от частных интересов правящей группировки. И такое положение вещей сохраняется вне зависимости от идеологии, способов прихода к власти или характера легитимации власти. Технология господства в настоящее время сведена к устранению каких-либо возможностей контроля или давления общества на приватизированную власть кланов и группировок, узурпировавших средства насилия и административного управления, а также ресурсы и каналы социальной мобильности. В таком «обществе» нет и не может быть социального доверия людей как друг к другу, так и к власти, которое мы наблюдаем в демократических и правовых странах или странах с традиционным социальным укладом. Индикатором автономности общества от государства может служить отношение к «налогам»: либо индивид сам платит их, сознавая это как более или менее вынужденный, но необходимый и добровольный акт солидарности, либо это происходит автоматически, как вычеты из зарплаты и других доходов, производимые помимо воли самого индивида. В последнем случае это экспроприация (публично не обсуждаемая) доходов населения бесконтрольной властью в свою пользу, своего рода «дань» населения государству, поскольку никакого контроля или даже знания о том, как в дальнейшем распределяются собранные средства, населения не имеет. Политико-правовой принцип «No taxion without presentation» в России неизвестен. Соответственно, по-разному в разных социальных средах воспринимается и оценивается степень социальной дифференциации, величина разрыва между бедными и богатыми. В России сильнейший перепад между крайними доходными группами расценивается как несправедливый, а само богатство и благосостояние вызывает подозрение в криминальности своего происхождения и стойкое недоверие, поскольку в обществе нет средств публичного контроля над источниками его приобретения. На этом в первую очередь работает зависть и ресентимент бедных, становясь одним из факторов общего недоверия в обществе и сознания несправедливости социального порядка.

174

Гудков Л. Д. Комплекс «жертвы». Особенности восприятия россиянами себя как этнонациональной общности // Мониторинг общественного мнения. 1999. № 3. С. 46–64.

175

Ср.: Бондаренко Н. В., Красильникова М. Д., Юдаева К. В. Инновационный и предпринимательский потенциал общества // Вестник общественного мнения: Данные. Анализ. Дискуссии. 2012. Т. 111. № 1. С. 75–99.

176

Сама по себе тема доверия, конечно, гораздо старше: она образует сквозной мотив в сочинениях многих политических философов, начиная, по крайней мере, с Т. Гоббса или Дж. Локка. Предметом их анализа были условия, при которых можно было ожидать возникновения справедливого социально-политического порядка в государстве, основанного на доверии поданных к правителю, соответственно, на моральных отношениях власти и подчинения, принципах всеобщего блага.

177

Fukuyama F. Trust: The Social Virtues and the Creation of Prosperity. NY.: Free, 1995 (рус. пер.: Фукуяма Ф. Доверие: социальные добродетели и путь к процветанию. М.: АСТ, 2006); Sztompka P. Trust: A sociological Theory. Cambridge: Cambridge University Press, 1999; Noteboom B. Trust: forms, foundations, functions, failures and figures. Cheltenham: Edward Elgar, 2002; Luhman N. Vertrauen: Ein Mechanismus der Reduktion sozialer Komplexität. Stuttgart: Enke, 1968; Хоскинг Дж. Почему нам нужна история доверия // Вестник Европы. 2002. № 7–8. URL: http://magazines.russ.ru/vestnik/2002/7/hosking.html.

178

Следует подчеркнуть, что ни в каком случае, даже в самых рационализированных отношениях, например экономических или научных, знание мотивов партнера или последствий взаимодействия с ним не может быть принципиально полным. В этом плане имеет смысл рассматривать «доверие» по аналогии с метафорой, синтезирующей разные смысловые планы в одно семантическое образование, рассматривать его как шарнир, соединяющий регуляторы действия разного уровня, включающий одни системы социальных отношений (институтов, групп) в управление другими социальными императивами или нормами.

179

В самом понятии «социальный капитал», введенном экономистами, нет ничего нового по сравнению с обычными понятиями культуры и ее институционализации, но оно позволяет оперировать с доверием по аналогии с другими видами капитала. Социальный капитал (межличностное доверие) в социально-экономических работах представляет собой новейший функциональный инвариант понятия «культура» или «цивилизация», суженного настолько, что оно становится доступным для операционализации и измерения.

180

О подобном ресурсе блатных в лагере много писал В. Шаламов в «Колымских рассказах», распространяя этику блатных на всю советскую «общую зону». Но, конечно, тема обмана доверия – образец игровой социальной тематизации отношений во многих культурных ситуациях, бесконечно заимствуемый и варьируемый в зависимости от «вводных» характеристик. См. например, комедию П. Мариво «Les fausses confidences» («Ложные признания», 1737), переведенную в России еще П. Катениным как «Обман в пользу любви» (1827), или роман Г. Мелвилла «The Confidence Man: His Masquerade» («Искуситель: его маскарад», 1857).

181

Вопрос, является ли недоверие социологической сущностью особого рода (независимым от доверия социальным феноменом) или это негативное выражение доверия (его отсутствие), остается открытым, требует дальнейшего обсуждения и проработки. Многие исследователи рассматривают недоверие как самостоятельное явление. См., например: Оболонский А. В. Политическое недоверие как позитивный фактор // Вестник Института Кеннана в России. 2012. Вып. 21. С. 7–18. Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо прояснить несколько обстоятельств взаимодействия такого рода: а) можно ли говорить о правовой регуляции «недоверия» (не обязательно о формально правовой, можно иметь в виду и действие норм обычного, некодифицированного права); б) включены ли нормы «недоверия» в процедуры и механизмы первичной социализации в группе, учат ли недоверию как отдельной социальной способности; в) воспроизводятся ли эти нормы недоверия от поколения к поколению без существенных изменений; г) есть ли специальные инстанции или системы контроля, санкций, поощрений, которые позволяют следить за воспроизводством «недоверия», наказывая доверчивых и поощряя недоверчивых. Ответы на эти вопросы не могут быть получены догматически, исходя из тех или иных этических или антропологических постулатов, это предмет эмпирического изучения.

182

На лондонской конференции по доверию в СССР, упомянутой в начале статьи, А. Леденева сделала специальный и очень содержательный доклад об истории советской телефонной спецсвязи, раскрыв диалектику борьбы за ограничение числа ее пользователей (самоизоляцию власти) и за допуск к «вертушке» как символическому средству власти (апроприация власти).

183

Левада Ю. А., Левинсон А. Г. «Похвальное слово» дефициту // Горизонт. 1988. № 10. С. 26–38.

184

Самым очевидным проявлением этого могут служить обычные проезды путинского кортежа по Москве, парализующего городское движение. Это демонстративное поведение первого лица одновременно есть и выражение феодального торжества власти, и ее страха перед населением (принимающего здесь форму рационалистического оправдания необходимых мер безопасности президента). Российская пресса с некоторым злорадством сравнивала два высших государственных церемониала: стремительный проезд Путина в наглухо закрытом, затемненном бронированном «Мерседесе» по абсолютно пустым улицам города («очищенным» от народа) на инаугурацию в Кремль 7 мая 2012 года и близкое по времени, медленное и торжественное следование британской королевы Елизаветы II в старинной карете, сопровождаемой конными гвардейцами, по забитым праздничной толпой улицам Лондона во время «бриллиантового» юбилея ее царствования.

185

Левада Ю. А. Варианты адаптивного поведения // Левада Ю. А. Ищем человека… С. 202–212; Его же. Фактор надежды // Там же. С. 224–232.

186

Гудков Л. Д., Дубин Б. В. Институциональные дефициты как проблема постсоветского общества // Мониторинг общественного мнения. 2003. № 3. С. 33–53.

187

Исследования формирования нового предпринимательства в 1990‐х годах указывали, что основными препятствиями для развития бизнеса были не отсутствие свободного доступа к кредитам или к новым технологиям, даже не административный произвол и коррупция, а дефицит доверия к партнерам по бизнесу, соблюдение договоров, нечестность, необязательность при выполнении условий контрактов и пр. См., например: Общественный договор: социологическое исследование / под ред. Д. Драгунского. М: ИИФ «СПРОС» КонфОП, 2001.

188

Хоскинг Дж. Структуры доверия в последние десятилетия Советского Союза // Неприкосновенный запас. 2007. № 4. С. 59–69; также см.: Его же. Структуры доверия в последние десятилетия Советского Союза. URL: sbiblio.com/biblio/archive/hoking_s/; Hosking G. Trust: Money, Markets, and Society. Chicago, Il: Seagull Books, 2010 (рус. пер. фрагмента этой работы: Хоскинг Дж. Экономика доверия // Неприкосновенный запас. 2010. № 5. С. 127–138; Гудков Л. Д. Общество с ограниченной вменяемостью// Вестник общественного мнения. 2008. № 1. С. 8–32; Его же. Цинизм «непереходного» общества // Там же. 2005. № 2 (76). С. 43–52; Его же. Инерция пассивной адаптации // Pro et Contra. 2011. Т. 15. № 1–2 (51). С. 20–42.

189

Ими могут быть и так называемые питерские (знакомые или сослуживцы В. Путина), ставшие ресурсом для кадровых назначений на ключевые должности в кремлевской администрации в первой половине 2000-х годов) или члены кооператива «Озеро», образующие самый «узкий круг» Путина и его «тайный кабинет», чекистские связи и т. п. Подобные союзы в дальнейшем укрепляются семейными связями – назначением детей влиятельных лиц на высокие позиции в ведущих государственных или контролируемых государством компаниях, банках, корпорациях. См.: Афанасьев М. Н. Клиентелизм и российская государственность. М.: МОНФ, 1997. Российские политологи и политические журналисты стремятся отслеживать подобные связи и назначения детей и родственников высокопоставленных чиновников из близкого круга Путина (карьеры детей Н. Патрушева, С. Иванова, М. Фрадкова и др.), давление на суд, оказываемое ими, или освобождение их от уголовной ответственности за совершенные правонарушения. Этому были посвящены целые серии публикаций в «Новой газете», «Коммерсанте», периодических выпусках «Власть» (издательство «Панорама») и других изданиях, а также на интернет-сайтах. Характерно, что в позднее советское время в среде советской элиты подобных форм не возникало, отношения в номенклатурной среде были очень формальными, ограниченными и пронизанными взаимным недоверием и подозрительностью Брежнева, обеспокоенного возможностями заговоров против него и т. п. См.: Модсли Э., Уайт С. Советская элита от Ленина до Горбачева. Центральный комитет и его члены, 1917–1991 годы. М.: РОССПЭН, 2011. С. 365–369. Приватизация власти и собственности, начавшаяся после краха советской системы, но достигшая полноты лишь при путинском режиме, требовала в условиях слабой легитимности власти формирования особых, чрезвычайных, а значит, выведенных из-под контроля закона доверительных отношений «своих». Такие образования иногда считают разновидностью crony capitalism, характерного для многих азиатских авторитарных и коррумпированных режимов, или даже мафией, как иногда в российской прессе называют эту систему власти. Но подобные определения не могут считаться адекватными – по происхождению и функциям это другие формы организации власти. Кажущаяся архаической, подобная организация руководства страны представляет собой единственно возможную в условиях деградации и разложения прежней институциональной системы форму адаптации бесконтрольной власти к меняющимся условиям.

190

Newton K., Zmerli S. Three forms of Trust and their Association // European Political Science Review. 2011. Vol. 3. № 2. P. 1–32; Political Trust: Why context matters / ed. by S. Zmerli, M. Hoogle. Colchester: ECPR Press, 2011.

191

Rose R. Uses of Social Capital in Russia: Modern, Pre-Modern, and Anti– Modern // Post-Soviet Affairs. 2000. № 16 (1). P. 33–57. Его типология, как и типология Н. Зубаревич (Зубаревич Н. В. «Четыре России» // Ведомости. 30.12.2011), обладает значительной эвристической силой, учитывая, что почти две трети населения России живут в малых городах и сельских поселениях, где сохраняются традиционалистские образцы поведения и представления, не говоря уже о советских стереотипах и образах мысли.

192

Newton K. Taking a bet with ourselves… S. 7.

193

О росте социальных выплат и сокращении удельного веса доходов от предпринимательской деятельности в России в последние годы см.: Николаев И. Больше социализма. URL: http://www.gazeta.ru/comments/2012/06/05_x_4613793.shtml.

194

Подробнее об этом см.: Гудков Л. Д. Социальный капитал и идеологические ориентации. К вопросу о векторах эволюции российского общества // Pro et Contra. 2012. Т. 16. № 3 (55). С. 6–31.

195

Советский простой человек. С. 31.

196

«По сути дела, это охранительные, контрольные функции, исполняемые как будто в порядке неустанной “отеческой заботы” о подданных. <…> В плане эмоционально воспринимаемой символики, возможно, в силу российско-исторических традиций (то, что Николай Бердяев называл “бабьим характером русского народа“) да еще пристрастия к оруэлловскому превращению смыслов, система жесточайшего насилия выступала – и более того, воспринималась! – как выражение “материнской” заботы (образ “матери-Родины”, но не как не “отца”; роль последнего исполнялась лидером, вождем). <…> “Отеческое” государство не пригодно для исполнения тех социально-организующих функций, которые несут западные государственные структуры: это не государство в современном смысле термина» ([Левада Ю. А.] Советский простой человек. С. 16).

197

«Экономическая основа подобных суждений очевидна: более двух третий населения зависят от государственных предприятий и пособий» ([Левада Ю. А.] Советский простой человек. С. 18).

198

Пресс-выпуск «Левада-Центра» от 25.10.2011. URL: www.levada.ru.

199

Люди с трудом различают их статус и функции, и это в общем и целом совершенно правильно, поскольку провести границу между федеральными функционерами и чиновниками более низкого уровня, назначаемыми губернаторами или депутатами региональных законодательных собраний, сенаторами или представителями регионов в условиях путинизма нельзя в принципе.

200

Единственным исключением за время наблюдений был момент выборов нового президента страны – Д. Медведева в 2007 году, когда появилась некоторая надежда на новое руководство или перспектива новой, более либеральной политики, но эти надежды очень скоро были признаны несостоятельными и привычное распределение мнений восстановилось.

201

Речь идет в первую очередь именно о декларативном доверии и уважении к РПЦ. Сама мысль о том, что церковь может иметь какое-либо иное влияние, кроме «нравственного», вызывает решительное неприятие абсолютного большинства россиян (в том числе и большинства православных верующих). Большинство опрошенных против того, чтобы РПЦ играла какую-либо политическую роль или пользовалась поддержкой государства, вмешивалась в повседневные практические дела семьи или навязывала свое понимание многих вопросов частной жизни. Несмотря на видимый рост числа православных, ставших с конца 1990-х годов доминирующим большинством в населении России, больше половины россиян считают, что основная масса называет себя верующими, следуя моде или подражая «всем» их окружающим, а не потому, что они искренне и глубоко уверовали. См.: Зоркая Н. А. Православие в безрелигиозном обществе // Вестник общественного мнения. 2009. № 2. С. 66–85.

202

Гудков Л. Д. Армия в постсоветской России // Гудков Л. Д. Абортивная модернизация М.: РОСПЭН, 2011, С. 156–176.

