Лев Гудков

Возвратный тоталитаризм. Том II

ФОНД “ЛИБЕРАЛЬНАЯ МИССИЯ”

Фонд «Либеральная миссия» был создан в феврале 2000 года, чтобы активно содействовать развитию либеральной идеологии в России.

Основная задача Фонда – распространение универсальных либеральных ценностей свободной рыночной экономики, свободы личности и свободы слова как основ существования гражданского общества и правового государства.

Издательская программа Фонда знакомит широкий круг читателей с авторитетными исследованиями, которые посвящены последним достижениям либеральной мысли и перспективам либеральных преобразований в современной России.

Раздел 2

Институциональные и культурные ресурсы регенерации репрессивного социального порядка

1917 год в структуре легитимности российской власти[1]

Сомнительный юбилей

Столетие русской революции население России встречает с полным равнодушием. Отсутствие интереса к тому, что еще четверть века назад воспринималось как ключевое событие ХХ века, как символ всей советской эпохи, поражает иностранных ученых и наблюдателей, но не вызывает какого-либо удивления внутри страны. Политика нынешнего руководства России направлена на подавление значимости революции 1917 года и вытеснение ее из массового сознания. Сказать, что этот юбилей замалчивается властями, нельзя, но очевидно, что он вызывает двойственные чувства у высшего руководства, недавно уверовавших коммунистов и «православных чекистов», не знающих толком, что нужно говорить в этом случае «народу»[2]. Проходят семинары, выставки документов, появляются телевизионные передачи, посвященные этим событиям, но они носят либо дежурный, формальный и пропагандистский, либо узко групповой характер мероприятий для специалистов-историков. Масштаб юбилейных торжеств несопоставим с массированными пропагандистскими кампаниями вокруг помпезных празднований Дня Победы 9 мая. Кремлевская администрация пребывает в растерянности и явно не знает, как с минимальными издержками обойти этот юбилей, который случился совершенно некстати для идеологической повестки путинского режима. Оставить его без внимания – невозможно, но и дать какое-то убедительное и вместе с тем «правильное», «охранительное» толкование историческим фактам оказалось крайне затруднительно. Решение не о праздновании, а всего лишь об «освещении» приближающегося момента (правительственная программа мероприятий) было принято очень поздно – в декабре 2016 года. Соответственно, столетие Февральской революции (которую только и можно считать «революцией» в собственном смысле слова, то есть разрушением старого порядка и началом строительства новой государственно-политической системы), власти практически замолчали. Но обойтись таким же образом с октябрьским переворотом было бы слишком вызывающим. Необходимость отозваться на круглую дату не связана с внутренней потребностью общества осмыслить события прошлого и их последствия, скорее – это вынужденная реакция администрации на внешние обстоятельства: требования соблюсти приличия «культурной страны», имеющей «великую» историю, значимую для мирового сообщества.

Отношение советской власти к «революции» как социально-политической проблеме (включая влияние идей социализма в третьем мире) всегда носило чрезвычайно идеологизированный и подчеркнуто позитивный характер. Но когда речь заходила о процессах реформирования самой советской системы, позиция власти радикально менялась, и здесь отношение ко всем, кто выступал с планами «оптимизации» окостеневшей и склеротизированной системы господства компартии, становилось откровенно враждебным. Тем не менее после смерти Сталина, после доклада Хрущева на ХХ съезде, уже к концу 1950-х годов романтический образ настоящих революционеров – самоотверженных идеалистов, старых большевиков, хотевших «всего хорошего» для простых людей, стал довольно распространенным в среде интеллигенции[3]. Слабые попытки обновления или ревизии марксизма («возвращения к раннему Марксу») определили рамки «этики возможного»: иллюзии «социализма с человеческим лицом», родившиеся из противопоставления «хороший Ленин» – «плохой Сталин». Вся интеллигентская культура поколения шестидесятников была пронизана аллюзиями и внутренним спором с «революцией», определением ее моральной цены и поисками ответов на вопрос: было ли неизбежным перерождение революции в сталинский ГУЛАГ. Большая часть диссидентов и сочувствующих им, хотя и не принимавших открытого участия в правозащитном движении, отвечали утвердительно на этот вопрос, полагая, что коммунизм и насилие неразрывны, что партия большевиков, провозгласившая «диктатуру пролетариата», является источником и моделью общества-государства, не могущего функционировать без террора и массовых репрессий. Но дать ответ на вопрос: «Где выход из этого состояния?», – никто из них не мог. Те же, кто был близок к власти или сам являлся частью советской номенклатуры и бюрократии, считали, что изменения и гуманизация коммунистического режима возможны только «изнутри» самой системы, что единственный путь – это постепенная его трансформация в более человечное государство или даже постепенная конвергенция с капиталистической демократией. За рамки этой повестки поколение, которое, в конце концов, и инициировало «перестройку», так и не вышло. Перестройка вывела эти разногласия наружу, но не дала понимания природы и причин возникновения тоталитарной системы.

При Горбачеве традиционно-советское понимание «гуманного и морального» во всех смыслах характера революции и советской власти подверглось значительной ревизии в ходе публичных дискуссий, еще влиявших на общественное мнение, как об этом свидетельствуют данные октябрьского опроса 1990 года. Так, 73 % опрошенных в последний год советской власти заявляли, что их взгляды на революцию за последнее время изменились, в сравнении с поздним брежневским временем, что они иначе оценивают тогдашние события и действия большевиков. 57 % опрошенных одобряли в целом необходимость вооруженного захвата власти большевиками (23 % – считали, что не было такой необходимости). Но как бы в противоречии с мнением большинства, высказанном до этого, значительная часть из них – 30 % полагали неоправданным разгон большевиками Учредительного собрания (одобряли эти действия Ленина всего 29 %, а 41 % затруднились ответить на этот вопрос). 53 % опрошенных россиян осуждали ликвидацию свободной прессы, 73 % – расстрел царской семьи, 51 % – национализацию частной собственности, 62 % – подавление крестьянских восстаний и т. п. Ликвидация «буржуазии» как класса (уход промышленников, предпринимателей из хозяйственной жизни страны) стала очень «значительной потерей» для страны, так полагали 66 % респондентов. А это значит, что в общественном мнении страны в тот момент возобладали взгляды, противоречащие всей советской традиции героизации революции и пролетарской идеологии.

Но то было короткое время перестройки и попыток пересмотра советского прошлого, стараний определить цену социалистического эксперимента, революции, тоталитарной диктатуры. Осуждая отдельные аспекты установления диктатуры большевиков, россияне в целом все же и тогда не решались на принципиально иную оценку событий 1917 года как радикального переворота и истока национальной катастрофы (последовавшей «антропологической катастрофы», по выражению И. Бродского). Иллюзии шестидесятников, что можно построить «гуманный социализм», избежав крайностей террора и издержек тотального государства, не допускали принятия другой концепции революции (и понимания природы советского государства), что негативно сказалось на последующем развитии страны. Уже через поколение россияне вернулись к прежним представлениям: опрос 2017 года, аналогичный рассмотренному выше, дал заметное сглаживание и сближение оценок, ослабление остроты разногласий, зафиксированных во времена перестройки.

Новое руководство России, пришедшее к власти сразу после краха СССР, всеми силами старалось дистанцироваться от советской системы и уничтожить ту идеологическую базу, на которой основывалась легитимность тоталитарного государства, и прежде всего – саму идею революции. Реформаторы попытались связать постсоветскую Россию с дореволюционным развитием страны, как бы вычеркнув советский период из истории. Они старались показать возможность преемственности досоветской и постсоветской России, подчеркивая значимость эволюционного пути, продолжения мирной, как это имело место в конце XIX – начале XX века, а не форсированной (насильственной, тоталитарной, сталинской) модернизации, превращения России в «нормальную» европейскую страну, такую же, как и другие государства Центральной и Восточной Европы, уже совершившие такой поворот. Но как образец политического движения в первой половине 1990-х годов была опять принята модель «модернизации сверху», решительных институциональных реформ, проводимых властями принудительным образом, несмотря на явное сопротивление консервативно настроенных остатков партийно-советской номенклатуры, региональной бюрократии и инерционности основной массы населения[4]. Ставка на проведение экономических реформ (без глубокого изменения базовых социальных институтов: политической полиции, суда, правоохранительных органов, массового образования и т. п.) натолкнулось на устойчивость воспроизводимых ими массовых представлений и государственный патернализм ожиданий населения.

Свидетельством дискредитации самой идеи революции в постсоветский период можно считать радикальное изменение отношения российского общества к событиям августа 1991 года – краху путча ГКЧП, за которым последовали ликвидация союзных властных институтов, а затем и полное уничтожение СССР. Победа над сторонниками коммунистического реванша недолгое время воспринималась как последняя, но уже демократическая, антисоветская революция. Она мыслилась как аналог «бархатных» революций в социалистических странах Восточной Европы (или продолжение процессов декоммунизации), завершивших долгий период тоталитаризма и утопических трансформаций общества и человека. Но спустя два-три года (после конфронтации правительства Ельцина с просоветским Верховным Советом РСФСР и расстрела Белого дома в 1993 году) романтический ореол 1991 года погас. Всего 10 % опрошенных упрямо продолжали называть победу сторонников Ельцина над путчистами «демократической революцией», несмотря на всю путинскую демагогию, обличение «лихих девяностых» и характеристику распада СССР как «величайшей геополитической катастрофы ХХ века». Через 25 лет, в 2016 году половина опрошенных уже не помнила и могла ответить на вопрос, чем был август 1991 года. За время путинского правления эти события утратили свой смысл, превратившись в малозначимый «эпизод борьбы за власть»[5]. 90 % молодых людей вообще ничего не знают о таком, казалось бы, поворотном событии в новейшей истории России. И этот факт производит, может быть, самое сильное впечатление.

N = 1600. Без затруднившихся с ответом.

Рис. 13.2. Как вы сейчас оцениваете события августа 1991 года?

Три революции: избирательность ритуалов государственной идентичности

100-летняя годовщина Февральской революции 1917 года (крах самодержавия) прошла почти незамеченной. Кремлевское начальство слишком поздно сочло нужным отреагировать на эту дату. Агитационная машина очень медленно начала заводиться, вбрасывая в публичное пространство разные версии давно прошедшего: от заговора масонов против царя или предательства элит до клерикальных стенаний о святом царе-мученике и страстотерпце. Крах империи связывался с греховностью образованного общества, атеизмом беспочвенной интеллигенции, влиянием Запада, общим нравственным разложением и «порчей нравов». Редкие голоса либеральных историков и политических философов рассматривали отречение царя либо как «зарю российской демократии», либо как начало цепной реакции, приведшей к социальному «хаосу» и трагедии народа[6]. Как и их оппоненты из лагеря русских консерваторов, либералы были склонны к идеализации и апологии тех, кому они сочувствовали (кадетам, октябристам), преувеличивая их достоинства и демонизируя противника (монархистов, эсеров, большевиков). Более умеренные историки и публицисты говорили об обреченности российского государства, неспособного вовремя начать реформы и адаптироваться к изменениям в мире, бездарности и политическом дилетантизме слабого царя, не понимающего логики распада империи, неизбежной эрозии патриотизма из-за проигрываемой империалистической войны, об усталости общества, последствиях нерешаемых социальных проблем и т. п. Но и у тех, и у других за рамками объяснения оставались главные вопросы: почему при всех достоинствах тех, кто пришел тогда к власти, при массовой эйфории, опьянении от провозглашенной свободы, перехода к республиканскому правлению, победители в Февральской революции оказались несостоятельными политиками, так легко отдавшими власть большевикам[7]. Общих дискуссий в целом не получилось.

Поэтому в массовом сознании (общественном мнении, фиксируемом опросами «Левада-Центра») сохранились главным образом советские каноны трактовки Февральской революции:

Таблица 114.2

Какая из следующих точек зрения по поводу Февральской революции вам ближе?

(один ответ)

N = 1600.

Еще при Ельцине, который начал поиски «национальной идеи» России взамен коммунистической идеологии, в обществе, публичном пространстве стал заметен рост числа тех, кто после распада СССР искал истоки деградации страны в разрушении монархии, и затем – некоторое преобладание их над респондентами, придерживающимися обычной для советского человека веры в прогрессивный характер свержения царя. Косвенно на это указывает и увеличение числа людей, негативно оценивающих свержение самодержавия и рост симпатий к последнему царю, его образу безвинной жертвы и мученика революции. Но размывание советских идеологических стереотипов не означало поворота к прозападным и демократическим ценностям. К настоящему времени проблематика выбора направления национального развития почти не вызывает интереса у обычных людей, для которых главной национальной идеей остается «стабильность» (отказ от перемен и потрясений), а нынешняя система все чаще оценивается как наилучшая в сравнении с советским прошлым или демократией западного образца.

Таблица 115.2

15 марта (2 марта по старому стилю) 1917 года российский император Николай II отрекся от престола. Прошло 100 лет, но люди до сих пор по-разному оценивают это событие, которое положило конец российской монархии. С какой из следующих точек зрения вы бы скорее согласились?

N = 1600.

Годовщина Великой Октябрьской социалистической революции (далее мы будем ее называть аббревиатурой ВОСР, следуя обычаям позднего брежневского новояза) была главным государственным праздником в СССР (сам праздник 7 ноября установлен в 1918 году, а с 1927 года 7 и 8 ноября объявлены нерабочими днями). 7 ноября каждый год в Москве на Красной площади проходил военный парад (в больших городах и областных центрах – свои, поменьше), во всех городах – массовые демонстрации и митинги, возглавляемые партийным и советским руководством, вечером – праздничные концерты, салюты, гуляния, застолье. С концом советской власти эти ритуалы закончились, последний военный парад 7 ноября прошел в 1990 году. После краха ГКЧП последовал запрет КПСС, и 7 ноября перестало считаться государственным праздником; с 1992 года выходным (праздничным) днем остался только один день вместо двух – 7 ноября. Еще через 5 лет (в 1996 году) при Ельцине, боровшемся с сопротивлением коммунистов в парламенте, этот праздник был переименован в «День согласия и примирения»[8]. В конце декабря 2004 года Путин отменил и этот праздник, 7 ноября стал обычным рабочим днем. Выходным (нерабочим) сделали «День народного единства» – близкий по времени Праздник иконы Казанской Божьей Матери, отмечаемый Русской православной церковью 4 ноября в память об «освобождении Московского Кремля от поляков в 1612 году» (историками эта дата не подтверждается).

Если судить по материалам наших социологических опросов, последнее официальное празднование 7 ноября в 1990 году проходило в основном «так же, как в предшествующие годы» (так об этом тогда сообщало большинство опрошенных нашим Центром – 51 %). Несмотря на то, что отмена праздника сначала Ельциным, а затем и окончательная – Путиным была встречена весьма противоречивыми чувствами негативное отношение к этому государственному церемониалу довольно быстро распространялось.

Аргументация противников отмены сводилась к тому, что «нельзя устранить из народного сознания память о таком великом событии». Подобные настроения сохранялись еще несколько лет: даже в октябре 2011 года соотношение сторонников и противников отмены праздника составляло 50 к 30 %. Но дело было сделано: статус главного государственного ритуала идентичности перешел к 9 мая, Дню Победы, хотя память о ВОСР остается – практически две трети населения (63 %, ноябрь 2011 года) помнят о нем, но отмечать его так, как это было в прошлые годы, собирались все меньше и меньше людей: в 2010–2012 годах – 17–18 %, в 2014–2016 годах – 12 %. В социальном плане это прежде всего пожилые люди, упертые сторонники компартии, сталинисты, уходящее поколение советских людей[9].

В путинской России само понятие «революция» вызывает неоднозначные, скорее негативные ассоциации. Даже сторонники КПРФ сегодня предпочитают говорить не столько о революции как победе пролетариата или торжестве идей Маркса, сколько о достижениях и величии СССР как реинкарнации русской империи. Никто – ни демократы, ни путинисты, ни оппонирующие режиму националисты – не хочет сегодня повторения революции, хоть в каком-либо виде, сознавая сопряженные с ней бедствия, хаос, гражданскую войну и прочие катаклизмы.

Такое отношение сложилось сравнительно недавно. Само слово «революция»[10] вплоть до краха СССР воспринималось исключительно как ценностно-наполненное и позитивно окрашенное. ВОСР в советском идеологическом языке была синонимом ключевого (или даже главного) события мировой истории, поворотной точке развития человечества (в логике исторического материализма эквивалентной явлению Христа, началу нового летоисчисления). Такое понимание лежало в основе легитимации советской власти и воспроизводилось всеми социальными институтами (школой, пропагандой, экономическим планированием, армией, полицией, системами социального контроля, наукой и пр.). Из трех русских революций – 1905 года, Февральской 1917 года и октябрьского переворота (большевистского «путча», как его называли эмигранты и зарубежные историки) – абсолютным значением обладала только ВОСР. Первая революция 1905 года рассматривалась только как репетиция Октября[11]. Февральская революция – свержение самодержавия и провозглашение республики (что, собственно, только и может называться в теоретическом плане «революцией») – в советское время всячески умалялась и низводилась до прелюдии захвата власти большевиками[12].

Справедливости ради следует сказать, что вытеснение символического значения революции (и не только Октябрьской, но и Февральской и тем более – революции 1905 года) началось практически сразу после краха ГКЧП. Новое руководство России предприняло несколько попыток заменить советскую легитимность, восходящую к революционному оправданию насилия и захвата власти, какой-то иной, которая восстановила бы преемственность постсоветского государства с дореволюционным прошлым. Разные политические партии старались установить собственную связь с предшествующими реформаторами (одни – с Александром II Освободителем, другие – с монархистом Столыпиным, подавившим крестьянские волнения, практически выхолостившим первый слабый русский парламент, но провозглашенным инициатором аграрной реформы, третьи – с Союзом русского народа и идеологами возрождения империи и т. п.). В любом случае общий вектор политических мечтаний определялся стремлением забыть, уйти от социализма, интернационализма, от плановой государственной экономики и, напротив, реанимировать традиционные основы русской власти с ее православием, державным величием, а позднее – вернуться к идеологии своей исключительности (ослабевшего пафоса своей миссии в мире), милитаризма, антизападничества. Либералы и демократы подчеркивали бесчеловечность советского режима и гуманитарную цену сталинской модернизации, делая отсюда вывод о необходимости политики вестернизации, охранители и реакционеры – упирали на апостасию и разрушение «симфонии государства и церкви».

Сегодня вниманию властей предлагают целый ряд конкурирующих между собой конспирологических версий Октябрьской революции (представленных на федеральных телевизионных каналах и в печатных изданиях), но все они значительно превосходят по своему радикализму допустимый уровень эклектического официозного консерватизма. Власти не в состоянии выбрать ни одну из них. Варианты интерпретации переломных процессов 1917–1922 года в России, предлагаемые академическими историками, в публичном поле не просматриваются, хотя предметные исследования, безусловно, появляются, в том числе и очень серьезного научного уровня. Однако работы такого рода не привлекают внимания государственных или прокремлевских СМИ, превратившихся за последние 15 лет в инструмент политической пропаганды, а потому соответствующие выводы ученых не доступны публике и не оказывают никакого влияния на массовое историческое сознание.

Второй состав высшего руководства России (путинская бюрократия, сменившая реформаторов ельцинского времени) проявляет явную нервозность, когда историки или политики затрагивают значимые обстоятельства конституции властных институтов и массового признания законности, справедливости или поддержки социального порядка. Однако обращаясь к событиям 1917 года, трудно игнорировать общие вопросы легитимности политической системы (не только предшествующей, но и ныне действующей). Поэтому власти стараются нейтрализовать любые сомнения в своем праве господства, а тем более угрозы потенциального изменения власти или будущего страны, а значит, отодвигают или откладывают любые обсуждения и оценки качества и законности, справедливости, эффективности власти (как царской, так и советской, и подавно – путинского режима). Спущенные сверху планы и программы юбилейных мероприятий должны были обеспечить ритуальное пустословие по поводу революции, подводя дискуссии к нехитрому выводу: революции – зло и трагедия, в особенности «цветные» и импортируемые с Запада[13]. «Нам» нужна «стабильность», патриотическая консолидация вокруг власти, стойкость по отношению к чуждому влиянию, в особенности к соблазнам «демократии», «свободы», «прав человека», разговорам о честности и неподкупности власти и т. п. Акцент в пропагандистских материалах делается на травматических последствиях краха государства, а не на его причинах (что снимает вопрос об ответственности власти).

Некоторые трудности такой позиции заключаются в том, что нынешний режим не может взять и совсем оборвать свои генетические связи с советской системой (поскольку источник легитимности СССР заключается именно в большевистской революции), но он всеми силами старается взять от нее лишь то, что относится к символическому капиталу супердержавы времен холодной войны. Это плохо удается, так как современная Россия, лишенная способности угрожать другим странам (в том числе ядерным оружием), немедленно предстает в качестве претенциозной, но деградирующей диктатуры, теряющей свое влияние даже в роли региональной державы. Главный компонент исторической легитимации путинизма заключается в присвоении морального капитала победы над фашистской Германией. Но, как ни стараются путинские политтехнологи, невозможно оставить себе только триумф Победы 9 мая 1945 года и не затрагивать тему человеческой цены красного террора, войны с крестьянством, массовых репрессий – всего того, что неразрывно ассоциируется со сталинским тоталитаризмом, выросшим из сомнительной легитимности октябрьского переворота. Двусмысленности, смысловые разрывы и противоречия все равно остаются.

Однако высшее руководство России гораздо в меньшей степени, чем советские правители озабочено тщательностью идеологической проработки и обоснованием своих целей и действий. Этому есть несколько объяснений: советская тоталитарная система была жестко институционализирована (а значит, в определенном смысле деперсонализирована); решениям Политбюро предшествовала длительная работа аппарата ЦК (агитпропа, орготделов), партийных редакторов, Главлита (цензуры), журналистов и т. п. Нынешний режим не обладает столь жесткой структурой управления и подбора кадров, как в советские времена; легитимация власти стала эклектичной и прагматически обусловленной. За 17 лет правления Путина сама организационно-управленческая структура власти институционально и идеологически менялись: от идеологической неопределенности «продолжения реформ» в первые годы к «особому пути», геополитике, мистике «великой державы», антизападничеству и, наконец, – к православному чекизму, «государственному патриотизму», сочетанию традиционализма и изоляционизма. Ликвидация открытой политической конкуренции неизбежно должна была привести и привела к ужесточению цензуры в СМИ, в сфере преподавания и функционирования культуры, усилению зависимости от государства групп, обеспечивающих просвещение масс и интеллектуальную рационализацию социальных процессов[14]. Но для идеологической обслуги, для тех, кто конкурирует между собой за влияние на власть (речь не идет о политическом целеполагании), за право быть разработчиками тех или иных версий оправдания уже реализующейся политики, это означало, что «открытыми» для использования остаются лишь давно отработанные идейные ресурсы, отвалы прежних, казалось бы, давно забытых консервативных концепций, мифов, провиденциалистских, геополитических или расистских теорий и т. п. Чем сильнее подавляются группы либеральных историков и публичных интеллектуалов, тем больший простор открывается для консерваторов, реакционеров и мракобесов. Последние получили шанс для беззастенчивой пропаганды своих взглядов и интересов благодаря поддержке самых влиятельных сегодня, но и самых консервативных или даже архаических по своим взглядам структур – секретной политической полиции, Генштаба, прокуратуры, судебной бюрократии и клерикальных сил. Сочетание невежественности, наглости и насилия при двусмысленной позиции правительства или неявном его поощрении дает этим группам небывалую ранее возможность самоутверждения и вытеснения оппонентов, а значит – завоевания уже вполне материальных и очень значительных ресурсов. Внезапные и как бы спонтанные, стихийные скандалы с «Матильдой», многолюдные крестные ходы, протесты, возникшие, к изумлению многих, как бы на пустом месте, образуют в этом плане очень характерную параллель к тусклости организованных сверху дискуссий и казенных мероприятий, посвященных революции.

Ограничивая возможности политической свободы, режим резко сужает и горизонты возможного, то есть потолок массовых аспираций (а еще в большей степени – рамки действия социальной элиты и правящих кланов). Из-за скудости имеющихся идейных и смысловых ресурсов Кремль вынужден строить новую идеологическую утопию, обращенную в прошлое, собирая ее из остатков советских представлений, дореволюционных мифов, исторических преданий, предрассудков и фактических подлогов. Но, провозгласив курс на возвращение к традиционным ценностям, сакральным скрепам и тому подобной идеологической трухе, российское руководство вынуждено все же в какой-то мере считаться с сопротивлением ставшего «потребительским» общества, его нежеланием возвращаться к одномерной реальности мобилизационного государства, жертвовать своим благополучием ради фантомов державного величия и геополитических успехов и достижений. Предпринимаемые пропагандой и политтехнологами усилия по идеологической доктринации населения наталкиваются на пассивность отклика и лукавое двоемыслие граждан, живущих интересами повседневного существования. Их собственные представления обусловлены не идеологическими запросами (амбициями великой державы, религиозным фанатизмом, патриотизмом подрастающего поколения и пр.), а инстинктом выживания и самосохранением, равно как и потребностью в самоуважении (а следовательно, комплексами, страхами, заглядыванием «за забор»: как живут люди в «нормальных странах»).

Поэтому в социологических исследованиях общественного мнения мы имеем дело не просто с распределением тех или иных представлений, заданных институтами поддержания системы господства (СМИ, образованием, декламациями управляющих функционеров, политиков, представителей армии, так называемых правоохранительных органов и др.), но и с разной степенью их рецепции или интенсивностью их выражения в различных социальных средах и группах. Благодаря этой неравномерности и различию конкурирующих между собой, обслуживающих власть групп – держателей того или иного идеологического ресурса – мы имеем дело с некоторым, пусть и ограниченным разнообразием массовых взглядов и мнений. Чем дальше от интересов обычного человека плоскость тех или иных идеологических суждений, позиций, тем слабее его готовность отстаивать их, нести за них ответственность, покрывая издержки политики, оправдываемой ими. В этом отношении приходится различать мнения о прошлом или настоящем, «широко распространенные», благодаря пропаганде, но «низкой интенсивности», отделяя их от «сильных», хотя и четко не артикулируемых представлений, которые непосредственно связаны с интересами существования конкретной социальной группы или их множества.

Для социолога здесь намечаются несколько интересных проблем: во‐первых, надо понять, как изменилась в последние десятилетия функциональная роль ключевых символов национальной идентичности в процессах трансформации институциональной системы советского тоталитаризма, описать причины и характер подобных изменений, их механизмы; во‐вторых, проанализировать, что определяет массовые «исторические представления», какие интересы или запросы позволяют удерживать взгляды предшествующих периодов, а какие – радикально меняют оценки и отношение к прежним событиям; в‐третьих, каковы механизмы ретрансляции «исторической памяти» или воспроизводства стереотипов прошлого, стандартов интерпретации и др.

Не на все эти или им подобные вопросы можно удовлетворительно ответить в рамках настоящей статьи. Попробую, по крайней мере, наметить возможные ответы на некоторые из них. Но для начала кратко охарактеризую состояние массового исторического сознания или понимания того, что «произошло в 1917 году».

Социологические исследования отношений к 1917 году

Говоря о «коллективной памяти» следует иметь в виду, что люди помнят не сами события, а то, что им рассказывали о них, соответственно, то, что им вменялось в обязанность «помнить». Опросы «Левада-Центра» показывают наличие двух слоев или типов массового отношения к революции 1917 года.

Первый представляет собой руины советской идеологии, центральное место в которой занимал комплекс значений ВОСР. Если принять тезис, что сама суть революции означает: а) разрушение старой системы и б) формирование нового общественно-политического строя, то Октябрь 1917 года в этом контексте – принципиальный поворот человеческой истории, начало построения бесклассового общества, свободного от эксплуатации человека человеком. Это событие обозначало не столько падение самодержавия (крах Старого режима), сколько конституирование нового социального порядка, нового социума. По своей значимости в советской идеологии ВОСР занимала центральное место в истории человечества, открывая новую эру его развития. Революция превращалась в нулевую точку нового летоисчисления. Выражением и убедительным доказательством правильности этой идеологии для ее адептов или склонных принять ее было послевоенное возвышение СССР до положения одной из двух мировых супердержав.

В другой версии большевистская революция понимается как социальная и антропологическая катастрофа, тектонический разлом национальной истории, насильственный разрыв со всем предшествующим развитием страны. Такое мнение разделяют как консервативные националисты (православные и монархические фундаменталисты), так и либералы, сторонники вестернизации России, расценивающие победу большевиков как начало тоталитарной контрмодернизации. Истоки подобного понимания можно найти в работах либеральных историков начала 1920-х годов или в выступлениях эмигрантов, пытавшихся осмыслить свое поражение. Во второй половине 1960-х – начале 1970-х годов идеи и представления этого рода проникли в самиздат, получив особую актуальность после подавления «Пражской весны» и краха самой идеи социализма.

В своем чистом виде обе трактовки характерны для относительно немногочисленных групп населения, занимающих крайние полюса идеологического спектра (примерно по 15–20 % каждое крыло). Большинство же населения легко смешивает отдельные компоненты расходящихся версий, ничуть не смущаясь возникающими противоречиями в трактовке давних событий. Поскольку у Кремля нет определенности в отношении к революции как социально-исторической проблеме и нет желания прояснять связанные с ней вопросы, то возникающие разноречия и многообразие мнений по этим вопросам не цензурируются и не подчинены силовому влиянию пропаганды.

Во время горбачевской перестройки в массовом сознании начали укрепляться взгляды, противоречащие всей советской традиции героизации революции и пролетарской идеологии. Но процесс переоценки смысла революционных событий (а значит, и природы советского тоталитаризма) в дальнейшем замедлился, приостановился, а в некоторых отношениях прежние установки начали возвращаться; рационализации прошлого так и не произошло (табл. 116.2).

Отвергая «крайности» пролетарской диктатуры – убийство царя и его семьи, насильственное прекращение деятельности предпарламента, ликвидацию частной собственности, оппозиции, войну с крестьянством, сопротивляющимся собственному ограблению, репрессии по отношению к церкви, – российское население (в значительной своей части) принимает советскую власть как необходимую или неизбежную фазу русской истории. Оправдание революционного захвата власти большевиками снизилось, но не утратило значимости. Полярность мнений стала более размытой и менее определенной. Чаще о негативных последствиях установления советской власти заявляют более образованные респонденты, жители столиц и крупных городов. В первую очередь это относится к оценке последствий политики атеистического государства в отношении церкви – здесь осуждение террора сопровождало процессы «религиозного возрождения». Некритичное, рутинное сохранение (или воспроизводство) советских стереотипов и представлений о характере революции и ее причинах в большей степени присуще малообразованным, пожилым людям, жителям провинциальных малых и средних городов, сельскому населению, слабо затронутому влиянием перестроечных процессов. Среди самых молодых (18–24-летних, то есть недавно отучившихся в школе или вузе, других учебных заведениях) заметно выше доля затрудняющихся дать определенный ответ, что косвенно указывает на отсутствие интереса к истории (и на качество и характер преподавания).

Таблица 116.2

Как вы считаете, была ли необходимость…?

Таблица 117.2

Согласны ли вы с тем, что Октябрьская революция нанесла серьезный урон…?

Массовые представления о причинах революции

Распад идеологической структуры представлений о революционном процессе сопровождался растущей неоднозначностью понимания причин или мотивов революции. От чисто марксистско-ленинской трактовки революции массовое сознание движется к характерным для путинской риторики «стабильности» и «сильному государству» (но воспринятым только в негативной форме, как скрытому предостережению: слабая власть – исток и причина всех постигших Россию бед).

Явно обозначились три основные версии революции: консервативная – безответственные демагоги и политические авантюристы – либералы, революционеры разрушили великое государство; советская – терпение народа к концу империалистической войны было исчерпано, эксплуатируемые классы восстали, Ленин основал небывалое в истории социалистическое государство рабочих и крестьян; идея внешнего геополитического заговора с целью разрушения русского государства, которая в последнее время звучит все более отчетливо (кандидаты на роль врага меняются в зависимости от политической конъюнктуры: Великобритания, Германия, США и другие западные державы, боящиеся сильной и великой России).

Таблица 118.2

Как вам кажется, что главным образом привело к Октябрьской революции?

Множественный выбор; ранжировано по марту 2017 года.

Наиболее убедительная для основной массы населения версия, объясняющая «революцию» (свержение самодержавия и захват власти большевиками), сводится главным образом к «тяжелому положению трудящихся». Сила такого объяснения обусловлена не только привычностью этого взгляда на человека, но и проекцией сегодняшней ситуации на прошлое – неудовлетворенностью патерналистских ожиданий в отношении социальной политики российского руководства. Государственный патернализм, легитимационный базис принципиально дефицитарного социалистического социума, в постсоветское время разбавился идеологией «потребительского общества», представляющей собой не более чем продолжение материалистического понимания человека и истории. Такое объяснение революции было вполне привычным для основной массы населения. Более сложные и несознаваемые причины этого заключаются в том, что российское общество сохраняет и воспроизводит себя как бедное (по инерции все еще дефицитарное по своим ценностям) общество или общество бедных людей. Экономический детерминизм оказывается одним из важнейших источников нигилистических представлений о природе человека, внедренных советским марксизмом. Он был идеологической посылкой реформ, проводимых Егором Гайдаром. Советская пропаганда, школа, искусство и литература практически вычеркнули все, что касалось темы свободы, поднятой Февральской революцией, и состояния общества в тот недолгий период. Приоритеты материальных запросов отражают иерархию представлений о ценностях сегодняшнего российского человека, для которого гарантированный уровень потребления оказывается гораздо важнее защиты от властного произвола.

Но такое «экономическое» или «классовое» объяснение причин революции год от года теряет силу (доля разделяющих подобные взгляды сократилась с 66 до 50 %). Наряду с ним укрепляются варианты, акцентируемые и усиленно навязываемые нынешним режимом, в советское время бывшие лишь второстепенным дополнением к базовой версии: «слабость правительства», «слабость власти» (рост за четверть века с 36 до 45 %; по своей значимости эти причины почти сравнялись с «классовыми») и «заговор врагов русского народа» (рост с 6 до 20 %). Первый из этих мотивов отражает страх (реальный или наигранный, используемый для подавления оппозиции) нынешнего руководства перед опасностью «цветных революций». Он – продукт сравнительно недавнего времени, путинского правления, эпохи «стабильности» и «борьбы с экстремистами» и пр. Второй – очень давний по своему происхождению (он возник в среде монархистов и черносотенцев еще в начале века и был доминирующим у русских эмигрантов после революции 1917 года); сегодня эти варианты интерпретации настоящего и прошлого перестали быть исключительным идеологическим ресурсом политических маргиналов – русских консерваторов и националистов, и постепенно вошли в состав массовых убеждений.

Сливаясь, различные версии, включая и факультативные (политический авантюризм, стихийная агрессия масс и т. п.), задают и поддерживают негативное отношение к революции как хаосу, смуте, дезорганизации, оглуплению, дестабилизации, еще раз напоминая обывателю о тяготах трансформационного кризиса 1990-х годов и связанных с ним процессах социальной дезорганизации и аномии (а также о Майдане и украинском «государственном перевороте»). Тем самым утверждается: чтобы избежать катаклизмов и общих бед, нужна консолидация народа вокруг власти. Такой вывод служит обоснованием политики дискредитации либералов, правозащитных и неподконтрольных Кремлю неправительственных организаций, оправданием манипуляций на выборах, усиления цензуры в СМИ и интернете, убеждению населения в необходимости «сильной руки», способной нейтрализовать «стихийную агрессию толпы» и защитить благомыслящее большинство от «экстремизма политических авантюристов», «пятой колонны», подрывной деятельности «иностранных агентов», «экспорта демократии», призванной пресечь «заговор врагов русского народа», чтобы избежать прежних катаклизмов и общих бед.

Трансформационный кризис 1990-х годов и падение уровня жизни заметно повлияли на сохранение советской трактовки революции (неизбежность и позитивное значение революции в борьбе эксплуатируемых классов за свои интересы и права), усиливая защиту государственно-патерналистских взглядов.

Идеология «стабильности» в стране утверждается от имени большинства населения, воспринимающего себя в качестве жертвы постперестроечной истории, а потому при обращении к прошлому идентифицирующегося с беднейшими классами дореволюционной России. Демагогические заверения в давнем сочувствии и сострадании к обиженным, неимущим, страждущим, беднейшим категориям населения играют роль механизма проективного переноса «тяжелой ситуации революционного кризиса» на самих себя сегодня, выступают в качестве оправдания жалости к себе, а стало быть, предпосылкой понимания текущей ситуации и интерпретации прошлого. То, что эта политика направлена на защиту «большинства», снижает моральное чувство недопустимости государственного террора, тревогу и настороженность перед фактами жестокости государства, притупляет остроту восприятия преступлений советского режима. Революционный террор, из чрезвычайного состояния переходящий затем в постоянные институты массового принуждения, получает здесь как бы инструментальный характер (меньшего зла, издержек), дегуманизируя сам образ жертвы и вытесняя из сознания морально-психологический дискомфорт от знания о репрессиях и уничтожении людей, преступлениях режима. Бесчувственность по отношению к самой практике тотального институционального насилия облегчает идентификацию населения с государством, оставляя за прошлым лишь те значения и смыслы, которые делают его историей «Великого Государства». История (в российском изложении) может быть только державной историей. Все иные подходы к прошлому объявляются очернением или фальсификацией.

Поэтому с приходом Путина к власти историческая политика (как рационализация прошлого, как возможности самопонимания общества, ответа на вопросы: «Кем мы стали?»;»В чем корни и причины периодически повторяющегося срыва или аборта модернизации страны?») оказалась полностью парализованной. Вытеснение значимости исторического знания шло параллельно с мифологизацией прошлого страны и дискредитацией идеи реформ, навязывания населению представлений о чуждости демократии духовным традициям России, особости ее пути, иллюзорности мечтаний стать такой же «нормальной» европейской страной, как другие государства, уже завершившие переход от тоталитаризма к современному правовому государству. Вместе с рутинизацией истории в массовом сознании все сильнее утверждалось представление о том, что советский период был не «аномалией» или трагическим разломом российской истории, а органическим продолжением ее традиционного развития. И дело не только в том, что так сильны конформистские мнения («если бы большевики проиграли», то власть все равно перехватили бы другие авантюристы и диктаторы, что могло бы быть еще хуже, чем с Лениным, – этими соображениями оправдывают свой оппортунизм от четверти до трети опрошенных, табл. 119.2), а в том, что сторонников демократической перспективы становится все меньше[15]. Именно эта безнадежность и неверие в возможность изменения жизни к лучшему, характерные для сегодняшнего российского общества, подталкивают людей признавать, что даже если бы большевики не смогли удержаться у власти, то в условиях полного краха государства все равно ничего хорошего бы не произошло: «вернулись бы Романовы» или «Россия как страна распалась бы и прекратила существовать» и т. п.

Таблица 119.2

Как вы думаете, что произошло бы с нашей страной, если бы большевики не смогли захватить / удержать власть в 1917 году?

Подчеркну характерную дробность в ответах на этот вопрос (табл. 120.2): она свидетельствует об отсутствии в общественном мнении влияния интеллектуалов – историков, философов, чьи авторитетные суждения могли бы задать общий тон в оценке давних ключевых событий. Путинский режим может существовать только при условии постоянного понижения интеллектуального уровня населения, подвергая цензуре публичное пространство, деятельность СМИ, подавляя возможности публичных дискуссий и свободной конкуренции партий. Сохранение (как и в советское время) почти полной зависимости общественных наук от государства, от колебаний политических интересов власти и идеологической конъюнктуры ведет к изоляции академической и университетской науки от запросов общества. Возможно, правильнее было бы говорить о самоизоляции и оппортунизме историков, социологов, юристов, готовности к обслуживанию режима[16]. При отсутствии работы по «преодолению прошлого» (подобной той, что была проведена немецкими историками и социологами) поднимаются рутинные слои представлений, сформированные в предшествующие периоды.

Поэтому почти половина россиян (48 %) считает сегодня, что Октябрьская революция была неизбежной и сыграла положительную роль в российской истории, не согласны с ними около трети опрошенных (31–32 %), каждый пятый затрудняется ответить. Но если спросить, была ли революция «законной», мнения меняются на противоположные: лишь 35 % оценивают приход к власти партии большевиков как вполне легитимный процесс, 45 % считают захват ими власти «незаконным» актом. Еще большая двусмысленность и противоречивость общественного мнения обнаруживаются, если поставить вопрос так: является ли советская система (сталинизм, хрущевская эпоха, брежневское время), возникшая после смерти Ленина, продолжением революции или она есть отклонение от ее принципов и идеалов? В сентябре 1990 года лишь 16 % опрошенных считали советскую систему «продолжением» и развитием тех задач и целей, которые ставили перед собой большевики партии Ленина; в марте 2017 года доля таких ответов поднялась до 30 %. Иное мнение: практика советского государства далеко «отошла, отклонилась от идеалов революции» – в 1990 году высказывали 65 %, а в 2017-м – только 43 %. При этом заметно, в полтора раза, с 19 до 27 % выросло число затрудняющихся с ответом на подобный вопрос. Разочарование в результатах 70-летнего развития страны не обязательно сопровождается отказом от прежних стереотипов и установок. Эта инерционность – важнейшая характеристика массового сознания стагнирующего общества.

Таблица 120.2

Что принесла Октябрьская революция народам России?

N = 1600.

Сохраняющееся двоемыслие (как в массовом отношении к революции, к советскому прошлому в целом, так и к настоящему путинского режима) является следствием неспособности общества дать моральную и социальную оценку советскому государству. Почему – особая проблема. Принудительная (как во всяком тоталитарном или несвободном обществе) идентификация населения с властью не позволяет людям признать советскую систему преступной, поскольку такое признание полностью разрушило бы коллективную идентичность и сложившиеся формы коллективного самоопределения. Не позволяет признать «государственным преступником» даже Сталина, хотя большинство (пусть даже год от года уменьшающееся) вполне сознает тот факт, что государство убивало, морило голодом, лишало прав и средств к существованию, выбора места жительства, работы, семьи десятки миллионов людей. Кажущаяся на первый взгляд абсурдность ситуации заключается в том, что бóльшую солидарность с таким государством проявляют как раз те группы, которые в прошлом сильнее пострадали от репрессий и государственного произвола, насилия, унижения: бедная и депрессивная периферия (село, малые города, люди с низким образованием и, соответственно, доходами, родители которых были крестьянами, рабочими), те, кто должны были больше знать о том, как в 1920–1930-е годы проходили реквизиции в селе зерна, продовольствия и крестьянского инвентаря, скота и другого имущества, как обкладывали разорительными налогами в 1950–1960-е годы. Но именно пожилые люди, выходцы из деревни относительно чаще считают, что революция принесла больше пользы, чем вреда, что она была «неизбежной» (хотя и «незаконной»!).

Если обратиться к анализу социально-демографических различий в ответах опрошенных на диагностические вопросы о прошлом, то первое, что бросается в глаза – высокая доля затрудняющихся с ответом, не знающих ничего об истории страны или индифферентных среди молодежи (в среднем 27–33 %, что вдвое больше соответствующих показателей у пожилых людей: 14–17 %). Более высокая доля антисоветских и негативных мнений о последствиях революции, незаконности большевистского переворота или отрицания «исторической неизбежности» революции характерна для людей образованных, занимающих высокие статусные позиции (руководителей, предпринимателей), экономически обеспеченных, москвичей или жителей крупнейших городов, где недовольство действующей властью проявляется сильнее, чем в других социальных средах. Такое отношение к революции у этого довольно размытого или аморфного социального множества в период перестройки было условием поддержки начавшихся изменений (горбачевской перестройки, а позднее ельцинских реформ), поскольку негативное отношение к советскому прошлому было залогом позитивной ориентации на западные модели открытой рыночной экономики, правового государства, демократии. Сейчас этот массив сократился примерно до 25–30 %. Напротив, просоветские взгляды и представления – резидуумы тоталитарной идеологии – сохраняются (то есть воспроизводятся) в социальных группах, обладающих минимальным доступом к институциональным ресурсам культуры, образования, обладающих крайне ограниченными возможностями интеллектуальной рефлексии, памяти, всего того, что позволяет сопротивляться давлению авторитарного государства. Это периферийные во всех отношениях и смыслах слои и группы. Они существенно (и функционально, и культурно) отличаются от центра (населения столицы, мегаполисов, где наблюдается не только максимальная концентрация символических и культурных ресурсов, наивысшая плотность информационных и коммуникационных сетей, образования, доходов, образования и где, стало быть, предполагается высокая способность к рецепции нового, высокий потенциал изменений). Сама длительность государственного насилия в деревне, в малых городах, в поселках городского типа во время коллективизации, войны, послевоенного восстановления изменила массовое сознание большей части населения страны, превратив колхозы и фабрики в формы нового крепостного состояния, а самих людей в крепостных, не имеющих паспортов, а значит, и свободы перемещения. Такое состояние оказывало гораздо более разрушительное воздействие в социальных средах с низким уровнем образования, куда не доходила плюралистическая современная культура (с ее внутренним сопротивлением, иммунитетом к насилию). В этих социальных средах сочетание административного, фискального, полицейского и идеологического принуждения быстрее ломало жесткий по характеру традиционный уклад и образ жизни. Если учесть, что большая часть населения России – выходцы из разоренных коллективизацией и войной советской деревни и малых городов (свыше 80 % – горожане в первом или втором поколении), становится понятной сила импринтинга такого насилия и следующая отсюда готовность адаптироваться к репрессивному тоталитарному государству[17]. Особенности такой ментальности (коллективное заложничество, пассивность, страх, отказ от гражданской активности и ответственности, рутина бедного существования с низким уровнем запросов, доминирование стратегии физического выживания) значимы и по настоящее время[18]. Полная и принудительная идентификации с государством уничтожала не только историческую память о государственных преступлениях, но и всякое иное понимание событий прошлого и настоящего, саму идею личного достоинства и ценности человека, разрушала способности к независимой оценке происходящего. От травм прошлого у населения остались лишь рубцы, табу или бессознательно проявляющееся нежелание касаться определенных «опасных» тем и вопросов. Поэтому историческое «беспамятство» молодежи[19], выросшей в ситуации разрыва с прошлым и наступающего исторического провала, ее равнодушие к прошлому и чрезвычайно скудные знания могут рассматриваться как логически объяснимая реакция на практики принудительной идеологической социализации и ментального дисциплинирования общества в советское и постсоветское время. Ее трудно назвать «нормальной», но нельзя отрицать действенность подобных коллективных норм социального контроля. «Забыть все» оказывается более правильным социальным поведением (оно и легче, и комфортнее в условиях школы или информационного давления), чем подвергнуть прошлое рациональному переосмыслению. Поэтому в опросах общественного мнения мы получаем свидетельства странной двойственности массового сознания: сочетания воспроизводства прежних стереотипов и одновременно их размывания, эрозии, но никак не проработки. А это указывает на слабый потенциал возможных социально-политических изменений, новой «революции» или хотя бы протеста против путинского режима.

Ленин как индикатор процессов десакрализации революции

Обратимся к динамике изменений, взяв их в качестве операционального маркера имена = символы, с которыми в массовом сознании населения России связаны различные исторические эпохи.

Таблица 121.2

Назовите, пожалуйста, 10 самых выдающихся людей всех времен и народов

В % от числа упоминаний, открытый вопрос, данные ранжированы по последнему опросу; приводятся только те имена, которые названы не менее 12 % опрошенных.

Сильнее всего снизился статус Ленина (в первую очередь как революционера, большевика и теоретика марксизма, автора доктрины «диктатуры пролетариата», инициатора красного террора и гражданской войны, затем – как руководителя первого в мире пролетарского государства, для ныне живущих ассоциируемого главным образом с послевоенным периодом, а именно: с авторитетом одной из двух супердержав, созданной Лениным) (табл. 121.2). С первого места (72 % в последние годы советской власти) Ленин переместился на 4-ю позицию (32 %). Ушли в небытие и все прежние советские идолы – Маркс, Энгельс, еще раньше оказались забыты и знаменитые в 1930-е годы деятели времен революции и Гражданской войны в России, подвергнутые принудительному забвению в ходе сталинских процессов, чисток и репрессий. Попытки выдвинуть на их место царя Петра I (насильственно насаждавшего европейские порядки в традиционной, почти византийской России), которые в первые годы институциональных реформ были предприняты российскими либералами, были довольно скоро остановлены – пик символической значимости Петра I, навязывания идеи «революции сверху», приходится на вторую половину 1990-х – начало 2000-х годов. Вместе с имперским вариантом имен с первых мест в национальном пантеоне на второй план оказались отодвинуты и символы российской культуры, науки и образования: Пушкин и Ломоносов, а также знаменитые полководцы и военачальники – Суворов, Жуков, Кутузов и др. Быстро оказались забытыми и политические и моральные авторитеты времен перестройки (Горбачев, Сахаров). Единственным, чей символический капитал непрерывно рос, оказался Сталин, в первые годы редко упоминавшийся среди самых важных деятелей прошлого. После прихода к власти Путина началась тихая, но упорная ресталинизация, и к 2012 году Сталин возглавил список самых значимых великих людей России, конкурируя лишь с Путиным. Речь, разумеется, идет не об исторически реальной личности Сталина, а о возрождении и переработке державного мифа Сталина – победителя во Второй мировой войне и «эффективного менеджера», обеспечившего суровыми методами быструю индустриализацию аграрной и отсталой России.

Изменились не только ранги значимости имен знаменитых в прошлом исторических фигур, изменился и знак отношения к деятелям революционной эпохи, оценка их в общественном мнении (табл. 122.2–123.2). Симпатии ко всем деятелям революции (кроме Сталина) уменьшились, напротив, выросли антипатия и негативные оценки роли (опять-таки исключая Сталина) Бухарина, Троцкого и других ключевых фигур времен революции, Гражданской войны и утверждения советской власти. В годы перестройки они отчасти виделись как умеренная социалистическая альтернатива сталинскому террору и индустриализации за счет разорения крестьянства, но утратили вместе с идеей социализма всякую привлекательность. Не только Ленин и Дзержинский, но и они сохраняют большую значимость лишь в среде очень пожилых людей, идеологический импринтинг которых пришелся на середину 1960-х годов, когда среди образованного чиновничества была популярна идея реформ и «социализма с человеческим лицом», умершая вместе с подавлением «Пражской весны». То же самое произошло не только с Дзержинским[20], но также, по другим данным и материалам, и с Тухачевским, Блюхером, Якиром и другими командующими Красной Армии в Гражданской войне, расстрелянными в 1930‐е годы, к которым первоначально общество испытывало явное сочувствие, но по мере распространения знаний об их роли карателей во время крестьянских восстаний 1920‐х годов отвернулось от них.

Таблица 122.2

Кто из времен революции вызывает у вас наибольшую симпатию?

N = 1600. Ответы ранжированы по первому замеру.

Таблица 123.2

Кто из деятелей времен революции вызывает у вас наибольшую антипатию, неприятие?

N = 1600. Ответы ранжированы по первому замеру.

За 27 лет – с 1990 по 2017 год – заметно выросла доля затрудняющихся с оценками революционных деятелей (с 12 и 25 % до 38–39 %). Это объясняется не только тем, что пришло поколение, равнодушное к старым идеологическим спорам о катастрофе 1917 года, но и сменой акцентов в идеологической работе репродуктивных институтов (в массовой школе, в университетах) и в установках кремлевской пропаганды и зависимых от власти СМИ. Эти изменения можно назвать «консервативным поворотом», нейтрализовавшим или подавившим прежние советские стандарты легитимации власти (революция и социализм) и открывшим путь для реставрации имперских и антиреволюционных представлений, заимствованных из антибольшевистской среды. Об эффективности этой политики можно судить по росту симпатий к царю Николаю II и генералам, возглавлявшим антибольшевистское движение после революции (диагностическим именем здесь оказывается адмирал А. Колчак, верховный главнокомандующий русской армией, боровшийся против советской власти и казненный большевиками в 1920 году)[21]. Но одновременно нужно говорить и о смене акцентов в отношении к символическим фигурам советского пантеона: Сталин (за этим – комплекс представлений о победе в войне, великой державе, «эффективной» модернизации) постепенно оттеснил Ленина (основателя первого в мире пролетарского государства, лидера революционной партии большевиков, теоретика марксизма). Нейтрализованными в данном случае оказались именно значения, связанные с массовыми репрессиями, государственным насилием, истреблением крестьянства, гибелью людей от голода и нужды, цены победы и форсированной модернизации.

Наиболее характерные и часто повторяющиеся в опросах представления о Ленине и его роли в истории ХХ века сводятся к следующим социальным стереотипам:

1. основатель советского государства (в среднем за последние 20 лет такое определение давали 29 %, в общей структуре представлений о Ленине доля таких мнений снижается, но снижается незначительно);

2. вождь пролетариата (18 %, и эта цифра не меняется со временем), великий мыслитель (11 %);

3. расчетливый и циничный политик, рвущийся к власти, политический авантюрист (удельный вес таких мнений снижается с 19 до 6 %);

4. жестокий диктатор (снижение с 12 до 6 %); политик, проводящий антирусский курс, не понимающий России и не любящий ее народ (устойчивые 3–5 %).

То, что негативные установки по отношению к лидеру партии большевиков и первому председателю советского правительства снижаются, означает, что уходит поколение диссидентов и близких к ним представителей образованных кругов, часть которого была держателем антисоветских, антимарксистских установок и представлений. Такого рода взгляды составляли тот фактический результат (при всей его мизерности) работы по продумыванию и осмыслению советского прошлого, который только и стал возможным в послесталинские годы. Но оказалось, что эти итоги не смогли быть переданы другим группам в 1990-е годы, а сегодня – что особенно важно – молодым людям, которые абсолютно равнодушны к этой тематике.

Но общее отношение к Ленину во все большей степени становится безразличным. Сказывается отсутствие интереса к советской истории и значимости революции. На вопрос: «Как вы в целом относитесь к Ленину?», доля позитивных ответов (с уважением, симпатией, восхищением) снизилась за последние 16 лет (2001–2017 годы) с 60 до 44 %, доля негативных ответов (с неприязнью, со страхом, с отвращением) не изменилась и составила в среднем 12 %, однако, число индифферентных увеличилось с 30 до 46 %, даже превысив удельный вес «уважающих» его. У людей 20–40 лет (то есть родившихся или вошедших во взрослую жизнь уже после краха СССР) это отношение оказывается преобладающим, оно составляет основу восприятия прошлого: 53–54 % говорят, что Ленин их не интересует, он им безразличен. В Москве (чуть меньше в других мегаполисах) об этом заявляют 50 %, в провинции – примерно 40 %. Доминирующее отношение к Ленину сводится к следующему: «Память о Ленине сохранится в истории, но никто уже не пойдет по его пути» (в среднем удельный вес таких мнений составляет 35–36 %), и в другом, чуть более категоричным варианте: «Никто, кроме историков, не будет вспоминать о нем» (это мнение разделяют от 25 до 35 %, в среднем по разным замерам 26 %, пик приходится на 2005–2007 годы).

Таблица 124.2

Как, по вашему мнению, будут вспоминать Ленина лет через 40–50?

N = 1600. Респонденту предлагалась карточка; множественный выбор.

Чем старше опрошенные, тем более уважительным является их отношение к Ленину (у людей в возрасте от 18 до 40 лет – 36–34 %, у людей старше 55 лет – 57 %). Негативизм не растет: и среди молодых, и среди пожилых людей доля антипатий к Ленину составляет 9–11 %, (максимум негативных суждений приходится на перестроечное поколение россиян 40–55 лет, но и здесь этот показатель не поднимается выше 15 %). Традиционное почитание Ленина намного чаще встречается в провинции, в селе или малых городах, чем в столицах (соответственно, 54 и 25 %), а негативное отношение фиксируется скорее в Москве (25 %) и других крупных городах, а не в провинции (7 % в малых городах, 2 % в селах). Советская идеологическая конструкция истории медленно размывается, но не исчезает окончательно. Тоталитарная (революционистская) идентичность сохраняется в группах, обладающих наименьшими интеллектуальными и смысловыми ресурсами для рационализации своего состояния, более жестко определяемых инерционностью прежних институциональных рамок. Социальная периферия, бедная во всех отношениях, гораздо сильнее и прочнее удерживает прежние определения реальности и истории.

Слом советских символов приходится на конец 1990‐х годов. Это время разочарования в возможностях быстрой модернизации страны и интеграции с Европой, краха надежд на резкое повышение материального благосостояния после отказа от советской власти и одновременно окончательного расставания с социалистическими идеалами и марксистской идеологией. Но при этом сомнений в моральности ленинской политики или в силе догматической веры в правильность его курса у россиян не возникает. Мнение (более характерное прежде всего для сторонников компартии): «Ленин пытался опираться на лучшие помыслы и надежды людей, чтобы вести их к светлому будущему» – в 1998 году в целом разделяли 28 % (в 2017 году – 19 %). Оно отчасти оправдывается инерцией полученного образования и убеждением в том, что именно Ленин, основоположник советского государства, «вывел нашу страну на путь прогресса и справедливости» (в среднем за эти годы так считают 20 %). Если принять это отношение к Ленину за символ значимости советской идеологии, то можно сказать, что к настоящему времени в явной форме советский комплекс представлений о революции и последующем развитии сохранился у не более чем 20–25 % населения, став лишь одним из идеологических потоков, определяющих коллективную идентичность.

Чистых фанатиков коммунистической идеологии, верующих в Ленина как пророка грядущей победы коммунизма во всем мире или мессию светлого будущего, считающих, что идеи Ленина всегда будут «освещать людям дорогу к лучшей жизни», с течением времени становится все меньше; они превращаются в маргинальную партию или догматическую секту (их численность в последние годы не превышает 6–7 %). Перспективы у них нет, поскольку характерная для 1960-х годов апологетика Ленина разрушается гораздо быстрее (число тех, кто полагает, что «идеи Ленина были искажены его последователями», снизилось с 37 % в середине 1990-х годов до 21 % в 2017 году). Резидуумы революционно-романтического оправдания Ленина («Ленин ошибался в своих ожиданиях относительно революции и коммунизма») точно так же сократились с 21 до 10–11 %.

Но и критическое неприятие утопии Ленина («Ленин повел нашу страну по ложному пути, и это стало причиной многих несчастий и бед») в среднем за эти годы не увеличилось (такие суждения о нем высказывают 15–19 %), что указывает на слабость либеральных или даже демократических позиций. Трактовка Ленина как диктатора, подчеркивание аморальности его политики тоже становятся все менее распространенными (согласие с мнением, что «Ленин был жестоким человеком, который с помощью насилия пытался преобразовать страну», снизилось с 14 до 7 %)[22].

Путь, который проходит общественное сознание в своих попытках не столько «осмыслить», сколько избавиться от соблазнов коммунизма (равно как и от оппортунистического нежелания ничего не менять, когда не менять уже невозможно), можно описать как движение от преклонения и обожествления лидеров революции, сакрализации власти к начавшемуся уже в эпоху застоя ерничеству и циническому снижению идей революции, освобождению без расколдовывания прежних смыслов, плебейской игре с символами и ценностями, занимавшими в прошлом место «высоких идеалов». Не случайно, в среде молодежной субкультуры оказывается столь популярной версия С. Курехина «Ленин – гриб»[23]. Поэтому мы можем говорить об уходе или эрозии идеологических систем тоталитарного государства 1930–1960-х годов, но не об осмыслении самих процессов, приведших к формированию тоталитарного господства и «советского человека». Для рационализации и извлечения уроков из истории (если такое вообще возможно) не оказалось ни интеллектуальных средств, ни социальных сил – моральных, концептуальных, политических[24]. Поэтому наиболее адекватными тому состоянию, в котором находилось и находится российское общество, можно считать рутинизацию, вытеснение прошлого и забвение того, что еще вчера считалось высоким, значимым, «святым». Но так как картина исторической реальности, причин, мотивов социального действия в прошлом остается непонятой и неосмысленной, она бессознательно воспроизводится в установках к базовым институтам, прежде всего – к институтам власти и к самим себе.

Итог – примитивизация представлений об обществе и иммунитет по отношению к обвинениям советской власти в насилии и произволе, неэффективности, колхозном рабстве, квазиморальное оправдание безальтернативного тоталитарного режима господства. Невозможность для основной части населения признать этот внутренний конфликт оборачивается резким ограничением умственного (исторического) горизонта и отсутствием средств для понимания настоящего, а значит, подавлением мотивации к изменениям и к сознанию, что вообще сделать ничего нельзя, невозможно, остается один путь, одна жизненная стратегия – приспосабливаться и терпеть, стараясь выжить или дожить до лучших времен. Лучше всего эту готовность к оппортунистической пассивности показывают распределения ответов на прожективный вопрос, как бы себя повели нынешние респонденты в условиях 1917 года.

Относительное большинство опрошенных в 1990 году в той или иной мере поддержали бы большевиков («активно» – всего четверть респондентов) или пошли с ними на сотрудничество. Но через 27 лет удельный вес лояльных коммунистам граждан сократился почти вдвое (с 49 до 28 %). Доминантной формой поведения оказалась пассивная тактика выжидания и неучастия (с 12 % доля таких ответов выросла до 33 %; а если к ним добавить тех, кто «затрудняется с ответом» и уходит таким образом от выбора позиции, то мы получим, что в 2017 году их абсолютное большинство – 51 %) или эскапизм как наиболее рациональная стратегия поведения. Правильнее было бы называть такое поведение «стратегией физического выживания». Признаки активного выбора или политического поведения (как «за большевиков», так и «против них») демонстрирует очень незначительные группы (12 % и 6–8 %, соответственно). Иначе говоря, преобладают установки на пассивную адаптацию (пусть неприятности будут у кого-то другого, меня это не касается, я-то против властей не бунтую и «не выступаю»).

Политика стерилизации истории, идущая «сверху», так или иначе принимается и поддерживается населением, получая в «низах» свои собственные оправдания. Мнения опрошенных относительно пользы и важности знания о революции 1917 года фактически разделились на две части: одни заявляли, что «нужно двигаться вперед и не ворошить старое»; надо забыть то, что происходило в годы революции и Гражданской войны, поскольку «вреда от изучения истории тех лет нет, но и нужды в нем тоже не ощущается» (так думают 56 %). Другие все-таки считают, что нужно больше знать об этом периоде, «чтобы не повторять ошибок прошлого» (их несколько меньше – 44 %). Но существенно, что среди молодых и более приспособившихся, успешных и обеспеченных групп преобладает нежелание что-либо знать о прошлом страны, а это значит, что история в ее худших вариантах может повторяться.

Таблица 125.2

Представьте себе, что Октябрьская революция происходит на ваших глазах. Что бы вы сделали?

N=1600, ответы ранжированы по первому замеру; все замеры проводились в октябре соответствующего года, в 2017 году – в январе.

Особенность массового исторического сознания

Подобная гетерогенность сознания «обычного человека» – это не просто непросвещенность или недоработки, недостаточная эффективность пропаганды, институтов социализации и контроля, это еще и тактика адаптации к внешнему давлению, чужим для его жизненного мира вызовам и требованиям, опыт приспособления к репрессивному государству. Откликаясь на одни лозунги и призывы власти и проявляя равнодушие к другим, «обычный человек» не торопится поддакнуть или принять их. Часто он просто не может быстро (то есть в соответствии с «задачами момента») трансформировать то, что относится к средствам коллективной идентичности (самоопределению), в мотивы практического действия. Задержки в рецепции или колебания, проявляемые в следовании идеологическим требованиям режима, равно как и накопленный опыт институционального и межличностного недоверия обеспечивали (и отчасти продолжают обеспечивать) ресурсы массового выживания в условиях тотального идеологического государства. Но социальная инерция – лишь одна из причин массового национального консерватизма, фобий нового, служащих механизмами подавления общественной эволюции.

Массовое сознание – это агломерат, эклектическая, с точки зрения специалиста, смесь мифов, стереотипов, предрассудков, рутинных представлений «обычного» человека («такого, как все»), то есть не принадлежащего к элитной группе профессиональных историков, исследователей или преподавателей, обладателей специальных знаний и компетенций, полученных в ходе длительного специализированного обучения. Мотивы деятельности специализированных групп (элит) сводятся либо к увеличению имеющегося знания, либо к ретрансляции его другим поколениям, либо к обслуживанию власти, историческому оправданию проводимой политики. Во всяком случае, они принципиально отличаются от взаимоотношений с «историей» «обычного человека», определяемых предоставляемыми ему публично образами интерпретаций коллективного прошлого. Здесь нет любопытства, нет желания разобраться, «как это было на самом деле». Состав (содержание) массовых представлений включает остатки школьного образования, продукты СМИ, пропаганды, «тайных» версий политических событий, конфигурируемых под давлением специальных организаций – социальных институтов, определяющих нормы и границы поведения диффузного множества «обычных людей». Люди подставляют свое видение действительности и свои проблемы настоящего под схемы интерпретации прошлого, наделяя исторических персонажей своим разумением, интересами, иллюзиями и комплексами. «История» здесь служит средством обеспечения нескольких функций: социальной идентификации (кто мы, откуда мы, каково происхождение наших установлений – государства, образа жизни, ритуалов, воскрешающих смысл генезиса и ценностей общности «мы есть»), а значит – функции демаркации, установлению барьеров и отличий от всех тех, кто не «мы» – чужих, врагов, границ нашего мира. И, наконец, функции адаптации: на что мы можем надеяться, исходя из того, что было вчера, и стало быть, рамок возможного, которые определяют наше проблематичное «настоящее»; другими словами – к чему мы можем приспособиться (а не «чего мы хотим»). Надежды в данном плане означают не рациональные расчеты и планирование собственных действий, а перенесение в завтрашний день иллюзий дня вчерашнего, нереализовавшиеся ожидания действий тех сил, от которых зависит существование обычного человека в настоящем[25].

Другими словами, массовое «историческое сознание» всегда определено силовым полем коллективных упований, комплексов, предрассудков, разочарований, фобий, привязанных к тем или иным легендарным героям, на которых спроецированы нереализованные желания и страхи. Здесь нет четко расчерченных схем последовательно сменяющих друг друга «этапов» или фаз развития, излагаемых в школьном преподавании, стадий прошлого, скорее тут можно обнаружить рядоположенные слои или конфигурации символических значений, медленно меняющихся в зависимости от общественной конъюнктуры или смены властных группировок, идеологических кампаний и пертурбаций, инерции или изменений репродуктивных институтов.

Подведем итоги

Если принять трактовку революции Ханны Арендт как освобождения от старого режима и основания нового социального порядка, институционализацию свободы[26], то придется признать, что эволюция российского общества в постсоветский, посттоталитарный период сопровождалась систематическим вытеснением смыслового и ценностного содержания революционных событий 1917 года, причем, что важно, делали это политики с разными идеологическими взглядами. Интерес к 100-летию русской революции за рубежом проявляется сильнее, чем в самой в России, если судить по множеству международных научных и университетских конференций, проходящих в разных странах. Историки, политологи, философы анализируют радикальные социальные изменения, произошедшие в мире после 1917 года, вызовы, последовавшие после появления советского тоталитарного государства и международного коммунистического движения. В России не так.

Ряд особенностей российского массового исторического сознания связан с незавершенностью модернизационных трансформаций и сопротивлением им, в общем виде – с неспособностью России сформировать современные цивилизационные (правовые, политические) институты. Причины носят системный характер, хотя конкретное их проявление и действие обусловлено всякий раз своеобразной композицией сил, структурой власти и околовластных элит. Поэтому одни факторы имеют более продолжительный характер (обусловленные самой длительностью идеологического воздействия тоталитарной системы), другие – ситуативные детерминанты. Пример первых – характер массовой социализации (включая специфику школьного преподавания истории, построенного на базе сталинского «Краткого курса»), вторых – социальный контроль в публичном пространстве: выступлениях политиков, депутатов, чиновников, «академических ученых», цензура в СМИ и текущая пропаганда, то есть внесение соответствующих добавок, пояснений, интерпретаций в основную схему «державной истории» или иллюстративной мифологии российской империи. Подавление открытой политической конкуренции при Путине было нацелено на сохранение властных позиций элитой, вышедшей из недр секретной политической полиции (советского КГБ), а стало быть – не просто установлением контроля над СМИ, но и реставрацией, хотя и неполной и избирательной, той идеологии и воззрений, которые были в ходу в позднебрежневское время, когда марксистско-ленинская фразеология была прикрытием русского имперского или великодержавного национализма. Усиление в последние годы этой риторики сопровождалось вытеснением из общественного информационного пространства альтернативных многообразных интерпретаций отечественной истории и разрывом между группами специального знания и массовым сознанием.

В этом плане сама по себе структура представлений о прошлом воспроизводит характер легитимации власти в обществе, не имеющем правовых и институциональных механизмов смены власти. Отсутствие возможности политического целеполагания, свободной рефлексии и общественного обсуждения будущего, приоритетов национального развития и средств их достижения оборачивается тем, что будущее (время надежд и ожиданий) моделируется по образам желаемого, но неосуществленного прошлого, утопии не будущего, а нереализованных надежд и иллюзий позавчерашнего дня. «Вчерашнее» прошлое воспринимается как тяжелейший кризис, чуть ли не катастрофа, к которой привели ошибочные или преступные действия вождей и правителей, «сегодняшнее» настоящее – проблемное, непонятное и неопределенное состояние, промежуточное по типу его восприятия, то есть осознаваемое как переходное к чему-то иному, что может быть либо хуже, либо лучше настоящего, а потому надо вернуться назад, к идеальным исходным образцам, чтобы продолжить прервавшийся по тем или иным причинам ход событий. Другими словами, желаемое прошлое, к которому апеллирует массовое сознание, не выходит за пределы Нового времени и предстает как набор альтернативных оценок предшествующих стадий российской модернизации (правительственно-бюрократической второй половины ХIХ века, революции, короткого и неясного момента НЭПа, сталинской модернизации, хрущевских метаний и критики культа личности, брежневского застоя, перестройки, ельцинских реформ и путинской «стабилизации»). Периоды выделяются по номинальному главе правления, а значит – по характеру надежд, связанных с тем или иным персоналистским образом патерналистского государства, и последующими разочарованиями в нем. Такого рода контаминации исторических эпизодов препятствуют или делают невозможными ни аккумуляцию исторических знаний, ни систематическую рационализацию исторического процесса или понимание природы российского деспотизма. Поэтому чем дальше мы отходим от времени перестройки и краха советской системы, тем все более метафизическим и аморфным представляется прошлое «тысячелетней» России, лишенное какой-либо смысловой структуры – конститутивных или переломных событий, ставших символами институциональных или культурных изменений. Всего 3 % респондентов отсчитывают историю современной России с революции 1917 года, еще меньше – с распада СССР или провозглашения суверенитета РФ. Чем более мифологическим представляется населению прошлое своей страны, тем более авторитарной и жесткой оказывается вертикаль власти, легитимируемая мистическим «величием государства», а не идеями представительства, ответственности и права.

На этом фоне самый символически значимый период – революция 1917 года и становление советского государства – полностью утратил свое значение. Сегодня о своем интересе к истории революции говорят лишь 13 % опрошенных. В основном это бывшая интеллигенция из крупных провинциальных городов, в меньшей степени – из Москвы, люди зрелого возраста, часто пенсионеры, пытающиеся понять корни и природу советского тоталитаризма и его последствия для нынешней России. Они же больше, чем кто-либо, интересуются периодом 1930–1950-х годов: временем Большого террора, массовых репрессий, сталинской индустриализации и превращения СССР в одну из двух супердержав. Среди них много представителей государственной бюрократии и предпринимателей, служащих, но очень мало молодежи. Поэтому неизбежным в таких ситуациях оказывается появление идеи прошлого как мифа непрерывности или бесконечности существования системы господства, в виде своего рода идеи мистического тела «тысячелетней России», а следовательно, исчезновение специфических представлений о социальной системе прошлого, настоящего и будущего, понимание особенностей ее социальной структуры и изменений, плюрализма сословных или групповых различий и интересов. Иначе говоря, воспроизводится сознание гомогенизации общества («Единой России»), одномерности социального состава страны, объединенной лишь властью (тотальным по своей природе «государством»). Это представление не было характерным для советских учебников истории, там были понятия формации, сословий, различия классовых интересов, специфики российской государственности на разных фазах ее исторического существования. Сегодня все это стерлось и осталось, по существу, лишь тоталитарное представление об обществе и истории. Истоки государства уходят в мифологическое прошлое, становящееся полем вечной борьбы с врагами, включая бывшие «братские» народы, вроде населения Прибалтики, Польши или теперь – Украины, с которой идет война – в прямом смысле и переносном, символическом плане – за Киев как «мать городов русских», где имело место крещение Руси и откуда берет свое «сакральное» начало русская история.

Апелляция к мифологическому прошлому, с социологической точки зрения, равнозначна признанию безальтернативной значимости вертикальной структуры общества, то есть конститутивной функции власти, иерархического устройства социума, признанию приоритетности коллективных значений целого, символически представленного в фигуре властителя (монарха, деспота, вождя, президента и т. п.) и малоценности и факультативности, зависимости подданных – отдельного человека или меньшинства, социальной группы и т. п. Кроме того, образуется представление о социальной однородности и тотальном единстве страны, лишенное идеи социальной сложности, дифференцированности, плюрализма классов, сословий, групп с собственными и интересами и культурной автономией. Поэтому нынешняя смазанность субъективных маркировок социального статуса, групп, социального положения (80–83 % опрошенных относят себя к «среднему классу») не случайна, а обусловлена отсутствием сознания самодостаточности, самоценности, оснований для самоуважения и требований учитывать свое достоинство. Подобная примитивность культуры (образов социального целого, социальной структуры, отсутствия влиятельных функциональных элит) – производное от идеологии «единства нации», «одной Родины, одного народа».

Осознание значения истории и интерес к ней возникают только из духа сложного общества, в конфликтах и борьбе разных групп, из потребности гражданского общества в самопонимании, из поиска ответов на вопросы: кто и откуда мы, и почему дело обстоит так, а не иначе. Но ни таких вопросов, и тем более ответов на них не возникло. За 25 лет постсоветской жизни в российском обществе не появилось ни одной новой идеи, касающейся политической или культурной жизни. То же самое можно повторить и о сфере массовых исторических представлений. Никаких новых взглядов на свое прошлое, на революцию или сталинский период здесь не возникло. Подобное состояние – результат систематического подавления публичной жизни, происходящей при путинском правлении, «институционализация кризиса», возникшего после распада СССР и конца советской системы. Уничтожение истории – условие восстановления авторитарной системы.

Образ Сталина в общественном мнении России: структура тоталитарного символа[27]

Предварительные замечания

Риторическое обращение нынешних российских политиков к Сталину как эталону государственного деятеля и не менее частое представление самой сталинской эпохи в качестве примера форсированного развития страны[28] следовало бы расценивать прежде всего как свидетельство невежества и цинизма российского политического класса, но ограничиться подобными оценками нашей «элиты» не позволяет резонанс, который получают их выступления в обществе. Речь при этом идет не об историческом Сталине. О нем знают мало, поскольку историческое знание для большинства обывателей недоступно и не представляет особого интереса. «Сталин» в сегодняшней России – это реквизит политической мифологии, используемой как кремлевской администрацией для компенсации слабой легитимности нынешнего режима, так и коммунистами, позиционирующими себя в качестве оппонентов действующей власти.

Как и другие «мифы ХХ века», комплекс представлений о Сталине не имеет ничего общего с традиционными космогоническими или героическими верованиями, воспроизводимыми в племенных ритуалах, или фольклорными легендами, объясняющими происхождение институтов. Сталинский миф – продукт бюрократической работы, прежде всего – массовой пропаганды. Для понимания его действенности важно не его правдоподобие, а частота повторения, играющая роль аналога группового ритуала или государственного церемониала, посредством которых многократно повторенные суждения превращаются в стереотипы или клише массового сознания. Подобные символы существуют не потому, что в них так уж нуждаются и верят массы, а потому что к ним постоянно апеллируют различные влиятельные политические силы, которые, руководствуясь своими интересами, навязывают их обществу.

Политические мифы управляют не отдельными фактами или аргументами, а целыми риторическими контекстами[29]. Так, имя «Сталин» объединяет разнородные представления о стиле руководства страной, характере общества, отношениях с другими странами, оно поддерживает связанность времен и упорядоченность массовой идентичности, задает определения «реальности» и ориентиры национального развития. Структура мифологемы «Великий Сталин» включает следующие цепочки представлений:

1. Сталин и аппаратные интриги, борьба за власть с «ленинской гвардией», старыми большевиками, соратниками Ленина; Сталин и уничтожение внутрипартийной оппозиции как условие единства власти, необходимого для успешной индустриализации и коллективизации.

2. Сталин и триумф Победы в Великой Отечественной войне, Сталин и раздел послевоенной Европы, выход СССР на международную арену в качестве ядерной супердержавы.

3. Сталин и становление великой державы, апология массового террора как экстраординарных мер и неизбежной платы за стремительное развитие страны; утверждение, что только такими методами можно было сохранить страну, нацию от уничтожения, которым грозила война с Германией; террор в этих условиях следует считать единственным эффективным средством принудительной мобилизации и модернизации.

4. Сталин соединил техническую модернизацию с социальной контрмодернизацией, что стало причиной последующего в 1970-е годы застоя и далее – краха коммунизма.

5. Сталин – параноидальная личность, маньяк и садист, его личностные черты определили особенности репрессивной организации государства и общества, жертвами которой стали миллионы невинных людей, разоблачение культа личности на ХХ съезде КПСС не означает признания ошибочности политики партии и советского руководства.

6. Сталин – воплощение национальной славы России, эффективный менеджер, обеспечивший превращение отсталой страны в одну из двух мировых супердержав, все его ошибки и перегибы не могут заслонить достоинств великого государственного деятеля, создавшего огромный блок стран соцлагеря, противостоящего Западу и т. д.

Список элементов и составляющих этого мифа принципиально открыт, он допускает включение любых других компонентов, ставших актуальными в какой-то социально-политической ситуации (тематическими они могут быть любыми: нужда в вожде, мудрость власти, отец нации и защитник русской идеи, органическая структура социума, враги и вражеское окружение, романтический энтузиазм строителей нового общества и пр.). «Величие Сталина» представляет собой довольно сложную смысловую композицию, фиксирующую ключевые ценностные моменты навязываемой обществу структуры массовой идентичности мобилизационного, закрытого и репрессивного социума, нацеленного на подавление процессов структурно-функциональной дифференциации и утверждение автономности отдельных институтов. Эти представления транслируются, уже не будучи привязанными собственно к персоне Сталина, а воспроизводятся через весь контекст интерпретаций актуальных событий героического прошлого, легенды советского государства, ее важнейших моментов (войны, формирования сверхдержавы), с которой обязательно ассоциировалось и связывалось имя Сталина. Устранение (после 1953 года, а особенно после «разоблачения культа личности», инициированного Н. Хрущевым в 1956 году) из этой конфигурации значений собственно «личностного компонента» (исторически конкретного Иосифа Джугашвили-Сталина), к которому партийным идеологам удалось привязать проблематику тоталитарного режима (террор, институты репрессий, двойной характер социальной организации общества-государства, природу коммунистической идеологии и пр.), вытесняемого таким образом, не затронуло структуры этих значений. «Сталин» сегодня – это не образ конкретного политического деятеля или набор сколько-нибудь достоверных знаний об исторической личности, а комплекс символов и стереотипных, банальных представлений, играющих существенную роль в поддержании связности и упорядоченности образцов массовой идентичности, политических установок по отношению к государству и его величию. С одной стороны, для значительного числа жителей России Сталин – бесчеловечный тиран, палач и диктатор, фигура, с которой связаны представления о массовых репрессиях, концлагерях, гибели миллионов людей, но с другой – для не меньшего числа людей – это национальный вождь, под руководством которого, как считается, страна одержала победу в Великой Отечественной войне, разгромила Гитлера, достигла наивысших успехов в своей истории, стала одной из двух супердержав в мире. По большей части эти представления, как мы увидим ниже, каким-то образом укладываются в одних и тех же головах.

Важно, что во всех вариациях этой идеологемы присутствует два постоянных мотива: а) суверенитет руководства, полнота власти (почти мистическая) без ответственности, пассивное население без участия, без представительства (без механизмов репрезентации) групповых интересов и ценностей, общество без политики, человек без прав и сознания собственной, имманентной ценности, только как объект управления и принуждения; б) постоянство политики конфронтации, необходимость противостояния (врагам самого разного толка).

Нужда в мифологемах такого рода обычно проявляется в ситуациях кризиса мобилизационного государства или слабой легитимности недифференцированной и персоналистской власти, особенно острой в ситуации ее неизбежной передачи, смены или падения массовой поддержки.

Секулярный (политический) миф, как и любая другая идеология, не существует отдельно от тех социальных групп или институтов, стараниями которых он вырабатывается, трансформируется и распространяется. Никакой спонтанной или «естественной» потребности общества в подобных идеологических комплексах нет. Падение или рост значимости сталинского мифа носят «рукотворный», искусственный характер и могут быть вполне рационально объяснены действиями механизмов пропаганды. Любая идеология (в том числе идеологизированная «культура», становящаяся предметом специальной заботы «государства») существует лишь в практике ее социальной организации, бюрократических ведомств, обеспечивающих ее воспроизводство в массовых слоях общества. По отношению к такого рода идейным структурам работает не «внутренняя логика» движения идей, а лишь направленность групповых и институциональных интересов действующей власти (обеспечения массовой поддержки, мобилизации, удержания власти, дискредитации противников, нейтрализации недовольных) или ее конкурентов и критиков. Метафоры «свободно парящей интеллигенции» Маннгейма или «третьего царства» идей Поппера как модели внутренней организации института, вносящего в сознание публики новые смыслы, здесь неприменимы. Напротив, речь идет о намеренном навязывании определенной модели отношений власти и общества и массовой готовности ее принять или сопротивляться этому. Последнее косвенным образом может свидетельствовать о латентной структуре общества или его культуре. Поэтому я хотел бы рассматривать здесь сталинский миф в качестве «меченого атома», то есть своеобразного индикатора различных состояний посттоталитарного общества.

На вопрос, заданный социологами в марте 2016 года: «Можно ли сказать, что наша страна уже избавилась от последствий сталинизма?», 34 % опрошенных ответили «да, уже избавилась», 21 % – «нет, но постепенно преодолевает», 13 % – «никогда не избавится» и 15 % – «это и не нужно, при Сталине было много хорошего»; 17 % затруднились ответить. Такое распределение означает, что в российском обществе сегодня нет определенности в отношении к советскому прошлому[30]. Тема Сталина, прежде всего – массовых репрессий в 1930–1940-х годов, в значительной степени утратила свою остроту и актуальность, поскольку относительно немногие россияне допускают в будущем возврат к политике террора.

Таблица 126.2

Возможно ли в обозримом будущем в России повторение подобных репрессий?

N = 1600. В % к числу опрошенных.

Отношение к Сталину в российском массовом сознании носит двойственный и противоречивый характер. Сила подобного коллективного мифа измеряется его способностью присоединять к основной схеме «гениального вождя и учителя», разработанной в 1930–1940-е годы, новые представления и пропагандистские клише: от ностальгического образа генералиссимуса – победителя в войне с Германией или лидера мирового коммунистического движения до символа национального превосходства русских, образца государственного «эффективного менеджера», обеспечившего форсированную модернизацию отсталой страны[31].

Главное, что смысловая доминанта интерпретации Сталина, навязываемой пропагандой, остается прежней: абсолютная власть диктатора, не подлежащая какому-либо контролю или ограничению со стороны общества, которое при этом мыслится пассивным, зависимым, направляемым его волей и интересами. Персонификация абсолютной власти (мудрой, дальновидной, отечески заботливой, способной концентрировать ресурсы страны и подчинять людей задачам процветания государства) соотносится с представлением, что сама по себе жизнь отдельного человека малозначима, что никаких возможностей «предъявить счет» кому-либо за погубленную жизнь миллионов людей в ходе репрессий нет, а потому надо терпеть или забыть то, что было. Важно подчеркнуть, что массовые представления о Сталине заданы рутинным, повседневным и практически не контролируемым отдельным человеком воздействием многих институтов: школой, массовой литературой и кино, СМИ, армией и т. п. Именно предельно клишированные формы появления фигуры Сталина, как правило, в качестве персонажа третьего ряда на фоне каких-либо сюжетов о войне или жизни в советское время задает стандарт его восприятия и оценки в коллективном сознании. Стереотипность и повторяемость этого образа делает его устойчивым к попыткам критики и переоценке, другим интерпретациям. Любые изменения в массовом восприятии этой фигуры обусловлены изменением общего идеологического и политического контекста интерпретации настоящего и следующих из этого проекций на прошлое. Отмечу еще один момент: разрыв между академическим знанием профессиональных историков и миром массовой культуры, обусловленный отсутствием системы коммуникаций между наукой и публичной сферой, находящейся под контролем нынешних СМИ[32].

Динамика отношения к Сталину

Резкая, хотя и очень поверхностная перестроечная критика советского прошлого сводилась главным образом к обличению бюрократических «извращений социализма», к раскрытию масштабов и трагических последствий массовых репрессий, террора 1937 года, коллективизации и т. п. Но при этом публицистика не затрагивала ни причин, ни морально-правовой оценки самого советского тоталитаризма, сводя все дело к параноидальной личности Сталина, идеологическому догматизму или жестокости его окружения. Поэтому в 1989 году, в одном из первых опросов, где ставилась задача выявить «пантеон» «самых выдающихся людей, общественных и культурных деятелей, оказавших наиболее значительное влияние на мировую историю», имя Сталина в России назвали всего 12 % опрошенных (11-е место в списке, включавшем больше сотни различных деятелей)[33]. В 2012 году, через 23 года после первого замера, Сталин занял в этом списке ведущую позицию: его в этом качестве назвали 42 % опрошенных (табл. 127.2).

Таблица 127.2

Динамика самых значимых имен – символов национальной идентичности

Назовите, пожалуйста, 5–10 имен самых выдающихся людей всех времен и народов?

В % к числу опрошенных (ответы на открытый вопрос); ранжировано по 1989 году.

Рис. 14.2. «Назовите, пожалуйста, десять самых выдающихся людей всех времен и народов»

За это время идеологические фигуры – символы советской эпохи – постепенно теряли свою значимость и отходили на задний план. Их место занимали имена, воплощавшие славу империи – полководцы, политики, герои, поэты-классики и ученые, с упоминания которых начинается массовое школьное образование, а значит, и процесс социализации и формирования национальной идентичности. Классики марксизма-ленинизма и советские легендарные деятели (Маркс, Энгельс, Ленин, большевики, активные участники революции или строительства СССР) были вытеснены теми, кто представлял новую идеологию – патриотизма или русского имперского национализма. Все прежние персонажи были по-новому интерпретированы в изменившихся рамках понимания характера коллективной идентичности. Так, например, царь Николай II, вызывавший симпатии в 1990 году лишь у 4 % россиян, к началу 2000-х годов стал почитаемым уже 22 % опрошенных, а антипатии к нему сошли практически «на нет» (4 %). Ушли и персонажи перестройки – Сахаров, Горбачев и др.

Таблица 128.2

Изменение ранга значимых имен в общественном мнении России, 1989–2017

В % к числу всех опрошенных в каждом замере.

В первых замерах Сталин, в сравнении с другими «деятелями времен революции и Гражданской войны», вызывал самую сильную антипатию: в 1990 году о нем в таком ключе отозвались 49 % опрошенных[34].

В конце 1990 года, на излете перестройки, мало кто в России думал, что Сталин останется в ее истории в каком-нибудь ином контексте, кроме описаний массового террора, коллективизации, голода, военной катастрофы 1941 года и т. п. Так, в начале 1991 года всего лишь 0,2 % опрошенных думали, что через поколение о Сталине будет помнить кто-нибудь, кроме историков советского времени, а 70 % респондентов полагали тогда, что уже к 2000 году Сталина забудут или он не будет иметь никакого значения, всего 10 % опрошенных считали, что через 10 лет имя Сталина будет еще что-то значить для «народов СССР» (у остальных 10 % не было какого-либо определенного мнения на этот счет). Но в дальнейшем, после тяжелого кризиса, связанного с распадом СССР и трансформационными процессами в экономике, на фоне падения уровня жизни, среди наиболее бедной части населения или тех групп, которые утратили прежнее социальное положение и авторитет, заметно усилились ностальгические настроения и идеализация советского прошлого. По контрасту с текущей ситуацией советские символы (но не ближайшего времени – брежневского «застоя», а более отдаленного – военного и послевоенного времени) стали набирать силу и притягательность. Поэтому сталинский период на фоне реформ 1990-х годов стал оцениваться все более позитивно (табл. 129.2).

Таблица 129.2

С какой оценкой сталинского периода в истории нашей страны вы бы скорее согласились? Как вы считаете, время Сталина принесло больше хорошего или плохого?

Медленный рост восстановления «величия Сталина» наблюдался на протяжении всех 1990-х годов. Начиная с 2002–2003 года Сталин открыто становится предметом телевизионной пропаганды и политической рекламы. Перелом в общественном отношении к нему наступил с приходом к власти Путина. Масштабная программа реидеологизации общества, развернутая в начале 2000-х годов, достигла своей (первой!) кульминации во время подготовки к празднованию 60-летия Победы над Германией. Тогдашний формальный руководитель правящей «Единой России» и спикер Госдумы Б. Грызлов в день рождения Сталина (21 декабря 2004 года) возложил цветы к его памятнику у стены Кремля и призвал пересмотреть историческую оценку Сталина. Он заявил, что «перегибы» деятельности Сталина не должны закрывать для нас «незаурядность» личности этого человека, который как «лидер страны многое сделал для Победы в Великой Отечественной войне». Секретарь ЦК ВКП (б) А. Куваев, назвав тогда же Сталина «самым выдающимся государственником», «политиком, которого не сегодня хватает России», заявил, что «сегодня Россия в плачевном состоянии», а потому ей «нужен новый Сталин».

Таблица 130.2

Как бы вы оценили роль Сталина в советской истории, истории нашей страны?

* Сумма ответов «безусловно положительную» + «скорее положительную» и «скорее отрицательную» + «безусловно отрицательную».

** В опросе 1994 года была использована иная шкала; помимо уже приведенных вариантов ответа вводилась подсказка «незначительная роль», которую выбрали 5 % опрошенных.

Реабилитация Сталина носила осторожный и двусмысленный характер: не отрицая самого факта массовых репрессий и преступлений сталинского режима, кремлевские политтехнологи старались отодвинуть эти обстоятельства на задний план, всячески подчеркивая заслуги Сталина как полководца и государственного деятеля, который обеспечивал модернизацию страны и превращение ее в одну из двух мировых супердержав.

N = 1600.

Рис. 15.2. Какую роль сыграл Сталин в жизни нашей страны?

Рис. 16.2. Как вы лично в целом относитесь к Сталину?

Результатом этой политики «исторической памяти» можно считать, что уже в 2008 году на вопрос: «Будут ли через 50 лет люди в России вспоминать о Сталине, и если да – то с какими (хорошими, плохими или смешанными) чувствами?», респонденты давали уже не столь однозначные, как ранее, ответы: лишь 23 % россиян полагали, что в будущем Сталина полностью забудут, но относительное большинство опрошенных (45 %) все же полагало, что вспоминать о нем будут, правда, «со смешанными чувствами».

Таблица 131.2

Будут ли через 50 лет люди в России вспоминать о Сталине, и если да, то с чувствами: хорошими, плохими или смешанными?

Октябрь 2008 года. N = 1600.

Второй пик популярности Сталина приходится на «посткрымский период» усиления антизападной, антилиберальной риторики и мощного разворота пропаганды в сторону русского консерватизма и традиционализма. В январе 2017 года показатель позитивного восприятия Сталина составил уже 46 %, а удельный вес негативных суждений снизился более чем вдвое[35].

Полярные и четко выраженные мнения представлены равным, хотя и незначительным числом респондентов: положительные установки проявлены у 7 % респондентов, негативные – у 9 % (16 % затруднились с ответом).

То, что столь малое число россиян сохранило к этому моменту выражено негативную оценку диктатора, указывает на отсутствие ресурсов для моральной и исторической рационализации советского прошлого.

Изменения социально-культурного фона постсоветского общества и траектория сталинского мифа

Вопрос: что стоит за расширяющимся признанием «величия Сталина» – требует ответа. Прежние интерпретации этих фактов – сокращение фактического знания о сталинской эпохе, имморализм российского общества, слабость моральных авторитетов, государственный сервилизм и «молчание» профессиональных историков, общий оппортунизм образованных слоев, а также эффективность кремлевской пропаганды, нуждающейся в освящении нынешнего коррумпированного режима заимствованным «величием» прошлого – справедливы, но недостаточны[36]. Они не объясняют самого механизма возвращения Сталина и вытеснения из массовой памяти, из сферы публичности практики государственного террора.

Рассмотрим контекст произошедших за 20 лет изменений, выделив пять наиболее значимых для нашей темы моментов:

1. Две перемены политических режимов: советская политическая система рухнула и заместилась ельцинским правлением, условно говоря, «переходным к демократии», которое, в свою очередь, после кризиса 1998 года, сменилось путинским авторитаризмом. Смены типов господства сопровождались циркуляцией и перетряской персонального состава элит, вектором идеологии и, соответственно, характером легитимации политической власти. За установлением авторитарного режима естественным образом последовало вытеснение политики из общественной жизни и восстановление привычного состояния «выученной беспомощности» масс.

2. Ушло поколение, жившее и в сталинское, и в последующее советское время, а значит, обладавшее личным опытом, непосредственным повседневным знанием той эпохи; это знание (в силу закрытости общества и отсутствия необходимых интеллектуальных средств) не стало, и не могло стать предметом публичной рефлексии, моральной и социологической рационализации прошлого. (Жили и помнят это время сегодня 6 % населения, многое слышали от старших и знают об этом – 13 %.) Ушло не столько в демографическом смысле, сколько в общественном: его взгляды и ценности перестали быть значимыми для молодых. Соответственно, увеличивается доля опосредованного, препарированного знания.

3. С распадом советской системы закончилось существование двусмысленной интеллигентской культуры 1960–1980-х годов с ее специфическим сервилизмом и сопротивлением государственному насилию; именно она была держателем нормы гуманизма в советском обществе; с крахом интеллигенции резко ослабла культура страха и памяти. Интеллигентская культура возникла (одновременно с критикой «культа личности» Сталина)[37]в качестве самообоснования репродуктивной бюрократии советского времени. Стимулами для осмысления опыта прошлого стала война, вина власти за поражения первых лет, за громадные потери и безжалостное растрачивание людей, сговор Сталина с Гитлером, безответственность руководства на всех уровнях, стремление определить цену сохранения советской власти. Носителем этой культуры было не само военное поколение, а непосредственно следующее за ним, рожденнное в 1930–1940-х годы[38]. Только этот слой производил «понимание» советской истории. Интеллигенция держалась лишь до тех пор, пока сохранялась советская власть, которая обеспечивала ее существование, а затем этот слой рассыпается, деградирует и интеллектуально, и морально, и исчезает, оставляя за собой пространство цинизма и недоразумения. Распад государственной организации культуры и замещение ее массовой культурой (это два независимых друг от друга процесса, не стоящих между собой в причинно-следственных отношениях) привели к разрушению связей между центром и периферией, к изменениям в механизмах передачи образцов от «интерпретаторов» или носителей высокой культуры к реципиентам – зависимым в интеллектуальном и моральном плане потребительским группам.

Следствием подобных изменений оказалась устойчивая тенденция к общей примитивизации общественной жизни. Как показывают социологические исследования, определенное – и более проработанное – отношение к Сталину сохранилось лишь у тех, кто сознает опасность повторения репрессий, кто боится их. Лишь у них сохраняется историческая память о той эпохе и характере советской системы, так как они в состоянии учитывать исторические уроки; понятно, что это образованные, пусть даже и поверхностно, группы, обладающие некоторыми интеллектуальными средствами рефлексии и культурными ресурсами; они больше других встревожены ситуацией в стране, более критически относятся к нынешней власти, понимая потенциал исходящих от нее угроз[39]. Поэтому после ухода интеллигентской культуры, в образовавшейся пустоте идей и представлений о будущем, уже при Путине, в окружении которого особую роль играли бывшие сотрудники КГБ (родившиеся позже, в начале 1950-х годов, прошедшие социализацию в условиях брежневского безвременья, реакции и наступившей деморализации), в идеологической практике воцарился дух мстительного консерватизма, реванша и демонстрации наглой силы.

4. Наряду с изменениями в институциональной системе общества произошли изменения и в структуре механизмов и каналов репродукции исторической памяти. Каналы информированности (знания) – это не случайные «путепроводы» исторических сведений, а институциональные средства воздействия на общество (социализации, идеологической индоктринации или, напротив, нейтрализации определенных взглядов и мнений, стерилизации и вытеснения страшного опыта сталинского времени). Изменение в их структуре непосредственно отражается на характере массовых представлений и оценкок прошлого. Во-первых, сократился до минимума удельный вес письменной культуры – художественной литературы, исторической публицистики, дававших ранее основную долю критической интерпретации сталинской эпохи[40]. Во-вторых, пропорционально этому сокращению вырос объем школьных знаний о сталинской эпохе, препарированных и идеологизированных в соответствии с установками власти, а потому – скучных, безжизненных, оторванных от этических проблем молодого поколения[41]. В-третьих, основная роль производства представлений о сталинском времени перешла к государственным каналам телевидения, трансформировавшим изображение исторической эпохи в глянцевое, мелодраматическое представление событий частной жизни, разыгрываемых на фоне иррационального и беспричинного общественного террора[42]. В-четвертых, резко вырос объем и влияние массовой исторической паралитературы и гламурной продукции, выстраивающих освещение исторического прошлого по моделям авантюрной, конспирологической или развлекательной и «желтой прессы». Распространение, хотя масштабы его и не следует переоценивать, получили работы о Сталине, написанные в канонах националистической (конспирологической, антисемитской или антизападной) или бульварной, авантюрной прессы[43].

5. В 2000-е годы в России возникает совершенно неизвестное в российской истории явление – формируется «общество потребления», характеризующееся очень коротким временным горизонтом, ценностными императивами «здесь и сейчас»[44]. Идеология общества потребления противоречит и разрушает этос мобилизационного общества и его структуры. Мотивация и смысл «потребления» в 2000-е годы мало связаны с гратификацией личного труда, напротив, в очень большой степени потребительская мораль стала выражением «подавленных» или «отложенных желаний» родителей нынешних потребителей, проживших свою жизнь в условиях социалистической уравниловки и принудительного аскетизма планово-распределительной экономики, и от образа жизни которых молодое поколение стремится всяческим образом дистанцироваться как от «совкового прошлого», идентифицируя себя с жизнью в «нормальных странах». Неконвенциональное прошлое (то есть такое, которое лишено символической связи с величием национального целого – без георгиевских ленточек и «Спасибо деду за Победу») в нынешней гламурной культуре оказывается не функциональным, избыточным, более того, порождающим дискомфорт и диссонанс в массовых установках на потребление. Оно выпадает из значений реальностей настоящего[45]. Ненужной оказывается сама модальность необходимости осмысления травматического опыта прошлого (в том числе национального стыда и страха). Отказ от прошлого означает, что будущее предстает как бесконечная или многократная итерация настоящего (с повышением качества потребления). Такой тип ценностных регулятивов делает ничтожной значимость культуры, а вместе с ней и представления о более сложных запросах, чем нормы потребительского образа жизни. Нынешняя деэтатизация ценностных запросов и ориентаций (ослабление идеологии государственного патернализма в среде самых продвинутых групп населения) в сочетании с сознанием подавленных возможностей политического участия легко сочетает потребительский гедонизм с готовностью уживаться с авторитарным режимом. Другими словами, идет общая ювенилизация жизни (в том числе инфантилизация коллективной, публичной жизни).

Явление «общества потребления» в российском исполнении указывает на то, что возник диссонанс, люфт, разрывы между новыми сферами социальной жизни (рыночной экономикой, массовой культурой, моделями потребления), и центральными институтами тоталитарной системы, которые крах коммунизма практически не затронул: организации власти, не подконтрольной обществу, полиции, суда, массового образования.

Подобный ценностный сдвиг, произошедший во второй половине 1990-х годов (а не просто плохое преподавание истории в школе, на которое ссылаются все преподаватели вузов) разорвал историческую преемственность поколений в постсоветское время. Это не случайное обстоятельство или частный процесс, а проявление специфической структуры российской истории – ее прерывистость. Левада назвал эту особенность «короткими рядами традиции»[46], когда смена политического режима влечет изменение всей институциональной организации культуры, а значит, и всего воспроизводимого ею (организацией культуры) микрокосмоса смысловых значений, ценностей, представлений и т. п. При такой структуре социокультурного процесса мы имеем дело не с аккумуляцией культурных продуктов, идей, знания, рационализацией социального опыта и его исторической и моральной проработки, а практически полным и одномоментным замещением, стерилизацией памяти предшествующего поколения, забвением истории. Это не развивающееся или усложняющееся общество, а общество повторяющееся, воспроизводящее механизмы интеллектуальной и моральной самокастрации.

В конечном счете сталинское время в массовом сознании откладывается как время диффузного, беспредметного, иррационального ужаса. Такое впечатление возникает из-за того, что теряется смысл террора и массовых репрессий, что государственная организация общества, живущего в условиях террора, остается вне рамок публичного рассмотрения. Иначе говоря, репрессии поданы в качестве инициатив отдельных «плохих людей», как проявление частных корыстных интересов (разного уровня – от сталинской «паранойи» и карьерных интриг до доносительства соседей, стремящихся захватить комнату в коммуналке). Самое важное, что производится этой поточной продукцией, это отсутствие в представлениях о сталинской эпохе идеи социального взаимодействия, а стало быть, подавление понятия субъективной ответственности за те или иные поступки и действия. Мир, реальность в этой картине непредсказуемы, поскольку не подчиняются воле и разуму отдельного индивида. Поэтому ощущения тотального страха или неопределенной угрозы, идущей отовсюду, опасности, исходящей от любого представителя власти, партийного функционера или сотрудника органов, от коллег по работе, желающих выслужиться перед начальством, случайных попутчиков – отражает не только сегодняшнее массовое знание о репрессиях того времени, но переносит на него современное чувство – осознание обывателем своей уязвимости, правовой и социальной незащищенности от окружающего произвола. Именно в качестве коррелята к такой системе восприятия реальности возникает или принимается массовым сознанием фигура экстраординарного вождя – всевластного и всемогущего руководителя огромного государства, охватывающего своим взором все происходящее в стране.

Такая интерпретация времени террора и лишенного смысла государственного насилия оказывается иной, нежели изображение государственной машины, бездушной «системы», отбирающей во власть догматиков и конформистов, садистов или слепых исполнителей чужой воли. «Хорошие» или «обычные люди» поданы авторами телесериалов как пассивные жертвы обстоятельств, которые они не в состоянии контролировать и тем более изменить. Телевизионные передачи на «исторические темы», сталинские сериалы оставляют за рамки внимания и сюжетного нарратива несколько вещей, принципиально важных для осмысления прошлого: характер и структуру социальной организации советского общества сталинского времени, номенклатурный принцип власти (сращения партии и государства), функции идеологии, социальную направленность репрессий и другие особенности функционирования тоталитарных режимов. При этом теряется главное – субъектность представлений об истории (история как взаимодействие различных действующих лиц) и, следовательно, институциональная природа государственного насилия и его последствия для морали общества (оснований общественной солидарности). Акцент на «психологических» драмах и переживаниях маленьких людей оборачивается мелодраматизацией истории, лишает зрителя, читателя, реципиента этой медиальной продукции интеллектуальных средств понимания особенностей той эпохи, общих рамок ее интерпретации. История вроде и «есть», знакомые еще по школе события проиллюстрированы костюмированными актерами, но суть тех событий, ценностно-эмоциональный акцент и соотношение моральных оценок смещены или отодвинуты на дальний план. Возникает эффект вытеснения определенных, значимых звеньев происходившего, ведущего к деперсонализации жертв и разыдентификации с ними, бесчувствия или отсутствия к ним вообще какого-либо отношения. Это явление немецкие психоаналитики Александр и Маргарет Митчерлих в своей книге «Неспособность к скорби», выдержавшей более 20 изданий и переводов на все основные европейские языки, назвали «дереализацией прошлого»[47]. Дереализация не означает полного исчезновения прошлого, но всегда – его переформатирование, перекомпоновку, как правило, производимую по лекалам или шаблонам мифа (когда причина и следствия многократно меняются местами, а действующий превращается в пассивную жертву непреодолимых сил и обстоятельств). Поэтому дереализация прошлого (устранение субъективной ответственности) сопровождается резким упрощением или, что то же самое – архаизацией сознания, в том числе и представлений о прошлом, всплывает нуминозный пласт сознания: представления о несоизмеримой с человеком мощи и силы государства, сакрализация власти как символического воплощения коллективных ценностей и ничтожности в сравнении с ним, неценности частного, индивидуального человеческого существования, получающего смысл только в обратной проекции на него значений государства. Примечательно, что при таких аберрациях сознания образы прошлого четко отделяются от настоящего, разрываются отношения эмпатии между зрителем и героями исторического изображения.

В академических научных или университетских кругах дискуссии о сталинском прошлом практически не идут. Здесь со времен перестройки установился консенсус относительно Сталина как крупнейшего советского государственного деятеля, продолжателя ленинской политики «диктатуры пролетариата» и создателя мощного репрессивного государства, внутрипартийного аппаратного интригана и организатора массового террора и т. п. И одновременно здесь же обнаруживается сильнейшее сопротивление любым попыткам ввести изучение сталинизма в контекст сравнительно-типологического анализа режимов тоталитарного типа. Инициатива изучения сталинизма перешла к общественным организациям, среди которых ведущее место, бесспорно, принадлежит «Мемориалу», и отдельным независимым историкам (таким, например, как О. Хлевнюк и его коллегам), связанным с зарубежными фондами и университетами и, естественно, предлагающим отличные от официальных трактовки истории. Однако они всегда оказываются в тени, маргиналами, мало известными широкой публике[48].

В результате имеет место не только специфическая разгрузка – тривиализация или банализация представлений о советском прошлом, моделируемом по сегодняшним лекалам зависимого от власти человека, но и превращение прошлого в набор отдельных сцен и картин бессубъектной истории и тем самым – вытеснение специфики тоталитарного общества, «партии-государства» из сферы актуальной публичности. По существу, на сталинское время переносится модель самопонимания человека путинского времени, обесцененная, обезличенная стихия социальности, характерная для нынешнего режима. Поэтому именно «иррациональный» характер истории (и «суверенизация» всей сферы власти) защищает нынешний режим от рационально-прагматической критики: «брюзжание недовольных» не касается сущностной стороны значений власти, а лишь указывает на несоответствие эмпирических проявлений власти ее скрытым смыслам. Таким образом, произвол становится нормой отношения поданных к власти и к самим себе[49].

Было бы наивным считать, что изменение отношения к Сталину является спонтанной реакцией дезориентированного российского общества. Повторим еще раз – Сталин в этом контексте всего лишь симптом реабилитации и усилий по возвращению авторитетности всех опорных институтов тоталитарного социума – политической полиции (КГБ = ФСБ) и армии как главных держателей идеологии государства, империи, великой державы. Подымался весь комплекс прежних представлений закрытого и репрессивного общества-государства, а не один «Сталин» (рис. 17.2).

Реакция населения на усилия пропаганды вернуть Сталина в публичное пространство была неоднозначной: за первые 10 лет путинского правления снизилось как число тех, кто позитивно относился к Сталину (с 38 до 31 %), так и тех, кто относился к нему «с отвращением, ненавистью и страхом» (с 43 до 24 %). Возобладало, вопреки ожиданиям, равнодушие к самой проблеме оценки и восприятия Сталина: доля индифферентных ответов – «отношусь равнодушно, мне это не интересно, безразлично» выросла с 12 % в 2000 году до 47–49 % в 2010–2012 годах, причем среди молодежи, на которую собственно и были направлены усилия путинских политтехнологов и пропагандистов, такие ответы стали доминирующими – 59 %. Но к настоящему моменту (январю 2017 года) удельный вес равнодушных заметно уменьшился.

N = 1600.

Рис. 17.2. Динамика отношения к Сталину и «доверия» силовым структурам (разница положительных и отрицательных ответов)

Эта индифферентность, то есть нейтрализация эмоций отвращения и страха перед диктатором, стала важной фазой и условием перелома в восприятии образа Сталина. Без этого вытеснения прежних перестроечных представлений о нем как диктаторе и патологическом садисте успешной ресталинизации не получилось бы. Только после стерилизации предшествующих ассоциаций Сталина с террором, можно было наблюдать рост позитивных оценок его роли в истории и представлений о нем.

Основные составляющие массового восприятия образа Сталина

Сквозной мотив, задаваемый официальными органами образования и пропаганды, определяющий массовое отношение к Сталину, заключается в одновременном признании его ответственным за гибель миллионов людей и оправдании его триумфом Победы в Отечественной войне, в которой, как считается, он сыграл определяющую роль. Эти два варианта оценок представлены примерно 60–70 % всех высказываний о нем (табл. 132.2).

Из приведенной выше таблицы следует, что собственно просталинистские суждения, рожденные официальной пропагандой в 1930–1950-е годы (варианты № 1 и № 8), как и антисталинские мнения и оценки, появившиеся открыто лишь в перестроенное время (№ 4 и № 9), являются лишь разработкой или вариациями базовых мнений (№ 2 и № 3), дополняемых теми или иными идеологическими аргументами (националистическими, догматически марксистскими, оппортунистическими и т. п.) (табл. 132.2). Противоречивость или многовариантность высказываемых суждений отражает не сложность понимания личности Сталина, а неспособность большей части российского общества к ясной моральной оценке репрессивного государства и его бессменного руководителя. Характерна в этом отношении многочисленность чисто оппортунистических ответов: «Мы еще не знаем всей правды о Сталине и его действиях», поэтому, дескать, не можем однозначно высказаться о нем.

За два десятилетия (1998–2019), на протяжении которых задавался этот диагностический вопрос, структура мнений и представлений о Сталине практически не изменилась, что говорит о постоянстве работы институтов, задающих характер массовых представлений (школы, СМИ, армии, книгоиздательской индустрии, массовой культуры). Единственное, о чем можно говорить, касается заметного снижения негативных оценок Сталина, ослабления в его мифе осуждающих компонентов (доля мнений о нем как о «жестоком и бесчеловечном тиране», обвинений в разгроме военных кадров перед войной, а также примирительных суждений: в России жестокий правитель – метафизическая неизбежность снизились на треть с 1999 по 2015 год, то есть за время правления Путина. Примечательно, что позитивные оценки Сталина за это время не изменились. Мнения стали более определенными и категоричными (доля ответов «мы еще не знаем всей правды о Сталине» упала с 27–35 % до 10 %), а это означает, что контекст высказываний о Сталине в СМИ и публичном пространстве стал гораздо более одобрительным и хвалебным, на что, собственно, и отзывается массовый человек, не обладающий достаточной информацией и историческими знаниями, но «реагирующий на интонацию» авторитетных лиц и каналов.

Если посмотреть, у каких социальных групп имя Сталина вызывает уважение, то мы увидим, что поклонников Сталина или тех, кто разделяет «сталинский миф», больше среди пожилых и малообразованных россиян, особенно среди сельского населения или населения малых городов, напротив, среди молодежи, образованных и городских жителей их несколько меньше. Социальные различия есть, хотя они не слишком велики и с течением времени стираются.

В 1989 году преклонялись перед Сталиным или высказывали ему особое уважение либо номенклатурные функционеры, чиновники, то есть самые консервативные группы партийно-хозяйственной бюрократии, теряющей власть, либо низкообразованные и бедные людей, особенно жители села и малых городов, можно сказать, что именно они, образуют социальную периферию общества и численно составляют основной массив сталинистов. Именно в этих слоях и категориях населения советские представления оказались замороженными, до них не доносились те изменения, которые наступили вместе с перестройкой. Бедная и депрессивная, стагнирующая, а местами – деградирующая провинция и по настоящее время является своеобразным хранилищем советских стереотипов. В этой среде сложность жизни выражена в минимальной степени, там сохраняется примитивный, партикуляристский, преимущественно личный тип коммуникаций и институционального взаимодействия, крайне низка цена человеческой жизни (в том числе в буквальном смысле – стоимость жизни). Поэтому в этих группах особое значение приобретают институты, компенсирующие социальную неразвитость навязанными сверху коллективными символами государственного величия и зависимости человека от государства.

Таблица 132.2

Как вы в целом относитесь к Сталину?

В % к числу опрошенных; в опросе 2012, 2014 и 2016 годов были введены опции – «не знаю, кто такой Сталин» (1 %) и «отказ от ответа» (5 %).

Напротив, антисталинские установки и настроения были (и остаются) характерными для более образованных жителей мегаполисов, ориентированных на изменения, реформы, западные модели политического и экономического устройства. Раньше это были преимущественно молодые люди, теперь – среднего или зрелого возраста, но не пожилые. В крупных городах (особенно после экспансии рыночной экономики) заметен рост ценности частной жизни, индивидуализма и неприятие, отторжение от сталинского мифа (а не просто безразличием к нему).

Проиллюстрирую эти заключения материалами опроса 2012 года (табл. 134.2–135.2), в которых дано распределение описываемых установок в зависимости от социально-демографических характеристик респондентов.

Как видим, полярными группами опрошенных в отношении к Сталину оказываются Москва и глубокая провинция (позитивные установки фиксируются у 18 % москвичей, негативные – у 46 %; напротив, позитивные установки характерны для 35 % жителей села, негативные – лишь 18 %). Среди образованных людей (закончивших вузы) это соотношение составляет 24 к 26 %, среди людей с образованием ниже среднего – 34 к 19 %, у пенсионеров – 47 к 16 %, среди предпринимателей – 16 к 27 %.

Таблица 133.2

Скоро очередная годовщина со дня смерти / рождения Сталина. Не прекращаются споры о том, как оценивать этого человека и его роль в истории нашей страны.

С какими из следующих мнений о Сталине вы бы скорее могли согласиться?

Таблица 134.2

Как вы лично в целом относитесь к Сталину?

Сентябрь 2012 года. N = 1600. В % к числу опрошенных.

Приводится сумма ответов: положительное – «с восхищением»+ «уважением»+ «симпатией»; негативное – «с неприязнью, раздражением» + «страхом» + «отвращением, ненавистью».

Но – и это важно для понимания происходящего – среди учащихся одобрительно воспринимающих фигуру Сталина всего лишь 14 %, негативно – опять-таки только 22 %, а большая часть, а именно: 44 % респондентов этой группы, задающих основной тон коллективного понимания рассматриваемого комплекса вопросов, относится к данному персонажу безразлично, без какого-либо интереса и личной включенности в контекст проблем террора и государственного величия. То же самое можно сказать о самых образованных или наиболее авторитетных и занимающих высокие социальные позиции группах, например среди руководителях среднего уровня доля «равнодушных» очень высока: 40–41 %.

Сам по себе этот факт указывает на отсутствие влияния самых компетентных и информированных категорий общества. Равнодушие именно тех, кто, по идее, должен был бы выступить в качестве носителей морального и интеллектуального авторитета, чьи мнения могли бы быть критерием оценки исторических суждений, ведет к деморализации зависимых от них в культурном или интеллектуальном плане групп населения. Нельзя сказать, что у представителей этих статусно более высоких групп нет каких-то знаний о прошлом, по крайней мере, о сталинском периоде российской истории. Во всех случаях респонденты из этих категорий более негативно и жестко оценивают роль Сталина, возражая против его «культа». Но они же и более индифферентны к общественной стороне этой проблематики, что не может не сказаться на консервации одобрения Сталина у наименее образованных и самых бедных групп и у пожилых россиян.

Иначе говоря, к началу 2010-х годов уменьшилось число и тех, кто был настроен «антисталински», и тех, кто настроен «просталински». Причем снижение удельного веса противников сталинской системы и самого Сталина было более значительным. Мнения равнодушных (количество ответов «безразлично» и «затрудняюсь с ответом» достигло почти половины[50]) стало доминирующим отношением в обществе. Изменения шли за счет тех, кто прежде негативно относился к этой фигуре и к самой проблеме сталинского или советского режима, но постепенно принял господствующую в официальных кругах двусмысленную позицию и оппортунистическую точку зрения: с одной стороны, злодей, с другой – «эффективный менеджер». Особенно интересной оказалась реакция тех, кто собственно и является главным объектом идеологической обработки: молодежи. Здесь сокращение доли симпатизирующих диктатору было вдвое больше средних показателей (сокращение же негативных оценок меньше, чем в среднем), а рост безразличных был самым большим: с 26 до 59 %.

Но самой податливой нынешней просталинской пропаганде группой оказалась «интеллигенция» – люди с дипломом о высшем образовании, сервильная и государственническая «элита» нашей страны. В этой среде сталинские симпатии выросли с 20 % (в 2001 году) до 29–31 % (в 2006–2012 годах).

Примечательно, что среди тех, кто не пользуется интернетом, мнения о Сталине оказываются более контрастными, поляризованными: здесь и симпатии к нему более выражены и антипатии (как правило, это люди пожилого возраста, сохраняющие представления предшествующих периодов критики и апологетики Сталина, выпадающие из текущих перепалок и дискуссий в социальных сетях).

Еще через 2 года, в марте 2014 года доля позитивно относящихся к Сталину (с восхищением, уважением, симпатией) выросла почти до 40 %, доля «безразличных» осталась практически той же – 30 % (среди молодежи – 39 %), доля негативно относящихся (с неприязнью, со страхом, с ненавистью) снизилась до 18 %.

Такой результат свидетельствует о том, что большинство людей оказывается не в состоянии систематически связать различные представления о сталинском режиме, рационализировать, исходя из каких-либо критериев (моральных, национальных, политических), расхожие или тиражируемые разными авторитетными группами мнения и следствия этих мнений для страны в целом, поскольку за ними стоят мощные коллективные символы и институты. 68 % опрошенных согласны с тем, что «Сталин – жестокий, бесчеловечный тиран, виновный в уничтожении миллионов невинных людей», и сопоставимое количество (50 %) готовы признать, что «какие бы ошибки и пороки ни приписывались Сталину, самое важное, что под его руководством наш народ вышел победителем в Великой Отечественной войне». 58 % полагают, что «политика Сталина (разгром военных кадров, сговор с Гитлером) привела к тому, что страна оказалась неподготовленной к войне», и 56 %, что «только жесткий правитель мог поддержать порядок в государстве в условиях острой классовой борьбы, внешней угрозы». 50 % респондентов готовы признать усилия пиарщиков и соглашаются с тем, что «Сталин – мудрый руководитель, который привел СССР к могуществу и процветанию».

Сама эта кажущаяся алогичной двойственность не случайна. Как показывает анализ данных, одни и те же люди говорят, что «Сталин – тиран, виновный в смерти миллионов людей» и что «только под его руководством СССР превратился в могущественную и процветающую державу; что «политика Сталина привела к разгрому военных кадров и неготовности страны к войне» и что «только под руководством Сталина наш народ вышел победителем в этой войне» (табл. 135.2).

Подобное, многократно повторяющееся в социологических исследованиях массового сознания соединение не просто разных, а «несовместимых» мнений указывает, что это не социологический артефакт или ошибка методики опросов, не «шизофрения массового сознания», каковой его часто готовы считать многие наблюдатели, а действие специфических механизмов «двоемыслия», определяющих тоталитарное и – в меньшей степени – посттоталитарное сознание. Притом что значительная, подавляющая часть российского населения (фактически две трети!) сознает заказной характер реабилитации и выдвижения Сталина как символа советской великой державы, особого резонанса, возмущения или сопротивления такая историческая политика не вызывает, и общество скорее поддается и уступает этому идеологическому давлению.

Большая часть россиян не принимает такого образца жестокого национального правителя, но, не имея достаточных ресурсов для сопротивления государственной точке зрения, закрывается от болезненности самой проблемы признанием собственной моральной несостоятельности, невозможности дать моральную оценку прошлому, уходит в комфортную позицию: «Мы еще не знаем всей правды о Сталине и его действиях». Но глубоко укорененный спрятанный страх, который вызывает та эпоха, и затаенная антипатия к этому персонажу проявляется в откровенном нежелании жить и работать при таком руководителе государства, как Сталин. На этот проективный вопрос абсолютное большинство отвечало «нет» (хотя с течением времени это «большинство» постепенно сокращалось: 74 % в 2008 году, 67 % в 2012 году и 60 % в 2016 году (табл. 137.2). Равным образом, респонденты, в особенности молодые люди, не хотели бы видеть такого человека президентом страны (табл. 137.2–138.2).

Таблица 135.2

В какой мере вы согласны с суждением:

1) «Сталин – мудрый руководитель, который привел СССР к могуществу и процветанию»?

2) «Сталин – жестокий и бесчеловечный тиран, виновный в уничтожении миллионов невинных людей»?

2011 год.

Очень немногие россияне готовы следовать старой идеологической версии КПСС, сложившейся к ХХ съезду: подавать интерпретацию репрессий 1920–1950-х годов как историческую неизбежность в условиях враждебного окружения СССР или следствие острой «классовой борьбы» Сегодня бóльшая часть опрошенных склона расценивать их как политическое преступление, не подлежащее оправданию.

Репрессии и террор. Знание о репрессиях

Память и непреходящий ужас от эпохи сталинского террора, несмотря на все усилия пропаганды, остается доминантой в отношении большинства населения к Сталину. Поэтому смерть Сталина вызывает в общественном мнении преимущественно лишь одну ассоциацию: прекращение террора и массовых репрессий, освобождение из тюрем миллионов невинных людей (об этом заявили 47 % в феврале 2010 года, 55 % в 2013 году, хотя уже в марте 2015 года, под влиянием общего всплеска ностальгических имперских настроений, доля таких ответов опять снизилась до 47 %), о «горе от утраты великого вождя и учителя» вспомнили 18–19 % (в феврале 2013 года – уже 23 %). Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что примерно у четверти населения (главным образом у молодежи) это переломное событие в советской истории не пробуждает никаких чувств и мыслей, поскольку они ничего не знают об этом времени и событиях прошлого страны.

Таблица 136.2

С чем у вас лично связывается смерть Сталина?

N = 1600.

40 % опрошенных признаются, что ничего не знают о причинах, масштабах, смысле и исполнителях сталинского террора. Преимущественно это либо молодые люди, либо, напротив, люди пожилые, чаще всего малообразованные женщины, жители отдаленных сел или малых городов, для которых эта тематика лишена интереса и актуальности. Практически столько же и чуть больше – 44–47 % что-то слышали о Большом терроре, но, как показывают данные опросов, имеют об этих событиях лишь самое смутное и общее представление. Только незначительная в численном отношении часть населения (11–13 % – более образованные, и потому либерально настроенные и ответственные группы общества) не могут не помнить о репрессиях; для них это обстоятельство – важнейший момент их социальной, национальной и политической идентичности.

Таблица 137.2

В последнее время руководители страны все чаще говорят о Сталине как о выдающемся государственном деятеле. Как вы думаете, с чем это связано?

Февраль 2010 года. N = 1600.

Влияние апологетов Сталина к настоящему времени становится все более ощутимым: за последние 10 лет доля россиян, квалифицирующих сталинские репрессии как «преступление, которому нет оправдания», снизилась почти вдвое: с 72 до 39 %. И напротив, выросло с 9 до 26 % число тех, кто готов оправдывать подобную политику соображениями «политической целесообразности». Причем, что важно подчеркнуть, увеличение шло главным образом за счет молодых людей, бездумно принимающих телевизионную апологетику Сталина.

Таблица 138.2

Вы лично хотели бы жить и работать при таком руководителе страны, как Сталин?

N = 1600.

Таблица 139.2

Если бы Сталин был сегодня жив и избирался на пост президента страны, вы бы проголосовали за него?

Таблица 140.2

Знаете ли вы о репрессиях 1937–1938 годов?

Абсолютное большинство россиян не сомневается в том, что Сталин был непосредственно виновен в заключениях в тюрьмы, пытках и смерти миллионов невинных людей (в феврале 2012 года так считало 60 % опрошенных, не согласных с этим утверждением было 21 %; причем категорически «не согласных» из них было всего 4 %).[51]

Попытки сталинистов (высказывавшихся и при советской власти) и коммунистов (уже после краха советской системы) оспорить сам факт или хотя бы масштабы репрессий постоянно наталкиваются на несогласие и сопротивление российского общества. В апреле 1996 года с утверждением, что репрессии и террор – это «выдумка имеющая целью опорочить вождя», были согласны только 16 %, преимущественно малообразованных пожилых людей, членов КПРФ, жителей села или небольших городов; напротив, с ними были не согласны 56 % россиян (28 % не имели своего мнения по этому поводу; число опрошенных в этом исследовании составляло 3150 человек, это была одна из самых больших по объему выборок).