203

См.: Гудков Л. Д., Дубин Б. В., Зоркая Н. А. Российская судебная система в мнениях общества // Вестник общественного мнения. 2010. № 4 (106). С. 7–43; Хахулина Л. А. Доверие бизнес-сообщества арбитражным судам и оценка арбитражной судебной системы // Вестник общественного мнения. 2010. № 4. С. 32–45.

204

Стойкое недоверие к организациям гражданского (третьего) сектора и практически полный отказ от их поддержки в какой-то степени объясняется и стойкой идиосинкразией населения к практике государственного принуждения к участию в псевдодобровольных («добровольно-принудительных») институтах тоталитарного режима, к выражению лояльности власти через имитацию добровольности, демонстрации «народного волеизъявления»: к участию в пионерских, комсомольских организациях, ДОСААФ, Красном Кресте, обществах пожарников, спасения на водах, защиты лесов, спортивных, ветеранских или любительских союзах. Скептическое отношение россияне проявляют и к деятельности суррогатных организаций, типа федеральной Общественной палаты или ее аналогов в регионах, равно как и к другим таким же формам государственной имитации самоорганизации общества. Несмотря на признанный авторитет некоторых НКО, таких, например, как «Солдатские матери» или «Мемориал», большая часть организаций гражданского сектора дискредитирована властью и воспринимается населением явно негативно. Поэтому принимают систематическое участие в той или иной общественной организации менее 1 % взрослого населения, хотя формально числятся членами какой-либо общественной организации или союза около 10 %.

205

См.: Зубаревич Н. В. Указ. соч.

206

Отто Р. Священное. Об иррациональном в идее божественного и его соотношении с рациональным. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2008.

207

Отто Р. Указ. соч. С. 116.

208

Там же. С. 118.

209

Ср. изменения семантики заимствованного слова «кураж» – от воинской или иной храбрости до демонстративного насилия над другими («куражиться над кем-то»). В этом, кстати говоря, символический смысл пятипроцентных фальсификаций на выборах в путинскую эпоху, вызывающих недоумение иностранных аналитиков («Зачем фальсификации, если Путин или его “Единая Россия” и так имеет преобладающее большинство голосов?»). Фальсификации в данном случае не имеют узко прагматический характера, они становятся символом, знаком демонстративного насилия, являющегося непременным атрибутом власти, ее наглости или ее суверенности. Но чтобы быть признанным, это насилие должно быть связанным с социальной иерархией, то есть принадлежать исключительно представителям самых высших социальных позиций, входить в семантику власти. Без подобной связи с высшей властью насилие воспринимается населением (средними и низовыми слоями) как криминальное и нелегитимное, как злоупотребление, произвол или мошенничество. Поэтому основная часть населения России никак не реагировала, например, на явно неправовую ситуацию и с рокировкой (46 % опрошенных не видели в этой конституционной махинации «ничего особенного», а еще 25 % считали, что это нормальный порядок передачи власти), как во многих других подобных случаях равнодушного восприятия административного произвола.

210

Впервые опубликовано: Вестник общественного мнения. 2013. № 3–4 (116). С. 118–179.

211

Сам проект был инициирован Левадой в 1989 году и продолжается по настоящее время. Последний замер общественных установок был произведен в августе 2018 года. По итогам первого исследования под его редакцией вышла коллективная монография «Простой советский человек. Опыт социального портрета на рубеже 90-х» (М.: Мировой океан, 1993), переведенная на немецкий и французский языки. Левада систематическим образом последовательно описывал этот тип человека, представив результаты своих разработок в серии статей, опубликованных в журнале Левада-Центра («Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены», с 2003 года – «Вестник общественного мнения»). Эти статьи были им собраны и представлены в виде основных тематических разделов двух его книг: «От мнений – к пониманию» и «Ищем человека». Название настоящей статьи отсылает к одной из этих работ Левады «Человек в корруптивном пространстве» (Левада Ю. А. Ищем человека… С. 233–247).

212

Левада Ю. А. Уходящая натура?.. // Знамя. 1992. № 6. С. 201–211.

213

Левада Ю. А. Ищем человека… С. 43–44.

214

А с учетом тех, кто «затрудняется ответить», то есть уходит от ответа, не обладая «способностью суждения», и все 80–82 %. См.: Общественное мнение – 2012. М.: Левада-Центр, 2012. С. 223. Табл. 23, 34.

215

Гудков Л. Д. Время и история в сознании россиян // Наст. изд. Т. 1. С. 624–812. Его же. Дереализация прошлого: функции сталинского мифа // Pro et Contra. 2012. № 6 (57). С. 108–135.

216

За 73 года своего существования советский режим вел различные по масштабам, продолжительности и ожесточенности военные кампании. Сюда должны быть включены как «большие» и общеизвестные войны (Гражданская, Финская, Отечественная, Афганская), так и многочисленные «малые» войны, военные действия внутри страны или за рубежом с участием советских войск, забытые или вообще оставшиеся за рамками общественного внимания или интереса (на Кавказе, в Средней Азии, на Дальнем Востоке, в Африке, во Вьетнаме, на Ближнем Востоке), в общей сложности это продолжалось 23–24 года. На 22 года постсоветского времени приходится 12 лет военных действий на Северном Кавказе (первая и вторая война в Чечне, а также хронические военные операции против боевиков и сепаратистов). Добавление 2020 года: к ним надо прибавить еще 5 лет войны в Сирии, 6 лет – в Донбассе.

217

Русский перевод этого понятия И. Канта стирает очень важный семантический оттенок: по-немецки это не столько «способность», сколько «сила суждения» – die Urteilskraft.

218

Понимаемого здесь не как совокупность государственного населения, а как система социальных связей, основанных на отношениях солидарности или взаимных интересах (что означает: без отношений «господство / подчинение»).

219

См: Пресс-выпуск «Левада-Центра» от 25.07.2013. URL: http://www.levada.ru/25–07–2013/moralnye-ogranicheniya-rossiyan.

220

Достаточно напомнить слова патриарха Кирилла о том, что приход к власти Путина – «это божье чудо») Simon А.-С. Pussy Riot: Putin und der Patriarch – eine unheilige Allianz // Die Presse. 13.08.2012. URL: https://www.diepresse.com/1278008/pussy-riot-putin-und-der-patriarch-eine-unheilige-allianz(.

221

Например, при несомненной лояльности РПЦ, абсолютное большинство россиян высказывает явное несогласие с попытками запрета абортов или навязывания обязательного религиозного образования для их детей (не вообще введения ОПК для кого-то, а недовольство увеличением нагрузки именно для своих собственных детей).

222

О массовом обществе еще не могло быть и речи, эта проблема возникла только после Первой мировой войны.

223

Само слово «мораль» в русском общественном обороте появляется довольно поздно, оно заимствовано из других языков не ранее 30–40-х годов ХIХ века и входит в речевой оборот образованного сословия практически одновременно с другими европейскими понятиями модерности, требующими известной интеллектуальной развитости и некоторых навыков отвлеченного мышления: «культура», «литература», «история», «интеллигенция» и т. п. К еще более позднему времени относятся попытки рационализировать уже собственно проблематику морали, так, например, «Оправдание добра» Владимира Соловьева написано в 1893 году. Примечательно, что у Соловьева «мораль» – сочетание стыда, сострадания (жалости) и благоговения – внутренне связывается с субъективной свободой индивида и наличием «общества», с преодолением узко понятой обрядовой религиозности и национализма (национальной исключительности и изоляционизма). См.: Соловьев В. С. Оправдание добра: Нравственная философия. М.: Республика, 1996; Его же. Идолы и идеалы. Национальный вопрос в России // Соловьев В. С. Соч.: в 2 т. М.: Мысль, 1988. Т. 1. С. 607 и далее.

224

В этом плане еще предстоит написать социологическую историю русской литературы, в которой общественная тематизация процессов модернизации представлена именно в литературном материале – романов и повестей Л. Толстого («Анна Каренина», «Воскресенье», «Хаджи-Мурат» и др.) или М. Салтыкова-Щедрина и др. Соответствующие курсы, впрочем, уже читались в ведущих американских университетах (например, проф. Г. Фрейдиным в Стэнфорде).

225

См., например, историю понятия Sittlichkeit в Германии, близкого по этимологии с русским словом. В России генерализованное понятие «нравственность» начинает употребляться не ранее последней трети XIX века. Это понятие не совсем адекватно европейскому понятию «мораль», но сам процесс универсализации семантики указывает на вектор изменения, на приближение к нему. Социолингвистический анализ мог бы подтвердить характер диагноза этих модернизационных социальных изменений. Готов предположить (но не более того – мои возможности здесь ограничены), что русское слово «нравственность» указывает на фазу общественного сознания, типологически предшествующую «морали» в европейском смысле. Запрос уже есть в определенных группах или социальных средах (более рафинированных, чем массовое сознание), но общей системы координат морали, а значит, наличия специализированных или авторитетных в этом плане групп, нет.

226

Ср., например: Габович М. К дискуссии о теоретическом наследии Юрия Левады // Вестник общественного мнения. 2008. № 4 (96). С. 51–61.

227

Задолго до того, как нас стали обвинять в подобных грехах, я в докладе на Тыняновских чтениях описал саму эту культурную конструкцию («ослепления Западом», по выражению К. Аксакова) как механизм компенсации и обживания культурной фрустрации, характерной для самоопределения и претензий патримониальных элит, и ее функцию в русской культуре. См.: Гудков Л. Д., Дубин Б. В. Понятие литературы у Тынянова и идеология литературы в России // Тыняновский сборник: Вторые Тыняновские чтения: сб. ст. / отв. ред. М. О. Чудакова. Рига: Зинатне, 1986. С. 208–226. См. также: Дубин Б. В. Европа – «виртуальная и «другая». Запад, граница, особый путь // Интеллектуальные группы и символические формы. Очерки социологии современной культуры. М.: Новое изд-во, 2004. С. 264–285; Его же. Символика «другого» в политической мифологии современной России // Там же. С. 300–318.

228

Включая и некритический перенос на отечественную реальность российскими социологами понятийного аппарата современной социологии, разработанного для описания и анализа социальных отношений, которых нет в нашей практике. Ценностная подмена (и ее причины) оказывается гораздо более значимой мотивацией «научной» деятельности, нежели ее когнитивная составляющая.

229

Гудков Л. Д., Дубин Б. В. Понятие литературы у Тынянова… С. 220.

230

Можно привести массу примеров признанности высокого авторитета католических теологов (Т. де Шардена) или еще более популярных протестантских авторов (А. Швейцера, Р. Бультмана, К. Рашке, П. Тиллиха, Ю. Мольтманна или Д. Бонхеффера), иудаистских (М. Бубер) или дзен-буддистских (Д. Судзуки) мыслителей, оказавших самое серьезное влияние на своеобразие современного культурного мира. Но, оглядываясь на отечественный опыт, невозможно назвать в этом ряду ни одного имени из круга РПЦ МП, хотя зарубежные православные авторы были хорошо известны, например, Г. П. Федотов или митрополит Антоний Сурожский, оказавший значительное влияние на интеллигентские круги в России в 1960–1970-е годы.

231

Некоторое представление о колебаниях в уровне аномии могут дать международные сравнения. Сопоставляя, допустим, статистику преступлений в Европе или удельный вес осужденных, мы получаем разительную картину социальной (нормативной) девиации, позволяющую судить об уровне насилия в различных странах, соответственно, значимости повседневной морали: число заключенных в РФ (на 100 тыс. населения в 2005–2006 годах) составляло 611, в Белоруссии – 426, Украине – 356, Эстонии – 327–339, в Латвии – 337, Литве – 234, Польше – 216–230, Чехии – 186, Венгрии – 162, Болгарии – 158–148, Великобритании – 143–148, Испании – 142, Нидерландах – 134–128, Италии – 102, Германии – 96, Франции – 92–85, Бельгии – 91, Швеции – 78–82, Дании – 76, Финляндии – 73, Норвегии – 65 (См.: Демоскоп Weekly. № 361–362. 19.01–01.02.2009. URL: http://demoscope.ru/weekly/2009/0361/). Явственно выделяется здесь зона бывшего социализма. Больше чем в России заключенных лишь в США (738), где профиль преступности и заключенных радикально смещен в сторону афроамериканцев и латиноамериканцев. Те же самые закономерности распределения аномии нетрудно проследить на международной и внутрироссийской статистике самоубийств, сердечно-сосудистых заболеваний, отражающих уровни социальных напряжений, стресса и т. п.

232

Зависимость православных религиозных интеллектуалов от государства парализовала возможности и интересы теологической и практической рационализации повседневной жизни. Более того, всякая самостоятельность религиозных интеллектуалов, их попытки найти взаимопонимание религии с культурой, установить диалог интеллигенции и духовенства вызывают со стороны православной бюрократии подозрение и отторжение (таково отношение православных иерархов к о. А. Меню, к деятельности Св.-Филаретовского института, к о. Г. Кочеткову и другие случаи). Ситуация в зарубежной РПЦ принципиально иная: только здесь и можно найти примеры современных теологических разработок, стремящихся дать православный ответ на моральные вопросы современного общества. Если зарубежная церковь стремится сблизиться с современным обществом, как то показывают, например, проповеди прот. А. Шмемана, то РПЦ, сохраняя архаическую феодальную организацию («церковный абсолютизм», по выражению Н. Митрохина), по своим интенциям тяготеет к авторитарному режиму Путина, поддерживает его и пытается (не слишком успешно, впрочем) идеологически обосновать, резко негативно относясь к явлениям современной интеллектуальной и культурной жизни, дистанцируясь от общества, не будучи в состоянии понять и оценить то, что происходит внутри него. Напротив, РПЦ, опираясь на власть, стремится к подчинению общества. Для этого используются разного рода псевдоисторические спекуляции, вроде изделий митрополита Тихона (Шевкунова) – «Гибель империи». См. об этом также: Лункин Р. Н. Образ РПЦ в светских медиа: между мифом о государственной церкви и фольклорно-оккультным православием // Православная церковь при новом патриархе. М.: Центр Карнеги; РОССПЭН, 2012. С. 171–222; Верховский А. М. Национализм руководства Русской православной церкви в первом десятилетии ХХI века // Там же. С. 141–170.

233

На кризис морали, культуры, неудовлетворительное состояние общественных нравов (в чем бы оно не выражалось) указали в октябрьском опросе 2013 года («самые острые проблемы нашего общества») 30 % опрошенных. По мнению 63 % (сентябрь 2011 года), уровень морали (и культуры!) в России за последние 12 лет упал и положение дел в этой сфере ухудшилось (21 % считают, что ситуация в этом отношении не изменилась, а 12 % – даже улучшилась). За весь период исследований (1989–2013 годы) озабоченность состоянием морали и культуры общества высказывали от 15 % опрошенных (февраль 1991 года) до 31 % (в 2012 году). Хотя в общем и целом доля таких ответов обычно снижалась в моменты ухудшения экономического положения и повышалась до 26–28 % по мере улучшения ситуации, тем не менее общий тренд здесь явно негативный. Чувство стыда за происходящее сейчас в стране испытывают 52 % опрошенных (с их оценками не согласны 19 %). См: Общественное мнение – 2012. С. 22. Табл. 3.2.2.