Эффекты наложения друг на друга противоречивых и как бы не согласующихся между собой представлений повторяются и фиксируются независимо от техники опросов или особенностей статистической обработки. Их нельзя объяснить и тем обстоятельством, что респонденты, давая содержательно различные ответы, мысленно ориентируются на разные воображаемые референтные «фигуры» вопрошающих: в одном случае – ответа ждет как бы представитель государства, на которого ложится отсвет величия, приоритетности важных государственных интересов, носитель коллективных символов и представлений, в другом – носитель «обыденного здравого смысла» и морали, ценностей и интересов общества, частного человека, оценивающего актуальные и исторические события со своей точки зрения. Эти семантические плоскости взаимодействия респондента и авторитетных инстанций, представленных интервьюером в ситуации опроса, можно разводить лишь теоретически, концептуально; в сознании и отдельного человека, и тем более в массовом сознании они смешаны, переплетаются, а главное – дополняют друг друга. (Собственно, на достижение такого результата и нацелена пропаганда.)

Амбивалентность массовых установок функциональна, она указывает на неразрывность сочетания национального величия с насилием, образующих характерную травматическую структуру национального сознания, особенность русской идентичности, ее коллективных мифов и символов. Одно не может быть выражено без другого[52]. В русской культуре закрепилась идея, что без жертв и крови, через утрату, через вынужденное принятие необходимости жертв значения высокого («по-настоящему» ценного, подлинного, важного) не могут быть артикулированы; в противном случае – это превращается в лицемерие, ходульные клише, словоблудие начальства или политическую риторику и пр. Такие шаблоны культуры отчасти обусловлены поверхностным, магическим или народным, «языческим» христианством («пострадать надо»), но отчасти они идут из совершенно другого источника: исторической практики утверждения коллективных символов и ценностей исключительно через государственное насилие (см. щедринское: «войны за просвещение»), принуждение, репрессии и властный контроль, ставшие привычными особенностями массовой социализации и образования. Поскольку государство здесь никогда не являлось инстанцией общих интересов, интересов общества (ни в царское, ни в советское, ни в постсоветское время), то выполнение социальных функций, все равно в какой сфере (от воинской повинности – священной обязанности и долга гражданина до контроля над моралью и культурой), не мыслимо без соответствующей доли принуждения (фальшивым синонимом которой выступают формулы «модернизация сверху» или «нам нужна одна победа, мы за ценой не постоим», особенно если это жертвы, приносимые обычными гражданами, а не властями предержащими). Соединения насилия и коллективных символов образует то, что называется «фасцинацией зла», обаянием или притягательностью государственной истории, величия империи или сакрализацией державной власти[53]. Значимость подобных структур коллективного сознания объясняет слабость потенциала гражданской солидарности (девальвации частных интересов, их стерилизацию ввиду «величия» национального целого, монопольно представляемого властями), что парализует возможности политических изменений в России.

Таблица 141.2

С каким из следующих мнений по поводу этих репрессий вы бы скорее согласились?

N = 1600.

Рис. 18.2. С каким из следующих мнений по поводу этих репрессий вы бы скорее согласились?

На вопрос (август 2009 года): «Как вы считаете, на ком прежде всего лежит ответственность за репрессии и потери нашей страны в 30-х – начале 50-х годов ХХ века?», – 19 % ответили на Сталине и ровно столько же – «на государственной системе», но относительное большинство (41 %) не склонно разделять эти понятия и ответственность, объединяя Сталина и государство в одно целое (6 % считали виновными «врагов нашей страны» или называли еще какие-то другие причины, 15 % затруднились с ответом). Такая картина массовых воззрений соответствует персоналистскому представлению об истории и социальной организации авторитарного социума, подтверждая вывод о слабой дифференциации социальной системы в новейшей России.

Явный эффект пропаганды Сталина («расползание» на поверхности массового сознания этого пропагандистского пятна) сопровождается эрозией самого сталинского мифа о всемогущем диктаторе. Большая часть россиян не принимает такой модели национального правителя, но, не имея достаточных ресурсов для сопротивления государственной точке зрения, закрывается от болезненности самой проблемы собственной моральной несостоятельностью, невозможностью собственной моральной оценки прошлого: «Мы еще не знаем всей правды о Сталине и его действиях»; ее выбирают абсолютное большинство опрошенных – 68 %; к ним следует добавить еще 19 % «затруднившихся с ответом», итого – 87 %. Иначе говоря, это практически всеобщая реакция на травму национального сознания[54].

Однако внутреннее сопротивление консервативной части российского общества рационализации прошлого и пересмотру природы советской системы и роли Сталина сказывается в том, что уже в первые годы после распада СССР и попыток привлечь к суду КПСС стало заметным стремление прекратить или ограничить политику десталинизации. Наиболее часто эти заявления обосновывались требованиями «перестать очернять наше прошлое», а также упреками критиков в том, что они преувеличивают характер массовых репрессий. Но все эти усилия и старания не приносили результата, на достижение которого были направлены. Так, на вопрос: «Согласны ли вы с тем, что “масштабы репрессий во времена Сталина сильно преувеличены”?», утвердительно отвечали около трети всех опрошенных (точнее – 29–33 %), не соглашались с этим суждением – от 49 до 43 % (18 и 28 % затруднились ответить, март и июль 1996 года).

Защитники Сталина и сталинского социализма настаивали на том, что репрессии были вынужденным средством борьбы с внутренними классовыми врагами. Но такого рода доводы не встречали особого понимания, поскольку, так или иначе, наталкивались на подавленный, но не исчезнувший опыт повседневной жизни при Сталине и память о пострадавших членах семей респондентов или их знакомых, близких или коллег по работе.

Основная масса россиян воспринимает репрессии (опрос 2007 года, но подобные мнения очень устойчивы) как скорее иррациональный и трагический процесс, смысла которого люди не понимают, поскольку репрессии (в сознании большинства) не имели целевого характера, они проводились «против всего народа нашей страны» (табл. 142.2). Если к этой категории респондентов добавить тех, кто затруднился ответить на соответствующий вопрос, то мы получим в сумме 69 % (доминирующее большинство) тех, кто не понимает самой сути этой политики. Иными словами, только четверть россиян пытались дать им какое-то объяснение, указывая на характер самоуничтожающей борьбы в высшем эшелоне власти или веря, что Сталин боролся с действительными, а не с выдуманными врагами народа (таких 10–11 %).

Но важно также подчеркнуть, что лишь 8 % опрошенных решительно отвергают сам тезис о массовых репрессиях при Сталине.

Таблица 142.2

С какими из следующих мнений по поводу сталинских репрессий вы бы скорее всего согласились?

Июнь 2007 года.

Полностью отрицать сам факт сталинских репрессий мешает неформализованное и неосмысленное знание, передаваемое по личностным, семейным каналам. От 20 до 30 % опрошенных помнят или говорят в ситуации социологического опроса, что в их семье в прошлом были жертвы репрессий (табл. 143.2).

Таблица 143.2

Пострадал ли кто-нибудь из членов вашей семьи от репрессий …

А) накануне или после Великой Отечественной войны?

Б) в годы раскулачивания и коллективизации?

N = 1600.

Очень немногие россияне готовы следовать старой идеологической версии КПСС, сложившейся к ХХ съезду и подававшей репрессии 1920–1950-х годов как историческую неизбежность в условиях враждебного окружения СССР или как следствие остроты «классовой борьбы». Сегодня бóльшая часть опрошенных склона расценивать их как политическое преступление, не подлежащее оправданию.

Мнения основной массы россиян о направленности и социальном характер террора сводятся к отрицанию избирательного характера репрессий, к тому, что объектом произвола были определенные группы общества: партийная элита или наиболее образованные люди, «бывшие», «враждебно настроенные к советской власти», «кулаки», «вредители» и т. п. Абсолютное большинство настаивало и настаивает на том, что жертвой преследований, доноса или навета завистников могли стать люди из самых разных социальных групп и слоев («все без разбора»). Другими словами, для основной массы населения неясен смысл террора, сама суть социального механизма массовых репрессий при тоталитарных режимах. Примечательно, что значительная часть предположений о мотивах репрессий сводится к «злой воле» их инициаторов: преследования касаются «наиболее авторитетных людей» (25 %), «наиболее преданных сторонников советской власти» (6–8 %).

Таблица 144.2

Кто, на ваш взгляд, в основном подвергался репрессиям в 1937–1938 годах?

Социологические опросы общественного мнения, разумеется, не являются адекватным отражением исторических событий или инструментом воспроизведения коллективной памяти, поскольку на характер получаемых данных сильнейшим образом влияет не только контекст актуальных событий, но и интенсивность пропаганды или деятельность репродуктивных институтов, СМИ и т. п. Однако сам способ получения эмпирической информации, в зависимости от целей и степени детализированности вопросов анкеты, может зацепить и «поднять» те слои «спящего» массового сознания, которые в обыденной жизни большинства населения не имеют значения и не затрагиваются, актуализировать их. Более полным знанием и осознанием значимости тех или иных фактов обладают лишь отдельные группы политически, идеологически ангажированных людей, чье социальное положение связано с воспроизводством, рационализацией, осмыслением социального опыта и исторического прошлого. Поэтому данные социологических опросов, с одной стороны, могут дать неожиданно более глубокое и детализированное понимание обществом событий прошлого, а с другой – продемонстрировать столь же неожиданные для историка «провалы» информированности и знаний. Так, например, более направленная постановка вопроса: «Кто был жертвой сталинских репрессий?», с указанием на различные статьи, по которым люди подвергались расправе, дает гораздо более полную картину коллективного знания о том времени, чем можно было бы предположить, исходя из других, в том числе вышеприведенных опросов (табл. 145.2.1–145.2.2).

Основная масса опрошенных (71 %) склонна зачислять всех, кто попал под каток сталинских репрессий, в разряд «политических», не отделяя осужденных по уголовным, «бытовым» статьям от тех, кого преследовали по идеологическим или социально-политическим мотивам. Но удивительно, что и очень значительная часть респондентов в состоянии указать в качестве жертв террора военнопленных, спецпереселенцев, раскулаченных, опоздавших на работу или членов семей репрессированных, давая тем самым повод считать, что скрытое, редко артикулируемое знание населения о мотивах и направленности сталинских репрессий распространено гораздо шире, чем это могло казаться.

В определенном плане можно было бы рассматривать приведенные цифры распределения ответов как показатели уровня исторического знания населения о структуре террора. Но этому противоречит результаты другого диагностического вопроса, цель которого представить более конкретно характер знаний о масштабах репрессий в 1930-е годы. И здесь социологические данные демонстрируют удивительную вещь: респонденты склонны уменьшать численность жертв террора. Половина опрошенных (48–53 %) называет число репрессированных менее 1 млн человек (табл. 146.2), что явно расходится с данными профессиональных историков и «Мемориала». (При этом в среднем не менее 20 % опрошенных затрудняются или отказываются ответить на такой вопрос.) Объяснения этому обстоятельству вряд ли можно свести лишь к неинформированности населения, незнанию данных, публикуемых историками (которые очень существенно различаются в зависимости от позиции, занимаемой в дискуссиях о советской системе и Сталине), но хороших или убедительных оснований для интерпретаций этого у меня нет.

Таблица 145.2.1

Кого, как вы считает, следует относить к жертвам сталинских репрессий?

N = 1600.

Таблица 145.2.2

Несколько в измененной форме вопроса:

N = 1600.

Таблица 146.2

Как вы думаете, сколько людей в СССР попало под репрессии в 1937–1938 годах?

N = 1600.

Знание конкретных данных о масштабах репрессий предполагает наличие более целенаправленного и выраженного интереса к событиям тех лет и желание разобраться в природе советского тоталитаризма (чего в массовом сознании явно нет).

Объяснение этому расхождению может заключаться в том, что в массовом сознании присутствует понимание тотальности или безадресности террора как выражения его иррационального характера. Из-за невозможности назвать виновников репрессий и террора (то есть обозначить саму природу советского тоталитаризма), табуированности этой проблематики возникает «слепое» или «белое пятно» в системе объяснения причин и функций террора, вследствие чего само массовое представление об истории или его отражение в произведения массовой культуры приобретают бессубъектный характер. Другими словами, в телесериалах или кинофильмах, в которых речь идет о 1930–1950-х годах и где показываются сцены ареста или допросов невинных обычных людей, картина террора представлена как действие некой необъяснимой, но непреодолимой социальной силы («государства как машины», поведения каких-то злых людей в военной форме), но нет даже намека на объяснения социального механизма и смысла террора, его институционального значения[55]. Отсутствие понимания причин и логики этого социального процесса ведет к невозможности возложить ответственность за проводимую политику на конкретных лиц или институты. Максимум того, что может произвести само общественное мнение, – признать тотальность репрессий, соединяя разные факторы в нечто, не подлежащее анализу и разделению ответственности (табл. 147).

Таблица 147.2

Как вы считаете, на ком прежде всего лежит ответственность за эти репрессии и потери нашей страны в 1930-е – начале 1950-х годов?

Август 2009 года. N = 1600.

Поэтому наиболее часто приводимая причина исполнителей террора – страх, принуждение к исполнению чужой воли, приказаний сверху, частных интриг и интересов, то есть «закольцовывание», тавтология объяснения террора.

Таблица 148.2

Как вы думаете, исходя из каких побуждений действовали организаторы и исполнители этих репрессий?

N=1600. Опрашиваемые могли дать несколько ответов, поэтому сумма больше 100 %.

По мере нарастания государственного давления на общественное мнение и неявной политики ресоветизации, а значит, и возвеличивания Сталина, ставшего особенно ощутимым после 2007–2008 года, уменьшается число тех, кто ранее считал, что жертвы, принесенные нашим народом ради «сталинской модернизации» и строительства общества-государства нового типа не могут ничем быть оправданы.

В анкете 2017 года задавался, кроме того, еще один вопрос, близкий по смыслу, а именно: «Как вы думаете, оправданы ли те лишения, которые приходилось нести советскому народу в сталинскую эпоху, теми целями и результатами, которые были достигнуты в кратчайший срок?». Его цель заключалась в том, чтобы уточнить понятие «жертвы», которое могло пониматься респондентом не только в смысле «гибели людей», и отделить его от понятия «лишения» (материальные невзгоды, голод, стеснения, бедность, все, что сопровождало сталинскую индустриализацию). Результаты не слишком сильно отличались от прежних: «определенно да» – 8 %, «да, в какой-то степени» – 32 %, «нет, их ничем нельзя оправдать» – 43 %, и 17 % затруднились ответить, но все же заметно некоторое повышение готовности согласиться с советскими установками «самоотверженности» и готовности к оправданию самопожертвования ради коллективных целей (сумма оправдывающих ответов – 40 %!).

Таблица 149.2

Как вы думаете, оправданы ли жертвы, которые понес советский народ в сталинскую эпоху, великими целями и результатами, которые были достигнуты в кратчайший срок?

N = 1600. В % к числу опрошенных.

Готовность признать Сталина «государственным преступником» за последние годы слабеет с каждым замером: в августе 2009 года тех, кто так считает, было 38 %, в феврале 2010 года – 32 %, в марте 2015 года – уже только 25 % («полностью согласны с таким обвинением» лишь 9 % опрошенных). Отказывались от подобного «приговора» Сталину в 2009 году 44 % опрошенных, в 2010 году – 50 %, в 2015 году – уже 57 % (но «категорически не согласны с такой постановкой вопроса» лишь 13–17 %); остальные не имеют на это счет собственного мнения и затрудняются сказать что-либо определенное по этому поводу).

Большинство (56 %) склонялось к тому, что заслуг у Сталина все же больше, чем «недостатков» (упорных антисталинистов лишь 28 %). Такое раздвоенное, но не шизофреническое состояние массового сознания связано с тем, что после явного признания самого факта ответственности Сталина за террор и репрессии против невинных людей должно было бы последовать признание его государственным преступником, так как в свое время было сделано в отношении руководителей нацистской Германии. Но это однозначно предполагало бы признание преступным всего советского государства, на что коллективное сознание России пойти не могло (и не сможет в обозримом времени), поскольку это разрушило бы всю национальную идентичность. И точно так же общественное мнение не готово сводить причины репрессий к параноидальным психологическим характеристикам личности Сталина, поскольку признать его маньяком и садистом, душевнобольным человеком означает отказать ему в «государственной мудрости» и величии. Поэтому массовое сознание неявно склоняется к признанию системного характера репрессивного режима (в сумме эти мотивы и причины террора называют 60 % опрошенных), но открыто сказать или даже признаться в этом себе люди не могут. Ответственность за репрессии абсолютное большинство возлагает и на Сталина, и на государственную систему (а это означает отсутствие ясной определенности в понимании этих событий и процессов). Путанность этого сознания – принципиально важная вещь, позволяющая избежать крайних выводов и тем самым приспособиться к потенциальному государственному давлению. Поэтому, с одной стороны, «у Сталина заслуг больше, чем недостатков», с другой – «репрессиям нет и не может быть оправдания».

Рис. 19.2. Как вы думаете, оправданы ли жертвы, которые понес советский народ в сталинскую эпоху, великими целями и результатами, которые были достигнуты в кратчайший срок?

Таблица 150.2

Учитывая масштаб репрессий в сталинскую эпоху, насильственное переселение (высылку) нескольких народов, согласны ли вы, что руководителя страны Сталина следует считать государственным преступником?

N = 1600. В % к числу опрошенных.

Таблица 151.2

Как вы считаете, те, кто стоит сейчас у власти в России…

N = 1600.

Такое состояние двусмысленности и неопределенности моральных и политических оценок советской истории проистекает не только из явной незначимости или даже отсутствия в публичном пространстве авторитетных деятелей науки и культуры, но и из довольно пассивной или лицемерной позиции властей: так ее понимает значительная часть российского общества – не менее 40 % и еще почти четверть опрошенных затрудняется ее определить или не знает, в чем она заключается.

Сопротивление рационализации истории

Уже в 1990 году 62 % опрошенных заявляли, что пресса, телевидение уделяют «критике сталинизма» и «разоблачению преступлений Сталина» слишком много внимания, что им эта проблематика надоела[56]. В СМИ и выступлениях политиков отчетливо звучало: хватит очернять наше славное прошлое! И, по существу, эти мотивы никуда не уходили, оставаясь действенными инструментами дискредитации сторонников реформ и либералов. В феврале 2011 года группа правозащитников и политологов обратилась к президенту Медведеву с предложением провести широкую компанию «десталинизации», без которой провозглашенная Медведевым «модернизация России» и «становление правового государства» не могут быть осуществлены. С такими же идеями выступали и некоторые оппозиционные демократические партии. Эти инициативы вызвали яростное сопротивление как идеологов «партии власти» («Единой России»), так и коммунистов и националистов. В условиях начавшейся в России предвыборной президентской компании политическая программа такого рода воспринималась как последняя возможность радикального изменения государственной политики, то есть не просто как отход от путинского курса на «стабильность», а как возвращение к реформам и планам демократического транзита, которые не были завершены в 1990-е годы правительством Ельцина. Программа правозащитников была воспринята идеологической обслугой режима как провокация, нацеленная «на разъединение и развал общества», навязывание представлений о том, что «вся Россия – это большая Катынь», на раскол правящего класса и его партии «Единая Россия»[57]. Особенно резко против этой программы выступали коммунисты. Как писал один из историков, преподаватель философии, сторонник КПРФ, М. Ломаков: «сталинское правление учитывало менталитет русского народа, а власть либералов отторгается как чужеродная ткань». Называя медведевскую «модернизацию» «утопией», он утверждал, что «на фоне того, что произошло за последние 20 лет, советское время, прежде всего сталинская эпоха, выглядит если не идеальным, то романтическим временем, временем трудовых и боевых свершений. А символ этого времени – Иосиф Сталин». Как и многие другие публицисты и кремлевские политологи, он утверждал, что «либералы хотят уничтожить Сталина потому, что понимают, что сегодня перед лицом угрозы полного подчинения Западу в стране есть социальный запрос на личность, подобную Сталину»[58].

Этот мотив опасности, исходящей от Запада, навязывающего России «демократию», для того чтобы «превратить ее в свою сырьевую колонию», повторяется и действующими политиками, и пропагандой. Значительной части российского населения он кажется убедительным, поскольку он соответствует идеологическим стереотипам времен холодной войны, духу закрытого общества, сохраняющемуся и по настоящее время, хотя и в ослабленном виде. Такой ход снижает значимость всех обвинений в адрес Сталина, «обезвреживает» критику Сталина, идущую еще от доклада Хрущева на ХХ съезда КПСС. Самая простая тактика этого роде – дисквалифицировать либо сами обвинения, либо обвиняющих. Но успешно она действует лишь на незначительные по масштабу группы убежденных сталинистов, в основном – пенсионеров, как правило, бывших партийных активистов или бюрократов.

Цепочка аргументов противников рационализации тоталитарного прошлого сводится к следующему: критика Сталина, исходящая из лагеря либералов и демократов, строится на отождествлении коммунизма, советской режима и нацизма, а это ведет к умалению величия Победы советского народа во Второй мировой войне и оскорблению памяти павших на этой войне, священной для выживших и последующих поколений. Этот мотив очень существенный для сохранения национальной идентичности современной России. Такой демагогический ход (подмена сходства или общности двух режимов обвинениями в оскорблении ветеранов и кощунстве по отношению к национальным символам) возможен только при понимании того, что не уходящая, но и неразвернутая память о коллективном насилии составляет важнейший бэкграунд массового сознания, что национальная гордость и травма сталинизма образуют неразрывное единство и язык для идеологии национального самоутверждения («комплекс жертвы»).

Таблица 152.2

Как, по вашему мнению, относятся к Сталину большинство людей в странах Запада? А в бывших социалистических странах?

Март 2010 года. N = 1600. Ранжировано по «Западу».

Данные массовых опросов не показывают такой же истерической реакции на этот тезис, как у консервативных идеологов. На вопрос (август 2009 года, N = 1600): «Можно ли, по вашему мнению, говорить про общие черты в тех государственных системах, которые построили в 30-е годы ХХ века Сталин в Советском Союзе и Гитлер в Германии?» 11 % ответили, что «конечно, в них есть много общего», еще 32 % согласились с тем, что «да, в них есть отдельные общие черты», 19 % не нашли ничего общего между этими режимами, и лишь 22 % категорически возражали против подобного сопоставления: «сравнивать СССР и нацистскую Германию, Сталина и Гитлера совершенно недопустимо» (16 % затруднились с ответом). Другими словами, готова к символической и психологической защите сверхценного персонажа, разгрузке его от ответственности относительно небольшая часть российского общества. Но «проективные вопросы» (перенос собственных, но подавляемых и цензурируемых представлений на людей других стран, которые «свободны» от страха и конформизма), выдают довольно жесткие оценки Сталина и слабую готовность его защищать.

Можно сказать, что российское общество не просто отказывается от осмысления своего советского прошлого (я не беру в расчет незначительную группу ведущих профессиональных академических историков или сотрудников «Мемориала», поскольку и первые и вторые лишены доступа к СМИ, то есть отрезаны от возможности массового просвещения и представления результатов своей работы), но и последовательно вытесняет из своего сознания травматический опыт террора. По существу, мы сегодня имеем разделение общества примерно на две сопоставимые фракции, одна из которых считает, что «нужно активно обсуждать то, что случилось в те годы, не забывать свою историю» (таких 42–49 %), а другая полагает, что «лучше говорить об этих репрессиях поменьше, не нужно ворошить прошлое» (37–42 %); если к ним добавить тех, кто не имеет своего мнения на этот счет и ничего не может сказать определенного, фактически примыкающих к тем, кто хотел бы «счастливого забвения», то мы получим несомненное большинство в 52–57 %, оказывающие давление на остальных (табл. 153.2).

Речь идет не только о неготовности преобладающей части общества обсуждать трагические страницы национальной истории, но и о страхе, диффузной боязни, что подобная рационализация прошлого может вызвать неудовольствие властей и, соответственно, неприятности для тех, кто ведет такие разговоры. В первую очередь такие установки выражаются в том, что общественное мнение (68 % в 2007 году, 75 % – в 2008-м и 64 % в 2012-м) состоит в том, что «не имеет смысла сейчас искать виновных в репрессиях тех лет» (с ними не согласны, соответственно, 18 %, 10 % и 21 %, остальные затруднились дать какой-то определенных ответ из-за отсутствия мнения и знаний об этом предмете).

Таблица 153.2

Как вы полагаете …

N = 1600.

Таблица 154.2

Следует ли принести покаяние за репрессии тех лет, и если да, то кто должен принести это покаяние?

N = 1600.

Таблица 155.2

Как вы думаете, кому нужно, чтобы жила память об этих репрессиях?

Август 2007 года. N = 1600. Ответы ранжированы.

Таблица 156.2

Как вы считаете, организаторов и исполнителей этих репрессий сейчас следует:

N = 1600.

Модная в годы перестройки тема «покаяния» (морального признания вины за преступления государства и общества в годы сталинского правления) также не вызывает сегодня особого интереса и внимания. Большая часть тех, кто настаивал бы на «покаянии», ожидает их от оставшихся в живых «исполнителей» или их «начальников», не распространяя ответственность на другие группы и институты. Во всяком случае, чувство вины или угнетающей ответственности за прошлое не распространяется на все общество («народ»). Это значит, что никакого давления общественного мнения на необходимость дать правовую оценку государственной политики в прошлом нет и не может быть. В этом ситуация радикально отличается от положения дел в других странах, где историческое осмысление завершилось не только актами политического признания государственной ответственности за национальное прошлое, но и стало принципом, положенным в основу нового конституционного порядка.

Таблица 157.2

Вы бы лично поддержали бы или нет…

Май 2011 года. N = 1600. В % к числу опрошенных.

Десталинизация и ее возможности

Для абсолютного большинства россиян не возникает каких-либо затруднений, когда их спрашивают: нужна ли «программа десталинизации» или нет? Все без исключения пункты этой программы признаются российским обществом необходимыми, а сама программа как давно назревшая.

В опросе, проведенном в апреле 2017 года, 52 % респондентов считали необходимым полностью рассекретить архивы, содержащие материалы о репрессиях; но 32 % полагали, что нужно допускать к ним или к такого рода материалам только родственников репрессированных и то при условии, что это не нанесет ущерба государственным интересам (16 % затруднились с ответом).

Памятники Сталину или жертвам репрессий?

46 % россиян поддерживают установку памятников жертвам политических репрессий, причем это относится не только к сталинским репрессиям, но и к монументам или мемориалам погибшим на протяжении всего советского времени. Люди, так отвечающие на вопросы социологов, объясняют свою позицию тем, что «это восстановление справедливости по отношению к жертвам, будет служить предостережением от их повторения». Но 19 % не поддерживают инициативы подобного рода, поскольку, как они считают, такие действия «ведут к расколу в обществе и очернению прошлого нашей страны». 34 % заявляют, что эти проблемы их не интересует, что у них нет своего мнения на этот счет (июль 2015 года).

Таблица 158.2

Как бы вы отнеслись к тому, чтобы к юбилею победы был установлен памятник Сталину?

N = 1600.

Значительная часть россиян не хочет ни возвращения культа Сталина, ни даже его частичной реабилитации. Они против восстановления его памятников, снесенных при Хрущеве, и тем более против установки новых монументов в его честь, которые предлагали возвести некоторые депутаты Госдумы к 65-летию и 70-летию Победы над Германией. Аналогичное распределение мнений зафиксировано и в октябрьском опросе 2012 года: за установление в центре Москвы монумента Сталину высказались 23 % опрошенных россиян, против – 56 %; остальные затруднились с ответом или не имеют на этот счет собственного мнения.

Таблица 159.2

В последнее время в некоторых городах России собираются устанавливать памятники Сталину. Как вы к этому относитесь?

N = 1600.

Таблица 160.2

Но надо заметить, иммунитет против ресталинизации (если рассматривать протест против восстановления памятников Сталину как индикатор этих изменений) слабеет: в 2015 году на фоне патриотической эйфории соотношение сторонников и противников этой политики изменилось с точностью до наоборот (табл. 160.2), а удельный вес «равнодушных», индифферентных или не имеющих собственного мнения остается неизменным (28–30 %). Опрос августа 2017 года с аналогичными вопросами показал не столько рост просталинских ответов (с 36 до 38 %), сколько резкое снижение числа противников восстановления памятников диктатору – с 53 до 38 % (табл. 159.2).

Стоит заметить, однако, что давление организованных средств пропаганды на коллективные представления (фактор «оппортунизма общественного мнения») оказывается столь сильным, что ему подчиняется даже такая, казалось бы, несомненная вещь, как «семейная память» (в том числе – и о репрессированных членах семьи в прошлом). Сопоставление мнений тех, кто в ответах заявил, что у них в семье были репрессированные, и тех, кто сказал «не было», показывает общую структуру представлений, и хотя реакции «помнящих о пострадавших» более выражены, они не отличаются принципиально от реакций основной массы опрошенных. Среди них, хоть и в меньшем количестве, также находятся носители тех же сталинских мифов и стереотипов, что и среди непомнящих или потомков советских граждан, не затронутых репрессиями.

54–59 % на протяжении десятилетия (2001–2010) совершенно недвусмысленно высказывались против возвращения Волгограду старого названия «Сталинград», несмотря на весь героический ореол Сталинградского сражения. За переименование Волгограда выступали 18 %, против – 60 % (22 % затруднились ответить).

За последние годы согласие в понимании общих черт двух этих тоталитарных режимов заметно ослабло (число респондентов, согласных с этим подходом, уменьшилось с 43 до 27 %, и напротив, возросло количество тех, кто отрицает саму сущность советского тоталитаризма, причем особенно резко выросла доля тех, кто запрещает проводить подобные сравнения по идеологическим причинам). Было бы неправильным обвинять в этом только декларируемую институтами власти «борьбу с фальсификациями истории», цензуру в СМИ и в школе, глорификацию Победы и мифологизацию войны и роли Сталина в ней и прочие обстоятельства реверсивного развития России. Важно понимать, как писал Левада, не только то, что «нам “позволяют” видеть, но и то, на что мы согласны закрывать глаза – ради собственного спокойствия и ради сохранности привычных символических структур»[59].

Таблица 161.2

Вы были бы за или против того, чтобы городу Волгограду было возвращено имя «Сталинград»?

N = 1600.

Выводы

Неспособность дать моральную и политическую оценку деятельности и самой личности Сталина связана с отсутствием авторитетных в обществе позиций в отношении прошлого. При сохранении в коллективной памяти ужаса и неприятия террора 1930–1950-х годов, массовое сознание не в состоянии сопротивляться тихой политике апологии Сталина. В последние годы заметен значительный рост привлекательности и значимости диктатора, выступающего в качестве одного из персоналистских символов великой державы, победы советского народа в Отечественной войне.

Проблема преодоления сталинского мифа заключается не в том, что люди не знают о преступлениях Сталина, а в том, что они не считают преступной саму советскую систему. Нежелание, даже внутреннее сопротивление самой идее сочувствия, идентификации с жертвами государственного террора, родственное массовому нежеланию участвовать в политике, а тем более – отвечать за действия властей или противостоять им, является источником коллективного имморализма. В российском обществе сегодня нет признаваемых всеми моральных и интеллектуальных лидеров, способных поставить ему такой диагноз. Население само по себе не в состоянии рационализировать и осмыслить как прошлое страны, так и природу нынешнего, становящегося постепенно все более коррумпированным и репрессивным режима. Поэтому единственной реакцией на фрустрацию знания о сталинских репрессиях оказывается общественная прострация и желание обо всем этом «забыть». Собственно, именно этот результат и был целью путинской технологии господства: отсутствие моральной ясности и массовая апатия, ставшие основой авторитарного режима.

Таблица 162.2

Можно ли, по вашему мнению, говорить про общие черты в тех государственных системах, которые построили в 1930-е годы прошлого века Сталин в Советском Союзе и Гитлер в Германии?

Постепенный рост признания Сталина в качестве великого национального деятеля не означает восстановления его «культа», преклонения перед «харизматическим» вождем, характерного для всех тоталитарных режимов. Миф о Сталине существует за счет непреодолимого комплекса национальной (коллективной) неполноценности, инфантильной неспособности к ответственности и потребности в примитивной, подростковой гордости демонстрацией силы. Забывая о цене сталинского времени, россияне пытаются удержать символы национальной славы, когда реальных причин для этого уже нет.

Постскриптум 2021 года

В мае 2021 года на вопрос: «Как вы лично относитесь с Сталину?», ответы распределились следующим образом: «с восхищением» – 5 %, «с уважением» – 45 %, «с симпатией» – 10 %, «безразлично» – 28 %, «с неприязнью» – 5 %, «со страхом, с отвращением, ненавистью» – 6 %, затруднились ответить – 2 %. «Как бы вы отнеслись к тому, чтобы к очередной годовщине победы был установлен памятник Сталину?», 48 % —положительно, 29 % – безразлично, 20 % – отрицательно. «Поддерживаете ли вы создание музейного комплекса, посвященного Иосифу Сталину, о планах строительства которого недавно было объявлено?» – 60 % поддерживают, 31 % не поддерживают, 9 % затруднились с ответом.

Парадоксы социальной структуры в России[60]

Социальная стратификация постсоветской России остается одной из самых спорных предметных сфер в отечественной социологии, несмотря даже на появление в последнее десятилетие значительных исследований по этой тематике. Как правило, в фокусе внимания российских социологов оказывались две задачи, продиктованные интересом государственных заказчиков социологических исследований: определение параметров бедности населения (и возможностей ее сокращения; или иначе – проблемы «социального неравенства») и перспективы формирования и развития «среднего класса». В обоих случаях интенции исследовательской работы и, соответственно, внутренние установки при интерпретации материала оказывались (пусть и непрямым образом) заданными соображениями обеспечения эффективности социальной политики государства и стабильности системы власти[61].

Для моделей социальной структуры, которые социологи строили на базе государственной статистики или своих собственных эмпирических исследований (массовых опросов населения), обычно использовались международные, то есть признанные социологическим сообществом принципы классификации или методики социальной таксономии населения, включающие такие операциональные признаки, как доход, образование, характер занятости и профессиональной деятельности респондента, стандарты потребления, причисление себя или своей семьи к определенному классу или социальной страте, а также (но реже) – социально-культурные ресурсы, аспирации и т. п. Результатом такой широкой коллективной работы[62] можно считать получение устойчивых распределений данных по нескольким шкалам или социальным категориям населения (чаще всего по пяти– или десятичленной классификации) и согласованная их интерпретация[63]. В рамках тех задач, которые ставили перед собой эти исследователи, они в полной мере реализовали намеченные цели. Я не встречал ни в профессиональной среде, ни в публицистике каких-либо попыток критики этих работ или желания оспорить полученные результаты, выражения сомнения в их достоверности или адекватности интерпретации.

Исследования, проводимые специалистами «Левада-Центра» (до 2003 года – ВЦИОМ) с 1989 года на широкой и регулярно замеряемой базе массовых опросов (в режиме систематического мониторинга с марта 1993 года), дают близкие распределения, если взяты аналогичные операциональные и классификационные признаки[64], что позволяет говорить, если не об «объективности» или адекватности производимых описаний, то, по крайней мере, – о сходимости получаемых данных.

Вместе с тем сам факт идентичности результатов не дает поводов для успокоения, поскольку при этом не снимаются концептуальные противоречия и затруднения, всплывающие всякий раз, когда дело касается теоретической интерпретации получаемых эмпирических данных. Диапазон качественных характеристик российского общества и его социальной структуры простирается от определения «нормальная страна» из группы «развивающихся стран» (Д. Трейcман, А. Шлейфер) до «неофеодализма», «этакратии», «квазисословного общества» (В. Шляпентох, С. Кордонский, О. Шкаратан и др.). Установившийся консенсус относительно практики эмпирических исследований социальной стратификации живет своей жизнью, независимо от существующего параллельно ему, но столь же явного разброса взглядов на природу российского общества и его социальной структуры. Особых дискуссий в российской социологии по этим вопросам не возникало, поскольку (как мне представляется) разномыслие в большой степени обусловлено не теоретическими расхождениями социологов, а ценностно-идеологическими или даже политическими интересами, не могущими по ряду причин быть артикулированными в этой среде[65].

Получаемый эмпирический материал в исследованиях социальной стратификации внутренне организован в соответствии с западными теориями стратификации, опирающимися на представления об универсальности процессов модернизации. Сами по себе эти представления (возможности демократического или рыночного транзита стран– членов бывшего соцлагеря) не проблематизированы (как и соображения успешности или эффективности упомянутой выше социальной политики), они заданы, то есть положены в основу соответствующих исследовательских программ и разработок, приняты как безусловные телеологические посылки социологической парадигмы постсоветской социологии. Поэтому никого не смущает то обстоятельство, что исследования, построенные на фиксации дистанции между странами догоняющей модернизации и теми, кто уже завершил переходные процессы трансформации, дают «отклонения» от «нормативных» схем и шаблонов, поскольку это предполагается уже в самом начале реализации подобных проектов. Но такая установка позволяет «забыть» или не принимать во внимание особенности социальной структуры (инерцию прошлого) «проблемных» стран, хотя как раз именно эти моменты выдвигаются на первый план теми, кто стремится дать «историческую» оценку и выстроить перспективу российской или постсоветской социальной структуры. Однако последние не слишком озабочены вопросами согласования с данными эмпирических исследований социальной структуры.

Моя задача – привлечь внимание социологов к темным зонам исследований и, если получится, начать обсуждение этих вопросов.

Суть проблемы можно свести к следующему: смысл исследований стратификации, начиная с К. Маркса заключается в эвристически сильной посылке (и, кажется, подтверждавшейся ранними эмпирическими исследованиями в развитых или успешно модернизирующихся странах), а именно: социальное положение индивида (в группе или в обществе в целом) в значительной мере определяет характер социальных интересов актора, детерминируя его активность – мотивацию действий, поддержание своей идентичности, ответственность перед другими членами группы, а значит, готовность к участию в политике (борьбе за свои интересы) или в деятельности гражданского общества. Такая постановка вопроса была вполне оправданной для фазы интенсивных социальных изменений традиционно-сословной структуры европейского общества, ломки системы закрытого общества и выхода на сцену социальных групп с четко означенными групповыми и корпоративными интересами (и материальными, и идеальными: утверждения своего мировоззрения, престижа, авторитета, культуры, идеологии и т. п.), определяющими политические стратегии и реальные конфликты в обществе[66].

Однако в нашем случае «объективистские» таксономии (принадлежность к «классу», «страте») и «внешние» характеристики, вменяемые или приписываемые респондентам в соответствии с международными процедурами, оказываются слабо связанными с субъективными представлениями российских респондентов о себе и окружающем мире. Значимых различий в ценностях, политических предпочтениях, идеологических убеждениях, паттернах потребительской культуры и тому подобного у респондентов, относимых к разным классам, не обнаруживается. Ни рост доходов, ни увеличение массы «среднего класса» никак не отражаются на базовых характеристиках слоевой или социально-структурной идентичности респондентов, ни на их участии в общественной или политической активности. Вменяемые в опросе «объективные» социально-позиционные или статусные классификации не сопряжены в сознании людей с их жизненным миром и поведенческими стратегиями и, соответственно, никак не представлены в их установках или в публичном поле.

Причины трудностей интерпретации получаемых данных о социальном положении респондентов обусловлены прежде всего размытостью и нечеткостью контуров социальных групп в России, неясностью социальной морфологии советского и постсоветского общества, проблематичностью для самих респондентов вопросов об отнесении их к тому или иному социальном слою или социальному классу. Абсолютное большинство респондентов характеризуют свое социальное положение на некой воображаемой социальной лестнице статусов как «среднее». Если взять только сравнительно недавние опросы (декабрь 2015 – февраль и март 2016 года, N = 1600), то мы увидим, что 75–85 % опрошенных считают себя принадлежащими к «среднему классу» (разным «стратам» «среднего класса») или утверждают, что они занимают в обществе «среднее положение», что с точки зрения социальной стратификации является абсурдом. (Но это не бессмысленно с точки зрения ценностной и символической идентификации респондентов и опять-таки требует своего объяснения. Но об этом ниже.) Даже откинув «верхний средний класс», мы все равно получаем упорное определение почти половиной населения себя как «средних», к которым тяготеет или примыкает нижний слой «среднего класса» (31–33 %).

Подобное описание давно стало тривиальным и многократно подтверждаемым фактом для социологов. Поэтому сомнения вызывают не качество исследований, а сама подобная постановка исследовательской задачи. Она исходит из латентной посылки об универсальной адекватности транзитологической парадигмы, то есть из того, что Россия – «развивающаяся страна», в которой своя особая демократия и свой особый рынок, что в России наблюдаются все те же процессы, что и в других странах переходного типа, но, может быть, трансформационные изменения происходят не так быстро и не столь успешно, как у других[67]. Именно это обстоятельство – методологическая генерализация исходных оснований для анализа и вызывает возражения, поскольку сама подобная логика не принимает во внимание институциональный контекст посттоталитарного социума и возможности его воспроизводства. Поэтому, прежде чем выдвинуть аргументы несогласия с такой общепринятой интерпретацией, очень кратко представлю результаты исследований «Левада-Центра», с тем, чтобы можно было яснее очертить поле расхождений. Я взял данные опроса (докризисного) 2012 года и кризисного – 2016 года.

Подчеркну, что принципиальной разницы в доходах (то есть такой, чтобы она производила смену паттернов образа жизни) у респондентов с разными социально-демографическими характеристиками нет (табл. 164.2). У респондентов с высшим образованием, в сравнении с респондентами с неполным средним образованием, душевой доход выше лишь в 1,5 раза. Заметно выделяется в этом плане лишь Москва.

Таблица 163.2.1

К какому из следующих социальных слоев вы бы отнесли себя и свою семью?

Сентябрь 2012 года. N = 1600. В % к числу опрошенных, 100 % по строке, наполнение «высшего слоя» (15 человек) в выборке слишком мало и статистически не значимо, данные приводятся лишь для демонстрации отсутствия признаков формирования социального «слоя» или «класса».

Таблица 163.2.2

К какому из следующих социальных слоев вы бы отнесли себя и свою семью?

Сентябрь 2012 года. N = 1600. 100 % по столбцу.

Как следует из приведенных ниже данных (табл. 168.2), 77 % опрошенных существенно ограничены в своих повседневных запросах и потреблении. Приобретение отдельных предметов из потребительского набора никак не может служить индикатором разных жизненных стратегий.

Таблица 164.2

Среднедушевой доход респондентов в зависимости от социально-демографических характеристик

Сентябрь 2012 года. N = 1600.

На протяжении всех 1990-х годов основная масса населения (примерно 70–73 %) воспринимала все происходящее, испытывая ощущение хронического снижения своего общественного положения, утраты прежнего статуса, заданного рамками директивной государственно-распределительной экономики (и присущих этой системы организации труда, мобильности, доходов, аспираций). После краха этой системы и начавшихся в 1990-х годах реформ вплоть до середины 2000-х шло интенсивное перемешивание и турбулентное «перемещение» статусных групп[68]. Одни респонденты (по их субъективным самооценкам) поднимались на 1–2 ступени воображаемой лестницы статусов, другие опускались на какой-то момент, но поднимались в следующие годы (шаг замера изменений составлял условные 5 лет) и т. п. Но основной тренд заключался в увеличении численности нижних страт, куда сваливались деклассированные остатки прежних иерархических групп и категорий госслужащих (табл. 163.2.1–163.2.2). Устойчиво «поднимались» (и, безусловно, «выиграли» от происходящих перемен) по общественной лестнице всего 6 % опрошенных. Острее и болезненнее свою нестабильность или снижение статуса переживали те, кто ранее, в советское время занимал относительно авторитетные или уважаемые, престижные позиции (управленцы среднего звена, бюрократия и, служащие – учителя, врачи, ИТР).

Таблица 165.2.1

К какому из следующих социальных слоев вы бы отнесли себя и свою семью?

Май 2016 года. N = 1600. В % к числу опрошенных, 100 % по столбцу; «высший слой» – статистически не значимая категория опрошенных.

Таблица 165.2.2

К какому из следующих социальных слоев вы бы отнесли себя и свою семью?

Май 2016 года. N = 1600.

Таблица 166.2

Если говорить о жизни вашей семьи, какие цели вы, члены вашей семьи, ставите перед собой?

1998–2009, 2016 годы, N = 1600; 2010–2015 годы, N = 800.

Рис. 20.2.1. Динамика изменения статусных самооценок, 1994–2016 годы

Таблица 167.2

Дифференциация по потребительским группам

(вопрос: «К какой из групп населения вы скорее могли бы себя отнести?»)

Март 2016 года, N = 1600. «Ни в чем себе не отказывают» – 0,1 %.

Таблица 168.2

Потребительский статус и род занятий

* Но купить машину могут лишь 2 % опрошенных, последние здесь специально не выделены в отдельную категорию из-за их статистической малочисленности.

Февраль 2016 года. N = 1600. В % к числу опрошенных

С начала 2000-х годов тренд начал меняться. Доля самых низких статусных категорий стала сокращаться (росли реальные доходы населения); численность страт, которые население определяло как «нижний средний» класс и в еще большей степени – как «средний средний», увеличивалась.

Тем не менее основной массив опрошенных живет с мыслью, что люди в ходе общественных пертурбаций последних 20 лет теряют нечто важное, не получая ничего взамен (табл. 169.2).

Рис. 20.2.2. Динамика изменения статусных самооценок, 1994–2016 годы

Таблица 169.2

Лично вы, ваша семья выиграли или проиграли от перемен, которые происходят в стране, начиная с 1992 года?

1999, 2002, 2006–2009, 2016 годы – N = 1600; 2010–2015 годы – N = 800. В % к числу опрошенных.

Кризис осени 2015 года переломил прежний тренд – довольно большая часть населения опять сместилась в категорию «ниже среднего», произошло также и некоторое сокращение более высоких страт.

Наиболее устойчивыми являются верхние статусные группы, которые выступают как предельные (воображаемые) точки отсчета для самоидентификации респондентов более низких уровней стратификации[69]. «Верхние» группы в структурной стратификации практически не реагируют на социально-экономические кризисы или реагируют не так остро, как основная масса населения. Сам факт этой устойчивости указывает на то, что именно эти слои и группы являются обладателями или распорядителями государственно-бюрократических ресурсов, структурирующих всю систему ожиданий и норм поведения населения. Напротив, самыми неустойчивыми оказываются низший или средний нижний слой, аморфный, параметры которого колеблются или меняются во время экономических кризисов и периодов нестабильности[70].

Посмотрим на динамику распределения респондентов на лестнице социальных статусов в зависимости от характера профессиональной занятости (2000–2012 годы. Если взять более дробную шкалу (десятипозиционную) и для простоты объединить ответы по две ступени[71], то мы получим примерно такую картину: а) к низшему слою [1 + 2-я ступени] относят себя 6 % опрошенных; b) к слою, условно говоря, «низшему среднему» [3 + 4-я ступени] – 38 %; с) к «среднему среднему» [5 + 6-я] – 45 %; d) к «верхнему среднему» [7 + 8-я] – лишь 10 %; e) к собственному «высшему слою» или «классу» [9 + 10-я ступени] всего 0,1 % респондентов. Такое распределение (рис. 20.2), хотя и не полностью, но совпадает с субъективной идентификацией по условным «классам». Однако в результате мы получаем в общей сложности 83 % (!) респондентов, относящих себя к середине шкалы (b + c), с некоторым сдвигом «центра тяжести» на более низкие позиции (8–5-я позиция).

Рис. 21.2. Изменения субъективных представлений о социальном статусе респондентов, 2000–2012 годы[72]

Статус и характер занятости

Если судить по данным опросов последних лет (сравнивая результаты 2012 года как вполне благополучного и 2015–2016 годов как кризисных), то в госсекторе занято 42 % работников, 55 % в частном секторе, 2–3 % в кооперативах или являются предпринимателями без образования юридического лица. В общественных организациях работают примерно 0,5 % взрослого населения. Основная масса работников, занятых, по их словам, в частных предприятиях, относят себя к низким социальным позициям: от 64 до 70 % работников таких компаний и предприятий приписывают себя к самым низким (от 1-й до 3-й) ступеням воображаемой лестницы статусов. По мере повышения субъективной статусной идентификации доля работников частных компаний сокращается и растет удельный вес занятых в государственных организациях и предприятиях (государственно зависимых) работников: к 4–7-й ступени относят себя примерно 50 % работающих в частном секторе респондентов, к 8–10-й (высоким стратам) – уже менее трети. Высокие позиции (7–10-я ступени), по их словам, чаще занимают работники госпредприятий (преимущественно – административный персонал), управленцы, профессиональные военные – офицеры армии и полиции, ИТР, служащие (25–35 %), а также владельцы собственного бизнеса (2–4 % от всех опрошенных).

По типу занятости или характеру профессионального положения распределение субъективных статусных оценок (или идентификаций своего социального положения) выглядит следующим образом:

1. на самой низкой ступени (1-й) представлены: работники торговли, сферы услуг, техники, низший обслуживающий персонал в соцсфере (медсестра, воспитательница в детском саду и т. п.) + администраторы низшего звена;

2. далее – неквалифицированные рабочие;

3. техники, занятые в сервисных предприятиях, промышленные рабочие, сотрудники сферы услуг, торговли, ИТР;

4. промышленные рабочие, работники сферы услуг, торговли, техники;

5. техники, промышленные рабочие, работники сферы услуг, торговли, подсобные рабочие, специалисты ИТР + гуманитарной сферы (врачи, юристы, учителя);

6. техники, квалифицированные промышленные рабочие, работники сферы услуг, низший обслуживающий персонал в соцсфере, специалисты с высшим образованием;

7. техники, специалисты со средним профессиональным образованием, промышленные рабочие, сфера услуг, торговля, конторские служащие (начиная с 6-й позиции появляются в небольшом количестве владельцы фирм и собственных предприятий, администраторы низшего звена, руководители среднего звена; специалистов с высшим образованием, прежде всего из числа гуманитарных профессий (врачей, юристов, учителей), по мере повышения статусного уровня становится больше;

8. специалисты с высшим образованием, занятые в гуманитарных сферах (врачи, юристы, преподаватели), чиновники; владельцы фирм и собственных предприятий;

9. 9–10-я ступени представлены «случайным набором» занятий: администраторы; бухгалтеры, региональные чиновники, управленцы.

Доходы

Более заметна статусная дифференциация опрошенных с разным уровнем доходов, располагающих себя на воображаемой лестнице общественного положения. Выделяются в первую очередь самые бедные – те, кто относит себя к:

1-й (самой низкой) ступени: это преимущественно группы населения с совокупным семейным доходом от 20 до 30 тыс. рублей;

2-ю ступень занимают респонденты с доходом от 30 до 40 тыс. рублей;

3-я (самая размытая) ступень: доход от 15 до 40 тыс. рублей;

4-я ступень: более консистентная по своему социально-профессиональному составу группа: доход от 35 до 55 тыс. рублей;

5-я и 6-я ступени (средние) образуют очень размытые по социальному составу множества: их доход от 30 до 60 тыс. рублей;

7-я ступень (более определенные по составу): от 40 до 70 тыс. рублей;

8-я ступень (высокодоходные группы): от 70 до 150 тыс. рублей;

9-я и 10-я ступени: нет данных. Эти респонденты в массе своей отказываются сообщать интервьюеру сведения о семейном доходе (февраль 2016 года).

С повышением ступени субъективного определения своего социального статуса увеличивается разброс границ семейного дохода: резкое повышение семейного дохода заметно только на самых верхних ступенях социальной шкалы (особенно 8-я позиции). А это значит, что потребительское поведение основной массы населения будет ограничено достаточно жесткими рамками, и в этом плане доход не может служить сильным дифференцирующим фактором для социальной морфологии. Формирующееся потребительское общество в России не порождает значимых социальных различий (специализации функций, разделения труда, разнообразия групповых образов идентичности, а главное – качественного многообразия запросов и аспираций, «потребностей»[73]), поскольку значительный рост доход обусловлен близостью к источникам распределения административно-бюрократической ренты и не связан с продуктивностью и достижительностью, характерной для «средних классов» в обществах со свободным рынком, общественным и институциональным контролем политической системы в странах с недеформированной государственными интервенциями рыночной экономикой[74]. Это добавление принципиально важно: корректно можно сравнивать только социальные системы обществ близкого или однородного типа и устройства.

И все же в целом мы имеем дело с вполне ожидаемой концентрацией квалификации, образования, доходов на верхних этажах социально пирамиды.

Первое, что бросается в глаза при изучении данных (табл. 170.2), это бедность населения: разрыв между «высшим средним» и «низшим слоем» (% опрошенных) невелик и составляет 2,5 и 1,6 раза (февраль и май 2016 года). Уменьшение разрыва, скорее всего, указывает на влияние кризиса, сокращение ресурсов у тех, у кого они были. Но это может объясняться по меньшей мере и другими обстоятельствами. Во-первых, поскольку эта категория крайне незначительна в численном отношении, то «ошибки» или сбой социальной идентификации здесь бросаются в глаза. Во-вторых, к высшему слою относят себя респонденты, для которых значимы прежние советские, в очень большой степени идеологизированные системы социальной референции, старые номинальные шкалы социального престижа. В-третьих, и это более существенно: в стране нет единой системы социальной референции; в провинции значима другая или, правильнее сказать, своя собственная шкала статусов, отличная от центра – от столичных городов и их образа жизни (может быть, сюда надо бы включать и некоторые мегаполисы, объединенные общностью координат). Другими словами, в регионах свой отсчет статусной иерархии, своя система статусной таксономии, исходящая от региональной администрации[75].

Таблица 170.2

Совокупный семейный доход в разных стратах

* Статистически незначимые данные в группе «высший слой».

N = 1600. Распределение ответов респондентов о размерах общего дохода семьи за прошлый месяц в ответах респондентов на вопрос: «К какому и следующих социальных слоев вы отнесли бы себя и свою семью?»

Территориальные, в том числе региональные различия условий жизни для большей части населения до сих пор оказываются не менее, а скорее даже более значимыми, нежели «классово-сословные» характеристики положения индивида или его семьи (то есть положения малой группы на рынке труда и отношений собственности). 70 % населения вообще не имеют сбережений или накоплений (у еще 12–15 % населения накопления незначительны, то есть они не превышают оперативный ресурс семейного потребления в расчете примерно 3–6 месяцев). Преобладающая масса (как минимум, три четверти) населения живет от зарплаты до зарплаты (или пенсии), не имеет возможности аккумулировать сколько-нибудь значительных средств для изменения собственного положения или образа жизни. Этого явно недостаточно ни для инвестирования в новые формы занятости (поиск работы за пределами места проживания), ни в капитализацию собственного или семейного будущего (получения качественного образования, открытия собственного дела, приобретения акций и т. п.). Дело не просто в том, что столь значительные группы не располагают никакой собственностью, если не считать условного владения (права распоряжения) своим жильем, дачей или приусадебным участком. Менее очевидные последствия заключаются в том, что при таком положении дел не возникают какие-либо более сложные формы социальности, чем те, что имеются в наличии сегодня: явления общественной солидарности, возможности долгосрочного планирования жизни, борьбы за коллективные цели или улучшение жизни, изменения правосудия, образования детей, даже возможности оптимизации работы медицинских учреждений, одно из самых приоритетных требований населения к государству. Низкая мобильность (более половины – примерно 52–54 % всего населения постоянно живут там же, где они родились) указывает на наличие сильнейших барьеров на пути развития рыночной экономики, прежде всего – на неразвитость рынка труда, жилья, а значит, на отсутствие ресурсов у огромной части граждан для перемещения туда, где есть возможности работы, улучшения условий жизни, перспективы повышения ее качества.

Большая часть населения (около двух третей) живет в социальной среде (селе, поселках городского типа, в малых и отчасти в средних городах), образ жизни которой существенно отличается от жизни населения больших городов и мегаполисов (не только по уровню доходов, но и по потребительскому поведению, стилю жизни, параметрам информационной среды, досуговому поведению, а значит, и уровню запросов, культуры, политическим ориентациям и пр.). Периферия, судя по данным социологических опросов и государственной моральной статистики, образует зону хронической социальной депрессии, стагнации, характеризующуюся повышенным уровнем социальной аномии и патологии. Конечно, и она, в свою очередь, неоднородна, но по отношению к изменениям образа жизни в крупнейших городах, это население отличается отсутствием жизненных перспектив, деградацией социальной инфраструктуры, сохранившейся с советских времен, очень высокой степенью зависимости от властей и, соответственно, пассивностью и доминирующими государственно-патерналистскими ориентациями и установками. Однако именно эти группы образуют основной электоральный ресурс партии власти, многократно перевешивающий поддержку любых партий либерального толка.

Изменения, отмечаемые за время, прошедшее после краха СССР, касались главным образом некоторого сокращения сельского населения и соответствующего увеличения удельного веса населения поселков городского типа и малых городов (перетекания в ближние города или пригородные зоны крупных городов), а также увеличения населения крупных городов и мегаполисов (с 27 до 29 %).

Социальные изменения у населения средних, а тем более крупных городов были гораздо более существенными, поскольку здесь менялась структура занятости и потребительского поведения, символическая среда. За это время удельный вес промышленных рабочих (а именно они составляли советский «средний класс» по всем определяющим параметрам – идеологическим, доходным, культурным и другим, именно они образовывали социальную основу общества советской милитаризированной экономики) сократился практически вдвое, и одновременно, хотя и не совсем в той же пропорции выросла численность сектора обслуживания (торговли, сервисного и информационного обеспечения и т. п.), представленного в первую очередь именно «там, где есть деньги», то есть в зоне интенсивного обмена, рыночных отношений, изменения характера запросов и поведения. Растет здесь и удельный вес чиновничества, административного персонала, численность полицейских и охранных структур, чей государственно-патриотический настрой стал весьма ощутим в 2000-е годы.

Формирование «класса» предпринимателей (как и «свободных фермеров») идет крайне медленно и блокируется действующей весьма своеобразной институциональной системой России; удельный вес этой категории населения, по самым оптимистическим оценкам (даже с натяжкой), не превышает 4–7 % взрослого населения. Не требует особых доказательств утверждение, что возможности для предпринимательской деятельности открываются преимущественно в среде крупных и крупнейших городов (где и складывается система новых интенсивных социальных взаимодействий). Периферия может выступать в качестве поля приложения или ресурсной зоны для бизнеса, однако собственно рыночные отношения (пространство модернизации) складываются только при наличии определенного уровня дифференциации социальных институтов и развитости инфраструктуры, возникающей в высокоурбанизированных зонах.

Именно это последнее соображение заставляет ставить под сомнение интерпретацию результатов принятых процедур описания социальной структуры в России. Вернемся к самой сути постановки вопроса о «классовой» структуре общества. В каком смысле можно говорить о наличии «классов» (прежде всего в контексте проблематики «среднего класса», коль скоро большинство населения в России относит себя к гипертрофированной «середине», именуя ее «средним классом» по аналогии с развитыми странами, «нормальными» странами Запада)? Или же речь должна / может идти о социальной стратификации (наличии иерархии «страт»), выделяемой по объективным, то есть вменяемым населению статистическим признакам, очень важным с точки зрения государственной идеологии административного «управления обществом» (бюджетной, налоговой, социальной политики), но слабо различаемым действующими индивидами, поскольку субъективно они (признаки) малозначимым для самих акторов?

Все эти двусмысленности и темные места в интерпретации социальной структуры в постоталитарном обществе, социальных процессов или описания социальной реальности побуждают обратиться к тем стадиям социологии, когда собственно и начинали складываться категории фиксации и понимания действительности в социальных науках, затвердевшие и кристаллизировавшиеся формулы которых сегодня закрывают нам возможность видения только еще возникающих форм и отношений или по-иному оценивать предшествующие им явления.

Возвращаясь к Веберу…

Такими фазами в социологии можно считать постановку проблемы у К. Маркса и его оппонента в этом отношении – М. Вебера.

Суть проблематики классовой структуры, если предельно упрощать действующие подходы, сводится к следующему. Маркс определял «классовое положение» индивидов или группы, исходя из их отношения к вопросам собственности на средства производства, вменяя охватываемому этим понятием социальному множеству гипостазированную (по существу – онтологическую) общность мышления, солидарности, интересов (а значит, единство мотивов предполагаемых социальных действий), а также – что менее значимо сегодня для нас – неупразднимо антагонистическое видение реальности и истории. Другими словами, в его философии и в понимании его последователей «классы» – это не номиналистская категория для описания эмпирической действительности, а реальные консолидированные группы людей, выступающие в качестве субъектов целевых действий, мотивированных политическими, экономическими, идеологическими и прочими интересами.

Если этот его тезис и имел некоторый резон для периодов ранней модернизации (до середины или даже до конца XIX века) – времени размывания сословной структуры в ведущих европейских странах (очевидной слитности остатков сословного образа жизни у привилегированных слоев, сохраняющих еще следы сращения аристократии и капиталистов, патрицианского уклада жизни и предпринимательского духа и этики у буржуазии), то для более позднего времени – начала и тем более середины ХХ века – такое вменение теряло свой смысл, не будучи подкрепленным эмпирическими данными. Социальная структура быстро менялась под влиянием новых меритократических критериев социального успеха, общего повышения доходов населения, присвоения непривилегированными группами стандартов жизни и форм повседневного поведения, характерного для обеспеченных слоев и т. п. Эти социальные признаки отражали интенсивность вертикальной мобильности и постоянный рост (и количественный, и функциональный) значимости менеджеров и квалифицированных специалистов, то есть сами процессы трансформации социальной структуры. Подобные изменения указывали на ослабление оснований традиционного господства и усиление авторитета, престижа, общественного признания обладателей деловой компетенции и предметного знания (бюрократии, врачей, судей, адвокатов, учителей, ученых и т. п.), с одной стороны, и предпринимателей, «людей свободных профессий» – с другой. Растущее многообразие социальных форм: функциональная дифференциация социальных институтов, автономизация возникающих организаций гражданского общества (самоорганизация населения, активность общества и отдельных групп), а соответственно, все более значимая роль политических партий, умножение коммуникативных посредников делали марксистский классовый анализ (с его центральным постулатом – задачей непременного обнаружения «классового антагонизма» или «борьбы классов») не просто малопродуктивным, но и схоластическим.

Трактовка устройства социума как иерархической структуры, состоящей из соподчиненных слоев и групп, оказывается не просто неадекватной для современных развитых обществ, завершивших процессы модернизации; она (неявно) навязывает более сложному устройству общества архаическую модель или схему восприятия и объяснения происходящего. Собственно, именно распространение идеологии «среднего класса» положило конец «классовой парадигме» в социальных науках. Марксистский подход с течением времени все более смещался в плоскость описания и интерпретации конфликтов, связанных с распределением и социальным неравенством, социальной или финансовой политикой государства, общественной «справедливостью» и тому подобной тематикой, характерной для послевоенной социал-демократии и «общества благоденствия». Но для отечественной социологии классово-иерархический подход в изучении социальной структуры остается доминантным. Конечно, он радикально модифицирован в соответствии с современными требованиями постмарксизма, но главное в нем сохранилось – видение общества как гипостазированной целостности, которая может описываться в классификационных категориях.

Понимание проблематики социальной структуры Вебером (которого также часто рассматривают как основоположника концепций социальной стратификации) было гораздо более осторожным и сложным. Разберем его более подробно.

«“Классы” создаются однозначными экономическими интересами, а именно: связанными с существованием “рынка”»[76]. «”Классовое положение”, в конечном счете, есть “положение на рынке” (Marktlage)»[77]. «“Класс” или “классовое положение” не предполагает какой-либо групповой идентификации индивида или индивидов в качестве первичного морфологического признака, напротив, это означает исключительно субъективные, вероятностные определения индивидом своих позиций или позиций своей группы) на рынке»[78]. Вебер отказывается от марксистского опредмечивания, натурализации или гипостазирования понятия «класс». В его трактовке «классы» не являются социальными общинами или общностями (Gemeinschaften), то есть консолидированными и устойчиво воспроизводящимися группами в современной социологической терминологии, но могут представлять собой возможное (и даже часто встречающееся в реальности) смысловое основание для коллективного действия (Gemeinschaftenhandeln). Такова, например, взаимная связь и взаимоотношения предпринимателей и рабочих или участие в профсоюзах и их акциях. «Классовые» характеристики раскрываются Вебером через: а) описание «типичных шансов» индивида на обеспечение или получение благ; б) выявление «жизненной установки по отношению к внешнему миру» (äusseren Lebensstellung), которая причинно связана с пониманием им своего положения на рынке, а также в) с «внутренним чувством жизненной судьбы»[79].

Второй и третий пункт раскрываются как осознание действующим имеющейся у него (или у них, у акторов) в наличии власти распоряжения благами (или отсутствия таковой). Эта власть может описываться в понятиях средств и объема возможного принуждения (самого действующего или им – других, с которым он взаимодействует) в ситуациях распоряжения благами или производственными квалификациями тех, с кем он вступает во взаимодействие. Следовательно, эта власть предполагает различные оценки эффективности данного рода принуждения (в сравнении с каким-то их возможным набором) или оценки права распоряжения «для целей получения дохода или заработков внутри данного хозяйственного порядка». Таким образом, классовое положение или «класс» означают, в интерпретации Вебера, фактически только наличие равных (или схожих) «типичных» интересов действующего, то есть характеристику обстоятельств, в которых данный индивид находится одновременно с многочисленными другими действующими субъектами[80]. Но интересы сами по себе еще не образуют воспроизводимых социальных форм – это лишь модальное поле возможностей, ограниченных «законом предельной ценности». Но не только. Вебер во всех случаях подчеркивает значимость права распоряжения при доступе к благам или связанным с их получением социальным ресурсам. А это значит, что «право распоряжения», в свою очередь, обусловлено или ограничено силой других институтов – права, суда, обычаев, понятий «справедливости» и пр.

Из этой посылки вытекает, что социальная морфология – появление устойчивых, то есть воспроизводящихся во времени (в пределе сохраняющихся при смене поколений, а стало быть – независимых от персонального состава включенных в эти отношения людей) социальных форм – обусловлена не дифференциацией доходов, а воздействием неэкономических институтов, придающих смысл различным социальным взаимодействиям участвующих в них лиц, наделяющих их культурным значением[81].

Сами по себе эти институты «трансцендентны» экономическим отношениям, их смысловой генезис и ценностная значимость не порождаются обменными отношениями и никак не определяются экономическими интересами. Мотивации действующих субъектов (в рамках значимых норм и правил этих институтов) – не стремление к заработку или калькуляция прибыли, они лежат в совершенно другой плоскости социальных отношений. Их смысловой генезис (включая и семантические ресурсы действий такого рода) укоренен в различных пластах исторически обусловленных значений (верованиях, коллективной памяти, представлениях о сакральном, священном, высоком), определяющих, оправдывающих или легитимирующих позиции различных групп в социуме[82]. Будучи ценностно-нейтральными, рациональные экономические отношения могут оказаться под влиянием тех или иных идеологических представлений, политических пристрастий, убеждений, подвергнуты деформациям под воздействием этических взглядов или мнений авторитетных обладателей «Культуры», быть санкционированы религиозными ценностями. Устойчивость социальных взаимодействий задана внеэкономическими факторами – прежде всего значимостью их субъективных смыслов, которые обладают особой властью или проявляются как основания влияния, господства, авторитетности тех, кто выступает от имени этих смыслов или репрезентирует эти основания. Власть означает шансы и способность проведения актором своей воли внутри социального отношения, даже вопреки противодействию или сопротивлению других, при этом то, на чем базируются сами эти шансы в каждом случае, не столь важно для сути самого понятия «власть», поскольку они принципиально разные[83]. «Власть» не следует отождествлять с физическим или психологическим насилием, принуждением (последнее – лишь крайний, обессмысленный, вырожденный случай власти). Более существенным для понимания природы власти оказывается признание особых качеств, способностей, достижений претендующего на авторитет и уважение со стороны окружающих. Такими качествами могут быть и личные виртуозные достижения политических демагогов или достижения в сферах образно-символической экспрессии (в искусстве, музыке, спортивном мастерстве, в ремеслах и т. п.), в производстве знания или же это военная доблесть, компетентность специалиста (врача, инженера, юриста, чиновника), отвага и опыт путешественников, но также и «ведомственная харизма» занимающего высокие социальные позиции функционера, квалифицированная церковью или религиозным сообществом «святость» священников (не только как аналог бюрократической «компетенции», но и как персональное мастерство проповедника), признание педагогических умений и способностей учителя, владение техникой психологической помощи или душевного спасения, разгрузки от травматических переживаний, дар сексуальных и других наслаждений и прочее, и прочее, короче, все, что определяет престиж, признание и особое отношение к тем, кто обладает этими способностями или характеристиками. Но это может быть и традиционный авторитет (не личный, а санкционируемый институциональной инерцией, давностью и безальтернативностью институциональной системы или традицией и обычаем, страхом), независимо от личности занимающего высокое положение функционера[84]. Как бы ни различались сами по себе смысловые основания этого авторитета, престижа, «чести», именно признание их значимости, «авторитетности», требующих уважения в любом случае, безотносительно к моральным и личностным качествам функционера, носителя статусного авторитета, обладателя знаков «чести», задает параметры того, что может быть названо отмеченным «социальным положением» или «позицией», а значит, специфического набора социальных ролей, действий, вытекающих из характера «статуса». Поэтому функции статуса, занимаемого или присваемого индивидом или группой, с которой индивид себя отождествляет, не ограничивается утилитарными расчетами и целями. Экономика здесь выступает лишь посредником тех ценностей, которые наделяют соответствующие позиции смыслом и значением. А потому сами по себе градации образования или доходов не имеют смысла, если не развернуты их ценностно-символические значения – то, что люди связывают с ними (противопоставляя обладателей этих социальных предикатов их не имеющим).

Если принять веберовский тезис о взаимосвязи понятий «класса» и «рыночной экономики», то отсюда логически следует заключение: понятие «класс» не может быть использовано в качестве преимущественного основания для социальной морфологии. Морфологическое членение общества со всей непреложностью предполагает (в современных условиях) наличие тех институтов, без которых рыночная экономика не работает: представительской политической системы, относительно свободной деятельности и конкуренции партий, репрезентирующих проблемы, идеи, интересы отдельных групп населения, определяющих в случае успеха цели национальной политики (развития) и контролирующих через парламент, свободную прессу и сферу публичности (общественного мнения) исполнительную власть. Другими словами, говорить о классах невозможно (бессмысленно) без учета значимости независимого суда и наличия автономного от исполнительной власти права, автономной, то есть независимой от других сил юридической корпорации, обеспечивающей права частного человека, идет ли речь о бизнесмене или наемном работнике. Вне этой системы институтов о социальной структуре речь не может идти. В противном случае можно или, точнее, нужно, приходится говорить только о статусной иерархии[85].

Для работы с такими значениями Вебер вводит понятие der Stand – сословие, социальное положение.

Как и в других случаях, Вебер в своей работе остраняет, инструментализирует социально-историческое содержание этого термина, постепенно генерализуя его до понятия «значимый социальный статус»[86]. «Множество людей, <…> судьба которых не определяется шансами собственной оценки благ или работы на рынке (как, например, рабов), не являются в техническом смысле “классом”»[87]. Их положение должно описываться в категориях принадлежности к «сословию» или как характеристики определенного «статуса» (der Stand)[88]. «Сословия, в противоположность “классам”, обычно являются общностями [Gemeinschaften. – Л. Г.], хотя часто они имеют аморфный вид»[89]. «Классовое положение укоренено в “экономическом порядке”, “сословное” – в “социальном порядке”, то есть в распределении авторитета, престижа, власти, обусловленной и легитимируемой своеобразной “честью” (die Ehre)»[90], их обладателей, «оправдывающей их высокие позиции в социальной иерархии»[91]. «Можно, очень сильно упрощая, сказать: “классы” членятся по отношению к производству и приобретению “товаров” и “благ”, “позиция” (Stand) – по отношению к принципам потребления благ в образе специфического “стиля жизни”»[92]. «Рынок и экономические процессы на нем не признают никаких принципов “взирая на личность“: на рынке господствуют лишь “деловые” интересы. Рынок ничего не знает о “чести”. Напротив, статусный порядок есть нечто прямо противоположное: здесь социальная дифференциация и членение различных форм социального взаимодействия происходит в соответствии с представлениями о “чести”, уважении других к обладателю статуса и статусным или сословным характером уклада жизни [образом, ведением жизни – Lebensführung. – Л. Г.]»[93]. Таков, например, профессиональный статус специалиста или позиция чиновника, которые всегда связаны с социальной честью (престижем, авторитетом, придаваемым символическим авторитетом государства). «Честь» в данном случае – проекция значений коллективного целого на занимающего некий статус (без индивидуации, без ценностей субъективности).

Между действующими с чисто экономическими интересами и акторами со статусными претензиями на престиж и авторитет или аналогичными амбициями возникают острые противоречия и конфликты. «Интересанты всякого сословного членения поэтому со специфической остротой реагируют непосредственно на претензии чисто экономического приобретательства как такового и в большинстве случаев тем острее, чем более угрожающей им представляется ситуация»[94]. Сословное или статусное членение (иерархическая или сословная структура) социального множества – всегда препятствие для свободного развития рынка. «Во всяком случае нигде не может быть речи о действительно свободной рыночной конкуренции (в современном смысле слова), где общность (eine Gemeinschaft) пронизана позиционной или статусной [иерархической. – Л. Г.] организацией»[95]. Воздействие статусной организации социальной структуры на экономику выражается в том, что она – всегда препятствие для развития свободного рынка[96].

Ситуация, подобная указанной Вебером, более чем знакома: это и нелегитимность в массовом сознании крупной собственности или околовластного бизнеса (появившегося после гайдаровских реформ, приватизации или путинского «капитализма для своих», госкорпораций), и претензии «бывших» чекистов на «благородство», на роль «нового дворянства» (не опричников, не слуг государевых, а именно нового дворянства, новой аристократии), и имитационный стиль правящей российской элиты со всеми «царскими выходами», наградными, как бы имперскими побрякушками и ряженными из кремлевского охранного полка. Но это и упорные старания сакрализовать нынешнюю власть с помощью РПЦ и квазирелигиозных церемониалов, апеллируя к «традиционным ценностям», к необходимости защиты чувств «верующих», это и геополитическая риторика «национальных интересов», «духовных скреп», «сакральных» топосов, недопустимости «фальсификации истории» и прочей демагогии, отзывающихся на массовые запросы или потребности режима в консервативном социальном порядке. Вебер, кстати, рассматривал формирование «нации» и, соответственно, проблематику «национального сознания» в контексте массовизирующегося социума, где культурный престиж нации или престиж национальной культуры служил эквивалентом сословной чести. В этом случае принадлежность к «нации» или «расе» могла расцениваться как своего рода привилегированное положение своей страны (а следовательно, индивида) в ряду других народов, что должно придавать отдельному обывателю чувство гордости и превосходства над другими людьми и странами[97]. (Что опять-таки прекрасно может быть проиллюстрировано данными опросов «Левада-Центра».) Но описание и разбор подобных суррогатов «чести» выходит за рамки данной статьи.

Таким образом, если следовать Веберу, мы имеем дело по меньшей мере с двумя (хотя их, безусловно, может быть и больше) аналитическими плоскостями рассмотрения: первая – чисто экономически определенное «классовое положение» индивида, то есть «судьба» индивида, предопределенность будущего, детерминированная констелляцией рыночных факторов, вторая – те типические компоненты жизненной судьбы людей, которые обусловлены специфической, позитивной или негативной, оценкой престижа занятий, «чести», непосредственно привязанной к возможностям контроля или руководства своей жизнью.

Смысл этих веберовских различений заключается прежде всего в прояснении возможностей аналитического прослеживания институционализации корпоративных или групповых интересов (Vergesellschaftung)[98]. Классовое положение определяется по отношению либо к тем, кто обладает средствами присвоения и распределения благ, либо к тем, кто их не имеет. Но, во всяком случае, закрепление преимущественного или подчиненного, зависимого положения этих шансов акторов, соотнесенных с борьбой (конкуренцией) на рынке, оказывается возможным и действительным лишь посредством правовых средств, а в конечном счете, – определенной системы партий, а значит, связанных с условиями политического представительства групповых интересов и с формами их институционализации в легальном государстве. Только в этом случае сфера компетентности исполнительных органов государства ограничена судом, гражданским обществом, представительскими формами. (В противном случае мы получаем централизованное тотальное государство, стратификация которого может быть лишь одного вида: иерархии соподчиненных слоев. Никакой другой «точки зрения», кроме «взгляда сверху вниз», государственнического взгляда управляющего или идентифицирующегося с правящим режимом, другого методологического подхода при этом быть не может. Социум предстает исключительно как целостность населения, подлежащего исчерпывающей классификации.)

Из единства классового положения может, бесспорно, вырастать действие людей, ассоциированных друг с другом, составляющих социальную общность (Gemeinschaftshandeln), включенных в подобное взаимодействие участников или даже в формальную организацию (Vergesellschaftung, например, профсоюзы). Последние могут обещать отдельному индивиду достижение определенных результатов (не будучи часто в состоянии их реализовать). Но важно, что дальнейшие фазы проявления классовых интересов могут быть связаны только с институционализацией общих интересов, то есть с образованием партий и участием в общественной или политической борьбе. Однако и здесь возникают некоторые сложности: партии (то есть формальный аппарат и рациональный порядок организации) – это уже собственная сфера власти, а значит, появление других интересов, имеющих непосредственное отношение к власти, престижу, чести, авторитету, благам. Партии могут в отдельных случаях представлять интересы, обусловленные «классовым положением» или сословным (статусным) положением и, следовательно, производить рекрутирование своих сторонников по этим основаниям. Но они никогда не могут быть ни чисто классовыми партиями, ни чисто сословными партиями[99].

Другими словами, это означает, что сама проблематика классового положения так или иначе связана с рыночными системами коммуникации, обмена, тактикой поведения на рынке, с различными вариантами кооперации и конкуренции, их институционализацией и закреплением в правовых формах – реальных и действенных, а не декларированных, как в России или в СССР. Вне этих институций говорить о классовой структуре (в современном смысле слова, а не об античных классах или кастах) становится бессмысленным.

Я специально так долго останавливаюсь на веберовском понимании класса, поскольку все те авторы, которые, по их словам, продолжают развивать его подход («неовеберианцы»), применяя те или иные «классовые» классификации и социально-морфологические таксономии, в том числе к нерыночным обществам или к обществам с «деформированным государственными интервенциями рынком», как говорил Л. фон Мизес, забывают это фундаментальное обстоятельство – необходимость указывать смысловые источники статусных определений, а значит, смысл таких определений, как «доход», богатство и бедность, доступ к престижным позициям.

Используемые в большинстве случаев российскими социологами таксономические классификации имеют «закрытый» или «вертикальный» характер. Это не просто инерция мышления в категориях «социальных тел», «социальных сущностей» или «целостностей», социальной «статики», неподвижности (а не, скажем, в понятиях социального взаимодействия). Более существенно то, что для другого видения «общества» нет материала: ограниченность описания социальной системы – следствие бедности общества. Такие особенности социологического видения реальности порождаются неразвитостью или, точнее – подавленностью, последовательной стерилизацией «общества», а также отсутствием независимых от власти социальных «сил», невозможностью помыслить то, чего нет в реальности. Таким образом, проступает неявная, латентная установка на видение социума как бы «сверху» (точка зрения «абсолютного наблюдателя», как это принято называть в физике, бога или «начальства», патерналистской власти). Другим способом некая системность взаимодействий (а не тотальность) не может быть мысленно представлена. Управленческий подход отображает общество или статистическое «множество» населения в категориях иерархически организованной статической модели. Напротив, Вебер свои понятия рассматривал как набор сравнительных «идеально-типологических» конструкций социального взаимодействия (а не классификации – классификации ориентированы на охват целостностей, полноты всей совокупности описываемых явлений). Его понятийные инструменты направлены на аналитическое разложение «тотальности» описываемого материала, на возможность видеть мотивы и смыслы действующих лиц, которые только и могут быть «силами» изменения или сохранения социального порядка. Поэтому весь методологический (и скрыто – политический) пафос его работы нацелен на сопоставления и учет смежных синтетических и переходных исторических и социальных форм, в которых сочетания оснований власти (престижа, авторитета, ценностей) разного рода и их коммуникативные и рыночные констелляции образуют основания единства социальных, политических, правовых и экономических порядков.

Что остается?

Правильнее было бы говорить о наличии специфической матричной системы: доминирующем значении регионального фактора, воспроизводящего структуру «центр – периферических» отношений на более низком уровне[100]. В этом плане более работающей оказывается четырехмодульная классификация Н. В. Зубаревич («Четыре России»), нежели общепринятая типология «страт» и стратификации социума в зависимости от дохода, образования, ресурсов и аспираций.

Другими словами, социальная структура «записана» в коде социально-пространственных или «вертикальных», иерархических отношений[101], а не структурно-функциональных. Структурно-функциональной дифференциации институциональных отношений предшествует соответствующая социокультурная автономия и дополняющий ее универсализм общих регулятивных систем: права, суда, морали, плюрализма культуры и гражданского общества[102]. Без независимых социальных посредников – СМИ, публичной сферы, рынка, собственности не могут быть состоятельными системы обмена и коммуникаций, обеспечивающих артикуляцию ценностей и, соответственно, ресурсы автономизации отдельных групп со своими представлениями и интересами и гарантированными возможностями их защиты, политического проведения, рационализации. Преобладающее большинство россиян демонстрирует в опросах свое полное равнодушие к политике (табл. 171.2–173.2), поскольку от участия в выборах «обычного», «рядового человека» ничего не зависит и ничего не меняется. Следовательно, он ни за что в общественной сфере не отвечает и отвечать не собирается.

Поэтому получаемая в опросах «средность» социального состава населения – свидетельство неразвитости или подавленности возможностей артикуляции групповых интересов, инерции госпатернализма (несмотря на весь процесс эрозии и разложения его значимости – низкого доверия, понимания, что власти не в состоянии обеспечить эти ожидания, но их функция (легитимность администрации и власти) остается почти не затронутой)[103]. Государственный патернализм (соответствующая политика, институциональные практики, культура и идеология) блокирует формирование социальных институтов современного открытого общества – системы обмена: коммуникаций, общественности, гражданского общества, представительства. Массовая индифферентность или даже подозрительность, неуважение к тем, кто обеспечивает защиту соответствующих прав, включая и гарантии частной собственности, отстаивает необходимость независимого суда, свободы слова порождена не пропагандой, а воспроизводящимися от поколения к поколению зависимостью населения от власти, культурой повседневного насилия, обесценивающей частного человека. Именно последствия этого мы и видим в массовом тяготении к бескачественной социальной «середине» (а в антропологическом плане определении большинством населения себя как «простых», «терпеливых», «открытых», то есть лишенных своеобразия и социальных качеств людей[104]).

Без автономных институтов и независимого от власти общества в принципе невозможна свободная рыночная экономика, а значит, устойчивая (воспроизводящаяся от поколения к поколению) социальная структура в ее многообразии. Вся риторика «укрепления государственности», усиления «вертикали власти» означает в действительности практику систематического подавления межгрупповых коммуникаций, обмена в первую очередь, то есть механизмов соизмерения ценностей разных групп населения, всего того, что образует «общество» в подлинном смысле этого слова (устойчивую систему отношений, основанных на взаимных интересах и солидарностях, а не на иерархии «господства – подчинения»). Советская экономика носила по преимуществу директивный планово-распределительный характер. Положение индивида было задано тарифной сеткой зарплаты или социальных пособий и выплат, а также (в некоторых случаях) негласными привилегиями и дополнительными благами, предоставляемыми в зависимости от статуса в номенклатурной системе. Но жесткость системы смягчалась участием в теневом секторе экономики, возможностями получения доходов от личных подсобных хозяйств, эффективность которого возрастала благодаря полупризнанным хищениям энергии, техники, семян и прочих ресурсов у колхозов или совхозов, а также доступу к неформальным или полуформальным структурам перераспределения (производственных, родственно-семейных, блатных и пр.) и т. п. Инерция этой системы оказывается чрезвычайно значительной, поскольку основная масса населения, даже спустя 25 лет после начала реформ, не обладает собственными значительными ресурсами для изменения своего положения (нет существенных накоплений, позволявших индивиду социальные маневры или мобильность). Недифференцированность социальных институтов, зависимость от «власти» всех остальных подсистем, прежде всего – правовой сферы, судебной системы, а стало быть, необеспеченность, нелегитимность, негарантированность отношений собственности оборачивается неустойчивостью групповых интересов и самой групповой структуры общества, общей нестабильностью и неуверенностью людей в будущем. А это, в свою очередь, лишает саму систему возможностей аккумуляции, накопления социальных ресурсов, могущих служить стимулами для социального морфогенезиса. Групповая структура не может формироваться, если институционально не обеспечены права собственности, неприкосновенности личности, не защищена сфера публичности как пространства выражения групповых интересов и представлений. (Оборотной стороной этого же состояния можно считать низкий уровень социального доверия – и межличностного, и институционального, то есть ограниченность социального капитала. Узкий радиус и характер доверия – солидарность и ответственность возникает только по отношению к близким людям, семье, родственникам, друзьям – означает сильнейшую фрагментированность «общества», отсутствие связей между большими социальными множествами и группами, не предполагающими личный, партикуляристский характер отношений[105].)

Отсутствие социальных и коммуникативных посредников (а не только масскультурных механизмов подражания: моды, рекламы, демонстративного потребления и т. п.) объясняет слабость, аморфность или незначимость специфических маркеров социального положения, барьеров между статусами, «классами», группами. Одновременно идет медленная эрозия инерционных советских представлений о социальной «однородности» российского общества – общности государственно зависимых категорий населения: работников, пенсионеров, социально уязвимых групп. Идеологически эти представления и образуют основу «единой России», к которой апеллируют кремлевские политтехнологи. Соответственно, по этой причине модельной группой для постсоветского общества остается по-прежнему категория «промышленные рабочие», мнения, взгляды и интересы которых оказываются «средними» во всех смыслах и отношениях, что постоянно демонстрируют социологические опросы населения. На наш взгляд, это свидетельствует о сохранении их нормативной силы, их образцовости или легитимирующей функции, на которые ориентируются все другие групп (как вышестоящие, так и нижестоящие).

Но ориентация на «среднего человека» или образ жизни «средних слоев» по-своему означает незначимость «элиты» в культурном и символическом плане, то есть как группы, выступающей в качестве носителей или источника образцов для всех остальных слоев и категорий населения. С одной стороны, власть, обладая, в силу сказанного выше, слабой легитимностью, устанавливает иерархический порядок господства и подчинения, распределения материальных ресурсов, с другой – она накладывает табу и запреты на любые возможности критического осмысления и оценки своего статуса и деятельности. Поэтому сегодня мы наблюдаем противоречивые тенденции: а) усилия по закреплению позиций нынешних властных группировок путем вполне традиционных механизмов (непотизм, рассаживание родственников на доходные или ключевые позиции кормления); б) попытки утвердить этос «нового дворянства» – старания представить кадры политической полиции и спецслужб как новую аристократию, то есть придать социальным привилегиям этих групп видимость сословности, оправдывающей их эксклюзивное положение (и их алчность и хищничество) высокими идеалами государственного служения. Можно иронизировать по поводу фантома «православного чекизма» и неуклюжих стараний закрепить права нынешних правителей – руководителей политической полиции, олигархов, «нуворишей», повторяющих манеру «мещанина во дворянстве», но нельзя не видеть в этом серьезности проблемы – неоформленности принципов социальной морфологии. Никаких признаков группового или классового, слоевого, корпоративного самосознания или солидарности мы не обнаруживаем. Нет, выражаясь словами А. Грамши, классов fűr sich или an sich. Отсюда – нет и отличий от «других». Главная доминантная ориентация основной массы населения – «жить не хуже окружающих, других».

Иными словами, мы имеем дело с обществом, где нормой является стратегия «быть не хуже, чем все», то есть «немного лучше, чем совсем плохо». Ориентация на повышающую мобильность (стимул репрезентации своего человеческого достоинства и самоуважения, основанных на сознании своих усилий, квалификации и неотчуждаемых прав) характерна лишь для малочисленных групп, обладающих накопленными на протяжении нескольких поколений семейными ресурсами, прежде всего – символическим и социальным капиталом (высшим образованием старших членов семьи, включая поколение дедов, связями, этикой добросовестного профессионального труда). Таких, по расчетам, основанным на исследованиях «Левада-Центра», не более 8–12 %.

Отсюда основной вывод: в практике исследований социальной стратификации в России отсутствует политическое измерение социальной структуры (равно как и историческое измерение стратификации). Принципы социальной стратификации в России до сих пор радикально отличаются от принципов в тех обществах, которые давно прошли стадию модернизации и которые мы называем «развитыми». Их система стратификации ушла от сословного членения социального состава, превратив характеристики «высокого» и «благородного», ценностно-значимого из аскриптивных в достижительские, то есть «психологизировав» их, превратив их в этически-социальные характеристики признанного успеха и достижения. Такой принцип членения или социальной дифференциации базируется на двух социальных вещах (институционализированных механизмах мобильности): а) системе разделения труда (функциональной дифференциации) и вытекающих из этого императивах правового и институционального закрепления автономности (прав частной собственности, неотчуждаемых прав личности, человека, свободы слова и т. п.); б) многочисленных или многообразных системах обмена (экономического, информационного, символического и т. п.).

В нашем случае, то есть для общества, с трудом пытающегося выйти из патерналистской системы господства и обусловленной ею социальной структуры, принципы социальной морфологии иные: процессы дифференциации идут не столько по оси функционального выделения и автономизации социальных групп, сколько по оси «власть – подчинение», по оси административного контроля и распределения ресурсов. Поэтому на первый план выходят такие факторы, как «центр – периферия» (простейший вид организации, где за центром записывается функции целеполагания и контроля (политические), а за периферией – исполнение). И такое положение неизбежно будет сохраняться до тех пор, пока не будут исчерпаны ресурсы институциональной системы тоталитаризма (характерной для него организации власти, суда, правоохранительных органов, массового образования), пока не будет сокращена огромная доля госсектора в экономике, не исчезнет распределительный характер государственной социальной политики и т. п. Во всяком случае, пока никаких признаков массовой готовности каким-то образом представлять свои групповые права и интересы в политическом поле не видно. А это ставит под вопрос сам тезис о реальности социальной морфологии, о природе российской структуры, то есть наличии осознанной классовой или групповой идентичности. Было бы, наверное, слишком сильным преувеличением утверждать, что исследования социальной стратификации в России порождают эффекты «мнимости», производные от используемых процедур измерения, но и сказать, что мы получаем в ходе подобных измерений некие социальные сущности, «социальные силы», тоже нельзя.

Можно предположить, как это делает Н. Е. Тихонова, что прошло слишком мало времени для формирования и закрепления новой социальной структуры. Но больше оснований, как мне представляется, считать, что невыраженность социальной структуры российского общества есть инерция социальной одномерности советской системы стратификации, то есть воспроизводство прежних институциональных механизмов организации общества. Иначе говоря, мы имеем дело с «мягким» крепостничеством, вроде того, что имело место длительное время после реформы 1861 года.

Отсутствие сильных и значимых межслоевых или статусных различий у групп, располагающихся на лестнице социальных иерархий, – следствие невозможности накопления и передачи (наследования) групповых ресурсов – семейного имущества, что означает, помимо прочего, сохранение состояния бедности основной массы населения, удержания заработной платы и жизненно необходимых расходов на предельно низком уровне простого воспроизводства. Более того, инерция авторитарного государства, парализующего возможности общественной дифференциации и автономизации социальных групп и подсистем общества, навязывающего централизованный и репрессивный контроль над рынком и общественной жизнью, порождает инфантильный фатализм населения, неспособного влиять на обстоятельства своей жизни. На периодически задаваемый в исследованиях вопрос: «Если человек в нашей стране живет в материальном смысле плохо, кто в этом главным образом виноват»? ответы в марте 2006 год (N = 1600) распределились следующим образом: сам человек – 25 %, плохая политика властей – 56 %, обстоятельства, судьба – 14 %, затруднились с ответом – 5 %. «Судьба» – это и есть проекция всесилия и произвола бесконтрольной власти над обществом и бессознательное выражение собственной общественно-политической и гражданской беспомощности людей (табл. 178.2).

Доминирование массовых ориентаций на социальную «середину», бескачественность социально-структурных самоопределений предполагает жизненные стратегии «пассивной адаптации», императивы и нормы простого социального выживания (см. данные опросов, представленные в таблицах Приложения). Если всерьез принять этот вывод, то, следуя этой логике, необходимо менять всю парадигму изучения социальной стратификации в посттоталитарных обществах. Транзитологические подходы продемонстрировали свою неадекватность на постсоветском пространстве.

Аморфность социальной структуры блокирует потенциал развития общества, ресурсы модернизационных процессов, поскольку действуют стратегии понижающей адаптации – приспособления к нормам поведения, задаваемым принуждением властной вертикали, наиболее организованной и консолидированной (в том числе и корпоративными интересами перераспределения активов и ресурсов власти, а также интересами удержания у власти, цинической лояльности верхам) части социума. Все это и результируется как нарастание консервативных и коррупционных эффектов, откидывающих страну в лагерь псевдотрадиционистских стагнирующих обществ, живущих за счет доходов от сырьевой ренты и только до тех пор, пока она не закончится.

Приложение

Государственно зависимые категории населения и политический индифферентизм

Таблица 171.2

В какой степени вас интересует политика?

* Вместе с затруднившимися ответить (13 %) это дает большинство в 52 %

Март 2016 года. N = 1600

Таблица 172.2

Электоральные установки населения

* Собственно оппозиционные партии («Партия прогресса», «Парнас», «Яблоко») собирают вместе 1 % голосов.

Март 2016 года. N = 1600.

Таблица 173.2

В какой степени вы согласны с суждением: «Только голосуя на выборах, можно построить в России государство, которое будет служить на благо всех людей?»

Большинство ваших знакомых и близких считают предстоящие выборы в Госдуму важным событием в жизни страны или они считают их неважным событием?

Март 2016 года. N = 1600

Характер «солидарности», участия в общественной жизни и в политике

Таблица 174.2

В какой мере вы чувствуете ответственность за то, что происходит …?

Таблица 175.2

Вы согласны с тем, что было бы лучше, если бы все в стране оставалось так, как было до начала «перестройки» (1985)?

1995–2010 годы, N = 1600; 2011–2015 годы, N = 800.

Сумма ответов «совершенно согласен»+ «скорее согласен» и «скорее не согласен»+ «совершенно не согласен».

Рис. 22.2. Предпочтительный тип экономической системы

Государственно-патерналистские установки населения

Таблица 176.2

Чего, по вашему мнению, такие люди, как вы, сейчас больше всего ждут от власти?

Таблица 177.2

Как бы вы определили свое собственное положение в нашем государстве?

* Этого варианта ответа в опросе 1999 году не было. N = 1600.

Таблица 178.2

Какое суждение в большей степени соответствует вашему представлению…?

N = 1600. В % к числу опрошенных.

Российское правосудие в структуре путинского режима: формализм, бездушие и аморализм[106]

Предварительные замечания

К настоящему времени в России проведены десятки социологических исследований на тему правосознания, об отношении к суду, к правоохранительным органам, осуществляемых самыми разными научными центрами и коллективами. Чаще всего это были проекты аналитических подразделений, находящихся в системе правоохранительных органов, или академических институтов, занятых разработкой прикладных вопросов государства и права. В большинстве своем такие разработки не претендовали на репрезентативность, а были тематическими зондажами мнений населения или отдельных социальных групп. Реже такие исследования проводились центрами изучения общественного мнения, что, со своей стороны, ставило ряд ограничений, касающихся глубины и детализации изучаемых проблем. В целом можно сказать, что в стране до недавнего времени отсутствовало систематическое изучение этих вопросов[107].

В 2009–2013 годах «Левада-Центр», по заказу Бюро экономического анализа при Правительстве РФ и Всемирного банка, провел серию социологических опросов населения по общей программе «Поддержка судебной реформы»[108]. Исследование было нацелено на выявление общих установок населения в отношении судебной системы в России и отдельных типов судов, описание опыта и частоты обращения в суд, оценку гражданами судебной процедуры в сравнении с другими способами решения спорных вопросов и альтернативных методов улаживания конфликтов, выявление характера доверия к судам разного типа. Этот проект – не первый в ряду исследований правоохранительных и судебных органов России, проводимых сотрудниками «Левада-Центра» (а до этого – первым ВЦИОМом[109]), но он стал самым масштабным и продолжительным[110].

Законность и право в общественном мнении: общие соображения

Большинство российских граждан слабо представляют себе устройство и функционирование российской судебной системы[111]. Причины этому – не столько в организации правового просвещения населения, отсутствии должного преподавания соответствующих предметов в средней школе, наиболее массовом и охватывающем все категории населения институте, или отсутствии внимания к этим проблемам со стороны СМИ. Население воспринимает положение в этой сфере как неизменное или не могущее быть измененным в обозримое время. Несмотря на нравственную сомнительность или несправедливость такого порядка вещей, люди смиряются с ним и теряют интерес ко всей данной сфере.

Отношение россиян к деятельности государства, как показали многолетние исследования «Левада-Центра», не является прямой и тем более непосредственной «реакцией» на решения и действия руководства страны или на политику ведущих ведомств, откликом на актуальные события в общественной жизни России. Оно опосредуется сложной системой коллективных представлений и ценностных установок, стереотипов массового сознания, укорененных в социальном опыте различных групп и воспроизводимых в процессах передачи повседневных правил и норм группового поведения, декларируемых или операциональных ценностей, привычных форм реагирования на изменения. Лишь в редких случаях в отдельных социальных группах, как правило, более информированных и образованных, возникают особые реакции на происходящие в обществе события, генерируются повышенные ожидания и специфические запросы, меняющие отношение к государственным институтам, в том числе и к правовой системе. Общественное мнение инертно и консервативно. Оно «противоречиво», так как почти всегда соединяет несоединимые (с «рациональной» или утилитарной точки зрения специалиста) вещи. В оценке текущих событий оно руководствуется главным образом тем, как эти события могут отразиться на повседневной жизни и благополучии обывателей, то есть на самых важных для населения интересах частного существования («выживания»). Общественное мнение следует собственной рациональности, которую в нашем – постсоветском, российском случае можно назвать логикой принудительной адаптации к идущим изменениям. Сложившийся социальный порядок может восприниматься как несправедливый, как несоответствующий идеальным представлениям о должном и правильном устройстве общества, но он для абсолютного большинства населения безальтернативен, поскольку у этого «большинства» нет средств для того, чтобы изменить его к лучшему, оно вынуждено принять его таким, каков он есть. Чем дальше эти события от круга обыденных интересов, тем более спокойным, равнодушным и позитивным становится восприятие функционирования опорных государственных институтов или действий руководства страны.

На характер и изменения массовых установок влияет не столько собственный практический опыт респондентов, сколько мнения и представления окружающих его людей, артикулированные авторитетными для респондента фигурами или каналами информации: неформальными лидерами мнений из ближайшего окружения, а также телевидением, в меньшей степени – влиятельными сайтами немногих печатных изданий, дающих систематическим образом авторитетную интерпретацию социальной реальности. В этом отношении самые компетентные в правовом плане источники информации – профессиональные юридические мнения и высказывания специалистов никак не представлены в поле массового сознания, а потому не влияют на массовые представления и оценки положения дел в сфере правосудия и правоприменения, охраны правопорядка.

Исследования «Левада-Центра», в том числе и правового сознания, ведущиеся с 1989 года, показывают, что изменения в массовых установках, если они и возникают, то закрепляются лишь в процессах межпоколенческой ретрансляции, при социализации следующего, молодого поколения.

Состояние массового правового сознания можно назвать структурированной социальной гетерономией, обусловленной принудительным, а потому всегда неполным приспособлением населения к двойственной структуре российского социума: сочетанию базовых государственных институтов (по-прежнему лишенных реального контроля со стороны общества) и новых социальных и экономических отношений, не получающих адекватных правовых механизмов регуляции. Не затрагивая тяжелую проблему исторического опыта бесправия российского общества, следует признать, что правовой релятивизм или даже правовой цинизм, «двоемыслие», характеризующие состояние массового сознания, воспроизводится систематически, постоянно, поскольку он возникает из противоречия между принципами, декларированными в Конституции РФ, но не реализованными на практике, расхождений между законами РФ и правоприменительной практикой. Это не частные недоработки или отдельные дефекты судебной системы, а следствия не только затягивающихся переходных процессов (незавершенности или неудачи «посттоталитарного транзита»), но и появления совершенно новых, неконституционных форм политической организации власти, а именно: сложившегося авторитарного режима, с одной стороны, и латентных форм или структур децентрализованной власти, апроприации власти (ее средств и ресурсов) на среднем уровне управления – уровне региональной или низовой бюрократии или государственных корпораций – с другой. Нарастающая сложность социальной жизни в послесоветское время, вялая и латентная социальная дифференциация, выделение различных сфер, требующих адекватной правовой регуляции, вступают в противоречие с сохранением старых советских принципов доминирования государства, неподотчетного обществу и неконтролируемого им, что оборачивается состоянием хронической, частично управляемой аномии.

Собственно, эту двойственность институциональных практик и отражают массовые установки и мнения населения о работе современной судебной системы, фиксируемые в данном исследовании.

Во всех социальных группах населения России укрепилось мнение о девальвации права и разложении правосознания общества (отсчет при этом идет от мифологизированных или идеализированных представлений о советском времени как «норме», наличии порядка, отсутствии коррупции, ограниченных масштабах преступности и пр.). Исключение составляет единственная группа, которая иначе оценивает состояние дел в правовой сфере: это те, кто принадлежит к самим институтам насилия, те, кто утверждают свои взгляды о должном порядке: сотрудники полиции, спецслужб, прокуратуры, следственного комитета, армии и подобных структур. Целый ряд громких событий, показательных политических судебных процессов последних лет и скандалов, связанных с судьями, негативно отразился на авторитете правоохранительной и судебной систем в России, но не они стали причиной отрицательных мнений о работе судейского корпуса.

Таблица 179.2

Как изменилось в России за последние 10 лет уважение к закону?

* Приводится сумма ответов: «существенно усилилось» + «несколько усилилось» и «несколько ослабилось» + «существенно ослабилось».

Февраль 2014 года. N = 1600. В % от числа опрошенных.

Правовая защищенность граждан

По данным двадцатилетних исследований «Левада-Центра», о возникающей в принципе необходимости обращения в судебные органы заявляли более трех четвертей населения. При этом реально в суде какого-либо уровня решали свои проблемы (самого разного рода) от 20 до 26 % взрослого населения. И хотя частота обращения в суд в последние годы заметно растет, вместе с этим растет или, точнее сказать, сохраняется высокая неудовлетворенность населения работой судебной системы. Главная причина – понимание несправедливости российского суда, связанная с его функциями в нынешнем государстве. Отсюда – полная отчужденность от всех проблем судейского сообщества, индифферентность к разговорам о реформе суда и о повышении качества и эффективности его работы. Если для образованного сообщества символом репрессивного характера российского суда стала цифра 0,02 % оправдательных приговоров, то для основной массы населения, не входящего в тонкости судопроизводства, представление о слабости или даже отсутствии правосудия в нашей стране имеют рутинный, нерефлексивный, почти априорный характер.

Глубокие корни этого равнодушия к системе судопроизводства вытекают из недоверия к суду в целом и, соответственно, нигилистического отношения к праву как таковому, широко распространенного в массе населения представления, что правовые институты используются властями исключительно в собственных интересах (для перераспределения собственности, защиты своих позиций или позиций государственной бюрократии, недопустимости критики и т. п.). Причем население воспринимает это положение как неизменное или не могущее быть измененным в обозримом времени, несмотря на его нравственную сомнительность или несправедливость такого порядка вещей, люди смиряются с ним и теряют интерес ко всей этой сфере. Можно сказать, что таков горизонт массового правового сознания в России, поскольку доверие к отдельным судам существенно выше, нежели доверие и интерес к судебной системе в целом.

Кроме того, у населения присутствует смутное понимание того, что причинами совершения многих правонарушений или преступлений является не «злая природа» тех или иных людей, пренебрегающих почему-то нормами закона, а привычный, то есть идущий со времен тоталитарного режима произвол власти, а также сама противоречивость или даже противоестественность многих законов, принимаемых властями в собственных интересах без учета интересов и моральных представлений большей части населения. Или даже еще точнее – доминирование, превосходство подзаконных или ведомственных актов и инструкций над собственно законами, монополия на интерпретацию или произвол в интерпретации бюрократией законодательных актов и положений в собственных интересах, в результате чего «обычный человек» оказывается полностью беспомощным перед государственной машиной и абсолютно незащищенным. 50 % всех опрошенных заявляют, что они не чувствуют себя под защитой закона; еще 6 % затруднились ответить на этот вопрос, что также указывает на слабость правоприменительной практики в нашей стране (табл. 182.2–183.2). Более или менее уверенно в этом плане чувствуют себя лишь 42 % (скорее «менее уверенно», поскольку настаивающих на том, что они «определенно защищены законом», насчитывается лишь 6 %).

В этой группе «защищенных» преобладают категории населения, уже вышедшие из фазы активной социальной жизни: домохозяйки (59 %), не работающие и не ищущие работу (54 %), пенсионеры (45 %) или же – еще не вступившие во взрослую жизнь: учащиеся или студенты (49 %). В провинции (малых городах и селе) подобное сознание выражено сильнее, чем в столицах или крупных городах: 46 % против 34 % и 40 % – в Москве и крупных городах. И это не случайно: именно в социальной среде, испытывающей быстрые процессы изменения, усложнения социальных отношений, чаще возникают конфликты и напряжения, связанные с правовой неопределенностью, часто намеренной, служащей основанием для административного и судейского произвола.

Увереннее всех чувствуют себя те, кто воплощает в себе «силу закона», кто идентифицирует себя с ним (и присваивает в собственных интересах его возможности), кто сам принадлежит к «силовым структурам»: военнослужащие и милиция – 62 %. Напротив, среди руководителей предприятий и организаций таковых всего 31 %, среди предпринимателей, наиболее уязвимой для административного произвола социальной категории населения, еще меньше – 25 % и т. д.

Все остальные чувствуют себя в социальном и правовом плане весьма неуверенными, уязвимыми и хронически фрустрированными, что косвенно отражается в сознании того, что всякий человек в любой момент может стать объектом уголовного или административного преследования за реальное или вменяемое правонарушение.

Таблица 180.2

Как вы считаете, можно ли жить сейчас в России, не нарушая закона?

* В 1990 году – «в Советском Союзе».

В % от числа опрошенных.

Объяснения, почему собственно граждане не чувствуют себя в правовом пространстве, не верят в силу закона, не чувствуют себя находящимися под его защитой, абсолютное большинство опрошенных людей дает, почти не затрудняясь в поиске необходимого мотива (табл. 183.2). Затруднившихся с ответом было всего 1 %, что ниже любых значений допустимых колебаний в стандартных распределениях (в 2006 году – 3 %); кроме того, велико общее число ответов, данных респондентами при объяснении своей уязвимости перед возможностью преследования за «нарушения закона»: в среднем респонденты выбирали более одного варианта ответа.

Таблица 181.2

Почему в России нельзя жить, не нарушая закона? Какие из приведенных ниже мнений ближе к вашему собственному?

В % от ответивших «нет» на предыдущий вопрос, респондент мог давать несколько ответов, поэтому распределение приведено к общей сумме ответов, ответы ранжированы.

Таблица 182.2

Чувствуете ли вы себя под защитой закона?

В % от числа опрошенных.

Таблица 183.2

Почему вы не чувствуете себя под защитой закона?

В % от тех, кто сказал, что не чувствует себя под защитой закона.

Получается, что, по мнению россиян, состояние законодательной базы или сама практика правоприменения порождают ответный правовой нигилизм и пренебрежение законами, причем в первую очередь он порождается именно теми, кто воплощает в своем должностном статусе авторитет государства и авторитет закона, «властями». Проблема в массовом сознании оказывается нерешаемой, поскольку суд защищает государство от гражданина, а должен был бы поступать прямо противоположным образом (табл. 184.2).

Другими словами, две трети российских граждан не считают судебную власть в России самостоятельной, независимой от исполнительной власти (российский парламент граждане тоже рассматривают как зависимую и подконтрольную президенту структуру, в значительной степени именно поэтому лишенную уважения и авторитета).

Таблица 184.2

Чьи интересы защищает суд?

(1. «Как, по вашему мнению, суд в России прежде всего должен стоять на страже интересов государства или законных прав гражданина?»

2. «А в действительности суд в общем и целом стоит на страже интересов государства или на страже законных прав гражданина?»)

2012 год. В % от числа опрошенных.

Таблица 185.2

Как вы считаете, является ли сегодня судебная власть в России независимой от других ветвей власти?

Преступления или правонарушения со стороны властей становятся поводом (или оправданием) для нарушения законов обывателями и вместе с тем являются для людей источником постоянной, непреходящей внутренней неуверенности и чувства опасности, угрозы, незащищенности жизни (табл. 185.2–186.2).

Таблица 186.2

Кто, по вашему мнению, в России чаще нарушает законы?

В % от числа опрошенных, ранжировано по 2012 году.

Наиболее часто выбираемым ответом является «практически все» (37 %; а вместе с ответом «рядовые граждане», суммарная доля подобных мнений достигает 39 %). В сумме первый и второй варианты ответов даны почти двумя третями респондентов (63 %), что означает: в сознании населения практически разрушена граница между «законным» и «незаконным» поведением. Это означает, что «нарушением закона» является не преступление как таковое (нарушение объективности права), а лишь квалификация полицией и судом реального или предполагаемого действия в таком качестве. Подлоги доказательств, с одной стороны, снисходительное отношение к преступлениям лояльных к власти чиновников, с другой, систематически разрушают саму идею законности и права.

Правовой нигилизм снимает ответственность с граждан за соблюдение законов и подрывает легитимность государства, настаивающего на том, что оно является источником и гарантом соблюдения права. Убеждение во всеобщности нарушения законов уничтожает смысл различения законопослушного и криминального поведения, или, точнее, сводит его в массовом сознании к неартикулируемым правилам обычного права или нравам данного сообщества, живущего «по понятиям»[112]. Это наиболее серьезное поражение правового сознания, поскольку оно исходит из убежденности в наличии зависимого и несправедливого суда.

В массовом сознании сохраняются травматические следы распада советской системы, не восполняемого новым порядком, который значительной частью общества не воспринимается как принципиально «новый», а скорее как деградация или дефектная модификация старого. Если у молодежи возникает хрупкое ощущение, что постсоветское общество принципиально отличается от прежнего, то у людей пожилых преобладает точка зрения, что постсоветское развитие – это аномический процесс разложения старого государственно-общественного устройства, не компенсируемого новыми и позитивными образованиями и структурами. Поэтому в ответах на вопрос: «Как вы думаете, нарушений закона в России за последние годы стало больше, меньше или ничего в этом отношении не изменилось?» – большинство опрошенных (51 % в 2010 году и 53 % в 2012 году) заявили, что правонарушений в последние годы стало больше, чем «раньше» (о том, что их стало «меньше», сказали лишь 12 и 11 % соответственно), и 30–31 % респондентов (не столько реалистов, сколько пессимистов) полагали, что ситуация в этом плане за последние годы принципиально не изменилась.

Хотя негативные явления в практике судебной работы накапливаются годами, если не десятилетиями, общественным мнением они начинают осознаваться, а тем более артикулироваться лишь в условиях обозначившегося кризиса опорных государственных институтов, размывания нормативно-правового сознания граждан, на фоне падения легитимности властных структур. Общая дезорганизация социального порядка и трансформация институциональных структур вызвала в общественном сознании представление о росте преступности (что не подтверждается данными официальной статистики правонарушений[113]) и об общем ослаблении нормативной системы общества.

Таблица 187.2

Как вы думаете, нарушений закона в России стало больше, меньше или ничего в этом отношении не изменилось?

В % от числа опрошенных.

В оценках изменений соблюдения законов преобладают ответы «стало больше» в сравнении и с доперестроечными временами, и с первыми годами путинского правления. Речь в данном случае не может идти об адекватной оценке «больше / меньше», поскольку общественное мнение по определению профанно, неспециализировано и некомпетентно, не располагает реальной статистической информацией. В пространстве публичности такие темы у нас практически не дискутируются. Поэтому речь идет, прежде всего, о сознании остроты проблемы и нестерпимости подобного состояния права в обществе, об изменении отношения людей к нему, и как следствие – деморализации сферы или системы социального контроля.

Ответы «стало меньше» и «ничего не изменилось» чаще дают именно самые молодые люди (в 2012 году среди респондентов в возрасте 18–24 лет так считали соответственно 16 и 35 %). Напротив, реже всего подобные ответы давали пожилые респонденты (9 и 27 %), обладающие памятью о ситуации в прошлом и возможностью судить об изменениях на основе своего жизненного опыта. Другими словами, оптимизм молодых – не более чем декларативная возрастная ценностная установка, выражение общей лояльности путинскому режиму, характерной для молодежи, дистанцирование от недовольного большинства, а не констатация фактического положения дел. Примечательно, что уровень образования, а значит, ресурсы информированности, способности к анализу и осмыслению не играют для этих оценок какой-либо роли; распределение мнений примерно одинаково в разных образовательных группах. Среди сотрудников правоохранительных органов и военных доля «оптимистов» («стало меньше») вдвое выше среднего (23 %), а 40 % опрошенных из этой группы считают, что за последние годы ничего не изменилось. Удельный вес негативных высказываний в этой категории опрошенных самый низкий среди всех других групп (37 %). Это едва ли должно вызывать удивление, поскольку говорит лишь о характере корпоративных интересов работников правоохранительных органов и силовых ведомств и высокой степени профессиональной солидарности.

Напротив, доля суждений «нарушений в последние годы стало больше» оказывается самой высокой у «руководителей», то есть занимающих авторитетные и ответственные посты и социальные позиции, социально более вовлеченных и активных людей (62 % при среднем показателе в 53 %).

Важно отметить, что представления населения о растущей социальной дезорганизации российского общества сохраняют свою силу и значимость вопреки объективным показателям повышения уровня жизни населения, принятию руководством различных политических программ, направленных на повышение эффективности работы различных ведомств и институтов и, может быть, самое важное, – вопреки усилиям государственных средств массовой информации (прежде всего – федеральных каналов, ставших мощным механизмом официальной пропаганды), направленным на успокоение общественного мнения.

Именно на этом фоне доминирующего недоверия и негативизма в отношении к судопроизводству и состоянию правовой сферы в России возникает компенсаторная идеализация Европейского суда по правам человека (ЕСПЧ). Он играет роль утопического носителя идеи справедливости, беспристрастного и объективного суда, внимательного к человеку и защищающего его от произвола российских властей. Вызывает удивление, что о ЕСПЧ знают две трети населения (64 %, что гораздо больше числа опрошенных, информированных о любой судебной структуре в самой России), причем условием его высокой авторитетности является представление о том, что россияне могут в крайней ситуации обратиться в ЕСПЧ как в последнюю инстанцию справедливости и объективного правосудия. Об этом знают 60 % всех опрошенных (или 90 % знающих о существовании такого института). В силу веры в его независимость и беспристрастность уровень доверия этому суду очень высок, можно сказать – предельно высок. Стереотипы массовых представлений об идеальном суде очень близки к оценкам суда в Страсбурге.

Готовность к обращению в суд для защиты прав и интересов

Утвердительные ответы на вопрос «Может ли такой человек, как вы, в случае нарушения его интересов отстоять свои права в суде?» составили в первой, второй и третьей волнах 40, 32 и 37 % соответственно (в среднем – 36 %); отрицательные ответы – 49, 54 и 51 % (в среднем – 51 %). Страх, пассивность, смирение и чувство неопределенности, если не сказать – безнадежности, охватывающее граждан России в случае конфликта интересов с представителем государственной власти, оборачивается отказом от обращения в суд для защиты своих интересов и прав (табл. 188.2–189.2).

Таблица 188.2

Если бы судья, чиновник или какой-либо представитель правоохранительных органов, судья, работодатель нарушил ваши законные права, стали бы вы подавать в суд…?

В среднем по 4 волнам, в % от числа опрошенных.

Как следует из приведенных данных (табл. 184.2–185.2), наибольшая безнадежность при воображаемой необходимости найти защиту против злоупотреблений или несправедливости, произвола (даже в чисто условной, прожективной ситуации социологического опроса) проявлена населением в случаях конфликта интересов частного гражданина и судьи, следователя, госчиновника и полицейского (именно в том, порядке, в каком они здесь перечислены). Напротив, в трудовых конфликтах работодателя и работника шансы опрошенными расцениваются как относительно высокие, причем в случае трудового спора в частной фирме вероятность защиты своих интересов видится даже выше, чем в государственных учреждениях и на госпредприятиях. Область трудовых споров защищена в стране гораздо сильнее, чем любые другие отношения (если, конечно, не вмешиваются внеэкономические интересы).

Таблица 189.2

Индексы готовности обращаться в суд с иском против представителей государства и работодателей

Соотношение «да» / «нет»; ранжировано по среднему.

Обращения за юридической помощью

Не всякие конфликтные ситуации и споры, вызванные нарушением прав и интересов граждан, заставляют их обращаться к юристам за помощью, тем более – в судебные органы для защиты или восстановления нарушенных прав, получения компенсаций, короче, для удовлетворяющего стороны решения спора. О том, что на протяжении последнего года у них возникала такого рода необходимость, заявляли 8–11 % взрослого населения.

Чаще всего причинами конфликтов были «трудовые споры» (об этом заявили 24 % опрошенных этой категории и в 2011-м, и в 2013 году), «жилищные проблемы» (сюда входят разногласия по поводу коммунальных платежей, ремонта, тепло– и водоснабжения, уборки, плохого состояния жилья, выселения и тому подобного, все вместе – от 19 до 22 %), споры, вызванные разладом в семейных отношениях (развод, раздел имущества, установление опеки, отцовства, насилие в семье и прочее назвали 13–14 %, юридические коллизии, связанные с ДТП, техосмотром, спорами с ГАИ – 8–10 %. Реже всего становятся причиной обращения к юристам открытые конфликты, вызванные нарушением прав граждан правоохранительными органами, милицией (2–4 % всех случаев). В 2013 году, по сравнению с 2011 годом, значительно выросло количество упоминаний конфликтов в сфере финансовых услуг (клиентских отношений с банками, страховыми компаниями и пр.) – с 1 до 10 %. Примерно 3–5 % опрошенных называли также нарушения потребительских прав, прав собственности, прав пенсионеров и льготников, гражданских прав и свобод, а также злоупотребления или нарушения в сфере медицинского обслуживания.

Все другие обстоятельства, в которых были нарушены права граждан, по мнению наших респондентов, и которые требуют помощи юристов, образуют длинный список многочисленных причин и споров, каждый пункт из которого назван очень небольшим числом опрошенных (фактически это единичные упоминания – от 0,6 до 1,3 %).

На вопрос: «Кем именно были нарушены ваши законные права в данном конкретном случае?», ответы разделились главным образом на три приблизительно равные доли – «государственным учреждением или их представителями» (30 %), «частной фирмой или ее сотрудниками» (27 %) и «частными лицами» (24 %). Другие варианты ответов дали сравнительно небольшие подгруппы опрошенных, дополняющие, уточняющие и усиливающие выделенные выше типы: «правоохранительными органами или их представителями» – 6 %, «финансовой организацией (банком, страховой компанией)» – 5 %, «судебными органами или их сотрудниками» и «представителями органов власти» – по 2 %, «общественной организацией (жилищный кооператив, садовое товарищество)» – 1 %.

Таблица 190.2

К какой именно сфере вашей социальной жизни относилась эта конфликтная ситуация, если иметь в виду самый серьезный с вашей точки зрения случай?

В % от тех, у кого за последний год возникали конфликтные ситуации, связанные с нарушением их прав или необходимостью их защиты; ответы ранжированы по последнему замеру.

Жалобы на «криминальные структуры» составляют статистически незначительную величину – 0,6 %. Единственное статистически значимое изменение наблюдается в нарушении прав граждан финансовыми организациями: этот показатель вырос с 1 % в 2011 году до 5 % в 2013 году.

Таким образом, основной массив недовольства населения вызывают конфликты, вызванные, по мнению граждан, произволом государственных органов, а также отдельных чиновников и служащих (в сумме эти причины названы 40 % опрошенных).

Важно отметить, что лишь менее половины опрошенных (43–45 %), заявивших о нарушении своих прав, обращались за юридической консультацией и помощью по поводу возникшей правовой проблемы.

Традиционная убежденность в том, что «с сильным и богатым не судись», «бессмысленно», «ничего не получится», оборачивается тем, что люди и не пытаются что-то делать в этом плане. Большинство ее граждан, от 60 до 80 %, очень мало знают о своих правах и очень плохо представляют себе устройство и функции российской судебной системы.

Таблица 191.2

Кем именно были нарушены ваши законные права?

В % от тех, у кого за последний год возникали конфликтные ситуации, связанные с нарушением их прав или необходимостью их защиты; ответы ранжированы по последнему замеру.

Таблица 192.2

К кому из перечисленных лиц или организаций вы обращались за юридической помощью, консультацией?

В % от тех, кто обращался за юридической помощью, консультацией, услугами; ответы ранжированы по последнему замеру.

Таблица 193.2

Обращались ли вы в этом последнем случае напрямую для защиты ваших прав в следующие организации или к следующим лицам?

В % от тех, кто обращался за юридической помощью, консультацией, услугами; ответы ранжированы по последнему замеру.

Таблица 194.2

Как бы вы лично оценили знания своих прав, закрепленных законом, Конституцией?

Таблица 195.2

Как бы вы оценили свои знания о том, как устроена, как работает российская судебная система, российский суд?

По данным последнего опроса (2013 год), менее четверти опрошенных (23 %) сказали, что они хорошо или неплохо знают свои права, закрепленные законом и Конституцией, 58 % знают о них только в общих чертах, а 19 % не знают ничего (табл. 194.2). Еще более скромно оценивают респонденты свои знания об устройстве российской судебной системы: 18 % «хорошо» и «неплохо» знают, как она устроена и работает, 54 % представляют себе это лишь в общих чертах и более четверти населения (28 %) ничего о ней не знают (табл. 195.2). О своем «хорошем знании» как своих прав, так и судебной системы чаще говорят самые молодые респонденты, люди с высшим образованием (но даже среди них этот показатель не превышает 34 %), респонденты, принадлежащие к высшему слою, жители Москвы. Практически ничего не знают об этом прежде всего пожилые респонденты, с образованием ниже среднего принадлежащие к низшему и низшей части среднего слоя.

От 68 до 71 % респондентов полагают, что информация о деятельности судов недоступна или доступна весьма ограниченно для обычных граждан и широкой общественности[114]. Только 24 % опрошенных считают эту информацию полностью или по большей части доступной (табл. 196.2).

Недовольство доступностью или степенью открытости судебных процессов относительно чаще выражают люди с высшим образованием и москвичи. Последнее, скорее всего, связано с тем, что большинство громких процессов последних двух лет проходили в Москве или привлекали преимущественное внимание москвичей (как, например, процесс по делу «Кировлеса», «болотное дело» и пр.), а информация о постоянных преградах для попадания на эти суды для журналистов и публики широко обсуждалась в независимых СМИ и социальных сетях. Эти продвинутые группы предъявляют запрос на совершенно иное качество открытости судебной системы и ее подконтрольности обществу. Их позиция фактически противоположна той, которую в этом плане занимает большинство населения: «открытыми» судебные процессы считали самые молодые респонденты, жители малых городов и сел. Люди, относящие себя к низшему слою, чаще других затруднялись с ответом на этот вопрос.

Таблица 196.2

Как вы считаете, в какой мере гражданам, широкой общественности доступна информация о деятельности судов?

В % от числа опрошенных.

За высокой неудовлетворенностью уровнем открытости и доступности судебной информации не стоит, как можно было бы ожидать, столь же высокая степень заинтересованности общества в получении такой информации. Жалуясь на закрытость судебной системы, респонденты одновременно признаются в своем полном и растущем равнодушии к получению информации о работе российских судов (табл. 197.2): в 2013 году две трети населения (68 %) сообщили, что такая информация их не интересует.

Таблица 197.2

Как вы считаете, судебные процессы сегодня в России достаточно или недостаточно открыты…

В % от числа опрошенных.