234

Эта проблематика хорошо представлена в поздних произведениях восточноевропейских писателей и кинематографистов, прежде всего венгерских («Пятая печать» З. Фабри, И. Сабо, повести И. Кертиса), но не только у них. Можно привести в качестве примера сочинения П. Леви, В. Шаламова, Ч. Милоша.

235

Характерно, что из среды приверженцев этой моды 1970-х годов – городской молодежи, поколения, рожденного примерно в середине 1950‐х годов, полуинтеллигентов, фрондирующих, хиппующих или экспериментирующих с альтернативными образами жизни, несостоявшихся поэтов, философов и музыкантов, вышли многие видные представители нынешнего русского православного фундаментализма, идеологи евразийской геополитики и неоимпериализма. Перебесились.

236

Опять-таки сама проблематика этого рода стала вновь появляться лишь с первыми признаками идеологического разложения советской системы. Не случаен поэтому и столь длительный успех «Мастера и Маргариты» М. Булгакова, в котором так явно – для советского сознания – поставлен вопрос о предательстве (разрешаемый лишь в условном плане). Справедливости ради здесь следует упомянуть также и усилия немногих писателей и кинематографистов (В. Тендрякова, В. Быкова, Ю. Трифонова, А. Тарковского, Ю. Казакова, В. Шукшина и др.), пытавшихся диагностировать саму ситуацию этической антиномии, хотя и без особого успеха быть услышанными. Подступающему кризису советской системы, «перестройке» предшествовало появление целого ряда произведений, в которых обозначался диссонанс частной морали (личной ответственности) и системы государственного заложничества и конформизма, по выражению М. Е. Салтыкова-Щедрина, «круговой поруке снисходительности» (например, в фильме «Остановился поезд» В. Абдрашитова и А. Миндадзе). В постсоветское время это свелось к суррогатному обрядоверию и моральной карикатуре (представленной, например, фильмом «Остров» П. Лунгина). Сегодня эту проблематику вновь пытается поднять С. Алексиевич (См. ее интервью: Почему мы такие?// Новая газета. 28.08.2013. С. 15–16).

237

Современное российское искусство (литература, кинематограф) смутно ощущает утрату способности к моральному измерению социального и частного существования (см. фильм А. Балабанова «Груз‐2000», повесть П. Санаева «Похороните меня за плинтусом» и множество менее ярких однотипных сочинений), но даже не пытается осмыслить сам этот феномен или дать какие-то свои диагнозы проблемы. Еще раньше, но в менее выраженном виде это почувствовало советское кино («Афоня», «Полеты во сне и наяву»). Появилась литература, которая на свой лад даже паразитирует на коллективной травме неспособности к морали (В. Сорокин или В. Пелевин, например).

238

Слово «moralis» (от лат. moralitas – касающийся нравов; позднее в контексте философских рассуждений – нравственный), изобретено Цицероном для перевода аристотелевского понятия «этический» (производное от «этос», которое первоначально означало место совместного проживания, жилище, позднее – связь сущности / природы / явления или характера человека с образом его жизни, нравом, обычаем, темпераментом, манерой одежды или образом поведения. «Mores» множественное число от mos, означающее примерно то же, что и греческое «этос», а именно: нрав, обыкновение, обычай; во множественном числе – нравы, характер, образ жизни, поведение, свойство, природа, но также правило и предписание, покрой и мода). У Аристотеля «этическое» получило специфическое значение, став синонимом особых качеств характера человека, не сводимых ни к природным свойствам тела, ни к способностям ума, качеств, описывающих добродетельное ведения жизни, а «этика» – наука о добродетелях и, соответственно, знание о различении доброго и плохого. В таком нормативном виде «этика» и вошла в историю европейской философии, в отличие от морали, которая скорее фиксировала «реальные», предметные особенности поведения.

239

См. у Канта: «Мораль уже сама по себе есть практика в объективном смысле как совокупность безусловно повелевающих законов, в соответствии с которыми мы должны вести себя; и после того как признан авторитет этого понятия долга, явно нелепо утверждать, что это невозможно. <…> Народ должен объединиться в государство в соответствии с одними только правовыми понятиями свободы и равенства. И этот принцип основан не на благоразумии, а на долге <… > Только общая воля, данная априори <… > определяет, что такое право у людей <… > Истинная политика, следовательно, не может сделать шага, заранее не отдав должное морали, и хотя политика сама по себе трудное искусство, однако соединение ее с моралью вовсе не искусство, так как мораль разрубает узел, который политика не могла развязать, пока они были в споре. Право человека должно считаться священным, каких бы жертв это не стоило господствующей власти. Здесь нет середины и нельзя измышлять среднее прагматически обусловленного права (нечто среднее между правом и пользой). < …> Возможность этой формы содержится в каждом правовом притязании, потому без гласности не могла бы существовать никакая справедливость (которая может мыслиться только публично известной), стало быть и никакое право, которое исходит только от нее <… > Несправедливы все относящиеся к праву других людей поступки, максимы которых несовместимы с публичностью <…> Этот принцип следует рассматривать не только как этический (относящийся к учению о добродетели), но и как юридический (касающийся права людей)» (Кант И. К вечному миру // Кант И. Соч.: в 6 т. Т. 6. М.: Мысль, 1966. С. 289–290, 299, 302–303).

240

Наиболее полно это демонстрирует российский опыт советского и постсоветского времени. Формально прописанные нормы права (объективность позитивного права) и даже Конституция легко обходятся властями, порождая практику избирательного правоприменения и несправедливого судопроизводства. Но точно так же – и обывателями, вынужденными решать свои проблемы в обход решений власти. Без интернализации этих норм, то есть превращения их во внутренние регуляторы – императивы социального контроля и ценностные составляющие компонентов социального действия («совесть», которая, как известно социальным психологам, говорит «голосом матери»), закон может быть известен и учитываем в поведении действующим, но не значимым в качестве побудительного мотива действия. Двоемыслие такого рода – общераспространенное явление в репрессивных обществах. Оно свидетельствует не только о поверхностной социализации, разделении значимости (или силы) формального закона и силы обычаев или нравов, но и о недифференцированности социальных структур. Слабая дифференциация может быть как следствием неразвитости, отсталости, архаичности социальной системы, так и искусственного, принудительного подавления механизмов самоорганизации общества. Право без моральной основы является внешним регулятором поведения, то есть превращается во внешний локус контроля. Напротив, более глубокий уровень социализации – ценностный – представляет в генерализованной форме учет интересов других социальных сил и институтов, усвоенных в виде обобщенных, универсалистских императивов поведения. В этом случае мораль уже не предполагает внешнего контроля и, соответственно, применения социальных санкций различного репертуара. Ценностный (моральный) уровень регуляции задан исключительно собственными представлениями действующего индивида или группы, с которой он себя отождествляет. Собственно, именно отсутствие социальных санкций и связанных с ними институциональных – формальных или неформальных механизмов или средств принуждения и гратификации, отказ от наказаний за отклонение от общепринятого и ожидаемого поведения, то есть высокая степень «терпимости» окружающих к культурному и социальному разнообразию, – становятся индикатором наличия морального уровня массового сознания.

241

Не случайно М. Шелер в своей работе «Ресентимент в структуре моралей» (1915, рус. пер.: Шелер М. Ресентимент в структуре моралей. СПб.: Наука; Университетская книга, 1999) использует именно множественное число, тогда как в русском языке «мораль» допускает употребление только единственного числа. Нормативное сознание в этом плане не предполагает, не мыслит себе какой-либо сложности и многообразия регулятивных структур, культурного релятивизма, ограничивая тематику жестким набором социальных предписаний. Это, со своей стороны, означает, что язык в своем роде отражает институциональную систему конкретного общества. Авторитарный режим Путина (как, впрочем, и другие репрессивные режимы), выдвигая цели «сохранения традиционных ценностей», наставая на «усилении духовных скреп» государства и общества, проводит политику принудительной примитивизации общества, поскольку дифференцирующееся и усложняющееся общество отторгает несменяемую и безотчетную власть как форму политической организации.

242

Легко всплывающее возражение против такого хода мысли: «Как же так, Россия же православная страна, почему же здесь проблематика морали представлена в зачаточном состоянии?» – снимается, если вспомнить, что христианство русские князья приняли в «готовом виде» от Византии, практически сразу же как вероучение, подлежащее санкционированию светской властью, что подавило потенциал религиозных споров и дискуссий. Во всех случаях (разногласий между нестяжателями и иосифлянами, старообрядцами и никонианами, а позднее – между сектантами и представителями Синода) верх одерживали сторонники государственной церкви, но не потому, что у них были сильные теологические аргументы, а потому, что власть силой устраняла, буквально ликвидировала их оппонентов. Вплоть до середины XIX века «ересь» являлась уголовным преступлением, что, естественно, обернулось предельной косностью, догматизмом, антиинтеллектуализмом религиозной и духовной жизни страны, равно как и инерцией восприятия самодержавной власти как сакральной. (То же повторилось и в постсоветское время, когда при Путине были выдавлены все христианские конфессии, не принадлежащие к РПЦ МП; уголовные преследования свидетелей Иеговы —последние примеры такого рода. То же самое можно сказать и о «нетрадиционном исламе»). В сравнении с многообразием религиозных течений в Европе, все время усиливавшемся начиная уже с XIII века, благодаря особой социальной организации религиозной жизни в этом регионе – наличию монастырей, монашеских орденов, университетов, городов, библиотек, теологических диспутов, внимательнейшему взаимному изучению взглядов оппонентов, Реформации и Контрреформации, духовная жизнь Руси представляла собой довольно тусклую и однообразную картину, сводимую к тезису: «Братья, не высокомудрствуйте!» (см. об этом: Милюков П. Н. Очерки истории русской культуры. М.: Прогресс, 1993. Т. 2). «Симфония» церкви и государства, всевластие приказа тайных дел или его разнообразных исторических аналогов стерилизовало умственное пространство страны, стянув его до военных или чиновничьих рамок государевой службы. Поэтому ничего подобного европейской философии, искусству, истории, литературе, науке и прочим феноменам сложно устроенной жизни, в России не возникало, как не стараются доказать обратное идеологи «особой русской цивилизации».

243

Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Tübingen: J. C. B. Mohr (Paul Siebeck), 1972. S. 125–130.

244

Там, где доминирует идеология патернализма, не следует искать следы присутствия в умах идей свободы или ответственности; там в той или иной форме сохраняются репрессивные структуры отношений господства и подчинения, равно как и отношения взаимного недовольства, недоверия и обмана (включая и самообман). Если обратиться к данным опросов, характеризующих динамику представлений о «необходимости заботы государства» «об обычных людях», то мы увидим, что доля подобных представлений (или их настоятельность) заметно выросла: с 57 % (в 1990 году) до 83 % (август 2013 года). И одновременно, на протяжении последнего десятилетия 62–65 % опрошенных, отвечая на вопрос: «Как бы вы определили свои отношения с властью?», заявили, что они «живут, полагаясь только на самих себя и избегая вступать в контакты с властью», 21–27 % – что «их жизнь во всем зависит от власти» (Общественное мнение – 2012. С. 37. Табл. 3.6.18). Из распределений ответов опрошенных на аналогичный по характеру, но в другой формулировке вопрос («На что вы сейчас рассчитываете?…»), в среднем (за период с 1996 по 2012 год) 75 % респондентов заявили: «на свои силы и возможности», 24 % – «на социальную защиту и поддержку со стороны общества и государства» (Там же. С. 59. Табл. 6.3).

245

Идея общего блага в советское время, если и существовала (например, в идеологических проработках коммунистической пропаганды), то умерла она вместе с коммунистической идеологией. Допустимо полагать, что она была значима лишь для некоторых категорий средней бюрократии и молодого поколения советских людей, то есть социализированных уже в условиях полного господства институтов тоталитаризма с его миссионерством, утопизмом, всеобщим навязыванием «единомыслия». Замещение проспективной идеологии коммунизма национализмом (этническим или имперским, русским) меняет не только временной вектор идентичности, но и отрицает само понятие «общего блага» как блага для всех, скрыто вводя вместо этого идею исключительности (этнических русских), особости, отдельности от остального мира.

246

Левада полагал, что функции «игровых» структур социального действия заключаются прежде всего в связывании различных сфер социальной жизни, институционально разделенных. В ходе игры сами эти институциональные нормы и правила, относящиеся к разным институциональным системам, становятся частью внутреннего автономного пространства, в котором действующий должен самостоятельно, субъективно переосмыслить, переинтерпретировать, переозначить их и соединить в относительно непротиворечивый набор мотивов и средств собственного действия. «Все ролевые и смысловые трансформации происходят внутри игровой реальности, на рубежах, разделяющих ее [игры. – Л. Г.] структурные компоненты, а не на рубеже игра / реальность» (Левада Ю. А. Игровые структуры в системах социального действия // Левада Ю. А. Статьи по социологии. С. 103). Другими словами, именно в игровых структурах происходит субъективация, субъективное освоение, переструктурирование внешних групповых и институциональных императивов и предписаний, согласование их с другими ценностными представлениями и интересами. Так закладываются условия для появления социальных механизмов нормативного или ролевого синтеза, гибких форм и структур согласования различных кодов поведения, регулирующих разные сферы социальной жизни, правила и предписания поведения в которых могут принципиально, радикально расходиться, порождая ценностно-нормативные конфликты. Именно игровые структуры действия становятся условием формирования личности современного типа, обладающей относительно автономией по отношению к своему окружению, а значит, руководствующейся в первую очередь собственными принципами, собственными интерпретациями групповых, институциональных, профессионально-ролевых значений, более независимой к давлению оппортунистического большинства. Появление таких структур, а следовательно, и лиц с более сложной внутренней организацией указывает на возможности и перспективы процессов социальной, структурно-функциональной дифференциации, а стало быть – условия интенсивного развития общества.

247

«Сегодня о всеобщем нравственном кризисе говорят больше всего там, где с историческим опозданием происходит десакрализация нормативных систем и связанное с этим “приземление” господствующих социальных норм. Понятно, что это относится и к нашей стране, как будто надолго застрявшей на историческом перекрестке, где сошлись одновременно переоценка и десакрализация религиозных, политических, моральных критериев, казавшихся незыблемыми. (В этом перечне фигурирует и религия, так как наблюдаемое возрождение церковной жизни не возвращает ей функции высшего мировоззренческого и нравственного контроля в обществе.). <…> В обществах, прошедших подобные катаклизмы ранее (и в разные периоды), десакрализация и переоценка высших нормативных конструкций означала не только приземление “высших” нормативных структур, но одновременно и утверждение важности, серьезности “низших”, обыденных практически-ценностных и утилитарных уровней таких структур. Трудное избавление “человеческих” отношений от сакрального и псевдосакрального контроля происходит по мере того, как утверждается серьезность обыденного, впитавшего наследие длительной и многообразной культурной традиции. Наше общественное сознание пока – и не без оснований – зациклено на одной стороне этого процесса – на его трудности, мучительности, противоречивости. Отсюда и встревоженные суждения о релятивизации всех и всяческих нормативных критериев. Отсюда же и перипетии таких категорий, как “истина” и “правда” в общественном мнении». (Левада Ю. А. Ищем человека… С. 223).

248

На фоне обычного поведения российского политического класса все эти инциденты кажутся смехотворными. Перечислять даже не конкретные случаи, а виды злоупотреблений и казнокрадства среди высшего слоя руководства или регионального чиновничества в данной статье бессмысленно и невозможно, каждый день СМИ, интернет приносят новые факты, иллюстрирующие наглость, самодурство и коррупцию правящей элиты.

249

Приводя в качестве примера «моральности» американскую или европейскую демократии, я вовсе не собираюсь противопоставлять им фатальную предопределенность российской истории. Моя задача ограничивается в данном случае методологической необходимостью показать, что мораль в социологическом смысле – это не предписание известного рода, а система соотнесений разных планов действия и общественных структур: плана символических значений, инструментальных (политических) общественных образований и интегративных механизмов, обеспечивающих солидарность действующего, то есть активного, субъекта с общностями более высокого уровня – группами, институтами. Проблема российского либерализма в том, что здесь связи такого рода систематически подавляются и стерилизуются, уничтожаются.

250

От 75 до 80 % россиян на протяжении почти 20 лет раз за разом заявляют, что «большинство людей в России не сможет прожить без постоянной заботы, опеки со стороны государства» (Общественное мнение – 2012. С. 40. Табл. 3.6.26). И тем не менее живут, как утверждают две трети опрошенных, «полагаясь лишь на самих себя» (Там же. С. 37. Табл. 3.6.18). В данном случае мы имеем характерное разделение нормативного представления и фактической констатации положения вещей.

251

Маяковский (поэма «Хорошо»): «Мы только мошки, мы ждем кормежки. Закройте, время, вашу пасть! Мы обыватели – нас обувайте вы, и мы уже за вашу власть».

252

Непробиваемое крепостное равнодушие не только к фактам массового диссертационного плагиата высших лиц (от Путина и Жириновского до Собянина или каких-то безымянных сенаторов и депутатов) или к сведениям о сомнительной по происхождению собственности, к всеобщему казнокрадству, к потере в архивах дела (доклада) М. Салье о коррупции в питерской мэрии в начале 1990-х годов, в которой замешан Путин и так далее, говорит о том, что в общественном мнении нет связи между коррупцией, лживостью руководства и массовым насилием, то есть между политикой и частной жизнью граждан. Чем это оборачивается: войной в Чечне (окончившейся после десятков тысяч убитых и покалеченных, фактическим ее отделением или полуотделением), крупно-, средне– и мелкомасштабным рейдерством в экономике, деградацией правовых институтов, превращением страны в поле бесчисленных «кущевок», ухудшением отношений со всеми соседними странами – остается за рамками публичного поля. Одно только обязательство содержать кадыровский режим ради фиктивной целостности государства обходится ежегодно в сумму, превышающую 30 млрд долларов. И это никому не кажется уже странным. Когда-то, во время переговоров в Хасавюрте генерал Д. Дудаев требовал от российского руководства компенсации в 2 млрд долларов за разрушения первой войны, и тогда эта цифра казалось чудовищной.

253

Подробнее об этом: Gudkov L. «Intelligentsia»: the vanished concept and its aftermath // Russian Intelligentsia at the Crossroads: Political Agendas, Rhetorical Strategies, Personal: Russian Journal of Communication. 2018. Vol. 10. № 2–3. P. 147–164.

254

За несколько лет, с 1991 по 1995 год тиражи самых известных изданий («Нового мира», «Знамени», «Дружбы народов», «Молодой гвардии», «Москвы», «Нашего современника» и др.) упали с 0,8–1 млн (у «Нового мира» некоторое время было даже 3,5 млн экз.) до 3–7 тыс. экз. Еще сильнее сократились читательские аудитории у популяризирующих науку изданий («Наука и жизнь», «Знание – сила», «Химия и жизнь» и др.), несших стандарты Просвещения, веры в прогресс, естественнонаучную этику рациональности и гуманизма. Вместе с ними исчезли массовые каналы репродукции держателей интеллигентских ресурсов знания, механизмы интерпретации и моральных оценок текущих процессов. Литература утратила свой прежний статус и всякую значимость. То же самое произошло с отечественным кинематографом. Разорваны оказались и связи между академической наукой и образованной публикой. На смену им пришло телевидение с его оккультизмом, магией, экстрасенсами и – отчасти – православием.

255

Внимательные наблюдатели довольно рано отметили появление публичных фигур этого особого типа. См.: Дилигенский Г. Г. К проблеме социального актора в России // Куда идет Россия?: сб. ст. М.: МШСЭИ, 2000. С. 414–417.

256

См. публикацию М. Тульского (в «Блогах» «Эха Москвы» от 02.11.2011) «В период “оттепели” Медведева репрессированы 50 оппозиционных мэров»: «за то, что они посмели победить официальных кандидатов “Единой России”. Из тех, кто избрался мэром против воли ЕР, посажено и отстранено 90 %, а из тех, кто по воле ЕР, только 10 %. <…> Даже уголовные дела в отношении победивших по воле ЕР мэров носят почти исключительно характер использования “правосудия” в политических и клановых интересах (а вовсе не в целях борьбы с коррупцией): уголовным делам против них практически всегда предшествовал конфликт с губернатором-единороссом или федералами-единороссами, появление на их месте более влиятельного и более богатого претендента-единоросса и т. д. Случаи же посадок в тюрьму мэров-единороссов, пользующихся поддержкой губернатора и федеральной ЕР, практически отсутствуют» (URL: http://echo.msk.ru/blog/tulsky/826429-echo/).

257

79 % опрошенных в 2012 году согласны с тем, что «в России сложилась система круговой поруки и ухода от ответственности людей, наделенных властью», не согласны – 11 %, 10 % затруднились с ответом. (Общественное мнение – 2012. С. 34. Табл. 3.6.5). 75 % полагают, что в стране нет эффективной системы подбора, проверки и назначения людей на государственные должности (Там же. С. 35. Табл. 3.6.9). Порочным подобное устройство государства считают 61–62 % россиян (и эта цифра не менялась на протяжении всех последних 10 лет, несмотря на высокие рейтинги главы государства). Нет идеи «общего дела» (res publica), если 81–85 % опрошенных утверждают, что они не могут влиять на принятие государственных решений в стране, 75 % – на принятие решений даже на местном уровне (Там же. С. 38. Табл. 3.6.19–3.6.20).

258

Заметное снижение негативного отношения к власти отмечается лишь к 2008 году – пику поддержки и одобрения путинского режима. Однако сразу после финансово-экономического кризиса 2008–2009 годов недоверие и отрицательные оценки восстанавливаются до прежнего уровня.

259

Левада Ю. А. От мнений – к пониманию. С. 323–344.

260

Самыми часто называемыми характеристиками российских политиков (в списке из 22 определений) были «стремление к власти, не гнушаясь самыми грязными средствами» (39 %), «неуважение к рядовым гражданам» (34 %), «пренебрежение к законам» (31 %), «корыстолюбие» и «непрофессионализм» (по 26 %), «бесчестность», «непорядочность» (24 %) и «безнравственность» 19 % (июль 1995 года, N = 1540). И такое отношение, фиксируемое при самых разных формулировках вопросов, сохраняется на всем протяжении 1990-х, 2000-х и 2010-х годов.

261

Изменение формулировки вопросa (табл. 24.2.2) связано с методическим экспериментом, однако эти изменения не меняют принципиальных установок опрашиваемых: сумма двух позиций практически одинакова (с учетом допустимой статистической ошибки – в первом случае колебания 61–63 %, во втором – 69 %, но здесь отчасти сказывается ситуативный фактор – общее снижение одобрения власти в 2019 году).

262

Левада Ю. А. От мнений к пониманию. С. 273. Об этом можно судить и по эпидемическому распространению в последние годы паралитературы, фэнтези, суррогатов культуры, представленных блогами и социальными сетями, по падению спроса на высокую художественную литературу (и ее фактическое исчезновение) или артхаусное кино, разрушение института эстетической критики, по отказу от признания авторитета профессиональных политиков, отчетливо проявившегося в протестном движении и в сетях и т. п. Как бы ни были разнородны эти явления, их роднит одно качество: снижение значимости специализированного знания, компетентности, профессионализма, за которыми стоит стерилизация процессов и механизмов социальной структурно-функциональной дифференциации общества, то есть примитивизация социальной системы.

263

См.: Левада Ю. А. От мнений к пониманию. С. 96–110; 102–104 (о «зрительском интересе»); Зоркая Н. А. Интерес к политике как форма политического участия // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. 1999. № 4. С. 13–20.

264

Заявляют о своей готовности участвовать в коллективных акциях («Примете ли вы в митингах и демонстрациях протеста с экономическими или политическим требованиями?») обычно не более 10–15 %, причем чаще осмеливаются декларировать свое присутствие на акциях с экономическими (16 %), а не с политическими лозунгами (10 %) (август 2013 года).

265

Салтыков-Щедрин М. Е. Дневник провинциала в Петербурге // Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: в 10 т. Т. 4. М.: Правда, 1988. С. 142.

266

Права человека ценятся меньше, чем номинальный «порядок» в государстве (их приоритетность подтверждают лишь 33 % опрошенных против 57 % тех, кто считает, что «порядок» важнее (июнь 2013 года). Следует, однако, уточнить при этом, что «порядок» включает упования на то, что даже при данной системе возможно такое положение, когда в обществе «главенствует закон, перед которым все равны». Это утопия, мечтания, не наделенные статусом действительности или даже реальной возможности. Мнимость противоречия заключается в том, что «права человека» мыслятся как сугубо индивидуальные, точнее – частные возможности человека, а «порядок» – как коллективные нормы, обязательные для всех.

267

Как полагал Вебер, это не просто искажение, а способ управления бюрократией политическими лидерами, «кастрация» политической и ведомственной харизмы, превращение их в зависимые от нижестоящих инстанций фигуры.

268

Доминирует убежденность в том, что власти относятся к обычным людям несправедливо (66 %), мнение «справедливо и одинаково, как к себе» разделяют лишь 23 % (ноябрь 2007 года, N = 1600).

269

Гудков Л. Д. Страх как рамка понимания // Куда идет Россия?.. С. 438.

270

Как и в случае с отношением к Сталину, когда общественное мнение не может признать его «государственным преступником» (при понимании его виновности в гибели миллионов людей), поскольку тогда надо было признать преступной все советскую государственную систему, так и в случае с Путиным, нельзя обвинить носителя верховной власти, «национального лидера» в преступлениях или злоупотреблении властью, так как это вступает в неразрешимое противоречие с давно усвоенными массовыми представлениями, что «наверху» всегда (безразлично к личности занимающих эти высшие позиции) «лучшие люди». Без этого социальная структура лишается своего смысла и легитимности. О том, как формировалось это представление см. в статье: Мазур Л. Н. Формирование социальной структуры советского общества: от идеи равенства к новому неравенству // Эпоха социалистической реконструкции: идеи, мифы и программы социальных преобразований: сб. науч. тр. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2017. С. 470–496. Автор в частности пишет: «В официальную структуру нового общества не были включены военные и представители силовых структур, а также партийная и хозяйственная номенклатура: они находились вне социальных страт и составили категорию “лучших”. В этом специфика советской модели. “Лучшие” формировали образ власти, характерной чертой которой была связь с народом. Эта идея стала основой советского мифа власти: все его герои – партийные, государственные деятели, военачальники – это выходцы из народа и носители его нравственности. Мифологизация и канонизация образа партийного и советского руководителя – мудрого и принципиального, знающего, что хорошо и что плохо – стала одной из центральных задач искусства сталинского времени, в том числе художественного кино» (С. 485).

271

На протяжении 2013 года Путина одобряют 63–64 %, не одобряют – 32–36 % при очень низком проценте затруднившихся с ответом. Напротив, правительство, которое назначается президентом и находится под его полным контролем, которое проводит его политический курс, ни на йоту не решаясь на какие-то самостоятельные действия, не одобряют от 54 до 58 %.

272

Это была уже третья попытка внести новую идеологию в легитимацию государственной власти в России после краха советской системы (первая – демократия, сближение с Западом, вторая (путинская) – укрепление централизованного государства и «вставание с колен»).

273

Мысль не новая в социологии, в известном смысле, почти тривиальная. Однако она редко получает систематическое развертывание в виде теоретических концепций и эмпирических исследований. Потенциал подобной рационализации в том или ином виде присутствует в работах почти всех крупнейших социологов, например в веберовских типах легитимного господства, в его анализе влияния мировых религий на хозяйственную этику. Его классическая работа о влиянии протестантской этики на генезис капитализма описывает отбор и воспроизводство определенных характеристик человека-предпринимателя. Этот анализ дается Вебером всегда в сравнительно-типологическом ключе сопоставления разных идеально-типических конструкций акторов в разнородных ситуациях и социально-культурных контекстах; то же самое относится и к его описаниям фигуры демагога, пророка, мандарина, кади, чиновника и пр. В скрытом виде этот же подход присутствует и в теории социальных ролей и их распределения в структуре социального института, в теориях коммуникаций (предполагающих выделение лидера мнений и внимающих ему реципиентов и т. п.). Но по мере утверждения социологического позитивизма и популярности количественных методов исследования, подобное понимание практически исчезло из практики социологического анализа.

274

Такие установки, среди прочего, проявляются и в стойком недоверии протестного движения в мегаполисах к своим же лидерам и нежелании делегировать им свои полномочия и права, что парализует потенциал самоорганизации оппозиции.

275

См. данные опроса «Левада-Центра» о типичных характеристиках и качествах российских и иностранных предпринимателей и бизнесменов: Пресс-выпуск «Левада-Центра». 10.06.2013. URL: https://www.levada.ru/2013/06/10/rossiyane-o-predprinimatelyah; а также: Бондаренко Н. В., Красильникова М. Д., Юдаева К. В. Инновационный и предпринимательский потенциал общества // Вестник общественного мнения. 2012. № 1 (111). С. 75–99.

276

Доверяют этим каналам как источнику информации в Москве 41 % (август 2013 года), в больших городах – 47 %, в средних городах – 58 %, доверие снижается в малых городах и в селе 52 и 50 %, и одновременно здесь растут затруднения среди опрошенных, не знающих, как ответить на подобные вопросы или не могущих оценивать степень объективности информации, поскольку не располагают сколько-нибудь значимым выбором источников информации. Другими словами, проблема достоверности информации или лживости пропаганды в провинции вообще не встает. Интернет здесь не является средством, компенсирующим дефицит информации: выше всего его роль оценивается в средних городах (здесь 24 % рассматривают его как наиболее достоверный канал информации, в Москве и больших городах такие оценки встречаются лишь у 20 и 17 % опрошенных, в селе и малых городах – 7–8 %). Образование само по себе не дает такого эффекта – различия в установках (среди доверяющих с высшим образованием позитивно оценивают объективность и достоверность информационных передач на этих каналах 62 %, со средним и ниже – 66–67 %). Молодые настроены более скептически к качеству и достоверности телевизионной информации, чем зрелые и тем более пожилые люди (позитивные оценки с возрастом растут с 57 % у самых молодых до 71 %, напротив, недоверие снижается с 31 до 21 % у самых пожилых опрошенных).