Знания о судебной системы в России

Таким образом, имеющиеся у населения знания о судебной системе и практике работы российских судов трудно назвать достаточным. Чем выше уровень судов, тем слабее массовые представления об их деятельности[115]. Лишь каждый пятый-шестой опрошенный считает, что он понимает смысл и функции даже районных судов общей юрисдикции, судов присяжных или мировых судей, то есть того уровня, который ближе к их повседневным проблемам. Знание о деятельности арбитражных судов или судов высшего уровня у абсолютного большинства остается весьма туманным (табл. 198.2).

Таблица 198.2

Знаете ли вы о существовании следующих судов, и если да, то насколько хорошо вы понимаете, чем они должны заниматься, что относится к их компетенции?

2010 и 2012 год. N = 4010. В среднем по двум волнам, ранжированы по «знающим».

Поэтому вопросы о «доверии» или «недоверии» к российским судам предполагают учет гораздо более сложных установок относительно природы государства в России, чем это кажется на первый взгляд. Массовая потребность в правосудии сочетает надежды на справедливость (содержательно понимаемое право) с более современным представлением о суде как институте, где имеет место состязательный процесс сторон, где, независимо от внешних сил и влияний, суд рассматривает представленные аргументы и доказательства сторон только с формально-правовой точки зрения.

В этом плане суд не обладает значимыми «преимуществами» или возможностями перед другими институтами «тотального» государства, в котором отдельные ветви власти подчинены персоналистской, авторитарно-деспотической или патримониальной системе господства.

Таблица 199.2

1. Кто, по вашему мнению, должен обеспечивать в государстве защиту социально-экономических прав и свобод граждан?

2. А кто, по вашему мнению, способен сейчас обеспечить в России защиту социально-экономических прав и свобод граждан?

В % от числа опрошенных, в среднем по сумме ответов 1-й и 3-й волны.

Наличие и живучесть государственно-патерналистских иллюзий или традиционалистских представлений о власти, которая, дескать, должна обеспечивать основные условия благополучия граждан (работу, приемлемый образ жизни, определенный набор услуг медицины, образования, жилья и т. п.) вступает в противоречие с идеей правового государства и разделения ветвей власти, парализуя собственно и само слабое правовое сознание граждан. Ожидание помощи и социальной поддержки слабым и малообеспеченным группам и слоям населения нейтрализует идею контроля «самодержавия» исполнительной власти, заставляя поданных принимать ее как данность и чувствовать себя беспомощными и зависимыми от нее.

Патерналистские установки населения отчетливо проявляются в расхождении ответов на вопрос, кто может и кто должен защищать права и свободы граждан. «Должен» был бы обеспечивать их, если судить «по справедливости», президент, авторитарный лидер страны, сосредоточивающий в своих руках всю полноту власти. В массовом сознании государство может это делать, но, как считает большинство опрошенных, оно делает это либо недостаточно, плохо и неохотно, или не делает по каким-то эгоистическим причинам.

Сомнения людей касаются фактической стороны этой деятельности, выражающиеся в расхождениях между должным и реальным положением дел (растет число затруднений с ответом). Такой разрыв «желаемого» порядка вещей и фактического положения дел относится примерно в равной степени ко всем трем ветвям власти. Различия в социально-нормативных представлениях о потенциале «должного» у разных ветвей власти указывают на растущую слабость парламента и тем более – слабость судебной системы, подчиненной в глазах населения исполнительной власти. Сфера публичности (общественного контроля, критики действий всех трех ветвей власти, рефлексии по поводу различных аспектов массового управления и сохранения общественного порядка, политического целеполагания и механизмов ответственности бюрократии и т. п.) оказывается подавленной и мало значимой для населения. Ни партии, ни общественные организации, ни СМИ не являются в глазах абсолютного большинства населения России представителями интересов общества или отдельных его групп.

Таблица 200.2

Что, на ваш взгляд, наиболее важно для того, чтобы можно было говорить о правовом государстве?

В % от числа опрошенных.

Таблица 201.2

Различие в понимании «правового государства»

В % от числа опрошенных; среднее по 2-й и 4-й волне.

Как это ни странно, каких-либо значимых различий в распределении представлений о правовом государстве у респондентов, относящихся к различным социальным группам, нет, или они не выявляются в ходе опроса. Можно лишь говорить о различии способностей к артикуляции подобных представлений – большей выраженности соответствующих мнений в среде людей более образованных. Единственным исключением является более высокий удельный вес среди жителей Москвы мнений о том, что правовое государство обеспечивается прежде всего разделением ветвей власти и независимостью судебной власти от двух других: в Москве доля подобных ответов достигает 25 %, что вдвое выше среднего.

Глубокая убежденность россиян в том, что российские (как ранее – советские) суды не соответствуют принципам правосудия и морали, отражается в контрастном преобладании убеждений, что суд – это не то учреждение, где отстаиваются принципы объективного правосудия, что суд жестко подчинен власть имущим, использующим его в своих целях, а именно в качестве инструмента репрессивной политики по отношению к оппонентам режима или в качестве средства коррупционного давления на бизнес.

Отсюда проистекает и двойственное отношение к Конституции. Массовое сознание в России не склонно видеть в Конституции РФ основополагающий документ, определяющий и регламентирующий все устройство и порядок жизни общества (табл. 202.2). Хотя за 13 лет мнения о социально-политической и правовой значимости Конституции РФ в глазах россиян несколько повысилась (с 12 до 30 %) и одновременно почти в 2 раза уменьшилось число тех, кто был не склонен приписывать ей какую-либо общественную роль (с 45 % в 1997 году до 20 % в 2012 году). Однако это все же не мнения большинства. Сама Конституция так и не приобрела статуса безусловного закона, тем более закона прямого действия. Серединная масса колеблется между приписыванием ей некоторого смысла в качестве политического инструмента президента, позволяющего для своих целей контролировать другие органы и ветви власти, и отношением к ней как условию поддержания некоего предполагаемого договорного порядка и согласия в государстве. Ни одна из точек зрения на роль Конституции не является доминирующей или даже устойчивой. Авторитет Конституции в этом плане весьма невысок, и мало кто верит, что она является фиксацией тех правовых оснований, на которых строится общественная жизнь и государственная жизнь. В лучшем случае – это начальное условие для достижения консенсуса между властными группами интересов, но не строгий закон, которому следуют все силы и лица. Более идеалистически ее воспринимают молодые люди, более цинически – как инструмент манипулирования законами верховной исполнительной властью – москвичи.

Казалось бы, из этого следует, что анкетный вопрос о роли Конституции должен был бы восприниматься как пустой и чисто риторический, однако так не происходит. Хотя собственные знания о своих правах, закрепленных в Конституции, лишь 20 % оценивают как «достаточные», а абсолютное большинство – в лучшем случае «знают ее в общих чертах» или просто не знают, тем не менее представление о фундаментальной роли Основного закона страны не теряет силы и значимости, скорее можно сказать, что за 20 лет, с 1997 по 2016 годы оно распространилось в обществе. Мы можем говорить о явном снижении нигилистических или пессимистических реакций и росте требований «соблюдать принципы российской Конституции», то есть об усилении веры в ее значимость и сознании ее важности, пусть даже не сегодня, а в перспективе развития страны.

Периодическое увеличение доли позитивных ответов (в 2002, 2007, 2010, 2012, 2014 и 2016 годах) указывает на всплески массовых ожиданий честных и прозрачных выборов, возникающих в предвыборные периоды. Иллюзии, что выборы в России могут быть механизмом циркуляции элит, смены людей во власти, отражаются в упованиях на особую роль, которую может играть в этом случае Конституция РФ (в качестве ultimа ratio). Доля варианта 4 в предложенном наборе ответов: «Конституция не играет значительной роли в жизни страны, поскольку мало кто с ней считается» (табл. 202.2.1) – снизилась за 15 лет более чем вдвое: с 45 до 20 % (в 2014 году, на общем позитивном фоне патриотической эйфории и мобилизации – даже до 16 %) и, напротив, втрое выросла доля ответов «Конституция гарантирует права и свободы граждан» (с 12 до 35 %), хотя сами по себе такие мнения и не стали доминантными.

Другими словами, сформировались два нормативных (в социологическом, а не юридическом смысле) представления о Конституции и законе как таковом: в одном случае – позитивное, утверждающее объективную силу закона, в другом – инструментально-манипулятивное. Доля прагматических мнений («Конституция поддерживает какой-то порядок в деятельности государства» и «Конституция является для президента России средством, позволяющим держать под контролем все прочие органы власти») в сумме также выросла с 29–30 % до 41 % (в 2012 году), позже опять снизилась.

Характерно, что носителями взглядов о манипулятивном характере Конституции РФ являются представители городского среднего класса, выступавшие в качестве главной силы в движении протеста и поддержки оппозиции (табл. 202.2.2). В Москве, где протестные настроения выражены самым отчетливым образом, доля таких ответов составила 54 % (а вера в фактическую способность Основного закона РФ гарантировать права и свободы граждан и его действенность устойчиво находится на самом низком уровне – 25 % при средних значениях в 35 %); в больших городах этот показатель составляет 43 % (в селе – 38 %); у руководителей и специалистов – 49 и 44 % соответственно.

Таблица 202.2.1

С каким из следующих мнений по поводу роли Конституции в жизни страны вы бы скорее согласились?

а) Динамика ответов, 1997–2012 годы

N = 1600 в 1997, 2002, 2003, 2007, 2008, 2013, 2014, 2016 годах; N = 2300 в 2010 и 2012 годах. В % от числа опрошенных в каждом замере.

Таблица 202.2.2

С каким из следующих мнений по поводу роли Конституции в жизни страны вы бы скорее согласились?

b) Распределение ответов по социально-демографическим характеристикам опрошенных (2012 год)

Вопрос, который возникает в массовом сознании, можно сформулировать следующим образом: почему Конституция и законы РФ часто остаются лишь на бумаге? Ответ на него содержится в распределении мнений о том, кто чаще всего нарушает эти законы.

Таблица 203.2

Как вы считаете, в какой мере распространены нарушения Конституции и других законов у…

В % от числа опрошенных.

От 2-го (2011) к 4-му (2013) замеру заметно усилилось представление о систематических нарушениях Конституции и законов РФ высшими госчиновниками (табл. 203.2). Нет сомнения в том, что это отзвуки коррупционных скандалов, разоблачительных публикаций о сомнительной по происхождению собственности, диссертационных плагиатах, а также освобождения их под различными предлогами от судебной ответственности. Характерно, что на этом фоне идет ослабление представлений о криминальности рядовых граждан.

В общественном мнении укрепляется представление, что законопослушность большинства граждан все сильнее вступает в противоречие с беззаконием чиновников любых ведомств. «Обычные люди», рядовые граждане, по мнению опрошенных, реже нарушают законы не потому, что они сильнее чтут правовые нормы, а из-за ограниченности своих возможностей, доступа к ресурсам власти. В массовом сознании явно усиливается пока еще смутная идея, что доступ к власти освобождает индивида от ограничений, накладываемых законом (в соответствии с «правилом генерала Франко»: «друзьям – все, врагам – закон»).

Общее мнение сводится к тому, что законами и Конституцией пренебрегают все группы в обществе, за исключением спецслужб, о фактической деятельности которых население ничего не знает, но о которых в последние годы снято множество пропагандистских передач и телефильмов, что собственно и отражается в массовых оценках. По отношению к сотрудникам спецслужб сохраняется мифологема «чистые руки» и «бескорыстное служение государству», блокирующая критическую рефлексию их деятельности; а кроме того, на массовом отношении к спецслужбам сказывается отсутствие информации об их деятельности, семантический ореол закрытых ведомств, эксклюзивности их правового положения.

Таблица 204.2

Показатели правового нигилизма

Разница мнений о том, часто или редко нарушают законы те или иные группы; чем выше отрицательное числовое значение, тем сильнее в общественном мнении распространено убеждение о криминальности или девиантности тех или иных групп; ранжировано по 4-й волне.

Само же население о себе лучшего (или более реалистического) мнения, чем о любой категории чиновников и политиков, кроме чекистов.

Доверие к судам и судебной системе в сравнении с другими социальными институтами

Суды занимают средние позиции на условной лестнице доверия к важнейшим социальным и политическим институтам в России. Первые четыре верхние позиции в списке занимают символические институты, воплощающие наиболее значимые коллективные ценности всего национального целого страны, интегрирующие социум: президент, церковь, армия и (после 2005 года), к ним присоединилась ФСБ (тайная политическая полиция и другие спецслужбы). Социальные структуры, которые должны были бы в принципе представлять и защищать интересы и права граждан или различных групп в обществе, находятся в явно приниженном состоянии и не пользуются уважением или авторитетом в обществе (парламент, политические партии, профсоюзы и правоохранительные органы). Такое распределение капитала символического доверия говорит скорее о квазитрадиционалистском и недемократическом социальном порядке.

Авторитет различных институтов в обществе обусловлен не столько качеством исполнения их функций, которые приписываются им общественным мнением, сколько представлением об их символическом и моральном значении, которое привязано к статусной иерархии. Статус в данном случае предполагает не только обладание потенциалом ценностей, воплощением значений коллективности, престижа, величия, силы, превосходства над другими, но и ресурсами воздействия на обывателей, включая прямое принуждение или насилие. Поэтому вершину авторитета (готовности признавать право господства, то есть доверять носителю авторитета при следовании его приказам или предписаниям) в массовых представлениях российского населения обозначает институт президентства.

Выше всего авторитет у церкви, которой общество выдало кредит морального доверия, у спецслужб и армии (и те, и другие сохраняют ореол защитников страны, как минимум – в ситуации крайней нужны и кризиса). Ниже всего уважение у тех служб, которые обеспечивают рутинный порядок в обществе (полиция) или претендуют на роль выразителей интересов самой общественности[116].

Таблица 205.2

Доверяете ли вы…?

В % от числа опрошенных, ответы ранжированы по «ресурсу доверия».

Как видно из табл. 205.2, отношение граждан России к авторитету судебной системы характеризуется весьма противоречивыми установками, имеющими глубокие исторические корни в советском прошлом. На вопрос: «В какой мере вы доверяете российской судебной системе в целом?», лишь 7–8 % опрошенных ответили «в полной мере» и еще 33–37 % заявили о том, что они «скорее доверяют». Несколько больше – 40 % россиян доверяют российским судам, половина – не доверяют (5–6 % затруднились ответить на соответствующий вопрос, что также следует считать косвенным выражением недоверия или отчуждения от этой проблематики).

Более позитивные установки в отношении судебной системы демонстрируют полярные по возрасту группы – самые молодые (59 %) и самые пожилые (55 %). Женщины, в социальном плане обычно отличающиеся некоторым консерватизмом (поскольку среди них удельный вес более пожилых и менее образованных людей выше, чем среди мужской половины населения), к суду относятся с заметно более высоким доверием, чем мужчины (56 и 48 %, соответственно).

Таблица 206.2

Авторитетность государственных и общественных институтов

(вопрос: «Как вы считаете, насколько высок в современном российском обществе авторитет..?»)

*Разница между позитивными и негативными оценками их деятельности. Ранжировано по средним значения за две волны 2011 и 2013 годов, без затруднившихся с ответом.

Самый высокий уровень декларативного доверия отмечается у социально пассивных и отчужденных от политической и общественной деятельности групп населения – домохозяек (71 %).

Напротив, самым низким уровнем доверия к судебной системе характеризуется образованный слой: если среди людей с университетским дипломом «полностью доверяющих» насчитывается лишь 5 %, то среди респондентов с неполными средним образованием – вдвое больше, 12 %. Соответственно, «доверяющих в общем и целом» среди людей с высшим образованием – 51 %, среди имеющих «неполное среднее» – 56 %. Отметим, однако, что сами по себе подобные различия не очень существенны и могут приниматься во внимание лишь как определенные векторы настроений или тенденции.

Доверие к суду возрастает по мере роста потребительского статуса и, соответственно, снижается по мере его ухудшения. Так, среди тех, чей потребительский статус может быть охарактеризован как «низкий» («денег не хватает даже на продукты»), суммарная доля доверяющих суду составляет 39 %, в то время как среди опрошенных с наиболее высоким, по массовым российским меркам, потребительским статусом («можем без труда приобретать вещи длительного пользования») она возрастает до 62 %. Аналогичная зависимость прослеживается и в оценках представителей различных социальных слоев: чем выше социальный слой, представителем которого считает себя респондент, тем выше его доверие к российской судебной системе.

Более высоким уровнем недоверия к судебной системе России характеризуются люди зрелого возраста (40–55 лет), с высшим образованием, достаточно информированные и социально активные категории населения (49 % при 43 % в среднем; у молодежи показатель недоверия заметно ниже – 37 %), а также жители больших городов (53 %), чаще других обращающиеся в суды разных инстанций. Иначе говоря, прослеживается слабая отрицательная связь между размерами социальных ресурсов населения, характером социальной активности, с одной стороны, и доверием к судебной власти, с другой.

Общие установки граждан в отношении объективности или справедливости российского судопроизводства остаются в последние годы весьма скептическими (табл. 207.2).

Таблица 207.2

Как вы думаете, может ли обычный гражданин России рассчитывать на то, что его дело будет рассмотрено судом справедливо и беспристрастно?

* Соотношение доверяющих и не доверяющих суду.

Главные причины недоверия граждан к судебной системе в нашем обществе заключаются в несамостоятельности российских судов, их зависимости от власти, в «управляемости» сверху и свободе от общественного мнения, в неподконтрольности судов обществу: так можно понимать ссылки респондентов на волокиту и бюрократизм судебного аппарата, коррупцию в судах, невыполнение судебных решений – таковы мнения основной массы опрошенных, образующих более половины всех ответов на вопрос (табл. 208.2). Собственный разочаровывающий опыт участия в суде или столь же отрицательный опыт «друзей, знакомых», не добившихся справедливого, по их мнению, решения, оказывается не столь важным, как утвердившееся в общественном мнении негативное представление о характере деятельности и возможностях судебной системы в целом, ее равнодушии к интересам и правам «простых граждан».

Таблица 208.2

Почему вы не доверяете российской судебной системе?

В % от числа тех, кто не доверяет судебной системе; в среднем каждый респондент отметил два варианта ответа, так что сумма превышает 100 %.

Это не случайное мнение, а более сложное и устойчивое представление, вытекающее из понимания существующего разрыва между тем, как должна быть устроена судебная система, и как она действительно функционирует в нашей стране. Декларируемое доверие проистекает из представлений о том, «как должно быть», недоверие и настороженность – из понимания несамостоятельности и зависимости судов от исполнительной власти или от влиятельных группировок в обществе. В любом случае именно недоверие к суду или настороженное отношение к судебной системе, которое не было рационализируемо и проработано массовым сознанием, оборачивается представлением о коррумпированности судов и судей. Это не столько фактическое знание о коррупции в судах, возникающее из личного опыта, сколько давление коллективных представлений, устойчивое мнение в обществе о зависимости судей властей разного уровня, убежденность в том, что суд защищает не граждан, а власть в целом или влиятельные группы во власти.

Изменения связаны не с улучшением работы судов или с большей удовлетворенностью ей со стороны населения, а с уменьшением недовольства, критичности в отношении их работы – что, возможно, является следствием усиления цензуры в средствах массовой информации, а с другой стороны, может вызываться эффектом привыкания, общей «притерпелости» к путинскому режиму. Такой вывод подтверждается и распределением ответов на вопрос, могут ли респонденты рассчитывать на справедливость и беспристрастность рассмотрения своего дела в российском суде, если вдруг возникнет такая ситуация. Коэффициент доверия на протяжении последних 5 лет устойчиво держится около отметки 0,5–0,6 (то есть настроенных негативно в отношении российских судов в каждом случае в 1,5–2 раза больше, чем позитивно относящихся). Основная масса ответов может быть охарактеризована как умеренно скептическая и недоверчивая позиция в отношении суда в целом.

Данное соотношение мнений очень устойчиво, колебания в разных социально-демографических группах незначительны (в пределах стандартной ошибки: 3–4 пп.). Более позитивно относятся к суду самые молодые респонденты и самые пожилые, менее образованные граждане, чаще даже – жители села, то есть принадлежащие к тем социальным средам, в которых контакты с судебной системой случаются реже, чем в других возрастных и социальных группах. Заметны различия в установках и между мужчинами и женщинами: мужчины более негативно относятся к суду, чем женщины (коэффициенты доверия – 0,5 и 0,8 соответственно), но рост доверия у женщин обусловлен более высоким удельным весом пожилых и малообразованных женщин в возрастной структуре населения – они менее компетентны в оценках и более лояльны ко всем видам власти. Особенно негативно воспринимают работу судов российские предприниматели: здесь пессимизм в отношении к суду достигает максимума (коэффициент доверия – 0,38).

Таблица 209.2

Показатели доверия населения к российским судам Вопрос: «Оцените по 7-балльной шкале, насколько вы верите в то, что суды готовы защищать ваши интересы?»

В % от числа опрошенных.

Таблица 210.2

В какой мере вы доверяете…

N = 8019. В среднем по всем 4 волнам опросов, в %, ответы ранжированы по «доверяющим».

На вопрос: «Как вы лично в целом оцениваете работу современной российской судебной системы?», – ровно половина ответила «низко» («довольно низко» – 40 % и «очень низко» – 10 %); «высоко» ее оценивают около трети россиян («очень высоко» – 2 % и «довольно высоко» – 30 %). 17 % затруднились ответить. На основании степени доверия тому или иному типу суда рассчитаны индексы доверия[117].

Наибольшим доверием, как уже говорилось выше, пользуются высшие суды (Конституционный Суд РФ, Верховный Суд РФ, Высший Арбитражный Суд РФ), с которыми население практически не имеет дело и о деятельности которых оно знает исключительно из СМИ. Меньше всего население знает о работе и функциях конституционных (уставных) судов субъектов РФ (здесь доля незнающих и затрудняющихся ответить достигает максимума: 31 %), затем – о работе арбитражных судов (30 %, о Высшем Арбитражном Суде – 28 %), далее – о Конституционном Суде РФ (22 %) и Верховном Суде РФ (19 %). Меньше всего затруднений вызывает вопрос о доверии тем судам, которые лучше всего знакомы населению, поскольку это самый близкий ему уровень судопроизводства: доля затруднившихся с ответами на вопросы о судах общей юрисдикции составляет 17 %, о мировых судьях – 18 %.

На первый взгляд кажется парадоксальным тот факт, что отдельные институты (суды), составляющие судебную систему в России, пользуются значительно большим доверием россиян, чем судебная система как таковая, судебная система в целом. Однако это вполне объяснимо: понятие «судебная система в целом» в наибольшей степени отражает идеальные представления о «справедливом суде» и более высокие требования общества к правосудию, чем каждый отдельный тип суда с его функциональными особенностями. Наибольшим «доверием» среди россиян поэтому пользуются высшие суды – Верховный, Конституционный и Высший Арбитражный, на которые респонденты переносят идеальные ожидания и иллюзии относительно большей независимости и объективности. Специфика деятельности арбитражных судов (как на высшем, так и на всех остальных уровнях) наименее известна и понятна населению: почти каждый пятый опрошенный заявил о том, что ничего об этом не знает. Тот же уровень информированности респонденты демонстрировали и в отношении конституционных (уставных) судов субъектов РФ.

Массовое доверие последовательно снижается почти ко всем судам: к Конституционному Суду РФ – с 57–58 % в первых двух замерах до 52–54 % в двух последующих, соответственно, растет недоверие – с 16 до 28 %; к Верховному Суду РФ снижение доверия идет с 63 до 55 %, рост недоверия – с 16 до 28 %. По отношению к Высшему Арбитражному Суду РФ доверие практически не менялось, но недоверие выросло с 17 до 28 %; то же самое следует сказать и об отношении к конституционным судам других уровней: недоверие к уставным судам субъектов РФ усилилось – с 20 до 31 %; к федеральным судам общей юрисдикции доверие снизилось с 48 до 43 %, но недоверие поднялось с 20 до 31 %; недоверие к арбитражным судам разных уровней поднялось с 23 до 35 %, недоверие к мировым судьям – с 25 до 34 %.

Изменения в отношении к судам присяжных незначительны и едва превышают допустимые статистические колебания: доверие 49–47 %, недоверие – 30–35 %.

Именно поэтому 69 % опрошенных считают крайне важным для развития нашей страны реальное и последовательно проведенное, гарантированное на практике другими институтами разделение властей (законодательной, судебной и исполнительной), уравновешивающих, проверяющих и контролирующих друг друга. И чем выше уровень социального капитала респондентов – образования, высоких социальных позиций, опыта, тем настойчивее они заявляют о важности этого принципиального положения. Лишь 17 % посчитали этот принцип устройства государственной системы неважным (чаще других такое отношение демонстрировали малообразованные пожилые люди, жители малых городов или села, рабочие вне зависимости от квалификации, безработные).

Таблица 211.2

В какой мере вы в целом доверяете…

В среднем по 4 волнам, в % от опрошенных; ранжировано по индексу доверия (доверяют / не доверяют).

Показатели доверия (признания их авторитетности и справедливости) к различным профессиональным группам в сферах судопроизводства, деятельности правоохранительных органов и обеспечения правопорядка и законности в России (табл. 211.2) отражают значимость идеальных представлений о том, как они должны защищать интересы обычного «маленького человека с улицы». Судьи тут занимают лишь срединное место или чуть ниже середины. Самым негативным образом россияне относятся к сотрудникам следственного аппарата и полицейским, являющимися в общественном мнении наиболее коррумпированными и бесконтрольными группами, использующими монополию на «законное насилие» в собственных интересах и целях.

Часто обсуждаемая в прессе проблема суда присяжных заседателей не получает особого отклика в общественном сознании, поскольку обычные люди не слишком понимают функциональных отличий этого вида суда и не доверяют объективности отбора самих присяжных заседателей аппаратом суда. Хорошо разбираются (по их мнению) в специфике данного суда лишь 13–14 % опрошенных (как правило, это образованные и зрелые люди, жители крупных городов), еще 43–45 % имеют какое-то неопределенно общее представление о суде присяжных (скорее из фильмов и телепередач), остальные по существу ничего не знают об этом предмете. Большую ответственность и понимание специфики суда присяжных обнаруживают люди с высоким уровнем образования и социальным положением, жители Москвы. Среди москвичей готовы участвовать в подобном процессе 40 %, тогда как в крупных городах или селах – от 28 до 25 %. Хотя эти ответы не более чем декларативные заявления о готовности, тем не менее они отражают более высокий уровень гражданского самосознания.

Оценка моральных и профессиональных качеств российских судей

В оценке верности профессиональному долгу основной части российских судей общественное мнение склоняется к отрицательным суждениям: 32–38 % опрошенных ставят ее достаточно высоко, 45–47 % низко (остальные затруднились сказать что-нибудь определенное в этом плане). Престиж основной части российских судей в обществе носит крайне противоречивый характер (табл. 212.2): в среднем за 4 года замеров 44 % опрошенных отмечали авторитетность судей в обществе и практически столько же (46 %) говорили об отсутствии уважения к судьям или их низком авторитете. Однако авторитет судей в общественном мнении оказывается не связанным с их профессиональной компетентностью, которая в общем и целом представляется весьма высокой (в среднем так полагали 49 % опрошенных); скептически или отрицательно ее оценивали чуть больше трети респондентов – 35 %. Оценка судейского корпуса определяется восприятием человеческих и моральных качеств российских судей, их несвободой, зависимостью судейской корпорации от власти или влиятельных групп. Именно это обстоятельство самым негативным образом отражается на представлениях о справедливости судов и судей и, соответственно, задает доминирующий тон восприятия судей как сомнительной в моральном плане корпорации.

Таблица 212,2

Как бы вы оценили такие качества основной части российских судей, как …

Ранжировано по индексу доверия (доверяют / не доверят) по среднем показателям по всем четырем опросам,

Российские судьи воспринимаются большей частью общества, несомненно, как люди знающие, профессионально подготовленные и квалифицированные, но судящие несправедливо. Это массовое убеждение тем более важно, что собственные знания респондентов о том, как работает судебная система и как она устроена, абсолютное, доминирующее большинство опрошенных считает недостаточным (82–85 %). Другими словами, представление о человеческих качествах судей – это именно «общее мнение», коллективные установки, проявляющиеся независимо от степени информированности и адекватности знания граждан о предмете их оценок.

Хуже всего, как мы видим, оцениваются российским обществом автономность судебного корпуса, моральные и человеческие качества судей, такие как чувство справедливости, человечность, внимание к людям. Причем за время проведения проекта фиксируется некоторое усиление негативных оценок этих характеристик, в первую очередь компетентности и морали. Но в целом такие мнения о российских судьях чрезвычайно устойчивы, поскольку это не отражение личного опыта конкретного взаимодействия с судейским персоналом, а коллективные представления, сложившиеся в ходе многократных групповых интерпретаций и пересказов, обсуждений, рассказов, селекции и отбора значимых случаев. Распределение этих мнений почти не зависит от образования или возраста, но сильнейшим образом – от социальной среды, а именно от типа поселения, следовательно, и от плотности, сложности социального пространства (дифференцированности социальных связей респондентов, информационного контекста, социальной активности, которая, конечно, выше в мегаполисах в сравнении с провинцией). Наибольший негативизм оценок судей наблюдается у москвичей (соотношение мнений составляет меньше 0,2).

Таблица 213.2

Как бы вы оценили моральные качества основной части российских судей?

2010 год.

При слабом понимании структуры российской судебной системы и устойчивости предвзятого отношения к судьям порочность и дисфункции судов и судейского корпуса выражается общественным мнением в виде представления о коррумпированность суда и судей. Это не фактическая констатация, а язык, на котором общество (в его нынешнем довольно варварском состоянии) может объяснять себе дефекты и особенности действующих судов.

Тема коррупции в судебной системе России включает в себя две тесно связанные проблемы. Во-первых, это непосредственная коррумпированность судей и судебных работников и, во‐вторых, это зависимость суда от власти и других влиятельных групп, давление, которому подвергаются судьи в процессе принятия решений. Эти, по мнению большинства опрошенных, осевые проблемы судебной системы в России в решающей мере препятствуют эффективной работе судов, беспристрастному и эффективному правосудию. Однако – и это важно для понимания природы всей государственной системы в России – коррупция в судейском корпусе не является очень распространенной, ее уровень – средний, если сравнивать суды с другими институциональными сферами госуправления.

Таблица 214.2

Какие группы государственных служащих, на ваш взгляд, более всего коррумпированы?

В % от числа опрошенных; ответы ранжированы по показателям 2013 года; респонденты могли выбрать не более трех ответов, поэтому сумма может превышать 100 %.

Однако по отношению к состоянию самого правосудия взяточничество и коррупция судей на протяжении 4 лет исследования прочно удерживали первое место по числу полученных ответов (в среднем 55 %), второе – зависимость судей от власти или других влиятельных групп (в среднем 47 %).

Самое сильное давление на судей, по мнению опрошенных, оказывают федеральные власти или их представители – эта тенденция устойчиво сохраняется на протяжении всех 4 лет исследования. (табл. 216.2). За ними идут представители региональной и местной власти и крупного бизнеса, оттеснившие на задний план криминальные структуры.

Сопоставление ответов при изменении формулировки вопроса в двух волнах из четырех, нацеленное на то, чтобы расширить и уточнить представление о «власти», дает суммарное увеличение ответов о незаконном «управлении» судьями администрацией разного уровня и снижает долю «влияния» других групп (криминальных структур и неопределенных в социальном плане «взяткодателей»). Можно в этом случае предполагать, что в сознании респондентов определение «криминальный» частично переносится на представителей разных государственных структур.

Таблица 215.2

Какие проблемы в работе судов общей юрисдикции вы считаете самыми острыми?

В 2010 и 2012 годах вопрос формулировался следующим образом: «Что, на ваш взгляд, сильнее всего препятствует эффективной работе судов, справедливому и беспристрастному правосудию?» – при тех же вариантах ответа. В % от числа опрошенных; ответы ранжированы по показателям 2013 года; можно было выбрать несколько позиций, поэтому сумма превышает 100 %. В таблице приведены позиции, набравшие более четверти голосов респондентов.

Число тех, кто считает, что в большинстве случаев судьи принимают решения независимо, остается постоянным и не превышает 7–8 % (чаще это либо самые молодые и неопытные в социальном плане люди, либо с образованием ниже среднего, либо жители села). Также незначимы и обвинения в давлении на суд, часто предъявляемые судейской корпорацией журналистам (что имеют в виду респонденты – заказные публикации или пропаганду, сказать нельзя, нужны уточняющие исследования). Различия в формулировке вопросов в обоих случаях не играют никакой роли.

Понятно, что централизованная судейская бюрократия не является самостоятельной силой в этом процессе, она, по мнению опрошенных, лишь воспроизводит и ретранслирует те требования, которые предъявляют к судебному процессу внешние силы – власти разного уровня, как федеральные, так и региональные или местные, а также смежные ведомства (ФСБ, СК, прокуратура, полиция, спецслужбы).

Отношение к российскому суду как таковому (судебной системе как социальному институту) подрывается не только общим убеждением в коррумпированности и зависимости суда, но и пониманием более конкретных обстоятельств – использования суда властями как в политических целях, так и в практике нечестной экономической конкуренции. В 2013 году доля респондентов, согласных с тем, что судебная система используется властями в политических целях, чтобы избавиться от политических соперников и для преследования инакомыслящих, выросла в сравнении с предыдущей волной до максимального за все 4 года значения – 67 %, при почти вдвое сократившейся доле затруднившихся с ответом (табл. 217.2). Это, без сомнения, объясняется эффектом громких судебных процессов тех лет, связанных с ростом репрессивности политической системы и все более очевидной роли суда как орудия политических репрессий.

Таблица 216.2

Как вам кажется, кто сегодня в России оказывает на судей самое сильное давление?

В % от числа ответивших; респонденты могли выбрать и назвать до трех вариантов ответов, поэтому сумма может превышать 100 %.

Подтверждением последнего вывода служат ответы на вопрос об использовании суда высшими представителями власти в своих политических и корыстных целях (табл. 218.2). Для общества очевидно, что все громкие судебные дела последних лет имеют политический характер, хотя открыто политическим признаются только «болотное дело» и в меньшей мере дело «Пусси Райот», дело ЮКОСа, дело Кировлеса, совсем свежее «московское дело». Региональные процессы практически не попадают в поле общего внимания. Наибольшую убежденность в политических и корыстных целях высшей власти респонденты демонстрируют в случае дела ЮКОСа: с этим в той или иной мере согласна половина респондентов, а не согласны только 18 %. 41 % респондентов (в каждом случае) считают, что суд использовался высшими представителями власти в деле Навального и в «болотном деле», 19 % не согласны с этим. В деле «Пусси Райот» доля согласных (36 %) и несогласных (37 %) практически одинакова. В последнем случае властям с помощью государственных СМИ удалось убедить общество, что участниц преследуют не по политическим мотивам, а для защиты чувств верующих. Наибольшее количество ничего не знающих о деле или затрудняющихся с ответом (около 40 %) наблюдается в случае дела Навального и «болотного дела». Самым задевающим общественное мнение оказалось дело «Пусси Райот»: только 27 % не могли определиться со своим отношением к делу или ничего не знали о нем (в деле ЮКОСа соответствующая доля составила 32 %). Следует отметить, что во всех случаях доля равнодушных меньше (или почти равна) доли тех, кто соглашается с политической и / или корыстной ролью власти, и существенно больше доли тех, кто не видит такой подоплеки.

Таблица 217.2

Как вы считаете, имеют ли место в современной российской судебной системе следующие явления: использования суда в политических целях, для того чтобы избавиться от политических соперников, для преследования инакомыслящих?

В % от числа опрошенных.

Таблица 218.2

Как вы считаете, использовался ли суд высшими представителями власти в своих политических или корыстных целях в следующих громких судебных делах?

В % от числа опрошенных; один ответ в каждой строке.

По данным 2013 года, доля тех, кто соглашается, что суд в России используется и в экономических целях, в конкурентной борьбе с целью захвата бизнеса конкурента, практически равна доле тех, кто говорит о политическом использовании суда – 68 % или две трети опрошенных (табл. 219.2).

Чем выше уровень образования и социальный статус опрошенных, чем больше их опыт и жизненная зрелость, тем чаще они заявляют о политическом манипулировании судом или использовании его в практике экономического рейдерства или для дискредитации конкурентов. Использование суда в политических и экономических целях чаще отмечают мужчины, люди зрелого возраста (от 40 до 54 лет), с высшим образованием и особенно часто – жители Москвы (82 % – в политических целях и 88 % – в экономических). Люди, причисляющие себя к высшим стратам общества, заметно реже соглашаются с подобными обвинениями суда (несогласных с этим, соответственно, 27 % и 31 %). Напротив, люди, принадлежащие к средней части среднего слоя, чаще других подозревают суды в подобных злоупотреблениях (70–71 %). Свое несогласие с негативными оценками суда в этом отношении чаще высказывают люди с меньшим жизненным опытом и информированностью – молодые люди (18–26 лет), с образованием ниже среднего, жители малых городов села. Затрудняются с ответом на эти вопросы в большей мере женщины, люди старше 55 лет, с образованием ниже среднего, принадлежащие к низшему слою.

Таблица 219.2

Как вы считаете, имеют ли место в современной российской судебной системе следующие явления: использование суда в конкурентной борьбе с целью захватить бизнес конкурента, испортить его репутацию или иным образом повредить ему?

В % от числа опрошенных.

При этом понимание политических и корыстных целей высшей власти, в которых использовался суд в перечисленных случаях, как правило, не связано с симпатией к подсудимым и осужденным по этим делам. Напротив, большинство респондентов относятся к фигурантам этих дел в лучшем случае с недоверием, а то и с осуждением. Доля сочувствующих обвиняемым и осужденным по всем перечисленным делам в 2–2,5 раза превышает долю тех, кто видит политическую или корыстную подоплеку в этих делах (табл. 220.2). Доля несочувствующих также в 2–3,5 раза превышает долю сочувствующих; 58 % респондентов не сочувствует осужденным по делу «Пусси Райот».

Таблица 220.2

Вызывают ли у вас сочувствие осужденные или обвиняемые по этим делам?

В % от числа опрошенных; один ответ в каждой строке.

Таким образом, признание неправосудного характера процессов, неизбежно вытекающее из использования суда властью, очевидно, не вызывает в обществе сочувствия к жертвам судебной несправедливости (сочувствие выражает лишь от 17 до 23 % опрошенных). Большинство населения полагает, что использование суда высшей властью в своих политических и корыстных целях является если не нормальной, то практически безальтернативной ситуацией. Признавая, что у «нас по-другому не бывает», общество тем самым фактически поддерживает властный произвол, осуществляемый с помощью суда. Такое состояние общественного мнения представляется одним из важнейших препятствий для осуществления судебной реформы, которая обеспечила бы прозрачное и независимое от власти правосудие. Из сравнения данных (табл. 217.2–218.2) следует, что запрос на осуществление такой институциональной реформы весьма слаб и пользуется поддержкой меньшинства общества.

Однако, несмотря на сознаваемые ангажированность судей и отсутствие объективности и справедливости в рассмотрении дел и выносимых ими приговоров, общественное мнение не считает суды и судейских работников самой коррумпированной категорией государственных служащих.

Первое место по этому критерию на протяжении всего исследования поочередно занимают чиновники и служащие федеральных органов власти (53 %) и работники ГИБДД (52 %). Уровень коррумпированности судей по оценкам общественного мнения в два раза ниже (22 %); в последней волне исследования (2013 год) врачи, которые раньше занимали более низкие места в рейтинге коррупции, вышли на тот же уровень, что и работники суда (23 %). На коррупцию среди судей и судебных работников чаще других обращают внимание жители Москвы и люди с высшим образованием. Опять-таки больше верят в честность и порядочность судей самые молодые люди или респонденты с образованием ниже среднего, сельские жители, но также – принадлежащие к высшим слоям (по существу, это та же самая бюрократия, проявляющая корпоративную солидарность и оборону против любых обвинений в лихоимстве и сервильности). Сами по себе такие различия объясняются скорее неоправданными ожиданиями, представлениями и стереотипами, чем реальным опытом респондентов, поскольку соотношение судившихся и не судившихся среди них примерно одинаково.

Таблица 221.2

Как вы считаете, какие проявления коррупции больше всего распространены в российских судах?

В % к числу опрошенных; ответы ранжированы по показателям 2013 года; респонденты могли выбрать не более трех вариантов ответа, поэтому сумма может превышать 100 %.

Как это ни удивительно, но россияне довольно трезво оценивают разнообразие типов коррумпированности судейского корпуса, не ограничиваясь сведением ее видов лишь к взяточничеству (жадности и корыстолюбию) работников российских судов (хотя это наиболее часто называемые формы коррумпированности).

Больше половины опрошенных полагают, что взятки в российских судах общей юрисдикции берут «очень часто» и «довольно часто» (в сумме – 56 %, «редко» – всего 16 %). Но показательным здесь становится выбор варианта «затрудняюсь ответить» при вопросе о частоте и типичности взяточничества (29 %); опрошенные не отрицают самой практики мздоимства, а лишь не способны определить ее масштабы. Существенно чаще других отмечают взяточничество в российских судах только жители Москвы (65 %). Реже других его замечают жители малых городов (до 100 тыс. жителей).

Судившиеся респонденты чаще других респондентов считают, что взятки в федеральных судах общей юрисдикции берут «очень часто». При этом только 5 % опрошенных признались в том, что они сами или их родственники и знакомые давали взятки. 44 % знают о коррупции в судах из сообщений СМИ, около четверти (23 %) – из разговоров со знакомыми и друзьями, напрямую не сталкивавшимися с коррупционной практикой в судах. Более трети опрошенных (35 %) исходят при этом из того, что «в нашей стране все люди, обличенные властью, берут взятки».

Таблица 222.2

Если вы считаете, что коррупция существует в судах, скажите, на чем основана ваша убежденность?

В % от числа ответивших; ответы ранжированы по 2013 году; респонденты могли выбрать несколько вариантов ответа, поэтому сумма может превышать 100 %.

Таблица 223.2

Кто был инициатором дачи взятки за нужное решение в этом известном вам случае?

В % от тех, кому случаи коррупции в суде известны лично или от знакомых; респонденты могли дать один ответ.

Таблица 224.2

В какой мере вы лично могли бы, если проблему в суде можно будет решить или попытаться повлиять на ее решение по «обоюдному интересу» пойти на это?

В % от числа ответивших; респонденты могли дать один ответ.

Инициаторами взятки, по мнению ответивших на этот вопрос, в равной мере были сами люди, обратившиеся в суд, или их друзья и знакомые (40 %), и судьи, работники суда или посредники (39 %). В 15 % случаев инициатором взятки выступал адвокат. Если допустить, что адвокат в этом случае выступает на стороне людей, обратившихся в суд, то соотношение «инициатив» участников процесса и суда в даче взятки составляет 55:39. Иначе говоря, люди, обращающиеся в суд, в 1,5 раза чаще выступали инициаторами взятки, чем судьи и судебные работники (табл. 223.2).

Взятка давалась за ускорение судебного процесса (31 %) и за принятие желательного для взяткодателя решения (56 %). В среднем, по данным всех волн, взятка была принята в 66 % случаев, и результативность ее достаточно высока: полностью достичь желаемого результата удалось в 44 % случаев, отчасти – в 40 %, что свидетельствует о важности этого социального механизма и рутинности согласования взаимодействия участников судебного процесса. Это заключение, выведенное из реального опыта людей, которые непосредственно давали взятки или лично знают о таких случаях, совпадает и с декларируемой готовностью респондентов решать свои проблемы в суде в обход закона. Половина опрошенных (48 %) при тех или иных условиях готовы пойти на решение своих проблем в суде «по обоюдному согласию».

Социально-демографическое распределение ответов на этот вопрос вполне однозначно свидетельствует о том, что молодые люди или влиятельные группы населения проявляют относительно большую готовность решать свои проблемы в суде в обход закона. Чем выше образование и доходы респондента, чем больше населенный пункт, в котором он проживает, чем он моложе, тем более склонен давать взятки для достижения желаемого результата в суде. Напротив, лишь в самых слабых социально-демографических группах (среди женщин, лиц пожилого возраста, с образованием ниже среднего, принадлежащих к низшему слою и нижней части среднего слоя, жителей средних городов) относительно преобладают люди, которые не готовы давать взятки в суде ни при каких обстоятельствах. Моральная позиция, если можно говорить о ней в таких условиях, по-прежнему сохраняется только среди людей с крайне ограниченными жизненными ресурсами, у которых, соответственно, невелики и возможности подкупа, дачи взятки, слабы социальные связи с «нужными людьми». Но подобные установки можно, хотя бы частично, считать и инерцией советской коллективной ментальности.

Таблица 225.2

В какой мере вы лично могли бы, если проблему в суде можно будет решить или попытаться повлиять на ее решение по «обоюдному интересу» пойти на это?

Москвичи обращают больше внимания на коррупцию государственных служащих вообще и судейских работников в частности, чаще других отмечают ответственность общества за коррупцию в суде, закрытость судов от общества и СМИ, чаще поддерживают большую открытость суда в отношении общества и независимость судей от собственного начальства. Вместе с тем в Москве самый высокий уровень готовности дать взятку в суде: согласных на это москвичей почти в 2 раза больше, чем несогласных. Таким образом, более самостоятельная, критическая позиция столичных жителей в отношении коррупции одновременно и более цинична.

Респонденты, причисляющие себя к высшему среднему и высшему слою, демонстрируют гораздо более благодушное отношение к коррупции в судах, чем остальные социально-демографические группы. Они меньше других обращают внимание на использование суда в политических и экономических целях, реже отмечают жадность и корыстолюбие судей, равно как круговую поруку судей и их бесконтрольность. Их меньше интересует открытость суда в отношении общества. При этом они демонстрируют самый высокий уровень готовности давать взятки в суде. Несмотря на относительную малочисленность этой группы (она составляет 4,8 % выборки), полученные данные подтверждают сделанный ранее вывод о том, что наиболее успешные и богатые представители российского бизнеса и чиновничества лучше других приспособились к нынешней государственной и судебной системе и сжились с существующей в ней коррупцией. Более того, они в значительной мере образуют несущую конструкцию этой коррупции.

Такое распределение ответов свидетельствует о достаточно высоком – и нарастающем уровне цинизма в обществе и позволяет по-иному оценить место взяточничества. Высокая (и устойчивая) готовность людей вступать в коррупционные отношения, в том числе быть их инициаторами, означает, что представления о взяточничестве в значительной мере отражают перенос проблем самого общества, его самосознания на суд и его работников. Коррумпированное общественное мнение и реальная коррупция в суде взаимно подпитывают друг друга. По выражению А. Г. Левинсона, в обществе сложилось устойчивое согласие по поводу коррупции. Коррупция выступает одновременно как одна из наиболее тревожащих людей проблем и как неизбежное зло, к которому люди не только вынуждены приспосабливаться, но считают, что это естественный и наиболее оправданный в данной ситуации способ существования. Готовность к коррупционным сделкам в суде, которую в наибольшей мере демонстрируют самые образованные, урбанизированные и высокодоходные группы населения, отсутствие моральных барьеров свидетельствуют о том, что общественный запрос на прозрачные правовые институты, который одновременно исходит от этих же слоев, носит пока что вербальный, декларативный или маргинальный характер.

Коррупция в судебной системе представляет собой очень важное, хотя и частное явление – производное от неправового характера российского государства, практически лишенного институциональной системы, позволяющей защищать интересы граждан от произвола государства и интересы государства – от подчинения частным интересам лиц, занимающих государственные должности. Коррупция в России непрерывно воспроизводится самой социальной системой, сверху донизу пронизанной отношениями господства – подчинения и основанной на этих отношениях на всех ее уровнях. Элементы рыночной экономики, вопреки ожиданиям, не только не подорвали эту систему, но в течение двух последних десятилетий были интегрированы в нее, создав дополнительные каналы властного произвола уже в денежной форме и усилив, по сравнению с советским периодом, ее коррупционный характер. Практически неограниченная возможность властвовать над человеком (по-прежнему лишь от власти зависит, по выражению Пушкина, «стать сто крат хуже») – главный и неустранимый в этой системе власти источник коррупции, поскольку человек неизбежно ставится в подчиненное и зависимое от властвующего положение.

Российское правосудие не только встроено в систему властного произвола, но и является одним из наиболее эффективных его орудий. Укоренению коррупции в судебной системе способствует избирательное правоприменение как по экономическим, так и по политическим мотивам, а также принятие и введение в действие несправедливых, антиконституционных законов, нарушающих права и свободы человека и все более сужающих и делающих фиктивным само понятие «правового поля».

Проведенный анализ общественного мнения о правосудии и судебной системе в России не оставляет места для иллюзий относительно будущего страны и общества. Путинский режим опирается на реакционную институциональную систему и воспроизводящуюся адаптивную и аморальную политическую культуру российского общества. И общество, и власть представляют собой симбиоз сложившихся практик и представлений, приспособления друг к другу. Сам по себе режим в сколько-нибудь обозримой или долгосрочной перспективе может характеризоваться как неустойчивая структура, но набор составляющих ее компонентов, обладающих собственными способностями адаптации к изменениям, гасит или блокирует возможности эволюции страны к демократии и правовому государству.

Институциональное насилие (на примере массового восприятия полиции)[118]

Вопрос о легитимности социального порядка

Социологи и политологи, в том числе в России, часто приводят данное М. Вебером классическое определение государства как «отношения господства человека над человеком, опирающееся на средства легитимного (то есть рассматриваемое как легитимное) насилия»[119]. Вебер, безусловно, исходил не только из исторически наблюдаемого множества союзов господства (Herschaftsvrbӓnde), но в первую очередь – из практики современного ему правового государства, характеризующегося разделением ветвей власти, «легитимность» которых коренилась либо в системах формального права (тип легального господства), либо в традиционном статусе монарха (легитимность традиции, издавна заведенного порядка), либо в сочетании этих типов. При всем безусловном уважении к Веберу, возможности применения его подхода к отечественным реалиям представляются весьма ограниченными, поскольку тоталитарные режимы на разных стадиях своего существования опираются на разные основания легитимности, причем не на те, о которых говорил Вебер. Если захват власти партией большевиков еще можно описывать как «харизматическое господство» (в чем сам Вебер сомневался), то последующая рутинизация революционного и внеправового насилия ЧК, армии, троек, внесудебный террор и прочие формы институционального насилия едва ли могут быть описаны как «легальное господство». С некоторой натяжкой можно рассматривать поздний брежневский период как легальное господство, поскольку ограничение репрессий и стабилизация повседневности, повышение уровня жизни привели к интериоризации населением норм поведения, ожидаемых или предполагаемых в обыденных ситуациях взаимодействия с начальством. Приказы сверху и формы выполнения их или подчинения им стали привычными, предсказуемыми, что и создало основу легитимности давно сложившегося порядка. Идеологические значения поддержания социального порядка распределялись иерархически и были малозначимыми для основной массы населения. Более важными были механизмы социализации, обеспечивающие нормы и границы покорности или послушания населения. Тем не менее институциональное насилие прежних лет никуда не ушло, оно стало социальным фоном или горизонтом повседневности, всегда присутствовало в определениях ситуаций социального взаимодействия. И это положение сохраняется до настоящего времени.

Как определить параметры организованного насилия?

Страх перед властями является хронической составляющей массового сознания. Это не тот вполне определенный страх, вызванный каким-то конкретным нарушением нормы закона или даже возможностью ее нарушения, которые можно было бы назвать преступлением или правовым деликтом. В данном случае правильнее было бы говорить о фоновой тревожности, диффузной, трудно артикулируемой, которая формируется в процессе социализации и воспроизводится от поколения к поколению. Это основа социального опыта бывших советских людей и доминанта массовых представлений об угрозах, возникающих в публичном пространстве. Такая тревожность не связана с криминальной обстановкой в стране, которая, и по официальным данным, и по субъективным мнениям населения, меняется к лучшему после фазы аномии и социальной дезорганизации, связанной с распадом коммунистического государства. Преобладавшие в начале 1990-х годов страхи перед преступниками сократились к 2017 году вдвое (табл. 226.2), доля «не боящихся» выросла втрое – с 14 до 45 % к 2019 году.

Таблица 226.2

Боитесь ли вы нападения преступников?

Но показатели страха перед властями не изменились (табл. 227.2): на протяжении 1990-х годов боялась произвола властей половина опрошенных, в 2018–2019 годах – 51–50 %.

В среднем за 25 лет подобных замеров доля тех, кто «не боится» столкнуться с произволом властей, беззаконием чиновников или – что более вероятно – полиции, поскольку полицейские «везде», именно они являются лицом государства и власти, составляет 29 %. «Всегда боятся» – 41 % опрошенных. Колебания связаны с моментами консолидации и «единства» власти и народа (2008, 2014–2017 годы) – военными кампаниями и фазами принудительной и идеологической мобилизации населения.

Таблица 227.2

Боитесь ли вы произвола властей, беззакония?

По имеющимися у нас в распоряжении данным трудно оценить масштабы институционального насилия в России, поскольку для такой оценки необходимо добавить сюда армию[120] (тотальный опыт дедовщины; сохранявшиеся до последнего времени «неуставные отношения», по свидетельству специалистов, казалось, исчезнувшие после сердюковской реформы), действия ОМОНа и Росгвардии на массовых митингах и протестах (не только в Москве, но и в других городах), забастовки на предприятиях, рейдерство с использованием полиции и суда в сфере бизнеса и многое другое. Но некоторое представление о параметрах насилия и характере его восприятия, оценках его допустимости или недопустимости, а значит, легитимности представителей органов государственной власти мы можем получить на примере анализа массового восприятия полиции как важнейшего правоохранительного института, обладающего «монополией на легитимное насилие». Изложение результатов социологических исследований, проводимых «Левада-Центром», поможет прояснить природу этой «легитимности».

Если исходить из «сырых данных» исследований общественного мнения, то возникает впечатление о существенном улучшении за последние годы работы полиции и других правоохранительных ведомств. Опросы фиксируют явную динамику позитивного отношения к полиции при снижении негативных оценок ее работы – с 60 % в 2010 году до 34 % в 2017 году (табл. 228.2). Рост идет в основном за счет более сдержанных высказываний (ответов «скорее удовлетворены», поскольку за описываемые 8 лет доля «полностью удовлетворенных» составляла в среднем 5 %, исключением был лишь 2017 год, когда она поднялась до 11 %). Вместе с тем заметно увеличилось и количество затрудняющихся дать какой-либо определенный ответ на этот вопрос (с 12–13 % до 18–20 %)[121].

Таблица 228.2

Удовлетворены ли вы в настоящее время работой полиции вашего города / района?

N = 1600.

Однако более внимательный анализ показывает не столь однозначную картину. Те респонденты, кто обращался в полицию за последние два года (2015–2017), существенно чаще дают негативные оценки работы ведомства, чем граждане, избежавшие подобной участи. Соотношение оценок (не удовлетворены: удовлетворены) у первых составляет 54 к 41, у вторых 30 к 49, то есть картина переворачивается. Характерно и резкое уменьшение затрудняющихся с ответом в первом и втором случае (5 и 22 %), то есть определенность высказываний радикально повышается, и не в пользу полиции[122]. Но поскольку обращались в полицию за это время все меньше и меньше граждан, то общий тон отношения к полиции оказывается декларативно одобрительным. Кроме того, отметим резкое снижение «удовлетворенности» в момент крымской патриотической мобилизации: с 52–46 % в 2012–2013 годы до 27 % в октябре 2014 года.

У вынужденных взаимодействовать с сотрудниками правоохранительных органов граждан далеко не всегда остается приятное впечатление от них: «вежливым и предупредительным» отношение к ним полицейских назвали 32 %, «безразличным и формальным» – 36 %, «грубым и хамским» – 16 %, противоправным, противозаконным – 9 %, 4 % вообще отказались от ответа.

Более поздние социологические опросы «Левада-Центра» подтверждают устойчивость реакций населения, основанную на опыте взаимодействия с полицией.

Повседневное, диффузное, привычное, и потому почти не сознаваемое насилие в России редко становится предметом научного анализа и серьезных общественных дискуссий. Материалы о случаях полицейского, армейского, ФСБешного или ФСИНовского насилия постоянно появляются в прессе или в интернете[123]. Иногда истории такого рода вызывают в обществе очень широкий эмоциональный резонанс, но, как правило, время подобных переживаний очень коротко. Они быстро забываются. Принципиальная особенность информационной подачи фактов насилия состоит в том, что это всегда – отдельные случаи социального безобразия. Более неоднозначно воздействие потока российской массовой культуры (телевизионные сериалы, детективные романы, фильмы), основными темами которой оказываются именно различные варианты насилия: формульные образцы этой продукции, доминирующей в массовом потреблении, используют фабулы, построенные на различных сочетаниях взаимодействия «нечестных» политиков, бандитов и коррумпированных полицейских. Как и формы псевдоисторических фильмов о сталинском времени, чекистском терроре, они принципиально лишены возможности генерализации зрителем или читателем описываемых историй до степени установления неких закономерностей в проявлении насилия и тем более – в характере его воздействия на людей в качестве систематических институциональных практик. Поэтому массовое сознание россиян, не имеющее специальных средств и социальных механизмов рефлексии, анализа и обобщения подобного опыта, не способно ничего удерживать в памяти. Тем не менее из-за непрерывного повторения подобных сериалов, сообщений о скандалах, сенсационных публикаций в СМИ в массовом сознании «оседают» и неприметно складываются устойчивые представления о хроническом и неустранимом насилии по отношению к обычным, «рядовым» людям со стороны тех, кто причастен к власти, кому доступны средства физического или психического принуждения других. В свою очередь, такого рода представления практически не подвергаются какой-либо критической оценке или рефлексии, а потому они со временем становятся коллективными предрассудками, почти априорными структурами сознания – негативными установками по отношению к любым представителям власти – чиновникам, полицейским, судьям и прокурорам.

Таблица 229.2

Как, по-вашему, полиция отнеслась к вашему обращению?

В % от числа тех, кто обращался за помощью к полиции.

Таблица 230.2

Какое поведение сотрудников правоохранительных органов в отношении граждан вы чаще всего наблюдаете в тех местах, где вы живете, бываете?

Январь-февраль 2019 года. N=3400.

Таблица 231.2

Бывало ли, что к вам лично сотрудниками правоохранительных органов применялось насилие или реальная угроза насилия, которое было, по вашему мнению, незаконным или неоправданно жестоким? Если да, то как часто?

Январь-февраль 2019 года. N = 3400.

Редкие публикации научных исследований, в которых ставится вопрос о систематическом – институциональном характере подобного насилия, остаются без внимания публики[124]. Они не вызывают какой-либо реакции ни в соцсетях, ни в журналистском среде. Объяснения этому можно искать в работе цензуры (самоцензуре), невежестве журналистов или сервильности интеллектуальной элиты, не желающей обострять свои отношения с властями или еще в чем-то. Но более адекватной, на мой взгляд, причиной было бы указание на стойкую отстраненность публики от неприятных вопросов, нежелание говорить на темы, которые не подлежат «обобщению», то есть затрагивать те аспекты коллективной жизни, которые имеют отношение к государственной власти как системе господства. Дело не сводится лишь к страху перед наказанием. Ступор возникает от приближения к таким символическим объектам, как «российское государство» (или людям, на которых распространяется ореол таких объектов), наделенным семантикой сверхзначимости или сверхценности. Любое сомнение при этом может расцениваться конформистским большинством как нежелательное инакомыслие или девиантное поведение, отторгаемое в принципе. Даже в «обществе» (то есть в той части образованного населения, статистически не очень значительной, отличающейся сознанием своей социальной ангажированности, резонерством и склонностью реагировать на текущие события) поддерживается своего рода табу на проблемы исторической обусловленности институционального насилия и его последствий для массовой психологии и морали. Можно сказать, что мы имеем дело здесь со своего рода инстинктом самосохранения людей, пугающихся даже тени мысли о природе нынешней власти.

Вместе с тем было бы глупо полагать, что факты такого рода никак не откладываются в сознании людей[125]. Повседневные события перерабатываются в опыт миллионов, теряя характер единичных событий и превращаясь в горизонт существования основной массы населения, не способной осмыслить и рационализировать сами истоки и причины таких практик. Этот опыт превращается в стереотипы и нормы не только культуры, но и социального поведения. Закрепленные в формах и методах социализации такие практики становятся частью системы социокультурного воспроизводства, а значит, передаются от поколения к поколению. И само по себе это является важнейшей проблемой для социологии и теории тоталитаризма или выхода из него.

Пытки в полиции

Весной 2019 года сотрудники «Левада-Центра» провели большое исследование о распространенности насилия и пытках в правоохранительных органах России (репрезентативная общероссийская выборка составила 3400 человек старше 18 лет). Из его материалов следует, что четверть взрослого населения России имела конфликты с полицией, вызванные ее незаконными и произвольными (с точки зрения обывателей) действиями. 10 % россиян прошли через пытки или угрозы пыток[126]. Всего 1 % опрошенных считал, что в России нет пыток. Публикация этих данных (прежде всего цифры испытавших на себе пытки, потрясшие нас, как в свое время профессора Я. Гилинского данные, полученные им в ходе аналогичного исследования[127]) не вызвала особого интереса публики. Именно поэтому приведу краткие выводы из нашего исследования:

1. Насилие является инструментом давления на задержанных, получения от них информации или показаний, подавления их сопротивления.

2. «Порог входа» для возникновения конфликта с правоохранительными органами очень низкий; чаще всего конфликты возникают уже в самом начале взаимодействия с сотрудниками полиции и других правоохранительных органов. В этих ситуациях давление и насилие со стороны сотрудников полиции используется ими в инструментальных целях.

3. 25 % опрошенных россиян имели конфликты с сотрудниками правоохранительных органов, хотя бы раз испытали на себе пытки 10 %.

4. Пытки и другое умышленно причинение вреда здоровью происходят уже на стадиях, когда человек попадает в «систему». Позднее частота случаев применения насилия к попавшим в эту систему снижается.

5. Только в четверти случаев задержанным разъясняются их права. Среди респондентов, которые отметили, что к ним применялось насилие со стороны сотрудников правоохранительных органов, права не разъяснялись в почти половине случаев, что кажется не оплошностью, а рядовым поведением сотрудников правоохранительных органов.