277

Примечательно признание со стороны «верных Русланов» режима той глубокой антипатии, которое население питает к власти. Так, например, полпред правительства в высших судах Михаил Барщевский, выступая в Госдуме по поводу законопроекта о запрете чиновникам иметь иностранную недвижимость, счета, собственность за рубежом, предупреждал, что «нельзя принимать законы в угоду общества» [курсив мой. — Л. Г.]: «Если вы предложите расстрел губернаторов после окончания их срока полномочий, то во многих регионах общество это поддержит», – заявлял он в декабре прошлого года. См.: Городецкая Н., Сафронов И. Расходное место // Коммерсантъ. 11.04.2013.

278

Левада Ю. А. Ищем человека… С. 350–363.

279

Так, В. Ключевский описывал эволюцию приказной системы московского царства, проводя аналогию между царским дворцом, представляющим хаотическое нагромождение отдельных помещений, переходов и флигелей, разрастающихся по мере надобности путем еще одной и еще одной пристройки к основному или исходному зданию, и государством (Ключевский В. О. Собр. соч.: в 9 т. Т. 4: Курс русской истории. М.: Мысль, 1989. С. 679).

280

Совсем свежим примером здесь может служить поведение Путина, назвавшего «придурком» профессора Высшей школы экономики, предложившего установить международный контроль над Арктикой как средство противодействия произволу нефтяных и газодобывающих монополий, загрязняющих и уничтожающих хрупкий экобаланс северной природы. Возмущенный президент заявил, что Арктика – это область национальных интересов и суверенитета России, а потому она не может быть отдана под управление и мониторинг международных организаций. Лицемерие подобной защиты корпоративных интересов российских властных кланов, которые представляет Путин, ссылками на национальное целое здесь совершенно очевидно, привлекает внимание лишь распущенность и вульгарность первого лица государства, а не сама манера девальвации носителей противоположного мнения.

281

Гудков Л. Д., Левинсон А. Г. Образ Сахарова в общественном мнении: 20 лет спустя // Вестник общественного мнения. 2011. № 1 (107). С. 87–101. См. массовую реакцию на выступления группы и процесс против «Пусси-Райот»: Общественное мнение – 2012. С. 136–139. Табл. 11.47–11.52.

282

Важно, что со стороны массы выделение групп идет через дистанцирование, через выделение из большинства, квалифицируемое, однако, в таких случаях подчеркнуто негативно («совок», «плебс», «пипл», который должен «все схавать»). Характерно в данном отношении массовое мнение о человеческих качествах российских судей: они квалифицированы и профессиональны, но бесчеловечны, бездушны, аморальны и действуют чисто формалистично в своей профессиональной роли. Отчет о проведенном «Левада-Центром» социологическом исследовании «Отношение населения России к проводимой судебной реформе» (2012) см.: Ворожейкина Т. Е., Гудков Л. Д., Зоркая Н. А., Овакимян А. Г. Мониторинг отношения российского населения к судебной реформе и судебной системе // Вестник общественного мнения. 2014. № 3–4. С. 13–69.

283

«Выскажи он мысль сколько-нибудь человеческую – его засмеют, назовут блаженненьким, не дадут проходу. Но он явился не с проектом о признании в человеке человеческого образа (это был бы не проект, а опасное мечтание), а с проектом о превращении человеческих голов в стенобитные машины – и нет ему хвалы, которую не считалось бы возможным наградить эту <…> не нашедшей себе ограничения ни в совести, ни в знании» (Салтыков-Щедрин М. Е. Указ. соч. С. 79).

284

На вопрос: «Что вызывает у вас чувство стыда и напряжения, когда вы обращаетесь к российской истории ХХ века?», задаваемый в рамках программы «Советский человек», от 78 % опрошенных (в 1989 году) до 69 % (в 2008 году, наиболее благополучном, докризисном времени современной России) год заявили: «Великий народ, богатая страна, а живем в вечной бедности и неустроенности», на втором месте ответы: «Грубость нравов, неуважение людей друг к другу» (за те же 20 лет в среднем около 50 % опрошенных, здесь колебания в ответах минимальны и лежат в пределах допустимой стандартной статистической ошибки).

285

Trotha von Tr. Zur Soziologie der Gewalt // Kölner Zeitschrift für Soziologie und Sozialpsychologie. 1997. № 37. S. 9–56; Антропология насилия. СПб.: Наука, 2001; Волков В. В. Силовое предпринимательство: экономико-социологический анализ. М.: ГУ ВШЭ, 2005; Его же. Ценности и нормы нелегальных силовых структур // Журнал социологии и социальной антропологии. 1999. Т. 2. № 3. С. 76–84; Салагаев А. Л., Шашкин А. В. Насилие в молодежных группировках как способ конструирования маскулинности // Журнал социологии и социальной антропологии. 2002. Т. 5. № 1. С. 151–160.

286

«“Наш” вариант – это безальтернативные медиа, это люди, не привыкшие фильтровать и оценивать приходящую информацию. А главное же – изолированный человек, инкапсулированный в своем мире, не принимает гражданской ответственности за “происходящее в стране” и не только не готов, но и сам не испытывает склонности к гражданскому, коллективно-ответственному действию. Это прямое наследие советского, тоталитарного периода, которое как будто сохранилось в “первозданном” виде – за одним правда исключением: рассеялся, и, видимо, безвозвратно, тот универсальный страх, который допускал лишь один вид коллективного поведения – коллективное заложничество (если “все” считаются ответственными за “одного”, это означает, что “все” принуждены, вынуждены и заранее готовы ради собственного спасения этого “одного” выдать и растоптать…). Сегодня, кажется, такой страх снят» (Левада Ю. А. Ищем человека… С. 367).

287

Шмитт К. Политическая теология. М.: Канон-пресс-Ц; Кучково поле, 2000. С. 15–29.

288

«Нельзя объяснить подобные ситуации [монолитного единомыслия. — Л. Г.] просто массовым принуждением или обстановкой всеобщего устрашения. И наш собственный, и чужой опыт свидетельствуют о значительной роли добровольного массового участия в поддержании атмосферы всеобщего единодушия – единогласия – единомыслия. Стремление “быть как все”, более того, готовность упиваться собственным “растворением” в массе – распространенная разновидность социального мазохизма, которая предельно упрощает жизнь, избавляет человека от мук совести, от индивидуальной ответственности, сложности нравственного выбора, превращает его в потенциального добровольно-безответственного соучастника массовых акций, в том числе и массовых преступлений режима. В подобном пароксизме восторженного самоуничижения не столь важно, на кого переносится ответственность – непосредственно на “всех” (“действуй как все”), на непогрешимого харизматического лидера (“фюрер думает за тебя”) или на некую идеологическую, религиозную структуру. Такого рода “растворенная” сопричастность создает сильнодействующую иллюзию безопасности, как внутренней (от сомнений), так и внешней (от враждебных сил). Более того, малейшая попытка противостоять всеобщему единодушию, сохраняя какую-то собственную позицию, вызывает спонтанное возмущение и яростный – не только по приказу – коллективный отпор: ведь сама возможность отдельного мнения подрывает всю систему коллективной безопасности. Поэтому столь зачаточный, искусственно созданный плюрализм с такой легкостью уступает новому единомыслию. Особенно в условиях социально-политической мобилизации и воинственной напряженности» (Левада Ю. А. Ищем человека… С. 21).

289

Релятивизм характерен для сравнительно развитого общества и индивидуального сознания. Он возникает как реакция на эрозию уже имеющегося универсализма права, морали в уже модернизированном массовом обществе со сложившимися формальными институтами (рыночной экономики, представительной демократии, правового государства). Ценностный релятивизм – это реакция на выявляемые противоречия и процессы, идущие в современном обществе, предпосылка специфического западного цинизма. Моральный и правовой партикуляризм – явление принципиально другого рода, другого происхождения. Его нельзя рассматривать как производное от процессов модернизации. Это амальгама (или агрегат) архаических и современных образований и представлений, не подлежащих рационализации и генерализации, это «механическое» (в дюркгеймовском смысле) сочетание не сливающихся друг с другом, разнородных социальных нормативных систем, не подлежащих проработке в силу подавления подобных возможностей репрессивной властью. Российский цинизм в этом смысле отличается от западного, порожденного модернизационным проживанием наследия Просвещения. Это последнее соображение принадлежит японскому исследователю проблемы национальной специфики цинизма Кёхэй Норимацу и высказано им в частной беседе с автором.

290

Черты или свойства этого типа описаны во множестве литературных или кинопроизведений, авторская оценка его может простираться от безоговорочной симпатии (Иван Денисович) до частичного полного осуждения («Афоня», Служкин в совсем недавнем романе А. Иванова «Географ глобус пропил»), что не меняет структуры самого типа.

291

«Люди, для которых центральной задачей будет – уберечь себя. И если есть беда, и с кем-то плохо, то что делают люди? Утешаются, что не со мной. Или, как у Галича было, стучат, но пока в другую дверь. Не к нам – к олигархам или к каким-то горячим головам. А мы пока живем – чай пьем, еще что-нибудь. Пока продолжается это, организация серьезная нам не светит. <…> Потому, что боятся, как бы их не съели. Неосновательно боятся – такой стиль <…> Советское общество плодило не коллективность, а что-то вроде всеобщего заложничества, где каждый отвечал за другого в смысле: вынужден был страдать за другого, а не как-то помогать ему» (Левада Ю. А. Что может и чего не может социология: лекция на «Полит.ру» в Билингве. 16.12.2004. URL: http://www.polit.ru/article/2005/01/04/levada/(. «Человек не просто беспомощно терпеливый, что мы видим по многим данным и в реальной жизни <…> Человек наш лукавый, он думает, что он стерпит, и его не тронут. Что кого-то разорят, а его – нет. Что он послушается и стерпит повышение цен, но сумеет получить зарплату, с которой налогов не заплатит, и покроет это повышение. Эта черта является одной из самых прочных» (Левада Ю. А. «Человек советский» // Публичные лекции на «Полит.ру». 15.04.2004. URL: http://www.polit.ru/article/2004/05/15/levada/).

292

«Мы живем в обществе, которое поедает свои элиты и норовит их растворить, лишая смысла и слово “элиты”, и слово “интеллигенция” например, а других способов увидеть цели, увидеть смыслы – нету. Вот причина многих коллизий, с которыми мы сталкиваемся сегодня, завтра» (Левада Ю. А. Что может и чего не может социология. URL: http://www.polit.ru/article/2005/01/04/levada/).

293

«Он [Эйхман. — Л. Г.] и вправду к концу стал яростным приверженцем успеха, по его представлениям, основного мерила “хорошего общества”. И потому для него типичными были его последние слова о Гитлере <…>: “Гитлер мог быть не прав во всем, но одно несомненно: этот человек оказался способным подняться от ефрейтора немецкой армии до фюрера почти восьмидесятимиллионного народа… Сам по себе его успех уже доказал, что я должен подчиняться этому человеку”. Его совесть действительно успокоилась, когда он увидел, с каким энтузиазмом “хорошее общество” реагирует на его действия. Ему “не надо было заглушать голос совести”, как было сказано в заключении суда, и не потому, что совести у него не было, а потому, что она говорила “респектабельным голосом”, голосом окружающего его респектабельного общества» (Арендт Х. Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме. М.: Европа, 2008. С. 188–189).

294

«Всякий молчаливо сознавал, что самое нестерпимое реальное положение все-таки лучше, нежели какие-то “якобы права”» (Салтыков-Щедрин М. Е. Указ. соч. С. 125). Тем удивительнее была атмосфера солидарности, возвышающего чувства: «мы» – это и есть общество», проявившаяся в первых, карнавальных, демонстрациях и митингах оппозиции (2011–2012), как об этом говорил А. Левинсон в своем выступлении на ежегодной конференции «Левада-Центра» (24.01.2013).

295

Ср.: «Государю нет необходимости иметь все названные добродетели, но есть прямая необходимость выглядеть добродетельным. Дерзну сказать, что иметь эти добродетели и никогда от них не уклонять вредно, тогда как выглядеть добродетельным – полезно. Иначе говоря, в глазах людей надо быть сострадательным, верным слову, милостивым, искренним, благочестивым – и быть таковым в самом деле, но внутренне надо расположиться к тому, чтобы явить и противоположные качества, если того требует необходимость. <…> В душе он должен быть готов повернуть туда, куда подует ветер фортуны и куда его увлекают события, и должен, по возможности не удаляясь от добра, при надобности – не чураться зла» (Макиавелли Н. Государь // Макиавелли Н. Избранное. М.: Рипол-классик, 1999. С. 420–421). Эти слова написаны ровно 500 лет назад – в июле-декабре 1513 года.

296

Левада Ю. А. Ищем человека… С. 172–173.

297

Особенности риторических приемов Путина и Лукашенко проанализированы в работе: Моргунова А. Б. Идеологии и стратегии доминирования в дискурсе российского и белорусского президентов // Вестник общественного мнения. 2010. № 1. С. 19–47.

298

Левада Ю. А. «Элита» и «массы» в процессах трансформации // Кто и куда стремится вести Россию? Акторы макро-, мезо– и микроуровней современного трансформационного процесса. М.: МВШСЭН, 2001. С. 281.

299

«Получается, что носитель верховной власти, ближе всего за последние полвека подходящий к ее автократической модели, больше, чем любой из его предшественников за это время, скован собственным “технологическим” окружением. И навязанным собственным положением грузом заведомо неподъемных амбиций. Отсутствие средств идеологического или традиционного прикрытия вынуждает дополнять ориентациею на “технологическую” эффективность реанимацией – точнее, всего лишь имитацией – отработанных в совершенно иных условиях (в персоналиях – от Сталина и Брежнева) моделей державного величия, непогрешимости, показной самоуверенности и столь же показного могущества власти. С удаленной наблюдательной позиции политическая сцена представляется театром масок, где исполнители главных ролей выступают в облачениях действующих лиц прошлого времени (притом, конечно, мифологизированного). Правящая административная бюрократия (от центральной администрации донизу) старается играть роль бюрократии “идеологической” (цековской, партийной), министры – роли запуганных наркомов, прокурорские чиновники разных уровней – исполнительных энкаведешников, губернаторы – обкомовских секретарей, вотчинных “хозяев”, президент федерации – всесильного генсека; никто из них не раскрывает свои исторические имена (за исключением одной спецслужбы, чиновники которой – должно быть, страха публичного ради – любят прикрываться масками чрезвычаек давних лет). Инерция стиля никому успеха не сулит и показывает, что собственного лица и стиля, которых можно было не стыдиться, очевидное бесцветное время не приобрело» (Левада Ю. А. Ищем человека… С. 173–174).