6. Нельзя сказать, что к каким-то группам людей пытки и насилие применяются, а к другим – нет. Насилие – неотъемлемая часть работы сотрудников правоохранительных органов, от него не застрахован никто, в том числе родственники или друзья задержанных. Но несколько чаще объектами насилия со стороны правоохранительных органов становятся мужчины из нижних социальных слоев, в возрастной группе 25–45 лет, не обладающие специальными знаниями или ресурсами правовой защиты[128].

7. Основными источниками институционализированного произвола и государственного насилия, включая пытки, люди называли полицию (48 %), ФСИН (45 %), Следственный комитет (15 %). Имевшие опыт конфликтов и пережившие насилие или пытки значительно чаще называют полицию, ФСИН и органы следствия (64, 75, 74 % соответственно). О пытках во ФСИН (в колониях и тюрьмах) чаще всего говорят хотя бы раз испытавшие пытки на себе (56 %).

8. В оценках опрошенных прослеживается высокий уровень согласия граждан по поводу представлений о незаконных и внеправовых действиях сотрудников правоохранительных органов. Компетенции и готовность отстаивать свои права отличают лишь узкий слой населения: в основном это люди, обладающие значительными социальными, образовательными и культурными ресурсами. Большинство же населения, особенно более слабые в социальном плане группы, живут с хроническим ощущением нарушения своих прав и чувством беззащитности перед лицом возможного произвола властных или правоохранительных органов.

9. Почти половина опрошенных считают, что «пытки в правоохранительных органах представляют единичные случаи»; но второй по частоте ответ – пытки не просто «широко распространены, но являются обычной практикой» – дали почти четверть опрошенных. В подвыборке имевших конфликты с сотрудниками правоохранительных органов такого мнения придерживаются уже почти две пятых этой группы (38 %), а среди прошедших через угрозу насилия и пытки – почти половина (47 и 50 %; однако и среди последних велика доля тех, кто все же считает, что применение пыток – это единичные случаи, таких больше трети).

10. Примерно три пятых во всех группах считают пытки «недопустимыми ни при каких обстоятельствах». Такие мнения во всех основных социально-демографических группах весьма согласованны. Вместе с тем в отношении применения пыток, в видимом противоречии с вышесказанным, существует определенная амбивалентность: хотя большинство россиян негативно относятся к пыткам, примерно половина опрошенных считают, что полный отказ от применения пыток может ослабить эффективность уголовных расследований.

Таблица 232.2

Знаете ли вы из разговоров, средств массовой информации или других источников о случаях применения пыток полицией, правоохранительными органами?

Январь – февраль 2019 года. N = 3400.

Таблица 233.2

Считаете ли вы, что пытки в правоохранительных России…

Январь – февраль 2019 года. N = 3400.

За 25 лет социологического мониторинга авторитет и доверие силовых структур у населения медленно росли, особенно этому способствовала «крымская мобилизация» (рис. 24.2). В наибольшей степени увеличилось «доверие» к армии и ФСБ (пики приходятся на начало второй чеченской войны и конфронтацию с Западом в 2014–2018 годов), в меньшей – к полиции и судам.

Рост «авторитета» полиции и суда никак не связан с улучшением их работы или защитой интересов и безопасности граждан. Заметное затруднение граждан при вопросе об оценке деятельности полиции в период перестройки (видимо, сама постановка вопроса о возможности какого-то своего собственного отношения к государственному институту насилия была крайне непривычной) сменилось негативными мнениями, а затем – привычкой, «притерпелостью» к повседневному сочетанию безобразия и порядка. Начиная с прихода к власти Путина в ответах респондентов преобладают варианты «положение не изменилось» (рис. 25.2–26.2). Можно сказать, что имела место коррекция самих критериев оценки: от первоначальных ожиданий правового государства, защиты прав человека, демократизации разочарованное население перешло к мнению «все как всегда». Личная безопасность граждан (в первую очередь в отношении произвола полиции) остается проблематичной.

Индекс доверия рассчитывается как «вполне заслуживает доверия» + половина «не вполне заслуживает доверия» – «совсем не заслуживает доверия» + 100.

Индекс нормирован к 100, то есть доверие начинает превышать недоверие, если индекс будет выше 100 и наоборот. До июня 2008 года – N = 2100; c июня 2009 года – N = 1600.

Рис. 24.2. Индекс доверия силовым структурам и правоохранительным органам

Регулярные исследования «Левада-Центра» свидетельствуют об отмеченной в выводах двойственности массовых установок населения России и крайнем релятивизме правового сознания. Значительная часть людей воспринимает суды и правоохранительные органы как систему, защищающую преимущественно интересы власти или близких ей групп, обладающих значительными ресурсами административного влияния. Но, наряду с отношением к этим институтам как преимущественно репрессивным или обслуживающим бюрократию, сохраняются устойчивые представления о том, что где-то далеко от повседневной жизни обычных людей сохраняются «институты справедливости», защиты от произвола.

N = 1600.

Рис. 25.2. Каким образом, на ваш взгляд, изменилось в течение прошедшего года положение дел в области работы полиции и других правоохранительных органов?

N = 1600.

Рис. 26.2. Каким образом, на ваш взгляд, изменилось в течение прошедшего года положение дел в области личной безопасности граждан?

Их трудно найти в тех структурах, с которыми чаще всего имеет или может иметь дело обычный человек – в полиции, в судах низших инстанций (мировом, районном, городском и т. п.), у судебных приставов, следователей или низовых прокуроров. К ним сохраняется устойчивое негативное отношение, недоверие и подозрения в предвзятости, формализме, равнодушии и жестокости, аморализме и коррумпированности. Но в отношении высших российских судов или в еще большей степени ЕСПЧ, высшего руководства МВД, Генеральной прокуратуры и в еще сильнее – ФСБ проявляются иные установки: они идеализируются и наделяются ореолом честности, неподкупности и т. п. Это значит, что в массовом сознании воспроизводятся ценности права и правосудия, но только в качестве утопического ориентира, представлений о том, как должно быть, но не как есть на самом деле. Подобные мнения (или иррациональные установки) заданы работой институтов образования, культуры и пропаганды. Остальные, с противоположенным знаком формируются в практическом опыте жизни и в результате личного взаимодействия с правоохранительными органами или с людьми, оказавшимися в сфере власти этих ведомств. Иными словами, они приобретаются уже во взрослой жизни, что, собственно, и порождает исходный структурный конфликт, противоречие между тем, как должно быть и как есть, а значит, и навыки двоемыслия, цинизма и снижающих уровень запросов адаптации к отрезвляющей действительности.

У абсолютного большинства россиян нет личных (практических) оснований критически судить о работе сотрудников правоохранительных органов, поскольку 75 % никогда не оказывались в ситуациях, которые они могли бы квалифицировать как «конфликт с полицией». Однако 23 % опрошенных признались, что попадали в подобные положения, правда, это были единичные конфликты. Еще у 2 % россиян возникали несколько раз такого рода неприятности. У всех респондентов, заявивших об этих историях, конфликты возникали главным образом в трех типичных ситуациях: при установлении личности, допросе (в качестве свидетеля, потерпевшего или подозреваемого) или при задержании. Все те, у кого возникали конфликты (даже те, кто однократно сталкивался с этим), заметно меняли свое отношение к полиции или другим силовым структурам. Если в среднем по выборке к сотрудникам полиции относятся настороженно 39 % опрошенных, то среди тех, кто хотя бы раз оказывался в упомянутой выше конфликтной ситуации, этот показатель поднимается до 67 %. У пострадавших отчетливо выражено негативное отношение к сотрудникам правоохранительных органов, прежде всего к полиции, к следователям и судебным приставам.

Таблица 234.2

Зависимость «доверия» к сотрудникам правоохранительных органов от опыта конфликтов с ними

N = 3400.

Эта закономерность «переворачивания» оценки проявляется в отношениях ко всем представителям силовых правоохранительных структур без исключения (табл. 234.2).

Если в среднем по всей выборке 66 % опрошенных допускают мысль, что они могут пострадать от произвола правоохранителей (исходя из общих соображений), то у тех, кто оказывался в ситуации конфликта с ними, вероятность быть пострадавшими от «сотрудников» подскакивает до 85 % (но и здесь 10 % считают это предположение маловероятным, а 3 % полностью исключают такой вариант развития конфликта).

Степень приспособляемости

Для того чтобы адекватно оценивать характер массовых установок в отношении к праву и правоохранительным органам (а это и есть прямое, непосредственное, «чувственное» выражение государства) необходимо всякий раз принимать во внимание не только условия повседневной жизни и существования большинства людей, но и их запросы, жизненные стратегии, сформированные изменениями, происходящими в последние 20–25 лет. Для большей части населения (от 3/4 до 4/5) они сводятся к пассивному приспособлению к внешним обстоятельствам, сокращению запросов или отказу от прежнего и привычного образа жизни[129]. Характер вписанности в систему, приспособленности к сложившемуся социальному или социально-экономическому порядку определяет ту или иную степень уверенности, чувство безопасности, включая и сознание защищенности от административного или полицейского произвола. Устойчивость сложившейся в России социальной системе придают не лояльность процветающего высшего слоя, контролирующего базовые институты в стране и доступ к распределению государственных благ, и не благополучие верхнего среднего класса, владеющего всеми средствами управления, власти, а инертность, аполитичность и отчуждение от политики основной массы людей. Обладая сравнительно невысоким уровнем жизненных запросов и потребностей, люди этого типа озабочены в первую очередь вопросами повседневного выживания и поддержания образа жизни. Разрыв доходов и образа жизни у них порождает не стремление к изменению существующего порядка, а ресентимент, зависть и квазиморальное осуждение власть имущих (а значит, одновременно – компенсаторное утешение и возвышение самих себя). Потребительский бум, захвативший верхние 20 % населения, породил в остальной части российского общества сильные напряжения, сознание своей несостоятельности, зависти и хронической беспомощности.

Данные настоящего опроса показывают, что каждый пятый (19 %) россиянин не в состоянии приспособиться к нынешней жизни либо смирился с вынужденными ограничениями в большом и малом. Чаще такие суждения высказывают люди, относящие себя к низшим социальным слоям и депримированным группам населения, то есть обладающие низкими доходами и не имеющие особых перспектив на улучшение своей жизни в силу очень ограниченных своих ресурсов невысокого уровня образования и профессиональной квалификации, живущие в среде, которая отличается ограниченностью рынка труда, скрытой безработицей, общей застойностью жизни, депрессивной атмосферой, а также высоким уровнем социальной патологии (алкоголизма, бытовой преступности, самоубийств, девиантного поведения): средние и малые города, село. Эти категории населения характеризуются трендом на снижение своего социального статуса, ухудшение жизненных шансов, общую деградацию. Их информационное поле весьма ограничено и в сильнейшей степени обусловлено влиянием телевизионной пропаганды.

Около трети (34 %) опрошенных заявляют, что для них в последние годы «ничего особенного не произошло». Как правило, эта группа «инертных» состоит из людей со средним уровнем образования (чаще – людей со средним профессиональным образованием, рабочих, служащих, живущих в провинциальных городах, занятых рутинной работой, либо провинциальной интеллигенции, низовой администрации в провинции в средних и малых городах, селах – доля подобных ответов в этих группах поднимается до 37–40 %).

Чуть меньше трети (31 %) опрошенных предпринимают очень значительные усилия для того, чтобы удержаться на том уровне жизни, которые они считают приемлемым (его нельзя воспринимать как «обеспеченность» или «достаточность» доходов и заработков, это такое состояние, которое называется – «приходится вертеться и хвататься за любую возможность, чтобы обеспечить семье относительно терпимую жизнь»). Их можно назвать группой «пассивной адаптации» или «вынужденно приспосабливающимися», хотя и без особого успеха. Они всеми силами и средствами стараются удержаться на одном уровне, которые они считают удовлетворительным (для 42–46 % россиян «жить нормально» – это значит «жить как все», иметь тот уровень и образ потребления, что и у «большинства окружающих их семей»). Конформизм, ориентация на других и ограниченность запросов («не надо лезть туда, куда не простят») придает этим людям своеобразное чувство двойственности жизни: одновременно зависимости от власти и свободы (68 % чувствуют себя «свободными людьми»[130]). Вместе с предыдущей группой («живут, как и раньше жили»), эта категория россиян образует основу нынешнего социально-политического порядка (в целом это – 65 % населения).

И лишь явное меньшинство (16 %) заявили, что им удалось добиться большего в жизни, использовать открывшиеся возможности для роста доходов, карьерного продвижения, существенного изменения в характере потребительского поведения. Причем эта доля почти не меняется на протяжении последних 15 лет. В основном это люди с высшим образованием, занимающие ответственные позиции в администрации, чиновники, занятые на ключевых постах в финансово-торговом секторе, менеджеры и т. п. Их характеризует не только более высокий уровень доходов, уверенность в своем будущем, порождаемая, с одной стороны, близостью к властным структурам, занятостью на государственной службе или в крупных корпорациях, учреждениях, обладающих значительной институциональной инерцией, но и повышенная лояльность к действующему режиму, возможность использовать в своих интересах скрытые ресурсы власти, знакомства с государственными чиновниками и т. п. Самая высокая доля таких людей (респондентов с высокой самооценкой) фиксируется в Москве (31 %, то есть вдвое выше среднего по стране), в крупных и средних городах, селе (соответственно – 26, 20 и 21 %). Но большинство людей не обладает подобными преимуществами.

Таким образом, выделяются типологически полярные социальные множества: вполне адаптированные и дезадаптированные категории населения.

Дезадаптированные респонденты вдвое чаще среднего оказываются предметом особого внимания и произвола сотрудников правоохранительных органов (19 и 9 %), а если сравнивать их с группами материально обеспеченных, то вчетверо (19 и 5 %).

Повседневное существование обычных людей в условиях авторитарного режима, централизованного и бюрократического государства, неподконтрольного населению, отличается высокой степенью тревожности и неуверенности, возникающих в качестве реакции на осознание своей зависимости от властей и уязвимости перед их произволом, непредсказуемостью ближайшего будущего и отсутствием институциональных, в первую очередь судебных, полицейских, форм защиты.

Подавление возможности политической деятельности и организаций гражданского общества, установление цензуры на фоне тотальной и агрессивной демагогии и пропаганды не позволяют выражать и представлять общественные позиции, взгляды, назревшие проблемы, отстаивать свои и групповые интересы, что обрекает людей на пассивное переживание своей незащищенности, необходимость «терпеть». Доминирующей характеристикой атмосферы в таком «обществе-государстве» становится, с одной стороны, аморфность или периодически возникающая эрозия общих, универсалистских социально-правовых представлений, включая и слабость чувства собственного достоинства, а с другой – жесткие разделения на отдельные сферы или партикуляристские сегменты социальной жизни по принципу: «мы – они», внутри которых допускаются свои порядки, правила и нормы, отступления от общепринятых или декларируемых в качестве обязательных норм. Репрессивный характер важнейших социальных институтов обрекает людей на фрагментированное существование в малых группах (семья и родственники, в лучшем случае – коллеги по работе), где существует доверие и внутри которых люди чувствуют себя более уверенно, поскольку только в этих очень узких сферах могут оказывать влияние и контролировать других, влиять на них и отвечать за них. Диффузные страхи в таких ситуациях оказываются средством артикуляции важнейших ценностей, которые определяют смысл повседневной жизни – благополучие детей и близких, отсутствие войны, известный минимум гарантий обеспеченности в старости.

Хроническая тревожность, регулярно фиксируемая у более половины опрошенных, образует бессознательный фон или горизонт обычной жизни людей, обусловленный социальным опытом, передаваемым из поколения в поколение советских и постсоветских граждан и обывателей. Это обстоятельство в публичном или общественном пространстве артикулируется слабо; оно проявляется в виде устойчивых страхов за детей, собственное будущее, которое видится значительным большинством россиян серым и пугающим. Страх возникает не только из-за вечной иррациональной угрозы непредсказуемых бедствий и войн (накопленный коллективный опыт страны в ХХ веке), но и перед более определенной перспективой собственной бедности в случае утраты трудоспособности, беспомощности, высокой вероятности техногенных катастроф, эпидемий, стихийных природных несчастий (пожаров, наводнений). Внятно выразить социальные факторы общей тревожности могут сравнительно немногие россияне – более образованные, информированные и обладающие достатком выше среднего, как правило, жители крупных городов. Эти социальные категории населения, накопив некоторый социальный и культурный капитал, могут претендовать на чувство собственного достоинства в силу собственных достижений, независимо от признания каких-либо их заслуг государством. В такой среде уже начинает формироваться сознание гражданственности и недопустимости сохранения тотального контроля государства. Острее и более ясно, в сравнении с любыми другими категориями населения, в этих группах сознается опасность административного произвола и беззакония чиновников (непосредственной формы «действительности» государства). Но подобные вещи беспокоят в среднем только 17–18 % населения (табл. 235.2), хотя их число в последние годы увеличивается: с 2016 года этот показатель вырос втрое – с 10 до 27 %. По нему можно судить о предельных параметрах демократически или либерально настроенных граждан России: нижнюю границу, твердое ядро «либералов» и демократов, ясно осознающих отсутствие в России «правового государства», составляют 6–7 % от населения страны (такова была численность тех, кто демонстрировал способность к внутреннему сопротивлению массовой эйфории окружающих в момент аннексии Крыма и пика антизападной кампании). Это те, кто помнят о временах массового террора и репрессий и сознают угрозы возврата к этим практикам, рецидива тоталитаризма, кто постоянно настороже, поскольку постоянно ждет от взаимодействия с администрацией, полицией или другими правоохранительными органами власти «публичных оскорблений и унижений». Материалы других, систематических социологических исследований «Левада-Центра» подтверждают эти параметры (примерно такова же по численности и группа людей, осознающих характер нарушений норм и положений международного права, конвенции и договоров, заключенных РФ; обладающих иммунитетом по отношению к агрессивной пропаганде, шовинизму и т. п.).

Таблица 235.2

Чего вы больше всего боитесь?

Ранжировано по последнему замеру.

Страхи косвенным образом передают представления о социальных возможностях человека (включая и средства собственной защиты): чем выше социальный статус и уровень генерализации социальных сил и институтов, внешних по отношению к человеку, тем меньше – в сознании россиян – возможностей влиять на них, прежде всего защищаться от исходящих от них угроз и опасностей. Другими словами, угрозы непосредственно связаны с ресурсами влияния, а значит, индивидуальной ответственности и ресурсами предупреждения наступления неприятностей.

Социальная ответственность людей поэтому носит крайне неравномерный характер: она очень высока в тех социальных сферах, в которых, как заявляют опрошенные, они могут влиять на положение дел, поскольку у них есть средства для управления отношениями в этих сегментах жизни. Выше всего ответственность за положение дел в своей семье, где, понятно, есть почти все возможности воздействовать на членов семьи («в полной мере» чувствуют ответственность здесь 74 % опрошенных и «в значительной мере» – 18 %). Но по мере увеличения социальной общности и ограничения инструментов влияния на ситуацию, ответственность постепенно снижается, растут отчужденности и тревожность: уже в доме (если это городской многоэтажный дом, принадлежащий ведомствам или государству) или на работе возможности влияния человека резко сокращаются (в среднем на треть) и становятся совсем призрачными на уровне района или города, в котором респонденты проживают, практически полностью исчезая в отношении к стране в целом («в полной мере» чувствуют ответственность за положение дел в стране 18 % и столько же – 19 % опрошенных говорят еще «в значительной мере»; «не чувствуют своей ответственности» в этом плане 59 %). В конечном счете сознание личной ответственности сменяется сознанием личной гражданской безответственности уже на уровне города и тем более – страны (табл. 236.2).

Таблица 236.2

В какой мере вы чувствуете ответственность за то, что происходит…

Практический личный или опосредованный социальный опыт человека релятивизирует усвоенные идеологические и нормативные установки, порождая устойчивую структуру двоемыслия как средство страховки от «идиотизма полной доверчивости» властям и официозу, а значит, работает в качестве условия приспособления к двойственной реальности.

Из сказанного выше становится более понятным отношение к сотрудникам правоохранительных органов, оно складывается из двух составляющих: во‐первых, практического, собственного личного опыта взаимодействия с полицией и другими органами, дополненного (что чрезвычайно важно в данном случае) рассказами людей из ближайшего окружения респондента, что обеспечивает им безусловную убедительность и достоверность конкретного примера, а во‐вторых, из более общих идеологических и нормативных представлений о том, что и как должно быть при «правильном» порядке поведения граждан и сотрудников правоохранительных органов, заданных доминирующими институтами (школой, пропагандой, коллективными образами, тиражируемыми массовой культурой – телевидением, кино, популярной литературой и т. п.).

Таблица 237.2

Доверяете ли вы сотрудникам перечисленных ниже ведомств …

Ранжировано по индексу доверия (он строится как сумма «доверяющих» минус сумма «недоверяющих»). Доля высказываний «затрудняюсь ответить» колеблется от 13–16 % (мнения о доверии к закрытым ведомствам – ФСБ или ФСИН) до 2 % или 9 % (вопрос о доверии к полиции и суду вполне понятен людям).

Институциональное «доверие» довольно четко раскладывается на «полное доверие» и «доверие в какой-то мере». В среднем показатели «полного доверия» в полтора-два раз ниже частичного доверия или недоверия (от 17 % – тюремщикам и лагерной охране до 24 % – ФСБ, сохраняющей остатки репутации наименее коррумпированной организации, занятой защитой госбезопасности и разведкой), чем относительный и расплывчатый индикатор «доверяю в какой-то степени», сочетающий определенную часть настороженности и конформизм.

Суммарные показатели доверия полиции выше показателей других правоохранительных органов (59 %), поскольку именно с сотрудниками этого ведомства чаще всего приходится иметь дело населению, ниже всего – доверие к судам и ФСИН (50 и 46 %, соответственно). Относительно высоко также показное доверие и тайной политической полиции – ФСБ, наделенной пропагандой аурой «особости», секретности, всемогущества и другими характеристиками советских борцов с внутренними и внешними врагами, а также к прокуратуре, заслужившей в последнее время общественное внимание возбуждением целого ряда громких уголовных дел против высокопоставленных коррупционеров и оппозиции. Но в целом колебания в массовом отношении к репрессивным органам незначительны и лишь немного превышают допустимые стандартные статистические отклонения точности измерения.

В отличие от этого, показатели «недоверия» носят внутренне согласованный и определенный характер. Отказ от ответа («затрудняюсь ответить») тоже, хотя и в очень ослабленном виде, представляет собой сочетание конформистского выражения недоверия к властям и органам правопорядка, уход от ответа, с одной стороны, и социальную некомпетентность, отчуждение от этой тематики, табуированность рефлексии над этими вопросами, с другой. Поэтому показатели относительного доверия правоохранительным органам более устойчивы, чем показатели «полного доверия». Они меньше различаются в разных социально-демографических группах населения, отличающихся величиной и социальными и культурными ресурсами – доходами, образованием, информированностью, готовностью к мобильности, институциональными возможностями, включая обращения за защитой от произвола. Конформистское (по сути – антиправовое) приспособление к противоречивым нормам и требованиям повседневной жизни, включая «терпение», попытки откупиться, жаловаться начальству и тому подобное – основная тактика повседневного выживания большей части населения в условиях административного произвола и правовой неопределенности. Показатели институционального «недоверия» к сотрудникам правоохранительных органов выше у тех категорий населения, которые обладают минимальными социальными ресурсами – у молодежи и малообразованных и бедных жителей провинции (села и малых городов). Так, расхождения в ответах «определенно чувствую себя под защитой закона» между молодыми и зрелыми людьми (18–24 и 40–54 года) составляет 8–10 процентных пункта (22 % и 12 %), такие же колебания фиксируются между образованными и необразованными категориями, жителями крупных городов и села, в то время как в ответах «скорее да», они заметно меньше, если только не брать различные категории опрошенных по доходам (тут они максимальны). Крайне важно подчеркнуть этот двойственный характер отношения к полиции – 59 % доверяют ей и 39 % боятся ее. Он обусловлен двумя принципиально разными социальными источниками: общими коллективными представлениями, заданными институционально, и личным опытом взаимодействия с полицией, оцениваемым в значительной степени негативно – конфликты с полицией имели 25 % опрошенных, прошли через унижения – 8 %, пытки – 6 %. Молодые люди больше всех доверяют полиции и меньше всех опасаются произвола сотрудников правоохранительных органов. Если в среднем доверяют ей 59 % респондентов, то среди 18–24-летних – 69 %, среди 40–50-летних – 57 %; в Москве – 54 %, в средних и малых городах, в селе – 60–61 %. Минимальный уровень недоверия – опять-таки среди молодых (31 %), максимальный – среди 40–50-летних (39–41 %), бедных (47 %).

Таблица 238.2.1

Доверяете ли вы сотрудникам полиции?

Февраль 2019 года. N = 3400.

Таблица 238.2.2

Доверяете ли вы сотрудникам судов различного уровня?

Приведу в качестве примера социально-демографические характеристики «доверия» к сотрудникам полиции и работникам судов (табл. 238.2.1–238.2.2).

Уровень доверия снижается от молодых (демонстрирующих лояльность социальному порядку, инерцию идеологической социализации в школе, в вузах и других образовательных учреждениях), но неопытных и не имевших конфликтов с полицией респондентов (особенно это касается женщин данного возраста) или от самых обеспеченных респондентов, вписанных в действующую систему управления и власти, к людям зрелого возраста, с большим жизненным опытом, а потому обладающим достаточным иммунитетом против идеологической доктринации репрессивных институтов, или к бедным категориям населения, чаще других оказывающимся жертвами полицейского и административного беззакония. В Москве и крупных городах доверие к полиции ниже, чем в провинции.

Та же картина распределения институционального доверия проявляется и в отношении респондентов к работникам судебной системы. От молодых и неопытных к людям среднего возраста, от села к столице, от обеспеченных (занимающих высокие социальные позиции) к людям с ограниченными жизненными ресурсами (низкими доходами и уровнем образования) (табл. 238.2.2).

«Под защитой закона»

Тем не менее, несмотря на некоторое преобладание среди россиян мнений о том, что они находятся «под защитой закона» (слишком общая и абстрактно-отвлеченная постановка вопроса для социально пассивных групп населения), уверенности в этом нет. Чем более определенной и конкретной оказывается формулировка вопроса интервьюера, чем ближе она к практическим условиям жизни респондента, тем слабее оказывается декларируемая норма социального порядка. Поэтому более категорично о своей защищенности заявляют люди с меньшим социальным опытом или ограниченным кругом общения – молодежь, воспроизводящая идеологические установки власти, и население провинции, менее образованное, не мобильное и консервативное (табл. 239.2).

Таблица 239.2

Чувствуете ли вы себя под защитой закона?

Февраль 2019 года.

Парадокс состоит в том, что абсолютное большинство тех опрошенных, кто заявляет о своей защищенности, в то же время пребывают в состоянии сильнейшего сомнения в этом, как свидетельствуют данные ответов на другой вопрос, ставящий респондента в более конкретные условия, а именно в ситуацию реальной возможности пострадать от произвола сотрудников правоохранительных органов – более половины ответили «да» на вопрос:[131]«Как вы думаете, можете ли вы сами или ваши близкие пострадать от произвола сотрудников правоохранительных органов?» (табл. 240.2). Лишь около трети уверены, что в отношениях с полицейскими или другими сотрудниками правоохранительных органов с ними ничего неприятного случиться не может.

Это значит, что реакция опрошенных на предыдущий вопрос имеет другой функциональный смысл, нежели это следует его из прямого прочтения. Преобладающее большинство респондентов воспринимает вышеприведенный вопрос как тест на социальную лояльность, а не как возможность характеристики своего фактического положения. Поэтому на вопросы о вероятности произвола, люди, исходя из имеющегося опыта, отвечают гораздо определеннее: более половины респондентов вполне допускают такую вероятность, а еще 7 % уже имеют собственный подобный опыт, дополненными разговорами с близкими, пострадавшими от полиции или других правоохранителей (8 %). Это означает, что мнения 15 % населения обладают несомненной убедительностью эмоционального и живого примера, резко отличающегося от абстрактной нормы социального конформизма – правильного суждения или убеждения в том, как должно быть. Если 51 % считает, что такое с ними «вполне может случиться» (против 31 % тех, кто считает это маловероятным или даже просто не допускает самой мысли о произволе правоохранителей или нарушении ими законов), то это говорит лишь о том, что двоемыслие является социальной нормой, принципиальной схемой социального поведения – декларировать одно, но допускать совершенно иное, и всякий раз сознавать необходимость «другого», неформального, не показного поведения.

Чаще о том, что им приходилось сталкиваться с превышением законных полномочий полицейскими или сотрудниками других правоохранительных ведомств (самим или их близкими), говорили мужчины среднего или зрелого возраста (40–50 лет) со средним образованием, низким уровнем доходов, живущие в средних или малых городах. Но опасения наткнуться на полицейский произвол сильнее распространены в Москве и других мегаполисах, чем в провинции. В Москве подобная неуверенность достигает максимума – здесь доля людей, считающих, что они могут стать жертвой произвола сотрудников полиции, «органов безопасности» и других силовиков, увеличивается до 62 %. Выше среднего она и среди людей с университетским образованием.

Таблица 240.2

Как вы думаете, можете ли вы сами или ваши близкие пострадать от произвола сотрудников правоохранительных органов?

Таблица 241.2

Представьте ситуацию, что полицейские вас несправедливо задержали и подозревают в преступлении. Как вы оцениваете ваши шансы решить эту проблему, учитывая те возможности, которые у вас есть?

N = 1600.

За 5 лет соотношение уверенных в своей способности к защите от полиции и неуверенных резко изменилось: 0,38 в 2014 году и 0,17 в 2019 году. Другими словами, резко увеличилось число «обреченных» – с 36 до 52 % (табл. 241.2). Надежды на помощь формальных инстанций (полиции, суда) в этих случаях не изменились или даже ослабли (доля надеющихся на суд и руководство полиции снизилась, соответственно, с 27 до 19 % и с 14 до 6 %), несколько выросли ориентации на правозащитные организации, с одной стороны, и влиятельных знакомых, с другой (соответственно, с 11 до 19 % и с 22 до 28 %).

Таблица 242.2

Кто, с вашей точки зрения, сможет вам помочь в случае несправедливого преследования со стороны полиции?

N = 1600, ранжировано по июню 2019 года.

Те, кто уже имел конфликты полицией, боятся произвола властей в 4 раза сильнее, чем собственно преступников (51 и 13 %). Среди них этот вид социальных страхов стоит на первом месте и высказывается в 1,5 раза чаще, чем в среднем. Более четверти из тех, кто имел конфликты с полицией, сам стал жертвой произвола сотрудников правоохранительных органов (26 %), а если учесть еще, что 16 % таких респондентов имели знакомых и близких, оказавшихся объектом незаконного превышения власти полицией, то сфера распространения мнений о беспределе полиции расширяется многократно. Иначе говоря, две трети населения живут с сознанием, что с ними всякое может произойти, гарантий нет. Отсюда глубокая убежденность абсолютного большинства населения (62–67 %), что правоохранительные органы не являются надежной защитой от произвола.

Опять же здесь проявляется характерная закономерность: большей уверенностью в своей защищенности обладают молодые люди, с возрастном она заметно снижается – сказывается опыт жизни в условиях репрессивного государства и милицейского произвола. Можно предположить, что более высокий уровень образования и информированности москвичей позволяет яснее видеть природу произвола и его проявления. Но это было бы лишь одной из гипотез, объясняющих высокий уровень тревожности и правовой незащищенности граждан. Другой вариант объяснения этого поведения опрашиваемых заключается в том, что мегаполисы и столица в первую очередь являются зонами интенсивного развития, функциональной и структурной дифференциации общества в самых разных аспектах (экономическом, социальном, культурном, информационном, моральном, партийном, идеологическом и т. п.). Поэтому здесь возникают и наибольшие точки напряжений, конфликтов усложняющегося социума (системы многообразных отношений) с ригидной и архаической системой государственного управления и контроля, представленного репрессивной машиной правоохранительных органов.

Таблица 243.2

Как вы думаете, если вы станете жертвой произвола, например полиции, защитят ли вас суд, прокуратура, Следственный комитет?

Январь-февраль 2019 года. N = 3400.

Вместе с тем готовность сопротивляться подобному насилию существенно выше именно в Москве и больших городах, в среде более образованных и обеспеченных людей, а также у молодежи, хотя здесь эти установки носят скорее декларативный, идеологически-нормативный характер, будучи инерцией школьного догматического воспитания.

Что делать в неприятной ситуации?

Мнения людей о том, что можно или необходимо делать человеку, оказавшемуся в ситуации произвола сотрудников правоохранительных органов, разделились практически пополам: чуть больше половины (в сумме – 48 %) готовы все перетерпеть, понимая, что сделать ничего нельзя, что надо «откупаться», «договариваться» или подчиняться полиции; и почти столько же (46 %) полагают, что надо добиваться справедливости, постараться наказать виновных. Среди последних заметно больше молодых людей, верящих в то, что в принципе в России можно найти управу на полицейских или сотрудников правоохранительных ведомств, превышающих свои законные полномочия (доля таких мнений среди тех, кто не знает жизни при советской власти, то есть среди респондентов в возрасте от 18 до 40 лет, составляет 55 %, большинство, а это значит, что мы имеем дело с формированием доминирующей нормы мнений; для сравнения: среди пожилых респондентов доля таких высказываний равна 37 %). Можно также отметить, что среди тех, кто считает необходимым или возможным добиваться «справедливости», и более высокий процент людей образованных (51 %), а значит, обладающих – гипотетически выраженным чувством собственного достоинства или полагающихся на свое образование и возможности добиться своего правовым и формальным образом. Среди пожилых или бедных удельный вес респондентов с такой мотивацией падает до 36–39 %, и, напротив, растет доля пассивных и готовых терпеть и смиряться (до 63 %). В противоречии со сказанным несколько ранее, приходится отметить и заметно большую долю «смиренных и пассивных» в Москве, где конфликты с полицией происходят чаще, чем в других местах.

Такое соотношение «готовых к защите своего достоинства и интересов» и «склонных терпеть» свидетельствует о том, что вера в нормативную значимость правовой регуляции довольно слабая, что никакого серьезного давления коллективные нормы и представления о справедливости и возможности защиты не оказывают на отдельного человека. Иную картину мы получили бы, если соотношение уверенных в своем праве добиться справедливости и защиты с теми, кто сомневается или не верит в такую возможность, составляло бы 3 к 1 или 4 к 1, а не так, как в настоящем случае, когда эти два представления практически нейтрализуют друг друга.

Резиньяция и сопротивление

О неизбежности смирения, полной покорности судьбе свидетельствует и распределение массовых представлений о том, куда идти или куда следует обращаться в случае произвола сотрудников правоохранительных органов: 8 % респондентов ничего не будут делать; 11 % будут использовать личные знакомства в органах власти; 32 % намерены жаловаться, обращаться в вышестоящие инстанции МВД и к начальству правоохранительных ведомств; 17 % обращаться к средствам массовой информации.

Таблица 244.2

Что можно или что необходимо делать человеку, оказавшемуся в ситуации, когда сотрудники правоохранительных органов действуют противозаконно?

Таблица 245.2

Если вы столкнулись с произволом сотрудников полиции, то куда бы вы, скорее всего, обратились за помощью?

Жалобы и письма в газету – привычный, знакомый еще по советским временам способ поведения. Однако растущее число россиян готовы избрать другие формы защиты: обращение в суд и прокуратуру (49 %). Чаще об этом заявляли молодые, но не самые образованные люди (58 %). В Москве надеющихся на защиту прокуратуры и суда оказывается меньше, чем где бы то ни было – 32 % (в средних и малых городах, селе доля таких декларативных заявлений составляет больше половины – 52–53 %). Жители столиц и крупнейших городов, респонденты с высшим образованием относительно чаще намерены обращаться за защитой к адвокату или юристу (40–41 %), к правозащитникам (18–19 %), которых они рассматривают как альтернативу государственным органам правопорядка. Потенциально готовность к такой же тактике защиты просматривается и у молодых респондентов (к адвокатам готовы обращаться 42–44 % опрошенных в возрасте до 40 лет и лишь 31 % лиц старше 55 лет).

В социологии права, опять же сошлюсь на Вебера, существуют два понятия оснований права: «октроированное» (навязанное силой в результате военного завоевания или внутреннего силового принуждения) и «пактированное» (установленное в результате переговоров, компромиссов интересов разных сторон, обсуждения, взаимных уступок и выработки приемлемых для сторон конфликта формул и норм) право. Устойчивость различных социальных порядков определяется, соответственно, двумя система институтов: в первом случае – военно-полицейскими средствами (включая сюда зависимые от господствующей группировки правоохранительные органы, суд, парамилитарные образования, систему сексотов и осведомителей и т. п.), во втором – социально-структурной дифференциацией институтов и гетерогенной морфологией общества, наличием многообразных автономных социальных групп, что порождает потребность в посредничестве и формальном регулировании возникающих конфликтов идеальных и материальных интересов. И тот, и другой порядок обладает достаточной для массового признания легитимностью, хотя их природа будет принципиально разной рациональности (при первом типе она будет тяготеть к материальной рациональности интересов сохранения господства и единой государственной идеологии, при втором – к формально-правовой рациональности бюрократического управления, свободной конкуренции партий, идеологическому плюрализму). Для понимания перспектив укоренения правового государства важно иметь в виду, что недостаточно провозгласить соответствующие принципы и тезисы законодательной работы, нужны еще несколько непременных социальных обстоятельств, которые не могут быть просто «продекларированы». Это сложный состав социальной структуры – многообразие равнозначных социальных сил, групп, субъектов действия, выступающих в качестве агентов взаимодействия, которых нельзя просто так уничтожить, нейтрализовать, подавить, изолировать, чьими интересами нельзя пренебрегать только по одной причине: они сами по себе достаточно сильны и влиятельны, чтобы оказать аналогичное воздействие на партнера или оппонента. Только это обстоятельство (наличие равных по своим идейным и социальным ресурсам акторов) становится условием поиска и принуждения к установлению конвенциональных форм права. Во всех случаях, когда той или иной социальной силе (группе, партии, движению, институту) удается установить монополию господства (благодаря военно-полицейскому, экономическому принуждению или победе на выборах), мы имеем дело с октроированными формами права. Правовое государство опирается и может существовать не благодаря объективности права, объективному существованию права, а лишь благодаря балансу сил и достижению системы институциональных сдержек и противовесов, когда государство – не хозяин территории и населения, а лишь один из посредников в регулировании социальных конфликтов и интересов, поддерживающий общность формальных норм и правил решения возникающих противоречий. Объективность права в этом плане – лишь степень институционализации механизмов конвенционального и принятых всеми сторонами правил решения конфликтов, она может быть гарантирована лишь наличием сложной, то есть дифференцированной структуры самого общества (строго говоря, это и есть правовое выражение общества как такового), состоящего из относительно автономных в своем своеобразии социальных и культурных групп и образований, осознающих свои «неотчуждаемые» права как свободы и блага и готовых их защищать и отстаивать всеми доступными средствами.

Наша правовая система имеет все черты «октроированной», причем собственно российское право воспроизводит все генетические характеристики советского государства. По крайней мере, таково понимание права населением России, как это показывают многолетние исследования «Левада-Центра».

Правовое государство в России не сформировалось потому, что никто (никакие социальные силы – группы, общественно-политические движения) не хотел этого. Не думал об этом, не понимал, каким образом соответствующие правовые институты могут быть введены. Я не имею в виду некие туманные мечтания о демократии, заявления о необходимости верховенства права, благие пожелания или политические декларации, даже если они отражены в Основном законе РФ и ряде других законодательных документов. Речь не об этом. По сути дела, никто после краха ГКЧП всерьез не озаботился вопросом, каким образом право может утвердиться в обществе, выходящем из тоталитаризма, какими социально-групповыми или институциональными (корпоративные) интересами оно должно поддерживаться, обеспечиваться и защищаться.

Основные и крайне неотложные задачи, которые ставили перед собой члены правительства реформаторов, возглавляемых Е. Гайдаром (но ограничиваемые и контролируемые Б. Ельциным), были связаны только с экономическими реформами, то есть с запуском рыночных механизмов, позволяющих выйти из косной системы планово-распределительной директивной экономики, оказавшейся к концу 1980-х годов в состоянии быстро прогрессирующего паралича. Все прочие проблемы институциональной трансформации – кадры (соответственно, люстрация и чистки, создание новых специально ориентированных на возможности преобразования социальных отношений образовательных учреждений), законодательство, политические и общественные структуры, которые могли бы готовить, отбирать и взращивать политиков для принципиально новых властных структур – парламента, партий, гражданского общества и других, никем не рассматривались, поскольку значимость их никто не сознавал в должной мере. Не было (в отличие от того, что имело место в других странах Восточной и Центральной Европы) никаких предварительных заготовок и разработок, «теневых» правительств, помощи со стороны эмигрантов, готовых предложить свои опыт и понимание того, как устроены соответствующие институты в других странах, которые могли бы служить образцом для программ демократического транзита. Если в Польше, например, было время для осмысления предстоящего периода трансформации и необходимой внутренней интеллектуальной подготовки (от первых антикоммунистических выступлений рабочих до введения в 1981 году военного положения генералом Ярузельским: «Солидарность», летучие университеты, круглые столы и пр.), то в России интеллектуальное созревание элиты не успевало за стремительно нараставшими процессами распада коммунистической номенклатуры, кризиса экономики и самого СССР. Движущими силами изменений был средний эшелон бюрократии, в условиях длительного застоя брежневского и послебрежневского времени утратившей всякие шансы на продвижение (вертикальную мобильность, рост материального благополучия), признание своего авторитета со стороны общества, а значит, озабоченной легитимностью социального порядка. Поэтому реальные изменения происходили в сфере экономических отношений (отпуск цен, приватизация госсобственности, легализация предпринимательства), свободы публичной критики (децентрализации управления СМИ) и в ослаблении закрытых ранее механизмах вертикальной мобильности (развал номенклатурной системы «партии – государства» открыл каналы циркуляции элит, но не изменил их принципиальный характер). Смысл общественно-политической борьбы в решающей фазе перелома сводился почти исключительно к борьбе за власть различных фракций распавшейся номенклатуры (системы советско-партийной организации власти и социальной структуры), выдвигавших разные программы модификации советского государства и его трансформации. «Демократия» и «правовое государство» были лишь боевым лозунгом одних, но не тщательно подготовленной программой социальных, общественных, институциональных и моральных изменений. Попытки морально-правового пересмотра основ легитимности системы господства были отвергнуты уже в самое скорое время. Провал суда на КПСС и советским прошлым в 1992 году, проведенный Конституционным судом в прежнем, советском составе судей, означал отказ от принципиального пересмотра правовых оснований государственной власти, а значит, пустую формальность декларируемой приверженности нового руководства страны принципам строительства правового государства. Это самое важное событие в новейшей истории страны осталось практически не замеченным и не рационализированным, не проработанным (да и кем оно могло бы быть тогда да и сегодня осмысленным?). Фактически же решение суда означало отказ от конституирования нового социально-правового и политического порядка. Поспешное принятие новой Конституции РФ, осуществленное исключительно в сиюминутных интересах острой политической борьбы, лишь закрепляло факт распада СССР, но не устанавливало принципиально новый социальный порядок. Ни у кого сегодня нет сомнений в том, что Конституция (вопреки исходным намерениям ее автором) носила политически конъюнктурный характер, отвечая желаниям победителей подавить сопротивление консервативных сторонников Верховного Совета. Но отдавая слишком большие полномочия президенту, эта Конституция предопределяла в скором времени эволюцию власти, а именно: неизбежность установления авторитарного правления, а затем и его реверсное движение в сторону вторичного тоталитаризма Путина. Если на первых порах это оправдывалось заявлениями о необходимости продолжать демократические реформы, то уже в середине 1990-х годов удержание власти стало самоцелью, а средствами – использование внеправового насилия, политические технологии и манипуляция выборами, усиление функций государственной пропаганды для обеспечения массовой поддержки или, по крайней мере, подавления открытого недовольства. Именно в эти годы вытеснения из правительства демократов-реформаторов стали заметны признаки реставрации имперской стилистики и элементов государственной идеологии. Но уже тогда, вопреки всяким идеям права (верховенству права) и духу правового государства, ельцинское правительство стремилось и пыталось силой решать те проблемы, которые предполагали исключительно договорный, то есть конвенциональный и правовой порядок рассмотрения и поиска мирных решений; я имею в виду подавление красно-коричневой оппозиции летом и осенью 1993 года, начало военных действий в Чечне летом и осенью 1994 года, использование компромата в борьбе с оппонентами, «маски-шоу» и т. п. Можно сказать, что короткий период «демократизации» России и апелляций к «правовому государству» был обречен из-за одного фактора – слабости центральной российской власти, вынужденной в силу этого искать компромиссы и договариваться с другими агентами – группами интересов (региональной властью, олигархами, военными, западными странами, СМИ и пр.). Позже (при утрате поддержки населением правительства и курса Ельцина) «демократическая» Конституция не стала препятствием (как должно было быть в соответствии с духом разделения властей) для усиления тайной политической полиции, прихода во власть сотрудников бывшего КГБ, чей профессиональной дух определялся освобождением от правовых ограничений (на то они и «спецслужбы», секретные сотрудники, агенты «чрезвычайки», наделенные суверенными правами «защиты государственной безопасности»). Именно функциональный статус этих органов в конечном счете стал условием перерождения властных структур и самого политического порядка 1990-х годов в персоналистический режим. С приходом к власти назначенного и. о. премьер-министра сотрудника КГБ вопросы «неотчуждаемых» прав человека, свободы, гарантий этих прав и свобод в сфере религии, собственности, идеологии и прочих сферах – ушли в небытие. Были заявлены другие принципы и основания государственного и политического порядка, началась реабилитация Сталина, ресоветизация и провозглашение неизменности существующего порядка (идеология «стабильности», «духовных скреп», национальной безопасности и конфронтации с западной демократией, как не отвечающей «национальным традициям и духу народа»).

Выводы

Правовые установки граждан разделись почти поровну: 46 % надеются на свою защиту со стороны суда и правоохранительных органов и намерены отстаивать свои права и интересы «законным» образом (то есть признавая легитимность социального порядка), 48 % – нет. Надежды или иллюзии, как уже приходилось говорить, – важнейший материал социального порядка. Но с точки зрения корректности статистических распределений, такое соотношение мнений означает отсутствие доминанты в коллективном сознании, в «общественном мнении» (почти случайное стохастическое распределение). Кросстабличный анализ показывает значительные пересечения содержательных позиций. Поэтому, с точки зрения социологии, оно представляет собой структуру двоемыслия как норму поведения и норму понижающей адаптации к насилию, характерную для тоталитарных режимов, готовность приспособиться к насилию или в определенных ситуациях, если получиться, «качать права». В нашем случае это и есть структура легитимности или стратегия приспособления к институтам насилия, которые у людей нет сил изменить.

Раздел 3

Есть ли еще возможности для диагноза?

Кризис «реальности» и социология[132]

1. События и их «дереализация»: дискуссии о результатах выборов 2016 года

Поражение партий внесистемной оппозиции в сентябре 2016 года лишь очень немногих политиков-демократов и близких к ним публицистов заставило задуматься о состоянии российского общества. Впрочем, преувеличивать серьезность этой рефлексии не стоит, поскольку большинство оппозиционных политиков и журналистов, как показывает опыт, умеет обходить неприемлемые факты и удерживаться от неприятных выводов. Тем не менее какие-то признаки замешательства начинают проступать в дискуссиях, ведущихся в этой среде. Противоречащие друг другу призывы «надо идти на выборы» («безответственно самим отказываться от возможности политического участия») и «не следует принимать участие в этих выборах» (ибо в ситуации полного контроля над электоральной машиной и манипулированием избирателями участие в них будет означать лишь легитимацию и оправдание путинского режима) отражали состояние общей дезориентированности и растерянности либералов после Крыма.

Социологические опросы «Левада-Центра» свидетельствовали о весьма незначительной доле российского населения, готового поддержать либералов на предстоящих думских выборах. Оппоненты путинского режима не надеялись на значительный успех своих партий и массовую поддержку населения. Расчет был исключительно прагматический: получить хотя бы минимальное представительство в Думе и региональных законодательных собраниях и тем самым удержаться в том пространстве мнимой политики, которое действующий режим оставляет для них[133]. Поэтому шок после выборов вызван не тем, что ЕР, собрав – официально – 54 % голосов, получила конституционное большинство в Думе[134], а тем, что «потенциально демократический» избиратель, несмотря на все уговоры сходить на выборы и проголосовать, остался дома[135]. И вовсе не из тех соображений, которые выдвигали противники участия в выборах. А это означает, что их избиратели – прозападно ориентированные противники авторитаризма и сторонники институциональных реформ в стране – руководствуются какими-то иными представлениями, нежели те, которые приписывают им лидеры мнений, выступающие от имени части населения, которая недовольна режимом Путина[136].

И дело здесь не в частных разногласиях этих групп с руководством внесистемных партий, а в неадекватности моделей реальности, значимых для тех и для других.

Последовавшие после выборов вялые межпартийные разборки, обличения «партии дивана», разговоры об апатии городского класса, об усталости общества, разборы электоральной статистики по регионам, подсчеты доли фальсификаций, сетования на скудость предвыборных средств, на пропаганду, давление администрации серьезно воспринимать в этой ситуации не приходится[137]. Не утешает проигравших даже то, что ЕР, «партия власти», раз за разом получает все меньшее число голосов, если смотреть на абсолютные цифры: в 2007 году за нее проголосовало 44,7 млн избирателей (при официальной явке 64 %), в 2011 году – 32,4 млн (при явке 60 %), в 2016 году – 28,5 млн человек (при явке 47,9 %; без Крыма – 27,7 млн избирателей). Другими словами, за 10 лет доля избирателей, проголосовавших за ЕР, сократилась на 40 %, откатившись к началу 2000-х: на выборах 2003 года ЕР собрала 22,8 млн голосов (37,6 % при явке 55,7 %). Общее число имеющих право голоса за это время составляло 109–110 млн человек. Доля «статистически аномального голосования», по расчетам С. Шпилькина, в 2016 году достигала 11 % от численности потенциальных избирателей (12 млн голосов), или четверти от проголосовавших, по данным ЦИК[138].

Политологи (я не имею в виду здесь кремлевских апологетов и телекомментаторов) считают данные о статистических отклонениях показателями фальсификаций (подлогами протоколов избирательных комиссий, вбросами и тому подобными махинациями). Соответственно, и результаты опросов общественного мнения, фиксирующие электоральные или политические установки населения, объявляются в лучшем случае неадекватными, в худшем – такими же фальсификациями, как и официальные результаты выборов.

Речь в данном случае идет не о корректности и точности замеров общественного мнения, а об отсутствии или по меньшей мере остром дефиците вызывающих доверие общества источников информации, приемлемых для него средств понимания и интерпретации текущих событий. Стерилизация открытой политики при Путине, цензура, пропаганда, демагогия властей вызвали у ангажированной публики состояние, которое можно назвать эрозией или кризисом восприятия реальности. То, что возникало в момент перестройки и позже, в 1990-е годы, а именно: сфера публичности, конституированная общественными дискуссиями политиков, партийных лидеров, ведущих ученых из разных научных дисциплин, публицистов, активистов гражданского общества отражала весь процесс рефлексии и рационализации текущих событий и изменений. Подавление ее обернулось в середине 2000-х годов заметной растерянностью и дезориентацией публики, критически оценивающей тенденции укрепления авторитаризма в России. Первыми замолчали представители профессиональной корпорации политологов и социологов политики, дисциплин, и ранее пребывавших в зачаточном состоянии, следом – историки, социальные психологи, культурологи. Многие перешли к обслуживанию режима, консультированию, став частью большой государственной машины пропаганды и политических технологий. Дольше всех держались независимые экономисты, спрос и самостоятельность экспертизы которых обеспечивалась интенсивным развитием рынка, и социологи «Левада-Центра», практически в одиночку продолжавшие вести исследовательскую работу по описанию и анализу социальных и политических изменений. На них и обрушилась лавина упреков и обвинений, вызванных кризисом понимания реальности.

Нам, сотрудникам «Левада-Центра», опирающимся на данные наших социологических опросов, подобные оценки масштабов фальсификаций представляются завышенными. Как мы полагаем, их авторы резко сужают диапазон социологических объяснений мотивации электорального поведения, оставляя в качестве приемлемого лишь полярные варианты («за» и «против» действующей власти). Они не учитывают целого спектра других возможных мотивов участия в выборах – от состояния административной покорности населения (или страха перед последствиями отказа) до потребности в коллективной идентификации, предлагаемой режимом атомизированному и дезориентированному населению, весьма значимой для социально фрустрированного человека, от принудительной лояльности до неполитической «поддержки и одобрения» власти и не только на «особых территориях» (Кавказ, Кемерово и другие регионы), но и в социальных средах с «нормальным» типом электорального поведения. Отсутствие признаков демонстративно альтернативного по отношению к власти (активного участия в политике) нельзя отождествлять с подлогом, как это принято в среде критиков электоральных практик путинского режима. Есть целый ряд других мотивов политического поведения, таких, например, как те, что Г. Алмонд и С. Верба называли смешанными парохиально-подданическими, или им подобные[139]. Не ставя под сомнение сами факты фальсификаций на голосовании, я тем не менее не считаю, что у нас есть основания рассматривать показатели «аномального голосования» исключительно только как результат манипуляций местных администраций, аппарата ЕР и избирательных комиссий. Это слишком простое объяснение для массового поведения в условиях реставрации или имитации тоталитарных практик. Факты махинаций и вбросов документированы в той степени, которая достаточна для того, чтобы вызвать обоснованные подозрения в легитимности самих выборов, но не достаточна, чтобы охватить все возможные варианты объяснений статистических девиаций и массового конформизма.

Более адекватным, с моей точки зрения, был бы анализ сочетания разных мотивов и факторов, определяющих поведение массового избирателя. Можно, например, исходя из имеющихся материалов социологических опросов, выделить такой перечень оснований для «правильного» голосования:

а) выражение заинтересованной поддержки власти[140];

б) выражение ритуальной поддержки власти: избиратели – «галочники», механически или «бессмысленно» ставящие отметку в избирательном списке против фамилии людей, которые им неинтересны, о которых они ничего не знают и не хотят знать, то есть незаинтересованное, индифферентное, «ритуальное» голосование за тех, кто на слуху или кто отмечен властями как «серьезный человек», солидный кандидат; здесь важно лишь приобщение к некому коллективному действу, участие в событии, в котором проигрывается сама семантика коллективности, вне зависимости от того, что стоит за этой формой коллективности; у значительной части населения отсутствует осознание самого смысла выборов (принципиально важного мотива участия в демократическом процессе, принятия ответственности за сделанный выбор);

в) превращение процедуры голосования в обязательный для всех церемониал аккламации безальтернативной власти и решений местной администрации, шантаж и принуждение населения к демонстрации лояльности, «добровольное» и привычное для советских людей изъявление символической лояльности государственной власти;

г) поведение по принципу «меньшего зла» (отсутствие возможности выбора между кандидатами по схеме: «они все на одно лицо», «хрен редьки не слаще»);

д) протестное голосование (против конкретного кандидата или партии);

е) «выравнивающие» итоговые показатели вбросы и переписывание протоколов членами комиссий.

Можно сюда добавить еще какие-то мотивы или интересы, но это уже не принципиально.

Но даже если принять эти оценки фальсификаций (в среднем, как полагают критики официальной электоральной статистики, 18–20 % подлога) за истину, то все равно остаются три четверти или две трети избирателей, проголосовавших «не так, как следовало бы», с точки зрения демократов, то есть тех, чье поведение остается без внимания и объяснения, поскольку их мотивы как бы очевидны и не требуют специальной интерпретации (дескать, «они голосуют за действующий порядок», «за Путина»). Все дело именно в этой «как бы очевидности», не прошедшей необходимого концептуального анализа[141].

Поэтому для меня в данном случае важен не столько вопрос о фальсификациях и их масштабах, сколько сам аргумент подлога, играющий решающую роль универсального объяснения политического поведения (как власти, так и поданных), причем не только в ситуации выборов, но и во всех других контекстах, связанных с отношениями господства. Легкость обращения к нему означает, что он лежит на поверхности массового сознания, что он всегда под рукой. Тем самым постулируется наличие общего конвенционального согласия относительно всеобщности обмана, который никого не обманывает, а именно это (безусловные, наследуемые и воспроизводимые от поколения к поколению правила социального поведения в обществе, правила игры) образует в России базовое представление о человеческой природе и о метафизике социального порядка.

Дело не в итогах голосования на этих выборах. Сам по себе негативный результат должен был бы указать сторонникам либерализации режима и возвращения к политике построения демократического и правового общества на существование более масштабной проблемы, которую они долгое время отказывались признавать (и продолжают отказываться): инерцию массивных структур тоталитарного сознания, жизни в условиях мобилизационного общества и опыта приспособления населения к репрессивному государству. Отказываются по вполне понятным причинам: признание этого означает, что мотивы политической деятельности лидеров внесистемной оппозиции не связаны с конечным результатом, что либо эта деятельность носит самоценный характер (поддержание собственной, внутригрупповой – «квазипартийной» – идентичности, самоуважения вопреки всему), либо с непроявляемыми или скрываемыми интересами и гратификациями, которые компенсируют само участие в игре без надежды на победу. Другими словами, что либералы представляют главным образом самих себя. Даже подспудное, редко проговариваемое подозрение в наличии подобных мотивов сильнейшим образом вредит образу оппозиции. Однако именно такого рода интересы участия в политической деятельности и выборах вытаскивает на свет кремлевская пропаганда с целью дискредитации демократов. Причем она не столько придумывает эти объяснения (политиканство оппозиционных лидеров, самореклама, упор на критику власти, а не на возможности практически что-то делать или хотя бы предложить какую-то «конструктивную программу» действий), сколько лишь артикулирует те ресентиментные мнения об оппозиции, которые уже сложились в самом населении, раздраженном своей ущербностью и хроническим чувством беспомощности, заложничества, зависимости от власти, и проецирующим свои фрустрации на лидеров оппозиции. (Лучшей иллюстрацией этого может служить массовое отношение к Г. Явлинскому, выдвигающему себя в президенты.)

Без подобного «психоанализа» массового подсознания, выявления значимости этих как бы второстепенных или якобы самоочевидных обстоятельств (компонентов массовой идентичности, привычных конвенций и норм поведения, идущих из советского прошлого), смысл событий 2014–2015 годов, оказавшихся поворотными в новейшей истории страны, остается не просто закрытым для понимания, но и последовательно вытесняемым из сферы рациональных дискуссий[142].

Сведение всякого объяснения к подлогам и манипуляциям (из чего проистекает и распространенное недоверие к социологии, указывающей другие параметры фальсификаций и, следовательно, настаивающей на более дифференцированном подходе к массовому поведению, показывающему гораздо более высокий уровень одобрения власти – рейтинги популярности, влиятельности и т. п.) логически предполагает совершенно другую базовую посылку рассуждений в этой среде, ставшую основанием для критиков социологии уже безотносительно к выборам: «в действительности» у населения другие установки, мнения, интересы, но они не могут быть выражены в настоящих условиях или искажаются принятыми формами репрезентации реальности: опросами общественного мнения, официальными СМИ и т. п.

Подобная презумпция скрытой или непроявленной реальности, опирающаяся не на эмпирические аргументы, а лишь на собственное чувство уверенности и непосредственный опыт, представляет собой самообоснование авторитетной позиции, но в негативной форме. Основа этой «интуиции» (как и любой другой) – не размышления отдельных людей, а воспроизводство общего мнения окружающих, социальной среды, к которой принадлежит говорящий. Никаких фактических аргументов эти отрицатели представить не в состоянии, хотя при необходимости в таких ситуациях используются косвенные примеры и доказательства. Но именно поэтому такого рода установки российской ангажированной публики[143] указывают на гораздо более глубокие структуры представлений, конституирующие сознание образованных людей. Можно увидеть в этом инерцию претензий на авторитет и самосознание советской интеллигенции, наделяющей себя монопольным правом говорить о реальности, обращаясь к власти от имени народа и к народу – от имени держателей специального знания, культуры и просвещения. Другими словами, за этим стоит все тот же русский треугольник отношений «власть – интеллигенция – народ», характерный для недифференцированного социума (патримониальной бюрократии империи или тоталитаризма в его поздней советской стадии). То, в какой степени такого рода представления могут рассматриваться как «архаика» и традиционализм русской культуры образованных классов, а в какой являются адаптивным новообразованием интеллигенции в условиях рецидива тоталитаризма, здесь обсуждаться не будет. Для меня сейчас важно лишь одно следствие: разговоры о фальсификациях на выборах оказываются не просто универсальным приемом для объяснения политических процессов в России, но и средством вытеснения альтернативных способов их понимания, в том числе и социологического, о чем речь пойдет позже. Подобная «дереализация» действительности (как настоящего, так и прошлого) в конечном счете оказывается гораздо более важным явлением, чем все электоральные неудачи оппозиции.

2. «Действительность» массовой мобилизации или поддержки авторитарного лидера

Феномен массовой консолидации населения с властью в 2014 году после присоединения Крыма к России, патриотическая эйфория, воинственное словесное антизападничество и резкий рост антиукраинских настроений стали полной неожиданностью для российских либералов и им сочувствующих. «Неожиданность» в данном случае означает не просто «внезапность» проявления непредвиденного или непредсказуемого, а потому «случайного» фактора, а радикальное или катастрофическое изменение или даже распад картины реальности. Рассыпание смысловых (интерпретационных) рамок реальности произошло под действием сил, природа и характер которых либеральной публике остаются совершенно непонятыми, неизвестными, поскольку это никогда не принималось во внимание и не формулировалось как проблема.

Несовпадение представлений, преобладавших у прозападно ориентированных демократов или либералов до аннексии Крыма о том, как должны были бы развиваться события в ходе и после массовых протестов 2010–2012 годов, с тем, что последовало за ними в действительности, не стало в этой среде поводом для более глубокого анализа социальных процессов или для пересмотра своих взглядов. Так произошло по двум причинам: первая – не было интеллектуальных средств для понимания этих явлений, то есть для анализа сложности оснований и связей, определяющих подобное поведение населения; вторая – упорное нежелание понимать, поскольку такое понимание предполагало или даже требовало релятивизации собственных взглядов и идеологических позиций. Вторая причина для нашей темы более значима, поскольку она коренится в особенностях наследуемой после краха советской системы культуры, что предопределяет большую длительность последствий.