300

Если удмуртский губернатор, как об этом сообщали российские СМИ, может позволить себе, стоя на трибуне и размахивая рукой в часах, стоимостью в сотню тысяч евро, обвинять местных врачей, держащих голодовку протеста против нищенских зарплат и безудержной эксплуатации медицинских работников, называть их «отморозками», «бузящими» «на иностранные деньги», грозить им ФСБ («Происходящее неправильно — и органы ФСБ должны сказать, кто стоит за этими тремя женщинами»), то он ведет себя так, потому что он сознает себя в своем праве и роли регионального помпадура и держиморды (URL: http://forum-msk.org/material/news/9887153.html). Но в этом он ничем не отличается от действующего президента, говорящего о посаженном им Ходорковском, что у него «руки по локоть в крови», зная, что никто ему не посмеет предъявить обвинения в клевете и в давлении на суд, по крайней мере – до конца его правления.

301

Собкин В. С., Левинсон А. Г., Гражданкин А. И. и др. Школа‐1988. Проблемы. Противоречия. Перспективы: по материалам социологического опроса. М.: ВНИК «Школа», 1988. С. 16. Особенно заметные различия среди учителей и учеников исследование установило в понимании смысла школьного обучения. «Формирование человека, трезво глядящего на вещи и добивающегося в жизни своего» нашло признание среди 46 % учащихся, тогда как лишь менее 4 % учителей назвали это «значимой целью обучения». Модель – «человек, способный обеспечить свое благосостояние» – нашли привлекательной 37 % учеников и лишь менее 3 % учителей. В то же время образ «критически мыслящего человека, способного брать на себя ответственность» привлек внимание только 12 % школьников. И, наконец, представление, что школа должна готовить патриотов, защитников Родины, оказалось значимым для 40 % учителей и всего для 22 % школьников. Авторы доклада, констатировали, что «прагматическая ориентация школьников принципиально отличается от целевых установок учительства» (Там же. С. 24).

302

Сублимация: вытеснение, подавление травмы унижения и бессилия может принимать самые разные формы – от внутрисемейной, диффузной агрессии и общественного вандализма подростков до участия в официальных общественных организациях или, напротив, волонтерстве, благотворительности и работе в НКО. Однако самым характерным механизмом изживания комплекса неполноценности, порожденного насилием, следует считать именно взлет потребительской культуры как суррогата социальной гратификации. При укоренении этих механизмов мы получаем кастрацию социальной элиты.

303

Левада Ю. А. Ищем человека… С. 366–367.

304

На этот эффект работает и дискредитирующая их пропаганда, журналистика (особенно здесь «продуктивны» ерничество, стеб известных телеведущих (В. Соловьева, М. Задорнова) или даже всего канала НТВ, снижающие идеализм оппозиции).

305

Тем более что реальных поводов для массового недовольства бессилием оппозиции, ее риторикой, упором на символические провокации («дразнения», по выражению Левады), а не на артикуляцию социальных требований, более чем хватает.

306

«Современному общественному мнению в России стабильным представляется прежде всего стагнирующее состояние скрытого разложения системы, то есть то, что задним числом окрестили как “застой”. В этом нельзя усматривать простой парадокс: сегодня массовое сознание – под давлением обстоятельств и сравнений – фактически воспроизводит самую распространенную двадцать лет назад позицию самых серьезных аналитиков и критиков советского режима, как отечественных, так и зарубежных. Хронологически близкий к своему концу, этот режим представлялся всем им чуть ли не ультрастабильным» (Левада Ю. А. Ищем человека… С. 292).

307

«Подлинная альтернатива “старой” реальности, в том числе и старой идеологии, мифологии – не гневные обличения, а переход к иной системе координат, то есть критериев, ценностей, установок и т. д. Только обретение такой системы может дать надежную точку опоры и для критического преодоления наследия прошлых эпох. Причем эту “точку” нельзя найти или открыть, ее можно лишь создать – сформировать, определить, освоить. Беда “прекрасных порывов” ранней перестройки в том, что никто не сумел сконструировать и предложить обществу какую-либо принципиально иную модель социальной системы и социального миропонимания (через 10–12 лет, когда порывы утратили смысл, уже в эпоху всеобщего разочарования, власти решились говорить о мировой общности и демократии западного типа). В значительной мере отсюда неуверенность и нескончаемые метания на всех уровнях, сверху донизу» (Левада Ю. А. Ищем человека… С. 221).

308

Левада Ю. А. Что может и чего не может социология. URL: http://www.polit.ru/article/2005/01/04/levada/.

309

Впервые опубликовано: Вестник общественного мнения. 2009. № 3. С. 84–102; 2010. № 2. С. 13–61.

310

Не случайно, первые, наиболее важные примеры рефлексии о природе времени непосредственно связаны с первыми же попытками осмыслить, что такое «воля», волевой акт (взаимосвязь веры и действия) у Блаженного Августина: «Признаюсь Тебе, Господи, я до сих пор не знаю, что такое время, но признаюсь, Господи, и в другом: я знаю, что говорю это во времени, что я долго разговариваю о времени и что это самое “долгое” есть не что иное, как некий промежуток времени. Каким же образом я это знаю, а что такое время, не знаю? А может быть, я не знаю, каким образом рассказать о том, что я знаю? <…> В тебе, душа моя, измеряю я время (курсив мой. – Л. Г.). <…> Впечатления от происходящего мимо остается в тебе, и его-то сейчас, существующее, я измеряю, а не то, что прошло и его оставило. Вот его я и измеряю, измеряя время. Вот где, следовательно, время или же времени я не измеряю» (Августин Аврелий. Исповедь. 32, 36. Цит по изд.: Августин Аврелий. Исповедь. Абеляр П. История моих бедствий. М.: Республика, 1992. С. 174, 176).

311

См.: Кант И. Собр. соч.: в 6 т. Т. 3. М.: Мысль, 1964. С. 135–139.

312

Важнейшими для меня в данном отношении работами являются две статьи: Левада Ю. А. К проблеме изменения социального пространства-времени в процессе урбанизации // Левада Ю. А. Статьи по социологии. С. 39–49; Его же. О построении модели репродуктивной системы (проблемы категориального аппарата // Там же. С. 50–60. О времени и часах см. также: Гудков Л. Д., Левинсон А. Г. Вещь глазами социолога // Декоративное искусство СССР. 1987. № 7. С. 14–18.

313

Зиммель Г. Социальная дифференциация, социологические и психологические исследования / авториз. пер. с нем. Н. Н. Вокач и И. А. Ильина; под ред. и с предисл. Б. А. Кистяковского. М.: М. и С. Сабашниковы, 1909.

314

Недавно вышел русский перевод этой самой известной его работы «Узилища» (1961): Гоффман Э. Тотальные институты: очерки о социальной ситуации психически больных пациентов и прочих постояльцев закрытых учреждений. М.: Элементарные формы, 2019.

315

Именно тогда же возникает идея университета нового типа, образцом или моделью которого стал новый, ориентированный на гуманистические дисциплины и практический реализм университет в Геттингене, а также гимназии.

316

В основе любого подобного праздника лежит очень стертая или вырожденная структура аграрных обрядов и ритуалов: похорон и воскрешения, с элементами особой еды, «жертвы», симпатической магии, оргиастики, опосредования сил потустороннего и посюстороннего, земного мира, а значит, перевернутого времени, или памяти о них. Особая атмосфера ожиданий, приподнятости, повышенной знаковости поведения (одежды, отношений, жестов, языковых кодов и т. п.) указывает на проигрываемые при этом, то есть представляемые, ресемантизируемые значения части и целого. Поэтому в самих праздничных формах, циклически повторяющихся ритуалах и церемониях (смерти и воскрешения или нового «рождения») всплывают и оживают слои магического сознания, возникают тождества «заклятия и действия», пожелания и исполнения, снимающие границу различимости разных модусов реальности.

317

Характерно, что мир высших значений семантически может быть представлен лишь как сфера неизменных сущностей, образов и символов (как говорил Кант: «звездное небо над нами»); он статичен, неподвижен, вечен, то есть изъят из «времени», лишен временных влияний. Там нет поля для человеческих, индивидуальных, субъективных действий. Значимость ценностных представлений в некоем условном пространстве предпочтений или иерархии ценностей, ограниченной перспективой рассмотрения, может быть выражена только через постепенное устранение временных характеристик значений ценностей. «Вечность», собственно, и означает изъятие возможности влияния на них человека, несоизмеримость повседневных человеческих значений и смысловых сущностей этой зоны, неприкосновенность, несоизмеримость для профанов мирового порядка и собственной жизни. Этим этически рационализированная идея надличного бога отличается от сферы магического. Магия (культ) предполагает возможность воздействия и влияния на высшие силы, связь с ними настоящего и повседневности через акт сверхъестественной коммуникации и воздействия (что предполагает наличие у посредника харизматических способностей). Однако в этом случае боги, божества, божественные силы (демоны, святые, духи и пр.) не совместимы с этической (или ценностной) рационализацией мира, который как целое остается поэтому иррациональным, многосоставным, множественным. Напротив, идея безличного бога включает в себя совершенство всего мыслимого и сущего, возможность интеллектуального единства всех противоречий, но именно поэтому он недоступен для воздействия, а значит, и изменения; он вечен и вездесущ, а потому лишен характеристик изменчивости. Поэтому, кстати, идея конструирования системы ценностей как выражения полноты культуры, выдвинутая и защищаемая, например, Г. Риккертом, немедленно натолкнулась на резкую методологическую критику со стороны Э. Трёльча. См.: Troeltsch E. Der Historismus und seine Probleme. Das logische Problem der Geschichtsphilosophie. Tübingen: Verlag von J.C.B. Mohr, 1922. Перенос значений предельной длительности времени на символы более низкого порядка, например на политические образования или союзы («тысячелетняя Россия», «тысячелетний Рейх» и т. п.), указывает на стремление их идеологов к иммунизации подобных значений от критической рефлексии (от понимания генезиса и функций этих идеологических образований), к отключению внимания обывателя, массового человека от характера организации власти, к суггестии коллективных символов целого.

318

Выход из режима закрытого общества тоже происходит «не вдруг», не «революционным путем», а постепенным расширением круга допущенных к информационным каналам. Рано или поздно ослабляется режим спецхрана в крупнейших библиотеках, а сами библиотеки классифицируются по ступеням доступа: то, что закрыто в Государственной библиотеке СССР им. Ленина (ГБЛ) и тем более в областных или университетских библиотеках, может находиться в открытом доступе Институте научной информации по общественным наукам Российской академии наук (ИНИОН РАН), увеличивается выезд за границу, чтение на языках и т. п. О цене этой закрытости (задержках во времени) мы можем пока лишь догадываться, судя по степени интеллектуальной неразвитости или некомпетентности российских элит, оказавшихся неготовыми к социальной модернизации страны, что с такой силой проявилось в 1990‐е годы и позже. Об «отсталости» основной части населения России в сравнении с обществами других восточноевропейских стран, таких как Чехия, Польша, Словения, можно судить по быстроте «возвращения» на более низкий уровень культурного и социального развития, о чем свидетельствует «выход на поверхность» традиционалистских стереотипов, социальных предрассудков, комплексов национальной неполноценности и фобий.

319

См.: Дубин Б. В., Зоркая Н. А. Чтение и общество в России 2000-х годов // Вестник общественного мнения. 2008. № 6. С. 38–39.

320

См. об этом: Россия и страны Балтии, Центральной и Восточной Европы, Южного Кавказа, Центральной Азии: старые и новые образы в современных учебниках истории: науч. доклады и сообщения / под ред. Ф. Бомсдорфа, Г. Бордюгова. М.: Фонд Фридриха Науманна, АИРО-ХХ, 2003. Антилиберальный разворот российской политики к антизападничеству и изоляционизму породил в 2009 году образование Комиссии по борьбе с фальсификациями истории, в задачи которой входили «анализ информации о фальсификации исторических фактов и событий, направленной на умаление международного престижа Российской Федерации; рассмотрение предложений по вопросам противодействия попыткам фальсификации исторических фактов и событий в ущерб интересам России; выработка рекомендаций по адекватному реагированию на попытки фальсификации исторических фактов и событий и по нейтрализации их возможных негативных последствий». В Комиссию вошли чиновники Администрации президента и члены правительства, сотрудники ФСБ, СВР и МВД, директор ИВИ РАН А. Чубарьян, директор ИССНГ и зампред думского комитета К. Затулин, депутат С. Марков, замминистра образования И. Калина и другие одиозные фигуры. Комиссия оказалась нежизнеспособной и тихо умерла через несколько лет, но оставила после себя традиционалистскую концепцию единого школьного учебника истории и реанимацию Сталина. См.: Доброхотов Р. Кремль прекратил борьбу с фальсификациями истории. URL: https://republic.ru/posts/21636.

321

Многие из этих работ выложены интернете и открыты для свободного доступа заинтересованных читателей, однако, особого интереса к их чтению нет. Они не используются ни в качестве оснований для саморефлексии, ни для общественного дискурса или мотивации политического действия. Для того чтобы эти тексты стали ресурсом публичных дискуссий, должны функционировать значимые, авторитетные посредники и системы коммуникаций, этически соединяющие исторические знания с современностью, указывающие на те или иные смысловые и причинные связи прошлого и настоящего. Собственно, только это и образует рефлексивную структуру актуального времени. Сознание «времени» образуется только тогда, когда возникает сознание «настоящего» момента, включающего в себя интенциональные смысловые образования «Я» («мы»), конституированные оценками «прошлого» и в перспективе будущего действия. Ни один из соотносимых друг с другом подвижных компонентов этой структуры сам по себе не возможен и не действителен без других. Все вместе и каждый из них возникают только одномоментно и все вместе в процессе рефлексивного самосозерцания и интуиции. Без этой сложной системы соотнесения «проторепрезентации», «ретенции» и «протенции» сознания времени не возникает. См.: Гуссерль Э. Бернау-манускрипты о сознании времени (1917–1918) // Гуссерль Э., Шнелль А. Феноменология времени. М.: Панглосс, 2019. С. 45–81. Отдельные фракции, звенья или радикалы этой системы, лишенные своей рефлексивной взаимосвязи, неизбежно превращаются в нечто иное, чем время и история, меняют свои функции, становясь либо мифами, легитимирующими действующие институты или выступления демагогов, либо идеологемами. Это принципиальный тезис анализа исторических трансформаций и их интерпретаций – историческое познание значимо только вместе с теоретической и методологической ценностной саморефлексией и самоконтролем.

322

Поскольку для наших задач – изучения посттоталитарных трансформаций – собственно традиционные институты не так важны (они служат лишь в качестве крайних значений шкалы различных типов организации «домодерность – модерность»), то мы принимаем во внимание прежде всего советский и постсоветский тип организации времени. Но для понимания природы социального и культурного времени не лишним будет отметить, что именно в городе начинается интенсивная дифференциация времени как эффект институциональной и социально-структурной дифференциации: появления цеховых образований, общностей разного рода, профессиональных различий – финансовых, торговых, производственных, религиозных, правовых – и отделения этих нормативных порядков от семейно-родовых.