Ожидалось, что правящий режим, столкнувшийся с бесспорными свидетельствами фальсификаций на выборах, неэффективностью государственного управления, фактами тотальной коррупции, казнокрадства и произвола на всех уровнях власти и во всех сферах государственного управления без исключения – от прокуратуры, Следственного комитета, полиции, армии до ведомств здравоохранения или космической промышленности, диссертационном плагиатом чиновников, сращением правоохранительных органов с организованной преступностью и многим прочим, должен будет: а) утратить свою легитимность, а следовательно: б) его общественная поддержка сократится.

Экспектации такого рода лежат в основе популистской программы А. Навального, поддержанного в 2011–2013 годах значительной частью городского населения (до 40–45 %). Более того, как показывают материалы опросов общественного мнения, абсолютное большинство населения России считало и считает, что приводимые прессой или в интернете факты казнокрадства, колоссальных хищений лицами из высшего руководства страны, явных нарушений Конституции, подлогов квалификационных документов, угроз или насилия по отношению к критикам и оппонентам, прямой лжи в публичном пространстве и прочее суть принципиальные характеристики нынешней российской политической системы[144]. Но ответов на вопрос, как может быть при этом «очищена от негодяев» сама сфера государственного управления или заменено руководство страны, и при этом обязательно мирным и законным образом, у людей нет. Более того, сама возможность поиска таких ответов представляется весьма туманной. Для значительной части населения любые изменения в структуре государственной власти представляются нежелательными по ряду причин (опасения каких-либо перемен из-за государственно-патерналистских иллюзий, представлений, что лучше уж насытившиеся паразиты, чем новые и голодные, но также позитивной идентификацией именно с такой властью, какая есть и т. п.)[145].

По логике вещей ответы на вопрос об «очищении» должны были бы вытекать из первых посылок (как это было бы при демократическом устройстве государства), но ответов не было и быть не могло. Воображение на этом месте тут же останавливалось.

Характерная радикальность констатации положения дел («полное разложение государства») сочетается с полным отсутствием мнений о том, что должно следовать за признаниями такого рода. Такой диссонанс лишь на первый взгляд кажется противоречием, недопустимым с позиций «здравого смысла»[146]. И не он блокирует возможность рефлексии и дальнейшей умственной работы. Паралич наступает из-за осознания, что дело здесь не сводится к простой замене «отдельных» «негодных», функционеров другими «порядочными», а в самой безальтернативности действующей системы российского государства, поскольку и «новые и честные» должны быть взятыми из того же кадрового запаса, подготовленного властями (номенклатуры администрации президента)[147]. С одной стороны, общественное мнение отдает себе отчет в том, что проблема – в вертикальной системе государственной власти, подбирающей людей специфического толка, лояльности и квалификации в соответствии с интересами самосохранения, а значит – устранения внешнего контроля над собой. В идеале, как полагают люди, желательна была бы другая система («демократия»), которая должна быть ориентирована на задачи обеспечения общественного благосостояния или развития общества, а не защиты интересов силовиков и олигархических финансово-промышленных группировок, близких к президенту, или бюрократии, и характеризовалась бы другой степенью ответственности власти перед населением (смены начальников, периодически проводимой в ходе выборов). Именно с этими установками люди выходили на митинги и демонстрации протеста. Но из этих смутных ожиданий и претензий, частично артикулированных в ходе массовых демонстраций протеста, не осуществилось ничего. Власти самым наглым образом (по-другому и не скажешь) пренебрегают обвинениями в свой адрес, не затрудняя себя даже отрицанием приводимых фактов и аргументов, как это показывают совсем недавние дела об освобождении Е. Васильевой или материалы ФБК о сомнительном происхождении собственности у семейства министра обороны С. Шойгу, связи семьи генпрокурора Ю. Чайки с организованной преступностью, диссертационного плагиата спикера парламента С. Нарышкина или заместителя председателя Верховного суда О. Свириденко и десятков других функционеров, не говоря уже о «панамском досье» и активах Путина. Аресты высокопоставленных чиновников разного уровня идут еженедельно, но их обсуждение (прежде всего, выявление причин, природы внезапного обогащения и избирательного привлечения к ответственности) в публичной сфере оказывается крайне ограниченным или невозможным, наказуемым (как показывают пример «Левада-Центра», включенного в реестр «иностранных агентов» за публикацию данных опросов общественного мнения, в которых среди прочего приводятся мнения о «мафиозности» действующего режима). Цензура цензурой, но сами эти факты, разумеется, откладываются в массовом сознании, хотя и не становятся предметом систематической проработки. Речь не о размере хищений или рутине присвоений чужой интеллектуальной собственности, а о стойких, хотя и не очень определенных, генерализованных подозрениях, широко распространенных в обществе, относительно систематического характера нарушения законов РФ и общепринятой морали всеми, кто имеет власть любого рода, начиная с высших лиц в государстве и кончая низовым уровнем администрации или полицейского.

Например, показательны здесь данные опроса «Левада-Центра» (ноябрь 2017 года, N = 1600): следят внимательно за громким делом А. Улюкаева[148] лишь 30 % опрошенных (что явно мало, поскольку само событие некоторое время было в топ-новостях и освещалось всеми федеральными телевизионными каналами, интернетом, прессой; среди них преобладали пожилые люди, более образованные, но провинциалы – максимум приходится на малые города; в Москве эти показатели ниже среднего; среди молодежи следят за этим делом всего 10 %); еще 48 % «что-то слышали», а 22 % – ничего не знали об этом деле. Доминанта массовых установок – именно эти 48 %, относительное большинство населения, индифферентная масса аполитичных, дистанцирующихся от политики людей, являющихся базой или несущей конструкцией путинского режима. На вопрос: «Бросает ли арест министра, выступающего в образе руководителя экономического блока прежних либералов и реформаторов, занимающих важнейшее место в правительстве, тень лично на президента, определяющего политику в стране и состав высшей лиги, и на премьер-министра?», ответы были: на Путина – «да» 38 % (51 % – «нет»), на Медведева – «да» 47 %, «нет» – 40 %. Но то, как осмысляется это событие, какие смыслы приписываются ему, показывает полную размытость и неопределенность массовых мнений: 36 % опрошенных по инерции видят в этом начало «серьезной борьбы с коррупцией» (а это то впечатление, которое хотело бы создать высшее руководство страны), «наступление силовиков на экономический блок в правительстве» – 21 %, «борьба за передел сфер влияния между высокопоставленными чиновниками» – 30 %, и 13 % респондентов затруднились с ответом. Другими словами, ни одна из версий не является сколько-нибудь авторитетной. А это значит, что в поле коллективных представлений нет сколько-нибудь авторитетных инстанций, могущих конфигурировать массовое восприятие, ни одна группа или даже институт, включая и государственные СМИ, не пользуется преимущественным доверием населения по отношению к этим проблемам.

Во всех указанных выше случаях действующий режим ясно давал понять общественности, что он будет отвечать на подобные обвинения и возмущенные протесты политикой массированных угроз, репрессивными законами, дискредитацией отдельных участников протестного движения, подавлением независимых СМИ и НКО[149]. Достаточно объявить эти обвинения «заказными», направленными на подрыв «конституционного строя», государственности, чтобы, по крайней мере формально, нейтрализовать их апеллятивно-моральный потенциал и поставить их в один ряд с враждебными действиями «пятой колонны» и «иностранных агентов»[150].

Приписываемые целевая направленность (инструментализм) и меркантилизм позволяют снимать ценностную значимость приводимых фактов, что дает повод «обществу», «публике» освободиться от обязательств реагировать на их вопиющий характер. Вместо ценностно-рациональной позиции (веры в некие идеалы, ценности альтруизма и «общественного блага») утверждается универсальный характер всеобщего нигилизма, исходящий из самого примитивного представления о голом в культурном отношении человеке – остаточном представлении о человеке распределительного, дефицитарного режима, населении советского барака, завистливого, хронически обделенного и недоверчивого, ждущего любых неприятностей от окружающих – от кражи и бытового насилия до доносов и ареста. И, что в данном плане самое важное, – это представление устанавливает консенсусное согласие относительно «подлинного» или «настоящего» видения человека. На этом сходятся абсолютно все группы в российском социуме – от «кремлевских» до «антипутинцев». Нигилистическое представление о человеке, в свою очередь, оказывается условием идеологии пластичности сознания, тотального манипулирования людьми (общественным мнением) и всемогущества пропаганды, поскольку при этом одновременно отрицается социальная сущность человека – «структуры общества», интернализированные индивидом в процессах социализации и повседневного взаимодействия. Это представление о «пустом человеке» (включая механизмы социального недоверия или цинизма, разрушающего позитивные значения доверия, веры, уверенности в «другом» или «других», а значит – подразумеваемые значения совести, чести, достоинства) оказывается базой антропологии постсоветского общества.

Такого рода механизмы девальвации императивов гражданской солидарности определяют коллективное «подсознание» и образует модус общественного равнодушия и неподвижности (псевдоапатии или «пассивности») населения. Общественное мнение сегодня погружается в прострацию при вопросе: «Где, откуда взять эти формы общественного контроля над правительством и бюрократией, предупреждающие возможность злоупотреблений?». Революционное насилие как способ установления социальной справедливости и изменения системы господства решительно отвергается всеми группами населения[151], причем не только из рационального сознания его последствий, но и из-за страха «голого человека» перед иррациональностью действительности, неверием никому, включая и себя. «Голый человек» – это не просто человек вне ценностей (культуры), но и без функциональных связей с другими людьми в их разнообразии и самодостаточности. Поэтому «голый человек» мыслит в тотальных категориях («народ», «тысячелетняя Россия», «единая страна»), оперируя неподвижными, неисторическими «целостностями», которые только и могут придать ему некоторое значение[152]. В этом его отличие от человека современного общества, для которого реальность представлена как структуры взаимодействий с другими – ролями, группами, институтами.

Эта неопределенность, невозможность ответа на вопрос об изменениях (образах будущего) не может рассматриваться как естественная или природная характеристика постсоветского человека, как элемент культурной метафизики. Правильнее было бы видеть в этом процессуальный признак: симптом эрозии или, точнее, конец большой идеологической платформы – веры в демократический транзит или общего убеждения, что начатые при Горбачеве изменения так или иначе приведут страну к состоянию «нормальности», под которым понимается прежде всего некое подобие жизни «как на Западе». Именно данное обстоятельство объясняет, почему большая часть россиян, симпатизировавших протестному движению и разделявших его лозунги и оценки ситуации, оказалась к концу 2013 года деморализованной и дезориентированной. Они утратили перспективу (представления о будущем страны) и не знают, что делать дальше. Фрустрации такого рода после присоединения Крыма к России дали компенсаторный эффект: возможность выплеснуть свое унижение (в превращенной форме антизападного ресентимента) наполнила россиян гордостью за страну и самоуважением[153]. Работает здесь более общий, важнейший механизм «негативной идентичности», в том числе зависимость от идеального Запада. Снижение притягательности и значимости «утопии современности» оборачивается повышением самооценки. Причем здесь важно принять во внимание «тотальность» или целостность взаимосвязанных проекций – воображаемого Запада и самих «нас», которые вытесняют или не допускают альтернативного сознания сложности социальной системы: многообразия социальных групп, функционально связанных между собой, а значит – идеи социального взаимодействия, множественности субъектов действия, понимания возникающей при этом ответственности актора (индивидуального или группового, институционального), рациональной оценки имеющихся в его распоряжении ресурсов и т. п.

Сам по себе феномен патриотической эйфории 2014 года свидетельствовал о выходе на поверхность советских (и даже досоветских имперских) стереотипов – символов великой державы (или морока «Великой России»). Однако актуализация подобных установок означала радикальную массовизацию или гомогенизацию социальной структуры российского общества, обнажение ее примитивности или уплощенности[154]. Одно только это обстоятельство уже должно было бы означать полную ничтожность упований на формирующийся «средний класс» как социальную основу модернизации и европеизации страны. Но подобную одномерность следует рассматривать также и как симптоматику идеологической стерильности общества: она говорит о том, что никакой содержательной основы (идей, групповых ценностей, интересов, мотивирующих их поведение) для выделения слоя, страты, которую можно было бы признать самодостаточной, мы здесь не обнаруживаем. Говорить о воспроизводящейся самоидентичности социальных групп, относимых в соответствии с социологической теорией к «среднему классу», нет оснований: нет признаков автономности и устойчивой самоорганизации, групповой солидарности, готовности к репрезентации и отстаиванию своих групповых интересов – все того, что характеризует интенсивные процессы социальной морфологии и развития модернизирующихся стран. Советские представления о социальной структуре общества (идеологизированная трехчленка: рабочий класс – колхозное крестьянство – прослойка интеллигенции) растворились и ушли, но вместо них ничего не появилось, если не считать желеобразных и аморфных массовых представлений о сообществе «таких, как мы», «властях» (= не «мы») и социальном «дне» (деклассированных – бомжах, алкашах и им подобным).

Абсолютное большинство населения примкнуло к антиукраинской и антизападной кампании действующего режима по мотивам, которые нельзя однозначно охарактеризовать: здесь соединяются прагматический оппортунизм («необходимость» приспосабливаться к наличному социальному порядку, включая пассивную готовность «терпеть», то есть принимать навязанные режимом правила поведения, демонстративной лояльности и самоцензуры) с компенсаторным национализмом и реанимацией имперского превосходства над другими.

Эту внутреннюю коллизию можно выразить иначе: идеологические интересы социальных групп или слоев[155], ориентированных на развитие страны, то есть на западные модели, руководствующихся идеями демократического транзита, а значит – видящих, осмысляющих происходящее в парадигме перестроечной трансформации социалистического общества, вступили в противоречие с «реальностью», то есть с «практическими» или материальными интересами адаптации к сложившемуся и действующему социальному порядку формирующейся деспотии, «мафиозного государства», «плутократического» или «персоналистического» режима, определяющего рамки повседневного существования[156]. За нормативностью «фактического» положения вещей скрывается признание силы и интересов правящего режима, одержимого заботой самосохранения, удержания власти в своих руках, а следовательно, подавления критиков и оппонентов, с одной стороны, и коллективного оппортунизма общества или населения, с другой. Этот момент важно подчеркнуть: речь идет не о разных мнениях и взглядах разных людей, а о разных мнениях или взглядах одних и тех же людей.

3. Недоверие к социологии

В этом неявном столкновении взгляды либералов, не подкрепленные практическими интересами, готовностью к их отстаиванию и реализации, следует рассматривать как иллюзии самонадеянной «интеллигенции» (вне зависимости от того, кем в социально-профессиональном плане оказывались те, кого к ней причисляют – экспертами, преподавателями, предпринимателями, журналистами, менеджерами). Ложная гордость либералов проистекает из столь же ложного чувства избранности, рожденного еще в советское время из претензий среднего звена бюрократии на автономию и более высокий статус (благодаря образованию и ценности «убеждений»). Но реакция этого «продвинутого» слоя на шокирующую действительность 2012–2014 годов была разочаровывающе «массовидной», повторяющей привычные формы поведения населения в целом: редукция сложности, сведение сложных по своей сути явлений и процессов к простейшим формам объяснения для защиты своих взглядов, самоизоляция, вытеснение («дереализация») всего, что «неприятно» и подрывает коллективную идентичность[157].

Недоверие к социологии («не верю я в эти 86 %») стало такой же формулой, как и «Крымнаш»[158]. Оно оказалось условием поддержания социально-групповой идентичности в ситуациях, когда других интеллектуальных средств понимания происходящего нет или они явно недостаточны. Иначе говоря, это не только специфическая форма утраты доверия к средствам познания и интерпретации (конструирования) действительности или проявление характерного для посттоталитарной массы опыта нейтрализации идеологических акций и кампаний власти, но и доминантный для тоталитарных и посттоталитарных обществ механизм негативной идентификации, принципиально важный для понимания их антропологии и культуры[159].

Проблема «утраты доверия» общественности к социологии как к инструменту описания, понимания и интерпретации социальной действительности интересна и в общем смысле, в качестве предмета изучения (как характеристика аномальной социальности). Но она очень важна и для нас самих, для сотрудников «Левада-Центра», поскольку здесь затрагиваются отношения с имплицитным адресатом производимого нами социального знания, с «генерализованным другим», а значит – с теми, от кого исходит социальное признание смысла и ценности научных разработок. Разумеется, процесс познания имеет смысл и чистое вознаграждение в себе самом, но это далеко не всегда (и не для всех) может быть главной составляющей мотивации исследовательской деятельности. Практическая роль знания (включая престиж, социальный статус ученого, осознание важности просвещения, а также обеспечения потребительского спроса на социальную информацию) является условием институционализации социальной науки и устойчивости ее функционирования в среде конкретного общества.

До 2009 года (до выборов в том году) серьезных проблем в отношении к качеству производимого социологами знания в нашей практике не возникало. Редкие эксцессы недовольства отдельных категорий политически ангажированной публики: коммунистов, жириновцев или яблочников – были вызваны раздражением фактами снижения поддержки их партии у избирателей. Но начиная с 2011 года принципиальное недоверие к данным социологов стало широко распространенным мнение среди демократов, особенно после выборов 2012 и 2014 годов[160]. До этого «социология» была важнейшим средством подтверждения мнений среди прозападной публики. Но здесь важно подчеркнуть один момент: под социологией эта публика (как и те, кто занят укреплением и защитой путинского режима) понимала и понимает исключительно лишь форму опросов общественного мнения относительно политических или, еще точнее, электоральных установок населения, средство их диагностики и описания («у нас была социология», «мы перед выборами заказали социологию»). Подозрения или отрицание результатов касается только этих тематических зон, материалы таких же точно по методам получения информации исследований – экономического поведения, религиозных установок, литературной культуры, исторической памяти, стратификации, ксенофобии, отношений между врачами и пациентами, учителями и родителями школьников – никогда и никем не ставились под сомнение, какой-либо идеологической или методической критики в этом случае не появлялось. Но и какого-либо интереса публики они точно так же не вызывали (что по-своему примечательно и может служить средством диагностики образованного или культурного «общества»). Иначе говоря, причиной раздражения и неприятия ангажированной части публики (как либеральной, так и прокремлевской) стали данные, показывающие уровень массовой поддержки Путина или «Единой России», равно как и наше стремление раскрыть неоднозначность или природу этого отношения к власти.

Пик обвинений социологов пришелся именно на 2014 год, когда после присоединения Крыма рейтинг Путина, медленно падавший с 2009 года до января 2014 года, взлетел до 87 % и более.

Приведу рассуждения Д. Травина, руководителя Центра исследований модернизации ЕУ СПб, уважаемого экономиста, выступающего как бы с позиции «здравого смысла», но воспроизводящего самые расхожие стереотипы российской оппозиционной журналистики. Они недавно попались мне на глаза, и в контексте настоящего разбора заслуживает большего интереса, чем публицистические инвективы Г. Сатарова или Г. Юдина. Травин делит все массовые опросы на три категории. «Во-первых, когда людей спрашивают о том, о чем они думают каждый день. Во-вторых, когда мнением респондентов интересуются по проблеме, о которой они обычно не думают, но которая требует их однозначного решения. И, наконец, в‐третьих, когда задается вопрос о том, в чем народ плохо разбирается и что никаких конкретных решений от него не требует. <…> Получить представление о реальных (курсив везде мой. – Л. Г.) предпочтениях общества довольно сложно, поскольку Путин или Навальный в массовом сознании сильно мифологизируются и наделяются свойствами, которых реально не имеют. Один образ героя формируется в массовом сознании, когда СМИ его постоянно хвалят, но совсем другой – когда они рассказывают о его корысти, коррумпированности и человеческой непорядочности. Изменится картина в медиапространстве – и за пару месяцев кардинальным образом могут измениться оценки населения»[161]. Травин полагает, что «респонденту ведь не приходится реально выбирать курс и нести ответственность за свой выбор собственным кошельком. Поэтому он скажет о своих предпочтениях в самой общей форме. И запросто изменит ответ, как только получит иную постановку вопроса или новую информацию для ответа. Так что нынешняя поддержка населением путинского курса свидетельствует, скорее, о качестве машины для промывания мозгов, а не о самих мозгах российских граждан. Все привычные нам представления о сознании отечественного обывателя могут быстро перемениться в иных условиях. Путин сразу перестанет быть популярен, если его начнут не хвалить, а разоблачать с помощью телевидения»[162]. Неясно только, когда и почему Путина вдруг перестанут хвалить и начнут разоблачать, и еще больше: кто собственно? Отметим также характерную вневременность и безличность, или точнее – бессубъектность кондициональной модальности рассуждения: «как только, если…» И далее: «Эта социология говорит не о реальной жизни общества, а, скорее, о стремлении к идеалу. Реальный же настрой человека трудно “засечь” массовым опросом. <…> Если бы какой-нибудь профессор социологии посадит пару въедливых аспирантов покопаться в деталях реальной жизни российских граждан, мы получим о ней больше информации, чем от массовых опросов, при которых люди говорят не о своем повседневном существовании, а о ментальных конструкциях, создаваемых из страхов, желаний и фобий с поправкой на систему промывания мозгов»[163]. Итак, общий вывод: «В практической жизни все устроено совсем не так, как в головах», или: «В действительности мы сильно искажаем наши представления об обществе в угоду моде на массовые опросы»[164]. «Итог их исследований, скорее, искажает реальную картину жизни, чем помогает понять нам существующее в обществе положение дел»[165]. Суммирую травинские аргументы: «в действительности все иначе, чем на самом деле». Такую точку зрения скорее мог бы, на наш взгляд, разделять носитель «наивного сознания», не ведающий о проблемах методологии знания, процедурах верификации или фальсификации фактических утверждений, не подозревающий о давних дискуссиях такого рода или логике смены научных парадигм, индукционизме, конвенционализме и т. п.[166] Неведение такого рода означает, что социальные науки в России не стали самостоятельной и автономной институциональной сферой, конституированной методологической самокритикой – «институционализированными процедурами сомнения», а по-прежнему являются кустарной индустрией, мануфактурами прагматически затребованных сведений.

Первая версия (наиболее распространенная): социологи «продались», «Левада-Центр» «растлевает Золушку» (то есть демократических избирателей), как заявлял в 2013 году Г. Сатаров, сознательно задает «не те вопросы», легитимирует путинский режим (Г. Юдин, оппозиционные журналисты)[167].

Вторая, несколько более сдержанная: у них неправильная выборка, ошибки в методике и организации проведения опросов, неправильно формулируются вопросы. Надо задавать такие вопросы, которые давали бы «нужный» или «правильный» ответ. Это стереотипная реакция всех недовольных полученными данными, причем она характерна как для кремлевских, так и для либеральных спикеров. В какой-то своей части эта позиция дополняется методической критикой массовых репрезентативных опросов, основывающейся на «нерелевантности» вопросов социологов для населения, озабоченного совсем другими проблемами, нежели те, что представлены в анкетах социологов (В. Воронков, Д. Рогозин). Данную позицию уже давно представляют российские последователи и читатели П. Бурдье, повторяющие его аргументы о неадекватности «количественной социологии», она базируется на концепциях символического интеракционизма или структурного функционализма, действительности «жизненного мира» людей, «культуре повседневности» и т. п. Критика идеологии господства, лежащей в основе больших теорий академической социологии[168], в нашем случае воспроизводится в виде отрицания значимости массовых репрезентативных социологических опросов. Это довольно архаическая в эпистемологическом смысле позиция, требующая от социологии адекватного «отражения» полноты реальности. Она характерна в первую очередь для нового поколения претенциозных российских социологов, плохо образованных и не имеющих собственного ресурса – как концептуального, так и «человеческого» или материального – для серьезной исследовательской работы и лишь повторяющих некоторые зады этнометодологической критики в западной социологии 1970–1980-х годов или остатки марксисткой парадигмы.

Третья версия – социологические опросы в условиях авторитарного режима бессмысленны, потому что люди врут, не искренни в своих ответах, «боятся отвечать»[169]. Такая позиция стала встречаться все чаще в последнее время (у политологов или, скорее, у публицистов, западных наблюдателей). Она не более обоснована, чем другие версии неадекватности или вредности социологических опросов, но для «критиков» кажется более правдоподобной и убедительной, поскольку опирается на свой опыт двоемыслия или общие представления о тоталитарных обществах.

Наиболее яростная обличительная риторика такого рода исходит от «проигравших» в политических кампаниях прежних лет: бывших чиновников или «аналитиков» при ельцинской администрации, оказавшихся в оппозиции к действующему режиму. Но не они – авторы этих мнений, желчными оценками социологии переполнен интернет. Подозрения в заведомой ангажированности (подтасовке социологических данных) отнюдь не продукт интеллектуальной работы или мнение интеллектуальной элиты, напротив, это рефлекс низовой культуры, цинического опыта тривиальности обмана в повседневной жизни, массовой убежденности в тотальной коррумпированности российского общества сверху донизу или, иначе – низкий уровень институционального и межличностного доверия, характерного для тоталитарного и посттоталитарного социума. В какой-то степени такие утверждения строятся не только на латентных представлениях об антропологии обычного человека, но и на инструментализации собственных страхов и комплексов. Никакого обоснования упреков в «ошибках» социологии критикам не требуется, и чаще всего авторы подобных заявлений их и не приводят.

Аргументация третьего типа кажется более сложной и веской: люди не искренни, потому что боятся говорить о своем отношении к власти или не хотят отвечать на те вопросы, которые для них незначимы и непонятны[170]. Стало быть, проблема в «искренности» или «подлинности» фиксируемых мнений населения, в «правде». Позиция эта исходит из посылки, что есть некоторый пласт реальности, который не фиксируется методами нынешней российской социологии (или вообще теми технологиями, на которых строятся массовые репрезентативные опросы[171]). О наличии или масштабах распространения такого пласта коллективных мнений нет никаких методически операционализируемых, то есть контролируемых по способу своего получения, фиксации и проверки свидетельств. Предположение, что, помимо конструкций смысловых взаимосвязей, получаемых в ходе социологических процедур (массовых опросов, групповых дискуссий, глубинных интервью и т. п.), есть еще какая-то реальность, представляет собой не что иное, как ценностное утверждение, постулирующее существование объектов (социальных образований), не имеющих методически принятых, то есть подтверждаемых эмпирически способов проверки[172]. Иными словами, статус этой реальности – метафизика (почти в традиционном значении этого слова). Источник подобных утверждений – внутреннее чувство, обыденный опыт, не знание, а интуиция самих критиков или несогласных с данными социологов. Но, как известно, «интуиция» (если обойтись без экстрасенсов и колдунов) это набор конвенциональных мнений и взглядов, принятых в определенной среде, поэтому не контролируемых, но обладающих особой «эвидентностью». В данном случае – в среде, где концентрация негативно относящихся к действующей российской власти людей значимо выше среднего по России (не обязательно при этом открыто выступающих против путинского режима). Здесь «очевидность» подбираемых, удобных для психологического самоподтверждения фактов и нерефлексивных посылок задана самоощущением индивида, принадлежащего к этой социальной среде или социальному множеству[173]. Именно отсюда рождается тезис об «искренности» других респондентов. Другими словами – имеет место перенос своих догматических представлений «на неопределенно широкий круг лиц» (как выражается прокуратура в своем определении «НКО – иностранных агентов»), безапелляционное приписывание «обобщенным другим» своих взглядов и мотивов действия, своих общественно-политических установок и способностей к их артикуляции. Отрицать эти обстоятельства было столь же глупо, как и полагать, что есть «правильные» социологические вопросы и ответы, и неправильные.

В этом смысле широко распространенное в среде нашей образованной публики убеждение, что есть «реальность», подтверждаемая практическим поведением, и есть «мифы», ментальные представления, не имеющие соответствия в повседневной жизни, – следствие не просто заблуждения, а проявления интеллектуальной и социальной или культурной неразвитости нашего «образованного общества». Суть проблемы в том, что значит в функциональном плане предикат существования тех или иных объектов суждения, модальная связка «есть» между тем, какие социальные или символические конфигурации значений она соединяет, с какими последствиями и для кого. Почти сто лет назад A. Томас с соавтором сформулировал свою знаменитую теорему («Если ситуации определяются людьми как реальные, то они реальны по своим последствиям»), социологически строго представившую то, что давно было известно внимательным наблюдателям человеческой жизни: человек – существо, живущее в мире символов и знаков, которые он создает для взаимодействия с другими людьми и для самопонимания. Этот мир воображаемых или мнимых сущностей – не просто собрание иллюзий, фантомов, идеалов или воплощений страхов, зла, гипостазированных реакций отвращения, бесчестия, подлости, это средства регуляции социальных отношений в обществе, которым научаются, которые, в свою очередь, контролируются, изучаются, накапливаются, образуя историю сообществ, оседают в архивах, библиотеках и других институтах, образующих ресурсы культуры, то есть потенциал «культивирования» человеческих множеств.

Поэтому потребность «не доверяющих социологии» в альтернативной реальности, подкрепляющей их представления, их интересы и надежды, неизбежно выводит их за рамки структурированной научной деятельности, самого института науки (не просто организованного сомнения, верифицируемого познания в какой-то области знания, но и взаимодействия с другими сферами получения знания, обмена интерпретациями и методами, а стало быть, междисциплинарного доверия). Единственная возможность для них обрести искомое состояние уверенности в своих определениях реальности – выйти за пределы сферы социально признанных источников когнитивного авторитета, то есть не просто ставить под сомнение те или иные методические процедуры производства знания, но и отказаться от идеи «культуры», смыслового многообразия. Именно эта редукция сложности человеческого поведения, идентичности, структур взаимодействия стоит за постулатом «реальности», «искренности» и тому подобных способов сведения к модели изолированного индивида.

Такого рода социологический солипсизм или закрытость, изолированность, «монадность» сознания – результат аморфности (и слабости) представлений о структуре общества, характерных для российской образованной публики[174]. Причины этой неопределенности могут заключаться в диффузности и аморфности самой структуры общества и / или подавленности публичных средств рефлексии о состоянии общества, многообразии групп, интересов, отсутствии способов рационализации нынешней агломерации идеологических слоев[175].

Неразделенность «истины» и «знания» указывает на невозможность институционализации науки как «организованного методического сомнения», а значит – на зависимость ее от внешних критериев достоверности или правильности получаемого знания, неавторитетность в обществе самих ученых. В нашем случае в качестве внешнего авторитета, удостоверяющего значимость полученных данных, выступает власть или ее ведомственные или иные представители (включая прокуратуру и суд).

Следствием замыкания в кругу близких по образу мыслей людей является целый букет негативных особенностей социального слоя: фрагментация общественной и интеллектуальной жизни[176], ригидность собственных убеждений, непонимание и неспособность к учету взглядов и интересов других групп, отсутствие навыков социального взаимодействия, упорный догматизм и самодовольство. Другими словами, слабость собственного участия в общественно-политической жизни (подавление свободы политической конкуренции, цензура, закрытость доступа к СМИ, узость горизонта публичных дискуссий) выражается не только в неспособности к социальному взаимодействию (отсутствию партнеров), а потому и в вынужденном оппортунизме, но и в вытекающей отсюда крайней ограниченной способности мыслить, одномерности представлений о структуре общества, склонности к оперированию опредмеченными понятиями (целостностей, диалектике). Оборотной стороной этого типа личности оказывается воспроизводство комплекса жертвы и инфантильная пассивность, общее с массой населения сознание «выученной беспомощности». Можно сказать, что мы имеем дело с вторичной, то есть уже со самостерилизацией либерального и прозападного слоя в России[177].

Если внимательно отнестись к рассматриваемому тезису («искренности» или «страха» респондентов перед возможными последствиями участия в опросе, включая страх остаться в меньшинстве, а это две стороны одной посылки), то в нем можно выделить следующие неявные содержательные моменты.

Априорно подразумевается: человек – самодостаточное и изолированное существо; каждый индивид (в роли респондента) сам в состоянии рационально и полно определять свое отношение к миру действительности, в том числе к таким чувствительным аспектам, как отношение к «власти», к «историческому прошлому страны», к другим странам, к участию в политической жизни, адекватно и детально (как эксперт) судить о характере конкуренции партий и т. п. Причем его суждения должны быть логически непротиворечивы и обоснованы. Такая модель человека – атомизированного индивидуалиста – воспроизводит характеристики утилитарного эгоиста или «человека экономического» (в широком смысле, включая и человека «потребностного», как он представлен у Л. фон Мизеса или в пирамиде А. Маслоу). От социологического понимания человека (институты, роли, образцы, социализация, конфликты), и даже от политологического («политический человек», носитель культуры «гражданского общества»), такое представление отличается более высокой степень упрощения (результат сильнейшей социальной идеально-типической генерализации); оно лишено измерений «культуры», истории, передачи коллективного опыта, общих идеалов или фобий[178]. Подобный подход трактует человека как своего рода микрокосмос, а общество – как агломерат («куча») или множество изолированных друг от друга «монад», но подчиненных не лейбницевской «предустановленной гармонии» (общему стремлению к спасению, ориентации на общее благо, силовому полю социальности), а силе «механической солидарности» государства, удерживающего их в одном месте или в замкнутом пространстве. Такой человек наделяется полнотой свойств «общества в миниатюре», но эта монада изолирована от внешних (социальных-групповых, институциональных) воздействий. Он по-бихевиористски утилитарен, поскольку руководствуется в своих действиях и суждениях преимущественно простейшими соображениями пользы или узко понятой выгоды и старается избегать возможного ущерба.

Такая посылка воспроизводит рутинные образцы антропологии XVIII века с ее рационализмом и философией «разумного эгоизма», то есть моделью человека, принудительно освобожденного от сословных предписаний и ограничений. Однако такая антропологическая схема явно устарела к концу ХIХ века или к завершению модернизационного перехода. С появлением социологии, которая сделала своим принципом конституцию реальности как взаимодействия (различных субъектов, групп, институтов при их функциональной взаимосвязи), а стало быть – проблему понимания и объяснения «другого», и культурантропологии или социальной антропологии, потребовавшей принятия «чужого» как условия его объяснения и релятивизации собственных идеологических и догматических установок, этот образец эгоцентристского понимания реальности и европоцентризма стал уходить на периферию – в сферы экспрессивно-символических медиа (поэзии, массовой «буржуазной» литературы). Сохранение в России модели рационалистической монады означает не культурную косность общества (застрявшего на фазе начала европейского Просвещения или имитации его эмансипационного порыва, что в какой-то степени было характерным для раннего советского марксизма). Это не инерция просветительского способа мышления, как могло бы показаться на первый взгляд, а культурная редукция, деградация, примитивизация представлений о человеке, последовавшая после краха коммунистической утопии и неудачи постсоветского «транзита» (рекомбинации прежних институтов, десятилетий советского тоталитаризма в путинизм).

В итоге мы имеем дело с моделью человека разочарованного, лишенного прежних надежд и иллюзий, в принципе уже неспособного к идеализму. Это схема индивида, от которого остались лишь самые элементарные характеристики: антропология потребителя. Другими словами, за таким антропологическим представлением стоит процесс длительного стирания морали, обесценивания собственного достоинства (независимо от того, чем это достоинство обеспечено – верой, этосом, сословной принадлежностью, культурой, знаниями, поведением). Можно сказать, что это результат негативной идентичности: вменение человеку цинической установки, но только в позитивной форме – в виде институционализации недоверия. Недоверие в данном случае – это не «отсутствие» или «слабость» позитивного доверия, а иное субстанциональное качество социальности, которое точно так же усваивается в процессах социализации, как и другие социальные навыки и способности, которому научаются в ходе освоения форм насилия и структур негативной идентичности. Это не только пресловутая бдительность советских людей, навязываемая чекистами и советскими писателями, но и базовая для массового сознания посылка – наличия врагов, внутренних и внешних (фактор «мирового заговора», наличие врагов как горизонт конституирования реальности действителен для основной массы населения – в зависимости от формулировки вопроса их значимость обнаруживают от 52 до 80 % опрошенных. И чем более социально активны и ангажированы респонденты, тем сильнее проступает в их образе реальности момент «врагов»[179]).

В свое время базовую идеологию «голого» или «естественного» человека разобрали братья Стругацкие, описав его в виде серии мысленных экспериментов над лабораторными кадаврами[180]. Такое существо может характеризоваться лишь «наличием потребностей», которые «растут», по мере созревания социализма, от первичных «материальных» к «духовным». Тому, что в России практически безраздельно господствует и в массовом, и в элитарном сознании антропология «человека экономического» (целерациональная схема социального действия), мы обязаны рецепции и глубокому усвоению вульгаризованного марксизма, плановой экономике, уравнительному распределению, то есть длительной работе тотальной бюрократии, вытеснившей из институциональных практик, включая образование, сентиментализм любого рода, и заменившей его уже в конце 1920-х – начале 1930-х годов идеей насилия как матрицы социальных отношений.

Крайне важно отдавать себе отчет при анализе новейших процессов, что именно такое понимание образует основу, самые глубокие слои сознания, над которыми уже надстраиваются слои потребительской культуры, гедонизма человека, мечтающего, но не могущего уйти, освободиться от принудительного аскетизма распределительного общества-государства – от идеи государственного патернализма, от мысли, что государство должно обеспечивать людей хотя бы минимумом социальных благ, без которых человек выжить не в состоянии[181]. Но признание этой особой роли государства означает признание крепостного характера отношений власти и подданного (в нашем случае не имеющих ничего общего с идеологией и практикой welfare state).

Это атомизированное понимание природы «респондента» характерно главным образом для образованного слоя (российской интеллигенции, в самом общем виде – тех, кто ориентируются на круг представлений, производимых и тиражируемых «New Times» или «Эхом Москвы»), включая и профессиональное сознание большей части российских социологов. Массу населения как раз отличает готовность принять для самохарактеристики различного рода «возвышающие» определения, предлагаемые или даже навязываемые пропагандой – патриотизм, «духовность», «религиозность», превосходство своей страны над другими, доброту, готовность к помощи другим и прочие мотивы «полицейского романтизма», образующие материал для имитационного тоталитаризма и поддержки «вождя» нации. И это не просто перья для украшения, а та «искусственная кожа», которая «приросла» и без которой люди уже не мыслят себя, как показывают данные массовых опросов.

Именно это обстоятельство отказывается признавать критически настроенная к режиму образованная публика, для которой «естественна» и «нормальна» модель Homo economicus, «человека экономического». Это глубоко лежащее и недоступное для рефлексии представление о человеке указывает на инерцию или воспроизводство некоторых остатков советского марксистского мировоззрения, крайне примитивного, сниженного понимания человека и общества, без морали и метафизических представлений о добре и зле, с «потребностной» антропологией планово-распределительной экономики и соответствующей политической «культурой господства и подчинения»[182].

Можно назвать два обстоятельства, повлиявших на нигилистическое представление о человеческой природе в нынешнем российском обществе: а) остаточное понимание марксизма о «пролетариате, которому нечего терять, кроме своих цепей» (то есть идея нищего человека, подлежащего эксплуатации и произволу власти); б) идея принудительной уравниловки директивного, планово-распределительного социализма, представление о том, что человеку нужен известный минимум благ для существования. Постсоветское «политическое» мышление отталкивается именно от минимума, необходимого для выживания. Сам по себе стандарт этого «минимума» может с течением времени повышаться, но суть мышления этого типа заключается прежде всего в установлении самой идеи «минимума», нормы «голого» человека, естественного человека, такого как «все», а значит – введения вменяемого всем модуля для генерализации и унификации, идентификации всех в категориях нескольких «типоразмеров» для расчета массы этих «всех». Важно, что не идея представительства многообразия, самоуправления, гражданского участия и личной ответственности, федерализма, а именно распределительное планирование (социальное мышление) как основа бюрократического управления остается латентной нормой антропологического оперирования и достижения всеобщего консенсуса.

Поэтому расползание государства по всем сферам общественной жизни – от экономики до образования – практически не встречает сопротивления или даже, напротив, получает общее одобрение (идеи «единства власти и народа», «единства России»)[183]. Господство над обществом или населением идет через восстановление и утверждение идеи «все как один». Такое понимание человека влечет за собой одномерное понимание социума (то есть стирает возможности помыслить различия стратификационного рода, многообразие социальной и культурной морфологии общества, а значит – ресурсы и потенциал самодостаточности и социальной уникальности). Допускается этническое и региональное разнообразие, но и в этом случае базовым антропологическим шаблоном мыслится «голый» человек, лишенный собственных качеств, а потому наделяемый в потенции свойствами «всего этнического целого» – простейшими способностями инструментального и адаптационного поведения (выживания, мотивацией элементарной «пользы»). Если нет признаков участия в «политике», запросов на представительство или защиту своих или групповых интересов, то нет и ответственности. Остается отчужденная, пассивная или «зрительская» позиция по отношению к происходящему в стране или в мире.

Хочу еще раз подчеркнуть: в таком видении общества и человека полностью отсутствует собственно социологическое понимание – идея, что человек социальное существо с длительным периодом социализации, то есть интернализованного воздействия культуры и самых разных институтов, включая идеологические, политические. Это значит, что он формируется, усваивая стереотипные (институциональные стандарты) представлений и мнений и, следовательно, мыслит в этих категориях и клишированных формах. Но «думает» не он, а «коллективное сознание» – агломерат различных многократно опосредованных сведений, суждений, информационных потоков СМИ, прошедших селективную проработку на различных фазах социальной коммуникации, оценок неформальных лидеров мнений и механизмов группового консенсуса, приобретая тем самым характер санкционированных суждений действительности. Сам по себе он в состоянии только получать информацию о событиях, явлениях и процессах, выходящих за рамки его непосредственного повседневного опыта, жизни в рутинных формах обычного, повторяющегося взаимодействия с одними и теми же людьми, но не может ее осмыслить, не обладая соответствующими средствами или доступом к тем каналам, где такая критическая рационализация имеет место[184].

В этом плане мы наблюдаем один поразительный эффект: ангажированная часть образованной публики («вынужденная» быть конформистской и осторожной) резко критически относится к данным социологии общественного мнения, поскольку сама не способна действовать, участвовать в политическом процессе. Перенося на респондентов свои собственные мотивы, то есть наделяя другие социальные группы своими желаниями, установками и представлениями, она тем самым вытесняет свои комплексы и фобии, освобождается от внутреннего дискомфорта и чувства собственной интеллектуальной ограниченности, замещая их праведным негодованием, вызванным работой социологов[185]. Безусловно, тут есть и моменты конкуренции за академический авторитет, связанный с правом представления образа реальности и его интерпретации, особенно чувствительные для молодых карьеристов из числа университетских преподавателей, но в данном случае не это главное, поскольку так «было всегда». Более важна именно борьба за социальную идентичность кастрированной «элиты».

Я и мои коллеги настаиваем на том, что в ходе полевых исследований социолог получает не сумму индивидуальных мнений (среднеарифметическое частных представлений, совокупность каждый раз отдельно выработанных взглядов и убеждений независимых субъектов – асоциальных робинзонов), а устанавливает значимость коллективных представлений, измеряет их принудительную силу. Социальное представление (стереотипное мнение) – это не просто фиксация некоторых эмпирических обстоятельств, а смысловое образование, имеющее характер безусловной обязательности или необходимости своего признания, обладающее свойствами нормативности. Для отдельного индивида они важнее, чем его собственные попытки интерпретации событий (последние могут образовывать слой двоемыслия или «задних мыслей»). Механизм их усвоения – иной, чем обстоятельств повседневной жизни, а потому они поступают в другом, безусловном модусе значимости, в отличие от рутинных элементов повседневных взаимоотношений. Отклонение от них или непризнание вызывает негативные реакции окружения (групповые или институциональные санкции разной силы действия – от недоумения и насмешки до возмущения и ярости), а стало быть – страх оказаться в меньшинстве или в статусе маргинала[186]. Соответственно, те, кто высказывает отличные или несовпадающие с общим мнением суждения, квалифицируются как «девианты» в той или иной степени: как «чужие», «ненормальные», характеризующиеся «вызывающей» или неприемлемой манерой поведения (что, собственно, и проявляется в суждениях «социологи продались», «фальсифицируют реальность» и т. п.).

Жесткость коллективных представлений зависит от степени дифференцированности социальной системы или характера культуры и сферы деятельности групп: чем более сложной (многообразной) в интеллектуальном и социальном плане оказывается профильная деятельность группы или института, к которым принадлежит индивид, тем более терпимой оказывается группа к вариантам мнений и суждений, и напротив, чем ниже социальный статус индивида, тем более жестким, догматичным и безальтернативным оказывается характер артикулируемых им мнений. «Коллективные представления», как утверждал еще Э. Дюркгейм, автор этой теории и способа интерпретации социальных фактов, обладают своей собственной нормативной реальностью и логикой развертывания. Объяснение «присоединение к большинству», «спираль молчания», сила коллективного оппортунизма и конформизма, вообще – коллективные «чувства» и мнения – это лишь специальные развертывания данной теории или подхода к объяснению социальных фактов. Но, хотя такое социологическое видение общества, человека и социальных институтов представлено давно – более ста лет назад, оно оказывается недоступным для понимания российского «образованного обывателя», пусть даже обладающего профессиональным статусом «социолога».

Исследователи, занимающиеся социальной эпистемологией, давно фиксировали принципиально важную особенность массового восприятия и структуры интерпретации социальной, политической действительности: осмысление и понимание происходящего определяется кумулятивным опытом социального взаимодействия в обществе, задающем априорную структуру интерпретации и схватывания, считывания смыслов различных действующих лиц и их устойчивых, повторяющихся взаимодействий, то есть упорядоченных социальных образований. Если в социально транслируемом опыте общественной жизни нет тех сложных отношений – доверия, гуманности, солидарности, идеализма, морали, которые структурируют символические отношения высокой степени опосредованности (рафинированные мотивы человеческих поступков – веру, истину, добро, порядочность, а также деньги, теоретические понятия)[187], то такие смысловые значения они просто не будут приниматься во внимание. Они ничтожны, социально незначимы, невидимы для всех, или, что более важно, в некоторых случаях они будут ощущаться как чистая негативность, а их отсутствие станет источником бессознательных фрустраций и неврозов, комплексов коллективной неполноценности[188].

Страна, общество видятся при этом не в понятиях групп, институтов, социального многообразия образований и взаимоотношений, исторических напластований, а виде однородной массы, противопоставленной либо власти («государству», апроприированному неким кланом, семьей, группировкой), либо теми, кто претендует на авторитет. Эта масса образована как голографическая проекция говорящих, но только в аспекте потенциального материала преобразования или управления, клонов с одинаковым типом сознания. Поэтому нехватка социального воображения (или точнее – «дереализация» сложных моментов социальной жизни, их противоречивости, многозначности) – это следствие тотальности государства и, соответственно, подавления, неразвитости общества, отсутствия опыта коммуникации, взаимодействия с другими социальными персонажами. Можно относить этот дефект к неспособности учитывать, принимать во внимание мнения других групп, их интересы и представления, но можно рассматривать его и как сознательное или бессознательное стремление к подавлению значимости «другого» или «других», лишение их ценности как социальных или антропологических субъектов. Такая интенция ясно прослеживается как в действиях власти, так и зеркальной по отношению к ней российской оппозиции. В институциональном плане мы тогда имеем дело с одномерной социальной структурой, слитностью ветвей власти (зависимости законодательной и исполнительной структур от реальных властвующих лиц или корпораций), массовой политической апатией, внутренней репрессивной политикой, атрофией гражданского общества и угнетением таких институтов, как наука, образование, культура и т. п.

Интеллектуальная блокада сложных социальных, политических, моральных явлений нынешней России обусловлена не просто неспособностью образованного российского общества, воспитанного и социализированного в качестве кадров для будущей бюрократии, вообразить себе другие типы отношений, нежели рационально-инструментальные[189]. Нельзя понимать сложные явления в обществе с примитивной структурой, поскольку основанием для понимания и восприятия реальности всегда является структура социального взаимодействия; если этого нет в опыте, то нет в средствах объяснения и понимания.

Социология рождается из «духа общества» (Э. Дюркгейм), то есть отношений взаимной заинтересованности и солидарности, а не из отношений господства (которые убивают или стерилизуют многообразие и многомерность человеческих связей). Ее средства – это всегда средства самоанализа, понятийный инструмент, созданный из рационализации и идеально-типологической проработки смысловых структур социального действия. Они не могут быть привнесены извне, они появляются только в результате собственной внутренней интеллектуальной работы данного общества (общественности). Если такой работы нет, то нет собственно социологии или она используется в качестве инструмента «оптимизации» управления, то есть технологии власти. Если ее нет, то это значит, что нет, не появляется и «общества» (а не только «социологии»).

Попытки механического переноса понятийного аппарата западной социологии играют здесь роль декораций модерного общества, они имитируют чужую реальность, скрывая, затушевывая структуры фактического взаимодействия совсем другого рода. Недоверие к социологии сродни недоверию туземцев к современной технике, смысл которой им недоступен. Социология (как наука, как особое видение действительности, а не как набор рецептов и приемов интерпретации) оказывается более сложной системой объяснения человеческой и общественной жизни, нежели те объяснительные схемы, которые приняты в российском обществе, все равно – в более продвинутых, «элитных» кругах или в средних слоях и в низовых группах населения.

Поэтому дело не в дефектах восприятия действительности или в неправильных формулировках задаваемых населению вопросов, а в отсутствии общей концептуальной рамки, следствием чего оказывается неспособность к пониманию логики процессов в посттоталитарном социуме, оказавшимся перед чередой нарастающих кризисов.

Однако отсутствие подобной системы координат лишь на первый взгляд кажется связанным с дефицитом средств объяснения. Проблема, как мне представляется, требует более глубокого уровня объяснения: речь должна была бы идти о внутреннем сопротивлении изменениям, параличе и самостерилизации посттоталитарного образованного сообщества, его ценностной неспособности к пониманию или, точнее, отказе от понимания. Внешним выражением этого оказывается крах и поражение оппозиции, неспособной предложить убедительного для массы образа будущего. Но это опять-таки всего лишь общие характеристики состояния людей в деморализованном сообществе.

4. Конец идеологии и политической парадигмы демократического перехода

Бедность или дефектность социально-эпистемологических установок и, соответственно, отсутствие средств схватывания и интерпретации реальности в сильнейшей степени определяется идеологической догматикой перестройки и постперестроечных лет. Раз нет оснований, подготавливаемых социальным опытом коммуникации, нет и ресурсов для социального воображения. Поэтому общественное восприятие происходящего весьма ограничено. Не хватает главным образом учета тех структур, которые направляют наше внимание на последствия, оставшиеся в коллективном сознании от коммунистической идеологии и практики советского государства. Но разберем вначале первый тезис.

Исходная посылка, давшая начало систематическому искажению понимания происходящего у либеральной или прозападной части российского общества, заключалась в идеологии демократического транзита (или «революции 1991 года»), в который вступила Россия после провала ГКЧП и начала реформ 1992 года. Сегодня отчасти уже осознаны пороки мышления младореформаторов и их патронов во власти: это ограниченность мышления, которая проистекала из принципов экономического детерминизма в понимании человеческой и социальной природы. Все держалось на принципе: в России проводятся рыночные реформы, проводятся «сверху»[190]; рынок автоматически включает все прочие необходимые системно-институциональные изменения, надо лишь провозгласить набор первоочередных законодательных решений, и все само собой пойдет как должно, поскольку так было в других странах переходного состояния, с течением времени ставших «нормальными», современными, развитыми обществами[191]. А решение возникающих проблем должно опираться на государство, обладающее монополией на легитимное применение средств насилия (из всего наследия Вебера демократы охотнее всего ссылаются именно на этот тезис). Как говорил когда-то А. Стреляный, ссылаясь на слова своей матери, «как силой загоняли в колхозы, так силой придется их и разгонять». Принцип, как выяснилось, чреватый последствиями, поскольку перехват средств насилия от реформаторов к консерваторам не только был возможен, но непременно должен был произойти, учитывая 1993 год и затяжную чеченскую войну[192].

Другими словами, идея демократического транзита (после первых шагов правительства Гайдара) оказалась не долгосрочной программой действий, не мотивацией практической деятельности, а компонентом групповой идентичности, основой самоуважения и самооценки демократов. В этом качестве функция идеологии транзита состоит в регулярном самоманифестировании, утверждении и подчеркивания границ своей группы, проведении барьера между «своими» и «чужими», в ритуальных разговорах, но не в участии в политической организации или, что может быть еще важнее: в непризнании фактической расстановки сил и оценки ситуации. Последнее обстоятельство кажется не столь значимым, хотя именно оно указывает на стремление дистанцироваться от других социальных групп и неспособность учитывать их взгляды, интересы, оценки ситуации, а значит – на отсутствие готовности или нежелание взаимодействовать с ними, что оказывает парализующее воздействие на потенциал развития гражданского общества или общества как такового, учитывая функциональную значимость и роль коммуникативных и представительских систем для современного, сложно дифференцированного социума. В этом и заключается один из элементов абортивного механизма российской эволюции.

Причины (и механизмы) данных явлений остаются в этой среде непонятыми, поскольку у людей нет возможностей рационализации их последствий. Но не потому, что мы имеем дело с умственной или культурной ограниченностью, отсутствием информации, допуска к литературе, к источникам образцов или интерпретаций, а в силу внутреннего сопротивления признанию положения вещей и собственной несостоятельности. В этом контексте достаточно деклараций для поддержания групповой идентичности и обеспечения групповой гратификации (как это было в интеллигентской среде в советское время).

Второй тезис заключается в том, что последствия советской тоталитарной системы остаются невидимыми и неосознаваемыми представителями социальных наук в России. Более чувствительны к этим воздействиям люди искусства – писатели, режиссеры, художники, но они работают с социальными и этическими «ощущениями» и чувствами, в задачу искусства не входит их понятийная проработка, и было бы нелепо требовать этого от них. Проблема в том, что их не слышат люди науки или политики, те, кому принадлежит поле публичной дискуссии и рефлексии, и это тоже часть наследия советской жизни.

Как уже приходилось писать, антропологический стандарт человека («норма» человека) в российском обществе основан на представлении о квалифицированном промышленном рабочем. Рабочие – это и есть российский модельный «средний класс», запросы, стандарты мышления, горизонт представлений которого выдается и навязывается в качестве социализационной нормы для всех. Действительно, оценки и взгляды рабочих, если исходить из материалов многолетних социологических опросов «Левада-Центра», оказываются ближе всего к средним показателям по большинству тематических измерений. Дело в том, что предполагаемые или воображаемые мнения и взгляды рабочих оказываются «нормой большинства» (хотя рабочие и не составляют самую большую социально-демографическую категорию опрошенных), на которую мысленно ориентируются другие группы населения как на референтную категорию общественно-приемлемых представлений. Поэтому ни интеллигенция, ни тем более давно исчезнувшая аристократия как высшие и привилегированные страты, воплощающие в себе высшие ценности данной культуры, идеальные возможности жизни (в любом случае – ни какая-то другая категория общества, авторитет и значимость которой основаны на демонстрации высших достижений), сегодня не выступают в качестве даже воображаемых или условных референтных групп или источников авторитета, подражания или частичных заимствований образа жизни, морали или поведения. Напротив, пролетариат (то есть идея инструментального действия, исполнителя, массового государственного человека) оказывается в данной системе координат образцом для сравнения и снижающей оценки других ценностных образцов, прежде всего – форм автономной субъективности. Рабочие, как отмечают все социологи и историки, занимавшиеся рабочим классом, в силу своей роли и социальной специфики как раз отличаются антиинтеллектуализмом и недоверием к высоким значениям культуры. Еще С. М. Липсет писал, что латентными следствиями распространения ментальности рабочего класса оказываются авторитарная структура общества, склонность к уравнительной системе гратификации. Именно в этом коренится дефицит распределения уважения по критериям достижений, таланта, компетентности и ограниченность горизонта и понимания происходящего, отсутствие стремления к культивированию и облагораживанию жизни, ресентимент и некоторая грубость нравов[193]. Выдвижение рабочего в качестве образца всегда будет иметь следствием тенденцию к внешнему управлению поведением (out-directed man), снижение или замедление социальной мобильности. (В этой культуре отсутствует или ослаблена идея будущего как социального подъема, вертикальной мобильности или обогащения, и одновременно очень значима демонизация всего чужого и непонятного.) Воспроизводство авторитарных и тоталитарных образов реальности – общества-государства, политиков как хищников (негативный отбор людей для власти – «крысиных волков» из «Зияющих высот» А. Зиновьева) здесь выступает как логическое развитие идеи склоки и всеобщего недоверия, отсутствия источников авторитета и общества.

Поэтому рецидив или имитация тоталитарных практик, последовавший после 2014 года, это не отклонение, а логическое развитие тех элементов, которые уже присутствовали в сознании не только массы населения или власть имущих, но и сторонников демократии, западного пути развития.

Вторичный или возвратный тоталитаризм[194]

Предварительные замечания. Феномен «крымской мобилизации»

Лет двадцать назад в Перудже, в Итальянском университете для иностранцев я читал лекции о советской системе, о причинах ее краха, о горбачевской перестройке и реформах Ельцина. Уже под конец своего рассказа о накопившихся и неустранимых противоречиях планово-распределительной экономики и тотального государства, парализовавших волю людей и их способность к изменениям, я был сбит с толку неожиданным вопросом недоумевающего немецкого студента, явного левака, анархиста или троцкиста: «А зачем существует такая система?» (не причинно-следственная форма: «Почему?» или функциональная: «Как?», а целевая: «Зачем?»). Меня обескуражила сама постановка вопроса: какова цель такой системы и кто ее мог поставить? Подразумевалось: кому нужна такая система? За меня ответил (вопросом на вопрос) мой коллега, историк и социолог Виктор Заславский: «А зачем немцы гнали один за другим эшелоны с евреями в Освенцим, когда их Восточный фронт испытывал острую нехватку транспорта для снабжения воюющей армии?»[195]

Телеологическая постановка вопроса в силу своей архаичности вскрывает проблему смысла коллективных человеческих отношений, а значит, и соотношения мотивов и ценностей, которыми руководствуются люди (в том числе и значимости насилия). Другими словами, когда речь заходит о коллективной или институциональной рациональности, структуре гораздо более сложной и разнородной, чем инструментальное взвешивание «цель – средства», которым обычно ограничиваются российские исследователи, экономисты и политологи, непригодными, точнее, бессмысленными оказываются простые одномерные модели вроде «человека экономического» или любимая нашими экономистами и психологами «пирамида Маслоу» – условный образ голого дикаря с точки зрения культурной антропологии и культурного же символизма. Почему обыватель поддерживает и одобряет режим Путина, но одновременно готов протестовать против пенсионной реформы, требует отправить в отставку правительство Медведева, разделяет самые примитивные антизападные стереотипы и демагогию официальной пропаганды и вместе с тем хочет «нормализовать отношения» с западными странами, верит в то, что Майдан организован ЦРУ, в восторге от аннексии Крыма, но не хочет платить за это? Список таких вопросов (касающихся, например, убежденности в тотальной коррумпированности государства, эгоизме и жадности высших чиновников и всего политического класса) можно продолжать и продолжать, но ответов на них не находится.

Одно из возможных объяснений подобной способности российских политологов к самоизоляции состоит в том, что предлагаемые для интерпретации схемы человеческого поведения не собираются учитывать многослойность оснований человеческой мотивации, то, что системы нормативной регуляции и гратификации поведения могут включать разные пласты культурных значений, имеющих разную временную длительность и разные символические горизонты. Большая часть политологических рассуждений российских комментаторов строится на сиюминутных реакциях общества на те или иные события, действия властей, депутатов, заявления зарубежных политиков, то есть объяснения опираются на модели простейшей рациональности «стимул – реакция», «потребности – удовлетворение». Эта бедность социологического воображения оборачивается тем, что интерпретаторами не осознается действие институтов, вбирающих в себя смысловые значения большого времени – социально-культурные пласты предшествующих исторических периодов, которые проходило общество, и соответственно, действие институциональных структур, имеющих разные формы своей «культурной записи», разные системы артикуляции и публичного осознания. Значительная часть массового поведения в принципе не может быть однозначно истолкована («рационализирована») в категориях «цель – средства», поскольку социальные механизмы регуляции могут включать такие положения, которые «убирают» или «прячут» от внешнего наблюдателя некоторые мотивы и интересы действия субъекта. Встроенные в цепочку внешних смысловых оправданий (для себя, для других) эти моменты поведения образуют как бы «бессознательные» императивы действия, раскрываемые лишь путем специальных реконструкций, похожих на приемы психоанализа. Но именно это «подсознание» (или коллективное бессознательное социальной массы) представляет собой глубоко интернализованный коллективный опыт, часто табуированный и не подлежащий публичной артикуляции и интерпретации, социальные нормы, воспроизводимые целыми поколениями, пережившими сталинский террор, принудительный и закрепленный порядок работы, бедность повседневной жизни. То, что интерпретаторы называют «неискренностью» в ответах респондентов при социологических опросах или «страхом», должно пониматься как проявления структур рациональности, неизвестной этим толкователям.

С точки зрения объективных национальных интересов (которые нетрудно отождествить с реальными интересами населения[196]), такие действия российских властей, как война в Сирии, присоединение Крыма, война в Донбассе, установление протектората над Абхазией, Южной Осетией и Приднестровьем, поддержка Ирана, конфронтация с самыми развитыми странами мира, являющимися для России источником технологических новаций, инвестирования капитала, правового просвещения, социального подражания), иррациональны, абсурдны и вредны. Как считает население, приоритетными целями политики правительства должны быть достижение высокого уровня благосостояния (или, по крайней мере, не ухудшение достигнутого), качество и доступность здравоохранения, бесплатное образование, развитие социальной инфраструктуры (строительство хороших дорог, газификация, канализация и т. п.).

С точки зрения правящего сегодня в России режима, «национальные интересы» включают в себя совершенно другие ценностные значения – величие державы, геополитические планы, принуждение других стран к «уважению» России. Но как раз они, а не что-нибудь иное, вызывают одобрение россиян, обеспечивая массовую поддержку власти. Представление о мощи государства, опирающееся на военную силу, на угрозу применения ядерного оружия, означает высокую ценность насилия как такового в массовом сознании, символически выраженную авторитетом соответствующих институтов[197]. Разумеется, россияне сознают значимость таких оснований престижа страны в мире, как качество жизни населения, экономическое, технологическое или научное развитие, культурное наследие[198]. Но понимание того, что Россия в настоящее время не может даже надеяться когда-нибудь сравняться с развитыми странами, заставляет их (во внутреннем театре кривых зеркал, льстящих представлений о себе) переворачивать иерархию приоритетов, ставя на первое место понятие воинской славы и национальной чести. Героизация насилия как условие признания величия страны – оборотная сторона сознания коллективной ущербности, требующей компенсации. Идеологическая эксплуатация этих комплексов была и остается одним из наиболее частных способов массовой мобилизации в интересах правящих элит. Мотивы тут могут быть разными – сохранение своей власти или, напротив, борьба за власть конкурирующих влиятельных групп.