323

На одном из недавних заседаний Оргкомитета Общероссийского гражданского форума обсуждался вопрос о создании «Музея гражданского общества» как возможности сохранить на будущее опыт работы неправительственных общественных организаций, поскольку многие сегменты деятельности третьего сектора под давлением ФСБ и местных администраций прекратили свое существование и исчезли, уступив свое место разного рода GONGO и псевдообщественным НКО. Публичное поле, как говорили выступающие на заседании, сегодня все сильнее напоминает «кладбище».

324

Здесь, помимо архива, публикаций, семинаров и конференций «Мемориала», примечательны ежегодные конкурсы школьных сочинений по семейной или локальной истории, проводимые И. Щербаковой, равно как и нападения на их организаторов и участников со стороны провластных «титушек» из НОД и тому подобных организаций.

325

Как пример реконструкции подобной истории можно упомянуть работу: Гудкова В. В. Театральная секция ГАХН: история идей и людей. 1921–1930. М.: НЛО, 2019. В более общем плане следует подчеркнуть, что в деятельности академических институтов, обслуживающих власть (тоталитарный режим, управляемую демократию), присутствуют разные интенции в конструировании истории: идеологическое обеспечение нужд власти и готовности к фальсификации либо замалчиванию неприятных для властей событий прошлого или более сложные позиции, обусловленные интересами сотрудничества историков с зарубежными коллегами, сознанием необходимости автономизации науки от власти при явной зависимости от нее в финансовом и административном плане и др. Но для нас в данном случае важна прежде всего сама принципиальная роль академической науки в нынешнем российском обществе: полное отстранение от роли просветителей, отсутствие сознания общественной ответственности профессиональных ученых за собственную деятельность, за доступность результатов работы для более или менее широких слоев населения, самоизоляция сообщества. Нельзя сказать, что историки не совершают серьезных открытий, что не появляется значительных работ по интерпретации тех или иных исторических процессов. Все это есть, и в этом плане отечественные историки едва ли уступают своим зарубежным коллегам, а во владении фактическим материалом советской и российской истории, естественно, превосходят их. Но такая корпоративная позиция означает отказ от задач рационализации происходящего, участия в публичных дискуссиях по пониманию прошлого, Trauerarbeit, характерных для других современных стран, прошедших фазу тоталитарных режимов. Учет этой общественной самокастрации профессионалов (и не только историков) чрезвычайно важен для понимания ограниченности воздействия элиты и интеллектуалов на общество и процессы социального изменения в посттоталитарной России.

326

Ритуалы воспроизводства общностей: больших (государственные праздники) и малых (малых групп: семья) или «средних» коллективов (производственных, учебных, территориальных организаций), идеологических (у специальных объединений, вроде отмечаемого «Дня политических заключенных», окончания блокады Ленинграда или Курской битвы и т. п.) – могут производиться ежегодно. Другие, имеющие иной тип символизации общности, менее определенной или связанной с конкретным социально-территориальным единством, могут иметь большие циклы и иные юбилейные средства маркировки. Таковы условия и процедуры коллективной меморизации круглых дат, например, 70-летие заключения пакта Молотова —Риббентропа и начала Второй мировой войны, 40-летие «Пражской весны» и пр. Интересно рассмотреть случаи скрещения двух линий символизации общностей, например непривычную для современного светского государства картину подключения государства к мифологии сакрального и участия государственной элиты, среднего чиновничества в праздниках РПЦ, либо утверждение в качестве праздничных дат совсем уж мифических событий, вроде лужковского Дня города, инициированного как чисто популистское мероприятие для поддержки московского мэра, но приобретшего тем не менее собственную значимость. См. об этом: Дубин Б. В. Будни и праздники // Вестник общественного мнения. 2003. № 2 (68). С. 52–62; Рольф М. Советские массовые праздники. М.: РОССПЭН, 2009. Важно подчеркнуть, что путинский режим, не имея собственных идеологических источников, стремится использовать и эксплуатировать как советские символические ресурсы (символы победы во Второй мировой войне, имперского милитаризма – от дореволюционного и колониального прошлого до мифологии «холодной» войны, Афганской или чеченских войн), так и архаические пласты культуры, вплоть до культа мертвых («Бессмертный полк», пасхальные посещения кладбища на родительскую субботу), транспонируя на свой лад потребность общества в «трансцендентном».

327

Именно в этом ряду имеет смысл рассматривать заявления Путина о крахе СССР как о «величайшей геополитической катастрофе ХХ века» или его не менее глубокомысленные рассуждения о «смерти либерализма» и т. п.

328

Социологическое обеспечение дизайн-программы «Часы». Руководитель А. Г. Левинсон, исполнители Я. С. Астафьев, А. И. Гражданкин, Л. Д. Гудков. М.: ВНИИТЭ, 1985.

329

Речь не только о лимитировании социальной мобильности, ограничении доступа к транспортным перемещениям (лимиты на билеты), но и о введении паспортного режима, закреплении населения, в первую очередь сельского, на местах постоянного проживания, режиме прописки, а также об ужесточении трудового законодательства: увеличении рабочего времени, установлении целого ряда уголовных наказаний за прогулы, опоздания на работу, самовольный переход с одного места работы на другое и т. п.

330

После революции оно, как и преподавание философии в университетах, было признано нежелательным и прекращено. Решение Политбюро ЦК ВКП(б) об этом было принято в 1934 году, но его реализация затянулась на несколько лет, пока не был подготовлен в вузах необходимый объем выпуска учителей соответствующего профиля и подготовки.

331

Таков был, например, грандиозный спектакль «Взятие Зимнего» с участием нескольких тысяч солдат и матросов, применением бронетехники, орудий и спецэффектов, поставленный в 1919 году на Дворцовой площади Н. Евреиновым, эмигрировавшим вскоре после этого из советской России. Его опыт инсценировки использовал С. Эйзенштейн при создании фильма «Октябрь», после чего кадры штурма ворот Зимнего дворца на всем протяжении советского времени использовались в качестве документального свидетельства массового революционного энтузиазма, имевшего место в дни Октябрьской революции.

332

Главный удар по ней был нанесен в 1936 году, уже после смерти самого М. Н. Покровского.

333

Но последовавшая после свержения Хрущева реакция подавила эти импульсы ревизии истории, по крайней мере, в сфере школьного образования, хотя совсем погасить их было уже невозможным.

334

См.: Гудков Л. Д. «Пражская весна» 1968 года в общественном мнении России 2008 года // Неприкосновенный запас. 2008. № 4 (60). С. 141–151.

335

Первые варианты альтернативной истории войны (и характерно, что это были именно альтернативные версии начала войны, а не истории страны) появились и вызвали дискуссию в конце 1960-х годов – это была книга участника войны А. М. Некрича «1941, 22 июня» (М.: Наука, 1965). Книга была осуждена партийными органами и изъята из библиотек, автору, доктору исторических наук, старшему научному сотруднику Института истории АН СССР, дальнейшая научная деятельность была запрещена. Первой альтернативной, более или менее систематической «историей страны» оказался «Архипелаг ГУЛАГ» А. И. Солженицына (вышел на Западе в 1973–1975 годах), постепенно проникавший в Россию и опубликованный массовым тиражом уже только после перестройки.

336

До революции в середине XIX века России выходили более десятка специальных периодических научных изданий по истории, хотя и не журналов («Записки», «Труды», «Известия», «Сборники»), выпускаемых научными обществами и университетами. Собственно исторические журналы появились только в пореформенное время (примерно тогда же, когда и их европейские аналоги): «Русский архив» (1863–1917); «Русская старина» (1870–1918); «Древняя и новая России» (1875–1881); «Исторический вестник» (1880–1917); «Киевская старина» (1882–1906), «Былое» (1906–1907, 1917–1926); «Минувшие годы» (1908); «Голос минувшего» (1913–1923) и др. Исторические журналы, появившиеся с установлением советской власти и закрытием старых изданий, подчинены потребности новых держателей власти в легитимации своего происхождения, что, собственно, и отражено в их названиях: «Пролетарская революция» (1921–1941), орган комиссии по истории партии при ЦК ВКП(б); «Каторга и ссылка» (1921–1935), орган Всесоюзного общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев; «Красная летопись» (1922–1934, 1936–1937) и его украинская и грузинская версии; «Красный архив» (1922–1941); «Архивное дело» (1923–1941); «Apxiвна справа (1926–1931); «Историк-марксист» (1926–1941) и «Борьба классов» (1931–1936). Органом Института истории АН СССР, образованного в 1936 году, был «Исторический журнал» (1937–1945), переименованный затем в «Вопросы истории». (Характерна смена названий, отражающих постепенный отход от экспансии ортодоксального воинствующего марксизма и выработки единственно верного учения об истории, к усилению «нейтральной», а по существу – великодержавной тематики.) Во время хрущевской оттепели и критики культа личности Сталина возникла нужда в новых научных журналах, в том числе и исторических. В 1955–1962 годах созданы журналы «Исторический архив», «Научные доклады высшей школы. Серия “Исторические науки“», в 1957 году – «История СССР», «Вопросы истории КПСС», «Новая и новейшая история», в 1959 году – «Военно-исторический журнал». Позднее стали издаваться и республиканские исторические журналы, существовавшие при академиях союзных республик (общим число около 25). Они выходили до конца СССР. После краха СССР стали возникать новые журналы, ориентированные на разные сегменты образованной публики и специалистов, их спектр был довольно широк: от «Родины» и «Дилетанта» до «Исторической экспертизы».

337

Такими праздничными церемониалами являются символические события, вроде взятия Бастилии (14 июля) для Франции, Дня благодарения или Дня независимости для США. В Италии это День освобождения от фашизма и немецкой оккупации (25 апреля), День провозглашения республики (2 июня) и День национального единства (4 ноября); в ФРГ —День немецкого единства (3 октября). В России нет какой-либо фиксированной точки истории, конституирующей основы государственного порядка и «демократического» устройства сообщества, договорного или октроируемого порядка всего целого, какой можно со всей условностью считать, например, Великую хартию вольностей для Англии. Как и в других странах, прошедших через период тоталитарного господства (Италия, ФРГ), в России есть несколько формальных государственных дат, фиксирующих события, которые выдвинуты на роль моментов новейшей истории, конститутивных для посттоталитарного государства: День независимости России, День российского флага и совсем уж искусственный День народного единства, предназначенный заменить прежний коммунистический праздник образования нового социалистического мира. Но все они не обладают достаточной силой для того, чтобы стать опорными символами нации, способными конкурировать сегодня с 9 мая – Днем Победы или с ноябрьскими праздниками в советское время. Прежний центральный и опорный советский праздник День Октябрьской революции 7 ноября, принятый населением в силу его давности, не так давно отменен сурковским агитпропом и умер, что говорит о неукоренности советской символики и ритуалов, то есть о действительном конце советской эпохи. С «упразднением» 7 ноября резко ослаблена граница между старым миром (дореволюционной царской империей) и новым – миром СССР. День Победы, постепенно выдвигаемый на роль главного государственного церемониала, еще не стал символическим фундаментом государства, хотя, судя по всему, дело идет к этому, так как других символических ресурсов у путинского режима нет (исключая, может быть, суррогаты православности). Признать 9 мая в таком качестве мешают два принципиальных обстоятельства: 1) это не исток, не начало всесильного государства, а лишь манифестация его триумфа, а значит, это событие не может служить в качестве «мифа происхождения»; 2) это событие несет другую функциональную нагрузку: оно легитимирует власть (и нынешнюю как преемницу советской системы, и сам предшествующий нынешнему советский тоталитарный режим) и снимает с власти как таковой ответственность, выступает как скрытая апология любого деспотического правления. Попытки выдвинуть на эту роль дату крещения Руси не проходят, во‐первых, за давностью и отсутствием необходимой «образности» действа, а во‐вторых, в стране с имперскими традициями праздник этноконфессионального единства не может быть конститутивным в государственном плане. Провозглашение империи при Петре I также не может служить символическим началом для истории, так как разрывает доевропейский («московский») период царствований и последующие периоды, характеризующиеся постепенным и частичным усвоением элементов европейской цивилизации.

338

Подробнее об этом см.: Гудков Л. Д. Феномен простоты: О национальном самосознании русских // Человек. 1991. № 1. С. 9–22; Его же. Русский национализм как сопутствующий феномен политической демобилизации // Взаимодействие политических и национально-политических конфликтов: материалы междунар. симпозиума (18–20.04.1994). Ч. 1. М.: РНИСиНП, 1994. С. 118–125.

339

Собственно, это и стоит за усилением государственного вторжения в сферу преподавания истории, созданием Комиссии по борьбе с фальсификацией истории, острыми нервными реакциями на появление «антироссийских» концепций исторических событий в Польше и Украине, странах Балтии (альтернативных оценок Голодомора, пакта Молотова – Риббентропа, оккупации Восточной Европы), все большей помпезностью официального празднования Победы и др.

340

Портал «Regions.ru» собрал коллекцию высказываний членов Совета Федерации РФ об отношении к истории и исторической политике, из которых по соображениям объема я приведу лишь некоторые: заместитель председателя Комитета Совета Федерации по вопросам местного самоуправления Н. Тонков: «Нецелесообразно все время трогать историю нашей страны», советское время – это «семидесятилетний период в истории нашего государства, в течение которого выросло не одно поколение наших граждан», поэтому надо «перестать пересматривать историю, давать оценки тем или иным событиям того периода, переименовывать города и улицы, сносить памятники <…> Все это у нас уже было, поэтому пора остановиться и оставить все так, как есть». Заместитель председателя Комитета Совета Федерации по аграрно-продовольственной политике С. Лисовский: «Все хорошие и плохие события, сопровождавшие нас в советский период, – это история, в которой мы жили, и с которой должны продолжать жить <…> Постоянное осуждение прошлого ведет к уничтожению истории страны». Член ЦК КПРФ и вице-спикер СФ И. Мельников: «Никто не скрывает, что были серьезные ошибки, но ошибки исторически обоснованные, которым уже давно даны оценки <…> Что касается таких слов как “преступления советского режима”, то я такой терминологии не знаю и не понимаю ее. Произносить сочетание этих слов – просто аморально». По мнению еще одного «сенатора» В. Гусева говорить об осуждении коммунистического режима и советской власти в целом вообще нерезонно: «Я не знаю людей, которым бы советская власть сделала бы что-то плохое, хотя отдельные личности, порочащие ее, действительно, были» (Парламентарии не захотели осудить советское прошлое. URL: http://www.regions.ru/news/2154975/).

341

См. статьи и материалы по этой тематике в «Новой газете», подготовленные Людмилой Рыбиной «История без права переписки» (Новая газета. 06.07.2009) и «Школьный курс истории стал партийным» (Там же. 19.07.2010).

342

См.: Berelowitch A. L’Occidente o l’utopia di un mondo normale // Europe / Fondation Gramsci. 1993. № 1. P. 31–43.

343

Левада Ю. А. Исторические рамки «будущего» в общественном мнении // Вестник общественного мнения. 2004. № 1. С. 16–25; Дубин Б. В. Лицо эпохи. Брежневский период в столкновении различных оценок // Мониторинг общественного мнения. 2003. № 3. С. 25–32.

344

Именно квалифицированные промышленные рабочие были «основой» социальной структуры тоталитарного «общества-государства», ее «средним классом».

345

Строго говоря, сама структура временных соотнесений не меняется, это колебания внутри одного и того же сознания (пределы изменений – в границах 10 пп.).

346

Красильникова М. Д., Бондаренко Н. В. Достигнутые успехи и предстоящие трудности // Вестник общественного мнения. 2008. № 6. С. 8–18.

347

Сокращение почти укладывается в допустимые статистические ошибки измерения, но если принять его за действительные изменения, то можно предположить в порядке мысленного эксперимента, что мы имеем здесь дело с появлением более трезвых и реалистических оценок собственных возможностей улучшить свое благосостояние.

348

См.: Гудков Л. Д., Пчелина М. В. Бедность и зависть: негативный фон переходного общества // Мониторинг общественного мнения. 1995. № 6. С. 31–42; Зоркая Н. А. «Ностальгия по прошлому» или какие уроки могла усвоить и усвоила молодежь // Вестник общественного мнения. 2007. № 3. С. 35–46; Ее же. Православие в безрелигиозном обществе // Там же. 2009. № 2 (100). С. 66–85; Дубин Б. В., Зоркая Н. А. Система высшего образования в оценках населения: проблема уровня и качества // Там же. 2009. № 3. С. 44–70.

349

Это отношение может быть определено в самом общем виде как сочетание притягательности и отталкивания, представления о Западе как некоторой утопии современности и воплощения всего, что хотели бы иметь в самих себе и у самих себя большинство россиян, – свободы, демократии, высокого уровня жизни, социальной защищенности, гарантии прав человека, развития культуры, науки, технологий, экономики, с одной стороны, и сохраняющихся сильнейших фобий перед чужим и враждебным культурным влиянием, паранойей утраты национальной идентичности, опасности колонизации России, захвата ее богатств и подчинения – с другой.

350

См.: Гудков Л. Д. Итоги путинского правления // Вестник общественного мнения. 2007. № 5. С. 8–30; Его же. Природа путинизма // Там же. 2009. № 3. С. 6–21.

351

См.: Есть мнение!: Итоги социологического опроса / под ред. Ю. А. Левады. М.: Прогресс, 1990. С. 190–191, С. 252–279.

352

Привлекательность западного образа жизни (в качестве образца ценностных ориентаций) в 1991 году была установлена у 62 % опрошенных, негативное отношение – у 10 %, 28 % затруднились с ответом, в 2008 году – у 46 %, негативное отношение высказали 30 %, затруднились с ответом 24 %.

353

Приведу в качестве примера хронически негативных реакций данные о субъективных оценках изменения материального положения семьи за последний год: у 13 % оно улучшилось, у 46 % осталось таким же, как было, у 38 % ухудшилось, затруднились ответить – 2 % (2008 год. N = 1600). В будущем же году, по мнению тех же респондентов, положение семьи улучшится у 21 %, у 47 % останется без изменения, у 15 % ухудшится (что в 2,5 раза меньше, чем было), 17 % затруднились с ответом. 85 % респондентов считают, что они не могут оказывать влияние на принятие решений в делах, имеющих общее значение (по проблемам района, города, где они живут, или страны), поэтому 90 % всех россиян не чувствуют ответственности за происходящее.

354

По сути, мы имеем дело с механизмом, который знаменитые немецкие психологи Александр и Маргарет Митчерлих, исследовавшие посттоталитарное сознание, называли эффектом «дереализации» (De-Realisirung), который заключается в отказе придавать событиям и фактам действительности статус реальности. См.: Mitscherlich A., Mitcherlich M. Die Unfähigkeit zu trauern: Grundlagen kollectiven Verhaltens. München: Piper, 1967.

355

Общественное мнение. 2016. Ежегодник. М.: Левада-Центр, 2016. С. 15. Граф. 2.4.

356

О причинах этого благополучия уже приходилось говорить в других статьях. Сам по себе Путин не имеет отношения к этому процветанию, однако для нас здесь важно, что именно с ним связываются эти годы, что именно ему, а не кому-либо другому приписываются достижения благополучия. См.: Гудков Л. Д. Природа «путинизма»… С. 6–21.

357

«Психологический» соблазн надежды не следует путать с институционально обоснованным (и оправданным – этически, философски или исторически) оптимизмом.

358

«В исторической перспективе перестройка принесла больше плохого», полагают 52 % опрошенных, «больше хорошего» – 22 %; 26 % затруднились ответить (июль 2008 года). О вынужденном характере социальных и политических изменений в России см.: Левада Ю. А. Перспективы человека: предпосылки понимания // Левада Ю. А. Ищем человека… С. 278–279.

359

Данный опрос проходил до российско-грузинской войны 2008 года, но ощущение нарастающей напряженности между Россией и Грузией явно присутствовало в общественном мнении (соотношение возможности и невозможности такого рода военных столкновений составляло 1,1), чего нельзя было сказать об экспертном сообществе, не допускавшем мысли о войне России с соседними республиками. Примерами погромов могут служить события в Кондопоге или в Ставропольском крае, сравнительно многочисленные столкновения населения с ОМОНом в Междуреченске, а перед этим во Владивостоке.

360

Приведу характерный пример подобного «забвения»: в июле 2016 года, перед 25-летней годовщиной путча ГКЧП, в рамках репрезентативного ежемесячного опроса респондентам был задан вопрос о том, как они относятся к этому событию, в принципе названному реформаторами ключевым моментом новейшей истории: крах 70-летней советской истории и начало новой эпохи – посткоммунистической России. Оказалось, что через четверть века почти для половины опрошенных (45 %) это событие лишено какого бы то ни было смысла и значения («просто эпизод борьбы за власть»), для такого же множества других (47 %) – трагическое событие, имевшее гибельные последствия для страны, и лишь для 7–8 % – победа демократической революции, покончившей с властью КПСС. См.: Общественное мнение – 2018. М.: Левада-Центр, 2018. С. 165. Граф. 26.3. Примечательно, что более 90 % молодых респондентов не помнят ничего об этом «конститутивном» для новейшей истории России событии. Этот факт еще раз подтверждает известную мысль, что «коллективная память» – это организованный консенсус, производимый целым рядом социальных институтов.

361

Гудков Л. Д. Победа в войне: к социологии одного национального символа // Мониторинг общественного мнения. 1997. № 5. С. 12–19.

362

Гудков Л. Д. Русский неотрадиционализм // Мониторинг общественного мнения. 1997. № 2. С. 25–33. (Сокращенный вариант статьи под названием «Русский неоконсерватизм» опубликован: Куда идет Россия? Общее и особенное в современном развитии: междунар. симпозиум, 17–19 января 1997 года / общ. ред. Т. И. Заславской. М.: МВШСЭН, 1997. С. 312–323).

363

Все колебания незначительны, непринципиальны, не меняют смысла распределения ответов, поскольку лежат в пределах точности измерения. Единственное исключение: на вопрос о «гордости» – снижение позиции «моральные качества русского человека» на 9 пп.; в вопросе о «стыде» ранги остались теми же, но значения некоторых ответов также несущественно снизились: «великий народ живет в бедности» – на 9 пп., «хроническое отставание от Запада» – на 10 пп., «косность, лень, инертность» – на 7 пп.; напротив, выросла доля ответов «гонения на церковь» – на 9 пп. Все это говорит о том, что институциональные и культурные факторы, определяющие ответы массы людей, сохраняют всю силу своего влияния.

364

Именно эти группы, наиболее податливые к путинской пропаганде, в 2010-е годы стали основной средой, в которой распространялась культура сталинского мифа (см. об этом ниже).

365

Сами списки событий см.: Общественное мнение – 2009. М.: Левада-Центр, 2009. С. 11–17.

366

В наших опросах 1989–1992 годов порядок событий был несколько иным (правда, и формулировка вопросов была другой), хотя сама иерархия значимости проявилась уже тогда: на первом месте стояла «Октябрьская революция», закрепленная наиболее важным в советской номенклатуре символических дат праздником 7 ноября. Но уже через пару лет мифология зари нового мира и победы революционных масс уступила свое место более консервативному празднику Победы. Одновременно начали падать в цене и все имена, символы и события, относящиеся к коммунистическому пантеону: авторитетность классиков марксизма, «смерть Ленина», популярность коммунистических вождей и государственных деятелей первых лет советской власти. См. об этом: Наст. изд. Т. 2. С. 9–64.

367

Вопрос, содержащийся в основном варианте анкеты «Советского человека», воспроизводимый во всех 5 замерах (1989, 1994, 1997, 2003 и 2008 годов), был сформулирован таким образом: «Назовите, пожалуйста, 10 самых выдающихся людей всех времен и народов?». Подробнее об этом см. разбор данных в главе «Nomen est omen»: (Советский простой человек. С. 167). В опросе 1989 года античные политики составляли 3 %, «правители от древности и средних веков до 1917 года» – 4 %, «политические деятели ХХ века» – 6 %, «военные» – 4 %, «ученые и изобретатели» – 7 %, «писатели, поэты» – 10 %, «актеры, режиссеры» – 5 %, «художники, архитекторы» – 3 %, «церковные деятели», «певцы» – по 3 %, «музыканты» – 4 %, «святые» – 1 %. Примерно такой же расклад повторялся и позднее.

368

В опросе, проведенном в августе 1995 года (N = 3000), ответы на вопрос: «Кого бы вы назвали самым выдающимся государственным деятелем России прошлого или настоящего?» ответы распределились так: Петр I (43 %), Ленин (11 %), Сталин (9 %), Андропов и Екатерина II (по 6 %), Брежнев (4 %), Николай II (2 %). Реформаторы – Хрущев, Горбачев, Ельцин оказались в самом низу списка (по 1 %); 14 % затруднились ответить. В мае 1998 года (N = 1600) на открытый вопрос: «Кто, по вашему мнению, был самым выдающимся политиком ХХ века?», ответы распределились следующим образом: Сталин (11 %); Ленин (9 %); Тэтчер и Горбачев (по 5 %), Черчилль, Рузвельт, Брежнев (3–2 %); Зюганов, Клинтон, Сахаров, Ельцин, Хрущев (менее 2 %); Кеннеди, Андропов, де Голль, И. Ганди, Рейган (по 1 %). Всего было названо более 50 имен. Отмечу, что абсолютное большинство из них – современники, то есть имена брались из текущей информации СМИ. В опросе февраля 1998 года («Кого из следующих людей вы считаете самым выдающимся общественным / политическим деятелем за всю историю России после 1917 года?»), кроме уже названных, представлены Троцкий (2 %), Маленков, Н. Рыжков, Жириновский, Зюганов, Лужков (все по 1 %). Кроме того, 14 % заявили, что «в России в эти времена не было выдающихся деятелей». Аналогичные распределения получены и в августе 2000 года.

369

Ср.: «Идеология существует и действует лишь вместе с данной “системой” ее истолкования, распространения, не иначе, как через нее <…> Идеология реально существует именно в системе ее реализации» (Левада Ю. А. Социальная природа религии. М.: Наука. 1965. С. 160)

370

Эти структуры социального действия можно назвать «игровыми», в духе Левады, или «метафорическими», в моей интерпретации смыслового синтеза, но в любом случае здесь важно именно сочленение разных пластов реальности, культурных значений и социальных норм их актуализации и интерпретации.

371

Прямое сравнение распределения ответов не совсем корректно, поскольку за эти годы изменилась техника опросов: в 1989 году исследование предполагало самозаполнение анкетного листа респондентом, позже мы отказались от этой методики и использовали в основном форму интервью, что повлекло за собой некоторые изменения в наполненности отдельных «подсказок». Изменился также их набор: в 2008 году многие из тематических подсказок потеряли актуальность и плохо понимались новым поколением, и по этим соображениям они были исключены из вопросника.

372

Заметим, это намного меньше, нежели сообщали наверх «спецсоциологи» в советское время – от 30 до 50 % населения, среди молодежи – даже до 70 %. Это объясняется тем, что им надо было пугать свое начальство, чтобы оно выделяло соответствующие средства на такого рода «исследования».

373

В данном случае я говорю не о реальной социальной элите или верхней части социальной структуры, а о верхних слоях так, как они представлены в нашем опросе на весьма специфические темы. Это различие следует учитывать, чтобы не возникали ложные отождествления.

374

80 % россиян довольны качеством тех знаний по истории, которые они получили в школе. А это значит, что существует равновесие между запросами на изучение истории страны и предложением, обеспечивающим разгрузку от ненужных вопросов и напряжений.

375

Примером такой санкции было практически мгновенное изменение мнений о характере «Катынского дела» после того, как первые лица государства заявили о своем отношении к нему (после катастрофы польского правительственного самолета под Смоленском). За короткое время (менее месяца) соотношение настаивающих на том, что поляков расстреляли гитлеровцы и что это была операция, проведенная НКВД по приказу Сталина, полностью изменилось на противоположное: от отрицания фактов преступления общественное мнение перешло к его признанию. Легкость такой перемены указывает на отсутствие внутренней этической работы и растождествления с прошлой властью как момент отказа от принятия ответственности за нее и за прошлое.

376

См.: Зубкова Е. Ю. Прибалтика и Кремль. 1949–1953. М.: РОССПЭН, 2008.

377

См.: Яжборовская И. С., Яблоков А. Ю., Парсаданова В. С. Катынский синдром в советско-польских и российско-польских отношениях. 2-е изд. М.: РОССПЭН, 2009.

Content

Лев Гудков
Возвратный тоталитаризм. Том I

Предисловие

Раздел 1 Технология массовой консервативной мобилизации

Ресентиментный национализм

1. Идеологические основания путинского консерватизма

2. От кризиса легитимности 2011 года к консолидации вокруг власти: смысл антиукраинской политики

После Крыма: патриотическая мобилизация и ее следствия

Технология негативной мобилизации

Структура и функции российского антиамериканизма: фаза мобилизации (2012–2015)

Раздел 2 Институциональные и культурные ресурсы регенерации репрессивного социального порядка

«Доверие» в России: смысл, функции, структура

1. Общие характеристики институционального «доверия» в России

2. Доверие в структурах неформального взаимодействия

3. Феномен «доверия» в социологической перспективе

4. Доверие как социальный капитал. Его типы

5. Двойственность доверия к опорным институтам: власть, церковь и армия

6. Незавершенная десакрализация власти и государства

7. Заключение

Приложение

Человек в неморальном пространстве: к социологии морали в посттоталитарном обществе

1. Политика и мораль. К социологической теории морали

2. Конец советской интеллигенции: последствия для массовой «морали»

3. Распад системы обнажил репрессивные институты

4. Парадокс отношения к власти: сочетание иллюзий и прагматической трезвости

5. Институты как механизм селекции человеческих типов

6. Насилие как «культура» (смысловые функции насилия). Оборотная сторона «героического варварства»

7. «Наглость» как политический стиль

8. Парадоксы привычного насилия: стерилизация морали

9. Социализация к насилию. Конформизм и другие защитные механизмы понижающей адаптации

10. Заключение

Время и история в сознании россиян

Примечания