Насилие в этом плане есть механизм варварского самоутверждения (в смысле тождественный эпохе варварства), активирующий глубоко лежащие слои культуры и архаические образцы поведения. Говоря о «варварстве», я, конечно, отдаю себе отчет в том, что такое «варварство» прошло через разные фазы идеологического рафинирования и сублимации, разнообразных средств оправдания применения силы – военной и полицейской (империи, социализма, православного русского мира и т. п.) и расширения сферы их действия. Функция такого варварства может и должна пониматься совершенно в духе гоббсовского Левиафана как транслирование суверенитета тотальному государству через стерилизацию и устранение многообразия ценностей, достоинства и автономии подданных, присвоения их значимости только одной инстанцией – вертикально структурированной властью, апроприирующей и монополизирующей право утверждать, что важно для всех, а что нет, кто «свой», а кто «чужой»[199]. Для меня здесь важно, что все подобные переинтерпретации в конечном счете нанизаны на одну ось – всякий раз они оказываются лишь своеобразной апологией архаического «права сильных» и обеспечением единодушия подданных, консолидированных своим общим участием в насилии. Пусть даже это насилие носит характер демонстративного одобрения милитаристской политики руководства страны или пассивного соучастия в изгнании «дьявола» – проклятии и осуждении тех, кто превращен во врага народа или вражескую страну, кто стал благодаря суду или пропагандистской инквизиции «отродьем рода человеческого», отщепенцем, кто принесен или превращен в «жертву отпущения»[200].

Теоретической проблемой для понимания тоталитаризма является само сочетание этих разнородных слоев массовых представлений (символических значений целого и повседневного благополучия), поскольку с этим связана сама специфика и устойчивость нынешнего российского режима. Важно подчеркнуть, что мы имеем дело не с периодической переоценкой ценностей (пересмотром соотношения курсов разных благ, повседневной частной или общей коллективной жизни), происходящих в чередовании периодов общественного «возбуждения», мобилизации и возвращения к «обычной», повседневной жизни, а функциональным механизмом перевертывания взаимосвязанных и рутинных компонентов системы представлений, сочетания коллективных символов и частных интересов. Симптомом этого переворачивания в актах одобрения силовой политики Кремля является перемена мест у причины и следствия: собственная политика милитаризации и провоцирования конфликтов оправдывается тем, что только таким образом (превентивным захватом чужих территорий, поддержкой «зеленых человечков», защитой от международного терроризма, развертыванием ракетных комплексов на западных границах, участием в межплеменной и конфессиональной розни на Ближнем Востоке и пр.) можно «предотвратить большую войну», которой угрожает русофобский Запад. Тем самым обеспечивается не только декларативная солидарность с властью, но и самоутверждение масс.

Сами по себе аргументы типа «хочешь мира, готовься к войне» известны и понятны. Взятое в отдельности это обстоятельство неинтересно. Для нас существенно то, что идея насилия кладется в основание социального порядка и легитимности режима, решения возникающих многообразных проблем отношений власти и населения: государственного регулирования экономических отношений, ужесточения уголовного наказания, расширения применения смертной казни, усиления цензуры, одобрения или по меньшей мере согласия на санкции против других стран, даже если это бьет по благосостоянию и потреблению самих людей. Мало кто в России ставит под сомнение право государства вмешиваться в сферы частной, общественной жизни (науку, культуру, мораль, искусство), обсуждать правомочность введения тех или иных налогов, права собственности и пр. Практически никто не задает вопросов о легитимности налоговой системы – праве изъятия большей части доходов граждан («узаконенный грабеж», как его называют историки[201]), более того, большинство россиян не знают, сколько и каким образом государство забирает у них денег, на что они идут, поскольку государство и не собирается отвечать на них, закрывая значительную часть данных (порядка 25 %) о расходах бюджета, фальсифицируя данные статистики и т. п. Именно абсолютная безгласность налогового крепостного права лучше, чем любые другие характеристики социального поведения, говорит о тотальной природе российского режима. Автоматические вычеты налоговых сумм из зарплаты работников, репрессивный характер налоговой службы по отношению к бизнесу и к НКО хорошо сочетаются с полным произволом в установлении налогов и расходами бюджета правительством и региональной администрацией[202].

Ресурсы крымской патриотической мобилизации, как показывают данные опросов общественного мнения 2018 года, исчерпаны. Многие наблюдатели, указывая на явные признаки подступающей долгосрочной депрессии в экономике, на рост социального раздражения и массового недовольства, говорят о недооценке протестного потенциала, о надвигающихся политических изменениях в России[203]. Публицисты продолжают гадать о том, что нас ждет после ухода Путина в 2024 году. Радикально настроенные оппозиционеры заявляют об «агонии путинского режима»[204]. Жесткость суждений и оценок положения дел в России заметно выше у тех, кто раньше, при Ельцине был во власти, но оказался выкинутым или вытесненным оттуда путинской генерацией функционеров, или у тех, кто уехал в последние годы из страны.

Ход мысли рассуждающих в таком духе прост и кажется логически безупречным: недовольство населения снижением уровня жизни рано или поздно (скорее даже в ближайшее время) породит массовые выступления против коррумпированного режима, эрозию легитимности или ее утрату, а это неизбежно приведет к смене власти в результате раскола элит, конфликта интересов влиятельных группировок, составляющих ближайшее окружение Путина, теряющих свои активы из-за санкций, международной изоляции страны, которая будет только усиливаться по мере продолжения агрессивной политики России. Положение дел (в этой картине происходящего) будет усугубляться из-за того, что высшее руководство страны, продолжая свои геополитические игры, постепенно теряет чувство реальности, что грозит ввергнуть страну в военные авантюры, которые не могут кончиться не чем иным, как катастрофой[205]. В лучшем случае это будет позорный мир, близкий к поражению (как это было в Афганистане или Чечне), или крах экономики, не выдержавшей новой гонки вооружений, разорение населения. В этом рассуждении есть свои резоны.

Эффективность государственного управления явно снижается из-за накапливающейся некомпетентности правящей бюрократии, причина которой – негативные последствия подбора кадров по критерию личной беспринципности и лояльности, не контролируемые и не сознаваемые властью, а также коррупция, разъедающая исполнительскую дисциплину управления, ведущая к скрытой децентрализацией власти[206]. Попытки руководства бороться с этими явлениями путем ужесточения выборочных наказаний отдельных чиновников, перераспределением власти в регионах в пользу силовиков (доля силовиков в региональной администрации постоянно увеличивается) воспринимаются населением с недоверием и никак не влияют на укрепление доверия и легитимности режима. Участившиеся в последние годы показательные процессы против высокопоставленных коррупционеров (как и против протестующих активистов гражданского общества, пользователей интернета) порождают страх и чувство нестабильности внутри бюрократии, но ничего не меняют в самой организации власти и управления[207]. Перераспределения влияния внутри кремлевских кланов от «экономистов» и «технократов» к «силовикам», становящихся для Путина единственной гарантией его власти и личной безопасности, лишь подчеркивают значение происходящих изменений: ставка делается на стерилизацию выражения недовольства, любых факторов критики режима, дестабилизации сложившегося социального порядка, с одной стороны, и усиление пропаганды, идеологической доктринации населения для сохранения легитимности власти – с другой[208].

Трудности концептуального определения путинского режима: поиски термина

Для нашего анализа важно отметить, что в сознании критиков режима моделью для всех случаев быстро нарастающего краха деспотической власти служат события конца 1980-х – начала 1990-х годов (общественное и национальное брожение в СССР, коллапс коммунистической системы и всего соцлагеря, свержение режима Чаушеску и т. п.). Дополнительными аргументами, подкрепляющими уверенность говорящих, могли быть более ранние примеры демократического транзита в Латинской Америке, успешные реформы (после целой серии студенческих выступлений против военных автократий) в Южной Корее, Тайване или быстрота развития событий в арабских странах («цветные революции», «арабская весна»), падение Каддафи, недавние события в Армении и пр. Других аналогий или концептуальных образцов для объяснения «предстоящих событий», кроме «демократического транзита» или «демократической революции», вроде бы нет (причем нет других сценариев и у Путина и его окружения). Поэтому напряженные ожидания «вот-вот начнется» заставляют раз за разом переоценивать силу и смысл отдельных протестных акций и движений[209].

Некоторым оправданием интеллектуальной слабости российского экспертного сообщества может быть то, что и в мировой политологии особого концептуального разнообразия, необходимого для описания и анализа процессов в посткоммунистическом мире, также не было и нет, интерес к ним заметно ослаб вместе с уменьшением ощущения угрозы для Запада, исходящей от СССР. Если отвлечься от явного недостатка информации о том, что происходило в закрытом сообществе соцстран в 1950–1980-х годах, можно сказать, что степень и характер интереса к событиям в соцлагере определялись чувством опасности (военной, идеологической), которую представляли тоталитарные режимы для демократических стран.

В послевоенные годы (с 1950 года по конец 1960-х или даже до начала 1970-х годов) изучение тоталитаризма политологами, историками, экономистами, социологами не было академическим занятием, мотивированным чисто отвлеченным интересом. В условиях послевоенного противостояния двух мировых систем – западной демократии и советского блока – крайне важно было адекватно оценивать потенциал тоталитарного режима, провозгласившего своей миссией уничтожение западного мира, мобилизовавшего все свои ресурсы для создания мощнейшей военной машины, включая готовность применить ядерное оружие, поддерживавшего в разных регионах мира радикальные социалистические движения и партии. Понимание возможных векторов эволюции тоталитаризма требовало работы сразу в двух направлениях. Первое было связано с глубоким исследованием природы тоталитарных систем, истории их возникновения, описания различных типов господства, институциональной структуры и функциональных особенностей организации власти, пропаганды, влияния идеологии, механизмов массовой мобилизации, террора и др. Второе – с анализом способности демократических институтов западных стран к сопротивлению экспансии тоталитаризма и собственному прогрессирующему развитию, готовности к инновациям, изменениям, адекватным ответам на вызовы нового времени – формированию более справедливого общества. Подавление восстаний или оппозиционных движений в соцстранах (Венгрия 1956 год, «Пражская весна», волнения в Польше в 1956, 1967–1968 и 1970–1971 годах, завершившиеся только к 1980 году появлением «Солидарности» и позже введением военного положения генералом Ярузельским) лишь усиливало значимость и своеобразие западных политических институтов – представительской демократии, независимого суда, свободы прессы, гражданских организаций, постоянно апеллирующих к моральной оценке политики, включая политику прошлого.

Реформы 1990-х годов завершились путинским поворотом к агрессивному традиционализму, национализму и экспансионистской внешней политике, ликвидацией многопартийности и свободы коммуникаций, доминированием государства в экономике, шельмованием и подавлением не только оппозиции, но и ее социальной почвы – гражданского общества. Нынешнее нарастание интенсивности и объема государственного насилия, сопровождающееся демагогией и циничной пропагандой (которые тоже должно рассматривать как особый вид насилия), независимыми российскими исследователями воспринимается и описывается как вторичное, сопутствующее явление укрепления авторитаризма. Это, дескать, издержки случайно возникшего, необязательного с точки зрения «логики истории» (или, что то же самое, логики транзита) авторитарного правления, основанного на кланово-бюрократическом распределении сырьевой ренты. Это временная задержка, откладывание прихода демократии. Насилие здесь мыслится как сопутствующий феномен или условие сохранения власти, оно как бы не имеет самоценного или самодостаточного характера, а потому не может считаться конститутивным свойством путинского режима (и не считается таковым). Ничего специфического или особенного, согласно мнению абсолютного большинства российских экспертов или зарубежных политологов, в этом режиме нет[210]. Напротив, немногие другие – критики Путина, маргинальные в силу своей непримиримости – вписывают его режим в ряд крайних форм диктаторских или фашистских систем господства. Но в российском экспертном сообществе такая квалификация расценивается как неприличная резкость публицистов и выход за рамки профессионализма.

Проблема диагноза и теоретического описания путинского правления и тем более его концептуального определения возникла не сразу. Даже после возобновления войны в Чечне, разгрома НТВ и «дела ЮКОСа» еще долгое время сохранялись иллюзии по поводу намерений Путина продолжать прежний курс рыночных и демократических реформ[211]. Так или иначе, но причины реверсного движения остаются непонятыми, все сводится к окказиональным обстоятельствам, главным образом к особенностям личности Путина, стилю его руководства. Более серьезные (институциональные) причины и мотивы реванша старой номенклатуры (в первую очередь силовых структур), интересы сохранения власти у новой правящей элиты, возглавляемой выходцами из тех же спецслужб и армии, остаются на заднем плане. Блокирует возможности такого понимания отказ в признании неудачи (институциональной) модернизации России, что, в свою очередь, требует развернутого объяснения.

Трудности концептуального определения заключаются прежде всего в том, что применительно к данному конкретному случаю (путинской России) требуется соединить задачи идеографического и номографического определения, описать режим в методологически строгих категориях, с одной стороны, и подвести полученное описание под общие типологические конструкции социально-политических процессов и систем, разработанных политологами в последние десятилетия ХХ века – с другой. Если первая задача не вызывает каких-либо особых затруднений (накоплен значительный массив данных о различных аспектах путинской политики в самых разных сферах общественной жизни, от армии и экономики до суда над деятелями искусства и блогерами, арестованными за «экстремизм» и «возбуждение ненависти к социальной группе сотрудников правоохранительных органов» или к чиновникам, к президенту и т. п.), то вторая – теоретическая характеристика нынешнего российского режима и общества, напротив, повергает исследователей в состояние растерянности и прострации, демонстрируя их аналитическую несостоятельность или беспомощность.

Многие политологи и экономисты (о публицистах сейчас не говорим) пытаются так или иначе квалифицировать сложившуюся систему господства, персонифицируемую Путиным. Этот ряд открывается понятиями «суверенная демократия», неофеодализм, гибридный режим (то есть «сочетающий черты диктатуры и демократии»), «электоральная демократия», авторитарный режим, милитократия, корпоративное государство, «мягкий фашизм», фашизоидный авторитаризм, плутократический авторитаризм, клептократия, мафиозное государство и т. п. Число подобных определений (все чаще пейоративных) постепенно увеличивается, что говорит о неудовлетворенности исследователей имеющимися характеристиками путинизма. Расширяющееся в мире открыто негативное отношение к нашему национальному лидеру и сформированному им режиму уже нельзя спрятать или нейтрализовать отговорками о традиционной русофобии Запада. Такое отношение все шире проникает в российские СМИ и, соответственно, в публичное пространство[212].

Дискуссии о том, является ли путинизм разновидностью фашизма или нет, начались примерно десять лет назад после объявления Путиным антизападного курса, усиления цензуры, традиционалистской и имперской риторики в выступлениях кремлевских политиков и СМИ, после войны с Грузией и нарастания конфронтационного тона в отношении к Украине. С аргументами за и против выступали многие известные политологи и публицисты – З. Бжезинский, А. Мотыль, Л. Люкс, В. Иноземцев, Т. Становая и многие другие[213]. В последнее время на эти споры начала накладываться озабоченность многих аналитиков резким ростом крайне правых популистов в Европе и в США[214].

Дело не в поиске выразительного слова (чаще обусловленного моральным неприятием путинизма), а в выборе термина, удовлетворяющего потребности в точности и адекватности. Вопрос: адекватности чему? Отличие терминологически закрепленного понятия от оценочной характеристики заключается в том, что термин предполагает: а) связь с исходной теорией, в которой он получает дефиницию и методическое ограничение; б) возможность разворачивания объяснительного или дескриптивного потенциала определяющей его концепции, конструкции, фиксируемой этим понятием, а значит, в) операционально последовательную работу, предписываемую логикой теории. В то время как трудности оценочного слова-характеристики (допустим, «чекистская клептократия» или «фашизоидный режим») не сводятся исключительно к пейоративной функции – акценте на негативных коннотатах, которые оно затрагивает, они указывают на многие фактические (подтвержденные, доказанные) особенности данной системы господства, привлекая внимание к отношениям между составляющими ее звеньями или внешними структурами[215]. Другое дело, что в дальнейшем такие связи не могут последовательно разрабатываться, поскольку функция оценки – побуждение к практическому действию, осуждению режима или апелляция к негативной консолидации против него, а не объяснение (понимание смысловых связей). В этом плане оценка, оценочное суждение дает лишь однократный эффект, если рассматривать его с точки зрения логики исследования. Яркий эпитет может возбудить исследовательский интерес, но само по себе оценочное высказывание не предполагает методического предписания действия и продолжение понятийной работы, то есть указания на возможности подключения логических инструментов других достоверных или проверенных теорий и концепций к интерпретации значимых в проблемном отношении эмпирических наблюдений и фактов. У меня возникает несколько принципиальных возражений против такого рода научной работы.

Во-первых, стремление дать однозначную (сущностную) характеристику путинской системе господства и закрепить ее типологическое сходство с рядом других недемократических режимов (деспотических, диктаторских, несвободных) ведет к гипостазированию, опредмечиванию определения, лишая режим своеобразия и индивидуальности (идеографических характеристик), равно как и необходимости учитывать его изменения. Упрощение (или смысловое обеднение содержания) удобно, если познавательный процесс сводится, как это принято в современных социальных и политических науках, к фиксации отклонений от общей модели или схемы трактовки социальных процессов в развивающихся или переходных странах, когда за образец принимается нормативная модель завершенной модернизации (вестернизации, европеизации). Такая манера или установка интерпретаторов соответствует нормам и духу профессионального сообщества, консенсусу относительно сложившейся в конце 1970–1980-х годов парадигмы транзитологии, получившей свое завершение и полную концептуальную рутинизацию в операциональной методике измерения ценностей Р. Инглхарта[216]. С методологической точки зрения, преобладание таких установок является симптомом познавательного тупика или отказом от познания, превращения научной деятельности в решение типовых задач с готовым ответом. Оборотной стороной этой когнитивной ситуации оказывается мода на big data, то есть возвращение к давно прошедшим стадиям философии науки – парадигме эмпирического индукционизма, в рамках которой предполагается, что накопление описательных, «эмпирических» данных может служить основанием и толчком для теоретической генерализации и построения гипотез, что сам обильный материал (должным образом статистически обработанный) даст стимул для больших законообразных обобщений. То, что факт уже содержит теоретические посылки, что эмпирические данные конституированы определенным теоретическим и концептуальным интересом, при этом явно не сознается, не понимается, а потому и не принимается во внимание. (В строгом смысле такое положение вещей в науке означает вторжение экстранаучных сил и влияний, внешних по отношению к академической среде интересов.) Наивность подобного образа мысли маскируется претензией на новизну подхода, значимой в условиях академической конкуренции за научный авторитет, или для влиятельных представителей внешних по отношению к науке инстанций.

Во-вторых, каждое из подобных определений путинизма оказывается статичным и вневременным (или безвременным). Хотя навешивание концептуальных или оценочных ярлыков позволяет дилетанту ориентироваться в массе разнородных сведений, статичность определения закрывает возможности для понимания динамики этой социальной системы, ее генезиса и последующей эволюции. Поэтому неизбежным дополнением к такой установке становятся тезис о внезапности будущих изменений (краха режима, демократизации общества, доброй воли каких-то реформаторов из числа раскольников в путинском окружении), вера в «черных лебедей» (не менее модной посылки российской оппозиции), в то, что внезапный взрыв массового недовольства и возмущения сметет в близком будущем режим. Мотивы этой веры – субкультурные ценности и желания смены власти (перенос собственных представлений о том, что аморальная политика коррумпированных и некомпетентных чиновников не имеет достаточной поддержки в населении). Фактических оснований для этих взглядов нет, но хочется верить, очень… Поэтому отрицаются все факты и данные, расходящиеся с подобной установкой.

Возражения третьего типа (с методологической точки зрения самые существенные) сводятся к тому, что режим господства (и общество) при таких определениях мыслится как целостное, однородное и одномерное образование, как антропоморфный субъект действия по отношению к таким же однородным и плоским в смысловом плане сущностям – «обществу» (российскому населению) или другим странам (в первую очередь самым развитым и влиятельным в мире, гипостазированным «Западу», «США», «Европе», «Китаю», «исламскому миру» и т. п.). Антропоморфизация режима закрывает методические и теоретические возможности иного подхода, более адекватного для социологической работы: рассмотрение режима (системы господства) как структуры социального взаимодействия акторов, обладающих разным пониманием ситуации, видением партнера, мотивами и интересами. Такой подход, то есть анализ ситуации в категориях борьбы, повиновения, условного консенсуса, взаимной манипуляции друг другом, готовности к обману и к тому, чтобы быть обманутыми, адаптации позволил бы далее описывать и разбирать смысловые структуры взаимодействия, связывая их уже с социальным положением их участников.

Постановка вопроса: есть ли выход из тоталитаризма?

В 1951 году Дэвид Рисмен, один из самых авторитетных американских социологов 1950–1960 годов, утверждал, что разложение тоталитаризма будет происходить под влиянием роста и расширения масштабов коррупции, теневой экономики, политической апатии населения, которые он рассматривал как признаки процессов деидеологизации[217]. Исходя из личного опыта (в 1931 году он приезжал в СССР), Рисмен утверждал, что идеологические фанатики со временем должны уступить место беспринципным и коррумпированным чиновникам, функционерам, озабоченным уже не планами реализации утопии коммунистического общества, а повседневным сохранением своего положения и собственным обогащением.

Тем самым, если я не ошибаюсь, Рисмен первым поставил вопрос, какие внутренние факторы, порождаемые самим характером функционирования таких режимов, могли бы привести к трансформации или распаду тоталитарных систем. Можно спорить, оправдался его прогноз или нет (после этого заявления советская система прожила несколько больше, чем до того), и приводить аргументы за и против, ссылаясь на различные свидетельства, документы или литературные произведения[218], но мне в данном случае важнее подчеркнуть изменения в самой логике тогдашнего анализа тоталитарных режимов.

«Тоталитаризм» предшественниками и современниками Рисмена (как и сегодня) мыслился как своего рода идеологический и институциональный монолит, опирающийся на массовую поддержку и признание, который можно разрушить лишь в результате военного поражения, как это было с нацистской Германией или фашистской Италией. Представляемая воображением «незыблемость» сращения «государства и общества», их единство и целостность, подразумеваемые в самой идее и метафоре «тотальности» подобных режимов, семантически не допускали какого-либо концептуального хода, предполагающего их внутреннее изменение. Эта ригидность понятийной конструкции во многом стала причиной не только критики теорий тоталитаризма, но и отказа от самой этой концепции[219]. Хотя и до Рисмена были исследователи, которые указывали на неоднородность тоталитарных систем, наличие различных групп интересов, ведомственных кланов, борющихся между собой, идеологических течений, но на них мало обращали внимание те, кто работал с понятием тоталитаризма (точнее, не делались необходимые выводы из подобных наблюдений и высказываний)[220]. В то время усилия исследователей тоталитаризма были сосредоточены на том, чтобы фиксировать и описывать эмпирические характеристики таких принципиально новых для того времени специфических образований, как нацизм, фашизм и советский коммунизм, выделяя их общие черты, схожесть их структуры и функционирования.

В конце 1940-х – начале 1950-х годов еще были неясны судьбы восточноевропейских стран, включенных в общие границы соцлагеря, непонятным было будущее Китая, оказавшегося под руководством Мао Цзедуна. Еще не были введены в научную дискуссию две принципиально важных в теоретическом плане работы: «Истоки тоталитаризма» Х. Арендт (книга еще не вышла из печати, хотя сам текст был закончен в 1949 году) и доклад о «тоталитарном синдроме» К. Фридриха (1953), в котором были сформулированы программные тезисы для сравнительно-типологических исследований и анализа институциональных структур репрессивных режимов тоталитарного типа (это будет сделано лишь в 1956-м в совместном докладе К. Фридриха и З. Бжезинского). Но Рисмен, не затрагивая в теоретическом плане природу тоталитаризма, уже тогда задался вопросом: где искать факторы изменения подобных социальных систем? Идея коррупции[221] здесь важна именно в методологическом плане как одно из решений при поисках способов теоретической фальсификации тезиса о тоталитаризме как идеократии, то есть воспроизводстве идеологических ресурсов массовой поддержки репрессивного режима.

Но уже после кубинского кризиса 1962 года осознание угрозы гарантированного самоуничтожения противоборствующих сторон и достижение ядерного равновесия сместили фокус интереса ученых. Стало понятным, что противостояние двух систем – это надолго, что перспективы развития будут определяться человеческим потенциалом каждой из них, способностью генерировать идеи, ресурсами технологического развития, а значит, качеством образования, возможностями воображения, прогнозирования, предвидения, в конечном счете культурой и моралью общества. Однако постепенное ослабление внимания к угрозе, исходящей от тоталитаризма, до определенного момента не сказывалось на углубленном изучении исторических и идеологических факторов его формирования.

В 1960–1970-е годы главным предметом изучения политологов и социологов стали вопросы функционирования демократических институтов в различных странах (политическая антропология, политическое поведение, вопросы парламентаризма), модернизации в самом широком плане, включая процессы деколонизации, появления постиндустриального массового и потребительского общества[222]. Безусловное лидерство западных стран (США, Европы, Японии, «азиатских тигров», Австралии) показали однозначный характер направленности мирового развития, хотя сама по себе модель модернизации претерпела значительные изменения, стала многомерной, демонстрируя разные социально-экономические траектории быстрой и прогрессирующей эволюции, усложнения социальной структуры обществ этих стран. «Политически это была альтернатива социалистическим идеям, которым США активно противостояли в странах тогдашнего “третьего мира”. В плане теории основатели школы модернизации (Люсиан Пай, Уолт Ростоу, Эдвард Шилз, Габриэль Алмонд, Сэм Хантингтон) постулировали, что существует один и только один “нормальный” путь к развитой современности, на стадии которой классовые конфликты затухают и сменяются политическим плюрализмом, наступает конец идеологии, нации приобретают толерантность и спокойно ассимилируют меньшинства, экономика вступает в устойчиво бескризисную динамику роста, массовое потребление удовлетворяет потребности населения, а на смену чадящим фабрикам и заводам приходит постиндустриальная футурология»[223].

В 1970-е годы идея тоталитаризма как полного синтеза государства и общества («партии-государства», «общества-государства», корпоративного государства), означающего массированное проникновение государственной системы, массового управления в сферы общественной жизни, ранее не подлежащие идеологическому, полицейскому, партийному, административному контролю (экономика, производство, мораль, семейная жизнь, воспитание и образование, религиозное поведение, культура, наука, социальная мобильность, правовая и судебная системы и т. п.), подверглась острой (хотя и не слишком основательной) критике левыми идеологами и политиками (социал-демократическими и коммунистическими партиями), рассматривавшими эти доктрины не как научную парадигму, а как закамуфлированные под научные теории идеологические акции холодной войны. Два обстоятельства способствовали подобному отношению к концепции тоталитаризма. Первое – неприятие тоталитаризма стало конститутивным основанием для новой послевоенной демократической государственности во многих странах, прошедших через тоталитарные системы господства (Германия, Италия, Франция), а значит, озабоченных мерами, делающими недопустимым возвращение к практикам тоталитарных режимов[224]. В этом плане идеология демократии (как антитоталитарная политическая система) стала частью блокового мышления (прежде всего в США и Великобритании) и противостояния двух систем – капитализма и социализма. Поэтому левые отвергли в целом и всю парадигму тоталитаризма, включая и те теории, которые рассматривались в качестве методологии исследований репрессивных режимов, а не только как социально-политические описания конкретных исторических систем (нацизма, Советского Союза и пр.).

Второе – неприятие генерализованных понятий в социально-политических науках или сравнительно-типологических конструкций, характерное для работы историков с их приверженностью идеографическим способам обращения с историческим материалом, точно так же вызывало отторжение многих ученых от социально-философского подхода, представленного прежде всего работами Х. Арендт, Р. Арона и других исследователей фашизма, нацизма и советского коммунизма. Наиболее значимым в этом плане стало появление школы «ревизионистов» (Шейла Фитцпатрик и др.), подвергших критике или поставивших под сомнение сам тезис о тоталитаризме как «идеологическом монолите»[225]. Историки этого направления стремились показать неоднородность убеждений, двойственность норм повседневной жизни в условиях нацистской Германии и в еще большей степени при сталинизме 1930–1950-х годов и в хрущевском или брежневском СССР. Позднее их подход был подхвачен и российскими историками (Е. Зубковой и многими другими, описывающими советскую повседневность, праздники, быт). В итоге в исторических и отчасти политических науках за тоталитаризмом закрепилось представление только как о режиме «идеократии» и террора. Эта позиция сохранилась практически без изменений и в постсоветские годы, особенно в конце 1990-х и в 2000-е годы. Массовые выступления рабочих против тоталитарных режимов в соцстранах[226], многочисленные этнонациональные конфликты, религиозная жизнь и религиозное инакомыслие, появление в конце 1950-х – начале 1960-х годов диссидентского движения, самиздата, наконец, открытый политический протест в сочетании с подпольными или неподцензурными организациями в СССР ставили под вопрос само обсуждение существования такого явления, как «тоталитарное общество-государство».

Речь в данном случае идет не просто об абстрактных понятиях кристаллизации наследия эпохи Просвещения и европейского модерна. Важно подчеркнуть, что этот круг общественно-правовых представлений соединился с трагическим опытом осмысления Второй мировой войны, осознанием последствий тоталитарных режимов и преодоления соблазна тоталитарных идеологий. Можно сказать, что демократия в вышеуказанном смысле (при всех различиях ее конкретных государственно-правовых форм) в послевоенное время стала рассматриваться как единственная система, защищающая общество от узурпации власти и геноцида, государственного насилия. Поэтому связь между аттрактивностью либеральных или демократических ценностей и вестернизацией (транзитом) виделась как самоочевидная неизбежность. Подобная философия лежала в основе всей политологии 1980–1990-х годов[227].

Главная задача социальных наук на тот момент сводилась не только к систематизации того, что было наработано ранее, к выработке более или менее упорядоченной и логически непротиворечивой системы понятий эволюции государственных систем (от традиционалистского абсолютизма до либеральной демократии), их формализации до степени, допускающей количественное измерение, математическую обработку больших объемов данных, но и к классификации важнейших отклонений от демократии, интерпретируемых прежде всего в качестве переходных фаз или временных девиаций[228]. Позже появились эклектические понятия, призванные снять нарастающую когнитивную или объяснительную недостаточность основных инструментов этого подхода: «гибридные режимы», «электоральная демократия», вплоть до полной бессмыслицы, вроде нелепого по самой своей сути словообразования – «промежуточные институты» (выражение Е. Шульман)[229].

Но уже к середине 1980-х годов ситуация начала меняться. Полномасштабный социальный, экономический, политический и национальный кризисы в СССР, распад военных режимов, переходных диктатур, возникших в ходе различных кризисов модернизации в Азии, Латинской Америке, Африке определили новый круг исследовательских задач по описанию и анализу устойчивости авторитарных форм правления.

Начавшийся кризис советского социализма – горбачевская политика «перестройки и гласности», демократизация политической жизни, а затем общий распад советской системы и соцлагеря в 1989–1991 годах снял вопрос о проблематике тоталитаризма, причем не только о будущем таких режимов или тем более о характере их эволюции, типах изменения или институциональной реконфигурации, но даже и вопрос об их появлении, становлении или функционировании. Само обращение к понятийному языку парадигмы тоталитаризма в начале 1990-х годов в западных социальных науках стало казаться архаической манерой, рудиментом эпохи холодной войны. Этот словарь оказался неадекватным для анализа текущей политики в западных странах. Зависимость российских политологов и социологов от моды в западных социальных науках обернулась тем, что эти оценки концептуального аппарата тоталитаризма были некритично перенесены в практику постсоветских исследований.

Сравнительно недолгая история постсоветского развития говорит, что эволюция разных государств на постсоветском пространстве шла в основном по двум линиям. Первая наблюдалась там, где до аннексии этих государств СССР уже было свое национальное государство, гражданское общество, религия и церковь, соответственно, свои культура и история, – это страны Центральной и Восточной Европы (демократические, как в довоенной Чехословакии, или консервативные и авторитарные, как в Польше или в Балтии, или даже близкие к фашизму, как в Венгрии и Румынии), отчасти – Украина, Грузия, Армения (в последнем случае благодаря армянским общинам в других странах). Вторая – где советская система, новая империя была инкубатором национальных элит и государственности советского типа, это государства, возникшие после краха СССР в Средней Азии, Казахстане, Молдавии, Азербайджане, в очень большой степени воспроизводившие особенности советской тоталитарной системы. Предпосылки успешного демократического транзита с большей вероятностью можно найти там, где сильнее проступают следы прежней, досоветской социальной и культурной структуры, где сохранились основания для социальной – групповой, этнонациональной, классовой, региональной – автономии и дифференциации, где представлено какое-то разнообразие легально признанных групповых интересов и социальных движении, а значит, где есть люди, сознающие личную ответственность за положение дел в будущем и готовые отстаивать свои мнения и права на участие в публичной деятельности и занятиях[230].

В первом случае можно говорить о трудном, но не безнадежном движении к демократии и свободе, которое может быть поддержано помощью других демократических государств и обществ, во втором – о различных модификациях репрессивного советского государства, когда внешняя помощь оказывается бесполезной[231].

Таким образом, как минимум на два десятилетия после краха СССР тема «тоталитаризма» (как и дисфункциональных явлений «догоняющей модернизации») исчезла из поля интересов западных социальных ученых. На первый план вышла тематика перехода, практической транзитологии, сравнительный анализ различных вариантов демократизации незападных или полузападных стран, «столкновения цивилизаций», поиск историко-культурных факторов сохранения немодерных форм социальной организации, равно как и антилиберальных установок внутри современных обществ. Главными понятийными инструментами (своего рода полюсами или разметкой аналитической шкалы) стали категории «авторитаризм», «авторитарные режимы» и либерализм, демократия, электоральное поведение, защита прав человека, толерантность, мультикультурализм, аккультурация и т. п.

Основные усилия ученых в сфере социально-политических дисциплин с конца 1980-х годов были направлены на описание трансформации авторитарных и репрессивных режимов, институциональных реформ, на появление в этих странах относительно свободных выборов, увеличение доли представительских институтов, расширения сферы публичности, свободы печати, ослабления государственного контроля в разных социальных сферах, включая экономику, образование, гражданское общество[232].

Способ осмысления идущих процессов сохранял свой нормативный в методическом плане характер: различные формы социально-политической организации и общественных структур сравнивались с (мысленным, идеализированным) эталоном процессов или институциональных структур западных стран (британских, американских, шведских и других подобных институтов), а отклонения рассматривались как факторы препятствия, иррационального традиционализма, редуцируемые к религии, национальному прошлому, централизации власти и т. п. Подход американских политологов того времени оставлял за рамками исследования какие-либо проблемы развития, лежащие вне парадигмы транзитологии. В первую очередь это касалось постсоветского пространства. Коллапс советской системы в конце 1980-х – начале 1990-х годов и последовавшая за этим эйфория на Западе («конец истории») отодвинули на задний план проблемы природы и истоков тоталитаризма. Стремительный рост экономической мощи Китая укреплял надежды на то, что рост благосостояния, в первую очередь формирование китайского среднего класса, рано или поздно приведет к либерализации и размыванию диктатуры КПК, внутренней модернизации, появлению более открытого общества, тем более что развитие современных информационных технологий давало все основания для такого оптимизма.

На первых порах нормативный (и, что не менее важно, идеологически предвзятый) характер такого подхода был не слишком очевиден. Западные модели демократии (американской в первую очередь, но также и англосаксонской – австралийской, новозеландской и т. п.) и западноевропейского правового государства рассматривались как «естественные блага», представляющие несомненную («самоочевидную») ценность, якобы значимые для всех «нормальных» и «современных людей». В этот комплекс идей и представлений входило и понятие общества, защищенное разделением властей, и открытая политическая конкуренция партий, и свободомыслие, публичность (хабермасовская интерпретация Öffentlichkeit), критический рационализм, свобода печати и слова, защита прав человека во всех мыслимых планах, включая и полный разрыв с традиционными воззрениями на мораль, коллективную идентичность, универсализм ценностей и ментальных практик.

Теории модернизации порождали (не у исследователей, а у широкой публики) надежды или иллюзии на постепенное сближение двух систем или даже на их конвергенцию, вызванные пониманием границ конфронтации в эпоху холодной войны, которые устанавливаются, несмотря на всю гонку вооружений, самим фактом наличия ядерного оружия у двух супердержав, угрозы безусловного взаимного уничтожения при переходе «красной черты». Поражение СССР, крах социалистической системы не просто дискредитировали саму идею коммунизма, равно как и других тоталитарных идеологий и систем, но и резко ослабили страх перед еще одной мировой войной. Рост благосостояния в конце 1980-х и в 1990-е заставил население развитых стран забыть о прежних угрозах, исходящих от СССР (и прежде всего – гарантированного уничтожения в случае новой войны). Длительный период благополучия, усиление европейской интеграции вытеснили хроническое сознание внешней угрозы. Ослабление факторов негативной консолидации привело к тому, что актуальную государственно-политическую повестку стали определять внутренние, локальные, социальные проблемы, существовавшие и ранее, но теперь вышедшие на первый план. Но главное – в ходе смены поколений и длительного периода процветания, стабильности государства оказался забыт опыт катастроф, притупился страх перед государственным насилием, террором и тому подобными явлениями, казавшимися либо давно ушедшим в прошлое (в Европе), либо существующими где-то за пределами сообщества современных стран – в Африке (Руанда, Сомали, Эфиопия, Нигерия, Ливия), в Азии (Афганистан, Пакистан, Рохинджа), на Ближнем Востоке (Палестина, Ирак, Ливан, Сирия) и т. п.

Настороженность стала расти лишь после явного успеха европейской интеграции, включения бывших социалистических государств в состав ЕС и открывшейся перспективы расширения ЕС за счет присоединения к нему в будущем других республик бывшего СССР (Грузии, Украины). Некоторое разочарование в способности постсоветских стран быстро перейти к демократическим формам организации государства (наступившее после короткого периода надежд и явных планов институциональных реформ в первой половине 1990-х) не изменило доминирующую парадигму в социальных и политических науках. Одновременно рост влиятельности популистских правых партий, критика Евросоюза новыми его членами, демонстративная оппозиция общему курсу ведущих государств в ЕС (Германии), проявляемая Польшей и Венгрией, и, наконец, обострение внутренних отношений в связи с волной миграции в ЕС противников Евросоюза и евроинтеграции, «Брекзит» несколько озадачили современных политологов, но еще не привели к концептуальным изменениям в принятых парадигмах социальных наук.

Преобладание скрытого нормативного подхода в ориентированных на американскую политологию социальных науках ведет к сокращению понятийных инструментов для объяснения многообразия социально-политических форм и культуры в незападных обществах. По существу, мы имеем дело здесь с системой координат, в которой все описываемые явления располагаются в поле, представляющем собой набор шкал или континуумов, где один из полюсов задан генерализированными образцами современности (обозначенных экстремными понятиями: завершенной модернизацией, полноценной демократией, свободной рыночной экономикой, правовым государством с четким и устойчивым разделением властей), а любые возможные оппозиторные полюса – моделями традиционных автократий, диктатурами, деспотиями, тоталитарными режимами с неразделенными понятиями власти и собственности, полным произволом, террором, отсутствием свобод и незащищенностью подданных от насилия. Вся система интерпретации в таких случаях сводится к подгонке описываемого идентифицируемого явления под определенный класс таксономии и размещению его в соответствующем участке таблицы. Эта америкоцентристская логика свойственна не только политологии, но и экономическим наукам, построенным на основе линейных моделей модернизации, в упрощенном и прагматически ориентированных вариантах – транзитологии, так называемых исследованиях ценностей и др. Отсюда берут начало все те усилия втиснуть в логические нормативные схемы не укладывающееся в них содержание, что порождает понятийные химеры и монстры – «гибридные режимы», «неполноценные демократии», «неопатримониализм», «конкурентный авторитаризм» и пр. Все содержательные проблемы, которые непременно возникают в ходе конкретной эмпирической работы социологов, историков, политических аналитиков в той или иной стране, решаются путем теоретической контрабанды и неявного введения в объяснительный процесс других подходов, которые можно назвать более или менее упрощенными вариантами «понимающей социологии», то есть учета субъективных смыслов конкретных действующих акторов или групп.

Примером такой работы может служить чрезвычайно неопределенное понятие – «авторитаризм», «авторитарный режим»; сюда попадают любые недемократические государственные или политические системы с разной институциональной структурой, идеологией, разной степенью репрессивностью и государственного контроля над обществом. «Авторитарными» оказываются правление Туркменбаши, Виктора Орбана, генерала де Голля, Маркеса на Филиппинах, Ли Куан Ю в Сингапуре, Р. Мугабе или Мобуто в Африке, политический строй в Египте, Ираке, Алжире, Ливии (при Каддафи), сухартовская Индонезия, путинизм, латиноамериканские военные режимы и многие другие, то есть все государственно-политические системы, которые не являются традиционными абсолютистскими монархиями или современными западными демократиями. При ближайшем рассмотрении определения «авторитарный», «авторитаризм» оказывается остаточной, недифференцированной категорией социальных наук, куда попадают различные феномены, не подлежащие или не нуждающиеся в специальном разборе. Единственный общий признак – стиль правления. Но что это, президентициализм, персонализм, диктатура, тоталитарная система или традиционалистский уклад, сказать нельзя. На попытку Х. Линца детализировать и уточнить структуру этих понятий, сделав акцент на технологии господства, а значит, необходимости учета своеобразия и функций институциональной структуры этих режимов, меняющейся роли идеологии, господствующей партии и другого (что позволяло отделить авторитаризм от тоталитаризма и ввести новые подклассы недемократических правлений в виде султанизма, патримониализма и т. п.), мало кто из российских исследователей обращал внимание.

Авторитаризм. Проблемный контекст понятия

Интуитивно большинство исследователей ощущают проблемы, вызванные неясностью этих понятий и порождаемыми ею трудностями анализа и интерпретации конкретных явлений, что проявляется в обращении к разнообразным аналитическим суррогатам в виде «гибридных режимов», «имитационной демократии», «персонализма» и других уточнениях, определениях и пояснениях основного термина. Понятия авторитаризма, авторитарного режима и производные от него не являются дескриптивными инструментами. Это понятия из разряда описанных выше скрыто нормативных конструкций, указывающих на меру дистанцированности рассматриваемого явления от желаемого образца. Но такое его предназначение не решает главной теоретико-методологической проблемы – получения аналитического инструмента для понимания своеобразия и типологии «недемократических» систем господства, использующих разные технологии насилия и принуждения для обеспечения своего существования.

Единственное средство прояснения смыслового поля понятия – начать с истории его употребления.

Успех этого направления (исследования «Авторитарная личность», «Психология политики», работы Э. Фромма, А. Адлера, Г. Маркузе и других политических философов, психоаналитиков, социологов) обязан тем, что методологически здесь снимались многие вопросы, требовавшие специального рассмотрения (генезиса институтов, воспроизводимости и ретрансляции тех или иных феноменов и пр.), то, что позже было развернуто и объединено под общей шапкой «проблематика культуры», с течением времени занимающей все большее место в социальных и гуманитарных исследованиях. Но для 1950–1960-х годов задача стандартных переменных в объяснениях функционирования социальных систем и процессов была существенно важнее, чем обращение к внешним, «экзотическим» – социальным, культурно-историческим – аргументам. Время веберовского ренессанса еще не наступило. Поэтому черты определенной конструкции личности были перенесены на множество репрессивных или диктаторских режимов, ставших свалкой для целого класса недемократических систем.

Как собственно концептуальное понятие или термин оно возникло в 1930-х – первой половине 1940-х годов в среде исследователей, группировавшихся вокруг неомарксистской Франкфуртской школы, вынужденных эмигрировать из Германии после прихода к власти Гитлера. Для их подхода в первую очередь характерно сочетание марксизма (редукция объяснения к классовому положению наблюдаемых субъектов действия) и психоанализа – фрейдомарксизм. Само слово первоначально предполагало ясный контекст употребления: установление соответствия и взаимосвязи между социально-психологическим типом личности (обусловленного социальным положением индивида, особенностями его социализации, социального контроля, его аспирациями, комплексами) и политической системой, символически представленной фигурой харизматического вождя, фюрера, дуче и политической партией, программные лозунги которой «диагностируют» для фрустрированного субъекта главные проблемы его существования, позволяют идентифицироваться с романтизируемым «движением» (национал-социализмом, фашизмом) и тем самым снимают, разгружают травмирующее его чувство собственной несостоятельности и т. п.

Такие разработки находились в русле общих для социологии и психологии того времени поисков решения одной методологической и теоретической задачи: обнаружения социально-психологической связи между социальной системой и типом личности (базовой личности, национального характера, среднего или массового человека и пр.), институциональной селекции адекватных для тех или иных институтов антропологических типов. Оно позволяло объяснять массовую популярность фашизма (или нацизма, позже они стали разводиться) у определенных групп населения Германии, аттрактивности риторики Гитлера или Муссолини, расовой идеологии и пропаганды, отвечающих определенным комплексам ущемленности, ресентименту и фрустрациям, снимаемым отождествлением себя и фюрера, агрессивного националистического движения или партии.

Центральную роль в этом тематическом контексте играет «вождь», на которого проецируется компенсаторные значения генерализованного «отца» как носителя доминантного авторитета, контролирующего «супер-эго». Такой ход оказывается остроумным, понятным и результативным в условиях поднимающегося нацизма в Германии. Рамки этого подхода определяет интерес к фашизоидному типу личности – фрустрированному человеку, тревожному, социально незащищенному, а потому готовому как к подчинению, так и к применению насилия, легко внушаемому, довольствующемуся доведенными до примитива стереотипными черно-белыми представлениями о реальности, склонному к расистской или классовой идеологии, в центре которой лежит образ «врага», с которым надо бороться и который должен быть уничтожен, ликвидирован, устранен для всеобщего спасения и процветания целого и пр. Соответственно тематика исследований этого рода охватывала задачи изучения массовой социализации и травматического опыта подавляемых или депримированных групп населения, ксенофобии, роль трансферта иллюзий и ответственности на вождя, имморализм новых движений, специфику социальных организаций, отбирающих и вбирающих в себя людей этого типа, их коллективную идентичность, ограниченность культурных ресурсов, милитаризм, проективную идеологию молодости, силы, маскулинности и т. п.[233]

Такой тип личности, массового человека, «частицы толпы» неявно противопоставлялся романтическому образу свободной личности, художника или независимого интеллектуала, ницшеанского нонконформиста, бунтаря или элиты, задающей образцы поведения и мышления для пассивных в творческом плане групп населения, обладающей авторитетом в силу своих достижений или способностей влияния на массы[234]. Поэтому первоначально поиски причин успеха фашизма шли в направлении психологических особенностей личности, утратившей связи с традиционными образованиями (семьей, деревенской общиной, религиозными, региональными или этнонациональными структурами) в ходе интенсивных процессов индустриализации, урбанизации и катастрофических последствий Первой мировой войны. Для исследователей этого направления были неинтересны другие типы личности, характерные для эпохи модерности, процессов модернизации, а именно инженера-менеджера, предпринимателя-трудоголика, ответственного политика консервативного, либерального или социально-христианского толка, судьи, убежденного в объективности всеобщего права, теолога, озабоченного современными социальными вопросами, движимого чувствами сострадания к рабочему классу и жаждой справедливости и т. п. Только авторитарная личность в образе фюрера-некрофила или промышленного рабочего, школьного учителя и т. п.

Позже психологические характеристики господства стали переноситься на систему власти и организации общества, что лишило само понятие какой-либо терминологической определенности. Гораздо чаще политологи, особенно в России, оперируют более размытым понятием авторитаризма, рассматриваемым на фоне латентной парадигмы модернизации (или вестернизации). В логике этого общего подхода авторитарные режимы чаще всего интерпретируются как закономерные последствия укрепления централизованного бюрократического аппарата государства. Они появляются в результате краха традиционных социальных структур (после антиколониальных движений или длительного периода внутренней конфронтации с участием вооруженных формирований), массовизации традиционного социума и включения в мировой рынок, оказывавшего глобализационное воздействие на население, сопротивляющееся изменениям. Считалось, что режимы (системы господства и управления), называемые авторитарными, как правило, возникали в ходе рутинизации военных переворотов, следующих после глубокого социально-экономического кризиса, падения легитимности предшествующих структур господства или антиколониальных движений. В ряде случаев они опирались на определенные этнические или родоплеменные структуры, конфессиональные или социальные группы, принимающие вид «партии» (например, на молодых офицеров или командование антиколониального «революционного» движения), легитимирующих себя в роли модернизационной элиты. В большинстве случаев их экономические ресурсы и материальная база существования режима были ограничены: как правило, это был экспорт сырьевых ресурсов или монокультурной сельскохозяйственной продукции, создающий своего рода ренту для обеспечения правящих кланов или групп. Относительная длительность существования авторитарных систем данного типа вынуждала отличать их от нестабильных «несостоявшихся государств» (failed state), распадавшихся на отдельные территории, находящиеся под контролем враждующих между собой кланов и вооруженных группировок (Сомали, Судан, ДРК).

С утратой понятийной (проблемной) ориентированности слова «авторитарный», «авторитаризм» оказались удобными для публицистов конвенциональными средствами маркировки неопределенного множества недемократических режимов. Характеристика «авторитарный режим» применительно к различным социально-политическим системам обозначает сегодня скорее специфический стиль господства и управления – правовой произвол или диктат персонального правителя (национального лидера, президента, вождя, диктатора), ограничение конституционных принципов, опору на военных или парамилитарные образования, традиционалистскую, фундаменталистскую конфессиональную или националистическую риторику и т. п.

Устойчивая бедность антропологических типов, представляемых политологией (и отчасти социологией) того времени, обусловлена отсутствием внимания к институциональным и организационным формам новых режимов (то есть тем, чем ранее занялись исследователи, работающие в парадигме тоталитаризма). Для того чтобы выделять специфику собственно авторитаризма, надо было бы провести методологический анализ разнообразных вариантов концепций тоталитаризма (институциональной структуры идеологических репрессивных режимов), появившихся к концу 1960-х годов. Эта работа нашла отражение в многочисленных сборниках докладов на конференциях, на которых разбирались концепции тоталитаризма.

В сжатом и систематическом виде итог этой работы представил Линц, давший более сложную (уже не связанную с психологией) характеристику авторитарных режимов в их отличии от режимов тоталитарных[235]. В его трактовке авторитарные режимы – это один из видов репрессивных институциональных систем господства[236]. «Два главных измерения в нашем определении авторитарных режимов – степень или вид ограничения политического плюрализма, а также степень, в какой режим основывается на политической апатии и демобилизации, либо ограниченной и контролируемой мобилизации населения»[237]. За образец или модель авторитаризма он взял правление генерала Франко, установившееся после победы над республиканцами в гражданской войне. Авторитарные режимы опираются на традиционалистские институты и консервативные группы общества – аристократию, церковь, армию, используя репрессии в относительно ограниченном объеме только для нейтрализации оппозиции (подрывных элементов), контроля над СМИ и обеспечения пассивности масс. Этот тип режимов отличается от тоталитарных (как и от некоторых других диктаторских форм господства, например неопатримониального султанизма) тем, что идеология здесь играет сравнительно незначительную роль, по своему характеру она ретроориентирована, эклектична и не претендует на обоснование тотальной трансформации общества. Допускается даже некоторый плюрализм взглядов, но лишь в вариациях националистической легитимации власти. Главные усилия режима этого типа направлены на поддержание состояния аполитичности населения, отчуждения общества от политики. Тем самым Линц указывает на необходимость учитывать социально-исторические особенности институциональных составляющих режимов разного типа, что сближает его методологию с социологией Вебера, из принципов которой он исходит[238]. Методологически важно подчеркнуть, что построенные им типы политических режимов не соответствуют в полной мере ни одной из реальных систем господства ни в какой исторический момент описания последних. Как говорил Вебер, мы можем фиксировать лишь некоторую степень приближения к мысленно сконструированной модели (в безоценочном смысле – к «идеальному типу»), то есть утверждать большее или меньшее соответствие эмпирически описываемого режима условной схеме. Другими словами, подход Линца – это выработка концептуального языка для описания текущей действительности. Поэтому даже у него в силу необходимости возникают такие логические кентавры, как «посттоталитарные авторитарные режимы».

Итак, суммируем некоторые принципиальные характеристики авторитаризма. Режимы, относимые обычно к классу авторитарных, представляют собой различные по формам и структуре типы господства и массового управления, в которых функции власти сконцентрированы у одной персоны (каудильо, национального лидера, президента, генерала), независимо от способа, которым он пришел к власти, легально или узурпировав ее в результате насильственного захвата либо путем сочетания того и другого. Реже власть в таких режимах сконцентрирована у властвующей клики. У населения отсутствуют возможности и средства политического контроля над властью, другими словами, нет легальных средств ограничения насилия, используемого правящими группировками, кланами, элитами. Это значит, нет дееспособного и независимого от лидера и его окружения парламента, судебная система направлена на защиту интересов власти и не может рассматриваться как самостоятельный и авторитетный институт правоприменения и правосудия, нет свободной конкуренции политических партий, нет независимых СМИ, а значит, нет и свободно формируемого общественного мнения. Поэтому наиболее частый операциональный признак авторитаризма – отсутствие реальной парламентской оппозиции – является негативной, а не собственно содержательной характеристикой (определение идет от противного, от нормативного представления о демократии). При этом, конечно, номинально все признаки «демократии» (электоральной демократии, работающей как механизм периодической легитимации режима) могут иметь место.

От авторитаризма к тоталитаризму

Есть только одна возможность выйти из этих методологических антиномий – попробовать посмотреть на российское общество-государство в эволюции его институтов, включить сегодняшний день в исторический процесс изменения институтов и человека. Я не имею в виду возможный тезис подмены социологии альтернативной историей СССР (которой все равно нет по тем же причинам, почему нет и социологии). Речь о другом: единственной сколько-нибудь развернутой теоретической парадигмой советской системы и ее краха в настоящее время оказывается концепция тоталитаризма. Но этот подход встречает сильнейшее сопротивление с самых разных сторон.

Нежелание работать с теориями тоталитаризма вызвано закрепившимся оценочным отношением к этому понятию, его девальвацией в риторике новых левых в конце 1960-х и в 1970-е годы, идеологической критикой еврокоммунистов и советских борцов с западной наукой, протестовавших против отождествления нацизма и советской системы, считавших понятие тоталитаризма инструментом холодной войны. Дополнительным аргументом в неприятии этого подхода было негативное отношение историков, прежде всего немецких, к генерализованным понятийным конструкциям социологов, политологов и экономистов, которые, огрубляя историческое многообразие исторической реальности, отождествляли нацизм и сталинизм, нацизм и фашизм, режим Франко и репрессивные восточноевропейские режимы в Венгрии, балтийских государствах межвоенного времени[239]. Определенная правота в такой позиции, безусловно, есть, поскольку с легкой руки многих исследователей и философов «тоталитаризму» грозила участь стать безразмерным понятием. Например, К. Поппер употреблял его как синоним тотальной идеологической ментальности, которую он обнаруживал уже в утопиях Платона; другие находили его в Месопотамии, в Средневековье и так далее; ряд экономистов применял его для характеристики советской системы планового государственного регулирования.

Но то были возражения академического порядка, реакция на выход теоретической дискуссии во вненаучные – околополитические, публицистические – сферы. С конца 1950-х понятие «тоталитаризм» получает широкое хождение в интеллигентской среде[240] (в особенности после выхода в 1951 году фундаментального труда Арендт «Истоки тоталитаризма»[241]). С тех пор большинство заинтересованной публики связывает понятие тоталитарных режимов с гитлеровским нацизмом (1933–1945, до краха его в результате военного поражения) и сталинизмом (1928–1953). Хотя образованная публика в России мало и плохо знакома с аргументами и построениями Арендт, в многократно опосредованном, стертом и банализированном виде ее идеи вошли в современный дискурс. Для неспециалиста семантика слов «тоталитаризм», «тоталитарный» неразрывно ассоциируется с двумя смысловыми компонентами: первый – массовый террор, приобретший систематический характер, второй – тотальная идеология, с успехом навязываемая обществу, превращенному таким образом в идейный, мировоззренческий коллективный монолит. Вопреки интенции авторов первых работ, делавших акцент на появление принципиально новых форм господства и организации общества, социализации, милитаризации общества, однопартийной диктатуры[242], послевоенная Европа последовала за немецкими учеными-эмигрантами в США или Великобританию (Э. Френкелем, Р. Левенталем, франкфуртцами и др.) в их стараниях осмыслить причины варварства Второй мировой войны и беспрецедентного, идеологически обосновываемого уничтожения нацистами евреев, сопоставляя его с масштабными репрессиями в Советской России (прежде всего с Большим террором, московскими процессами, чистками, позднее обращаясь уже к опыту изучения коллективизации, практикам ГУЛАГа, характеру форсированной индустриализации, организации ЧК – НКВД – КГБ, искусственному голоду 1930-х и 1940-х годов)[243]. Таким образом, социально-исторический контекст трактовок тоталитаризма заметно расширился – от чистого описания экстраординарных институциональных практик захвата власти к философскому, антропологическому, экзистенциалистскому осмыслению патологии модерности.

Все прочие варианты тоталитарных режимов (итальянский фашизм, Испания времен генерала Франко, салазаровская Португалия, коммунистический Китай, Куба при Кастро, Иран при аятоллах, Ирак при Хуссейне, Камбоджа при Пол Поте, хошиминовский Вьетнам, СССР при Хрущеве и Брежневе, восточноевропейские страны соцлагеря, в котором коммунисты установили схожие с советским режимы, и множество других феноменов) остались в стороне и обычно не считаются достаточно «тоталитарными» или причисляются к их числу с большими оговорками и исключениями. Большая часть из них сваливается в общую кучу репрессивных, недемократических авторитарных режимов, не подлежащих дальнейшему анализу. В советское время понятие «тоталитаризм» было табуированным (именно в силу ассоциаций советской системы с нацизмом), и такое отношение к нему в значительной степени сохраняется и в постсоветской России. Работ как обзорного, так и сравнительно-типологического рода крайне мало[244], тем более ставящих вопрос о рецидиве тоталитаризма при Путине. Поэтому в ходу различного рода понятийные суррогаты, в первую очередь «авторитаризм», «авторитарный режим» – слово-паразит, которым заменяют при всяком случае необходимость говорить о диктатуре.

Подход Линца заключается в методологическом требовании выделять институциональные, ролевые и групповые основания, следовательно, особенности технологий господства для типологизации авторитарных режимов. Поэтому в отличие от психологических или психоаналитических трактовок проблемы господства и подчинения он обладает гораздо большим эвристическим потенциалом. Правильнее было бы сказать, что это самая сильная из теорий авторитаризма, поскольку проблематика господства здесь теряет почти все связи с идеями авторитарной личности.

Для наших целей – анализа трансформации советской системы и превращения ее в путинизм (через переходное ельцинское правление) – мы, даже принимая во внимание его рекомендации (выделять из общего ряда авторитарных форм особый тип «посттоталитарного авторитаризма»), будем исходить из ресурсов общей теории тоталитаризма, чтобы учитывать анамнез или истории этой институциональной системы[245]. Сегодня, кроме парадигмы тоталитаризма, для объяснения процессов на постсоветском пространстве нет какой-либо другой совокупности теорий, которые последовательно связывали бы между собой различные сферы социальной, культурной, правовой и экономической жизни. Они либо не разработаны до сих пор, либо представлены в слишком общей, а потому схоластической форме (вроде концепции институциональных матриц, цивилизационного подхода и т. п.).

Парадигма тоталитаризма здесь принимает на себя роль концепции, направляющей внимание исследователя на специфические предметные области, позволяющие прослеживать генезис как институтов этого режима, так и их идеологическое обоснование. Тем самым открывается возможность не просто компенсировать слишком высокую степень генерализации общих понятий современной политологии, но и переводить универсальные конструкции с их неявной нормативной функцией (фиксации отклонений от эталона демократии или модерности) в идеальные типы, построенные с учетом мотивации акторов. Только это методологическое обстоятельство позволяет переходить к понятиям, сочетающим идеографические способы описания с интерпретацией низкой степени генерализации, сохраняя при этом заданную парадигмой теоретическую перспективу. Не учитывая отечественного прошлого, российские социологи попадают в различного рода понятийные ловушки, сталкиваются с диалектическими мнимостями, пытаясь диагностировать и описывать такие фантомные вещи, как российский средний класс, гражданское общество, оппозиция, партийный плюрализм вне общего проблемного контекста.

Рассмотрим объяснительные возможности парадигмы тоталитаризма[246]. Основной массив исследований тоталитарных систем связан с предметным изучением институциональных характеристик двух режимов – германского нацизма (реже фашистского режима Муссолини) и СССР, их сопоставления, включая его вариации в странах Восточной Европы, навязанные Сталиным после ялтинского раздела сфер влияния. Большая часть работ этого направления посвящена периоду 1930–1950-х годов, времени полного развертывания режимов, послуживших «классическим примером» тоталитаризма, от которого отталкиваются любые трактовки современных репрессивных режимов, вне зависимости от того, принимают исследователи саму концепцию тоталитаризма или нет. Авторы подобных исследований, особенно раннего периода становления парадигмы, сосредоточиваются на обстоятельствах формирования фашистского государства в Италии, нацизма в Германии или советской системы в СССР. Преимущественно это историки, включающие в свой аппарат готовые политологические или социологические конструкции и понятия, позволяющие соединить или упорядочить полученный ими обширный эмпирический материал. Реже это делают политологи, пытающиеся в самом общем виде классифицировать репрессивные или диктаторские системы господства, как правило, описывая их ретроспективно, задним числом, а не в состоянии их актуального функционирования. Социологи не участвуют в этой работе.

Предметом описания было насильственное подавление многопартийности, парламентаризма, становление однопартийной системы, сращение партии с государственным аппаратом, уничтожение противников партии, а затем расширение масштабов террора посредством парамилитарных объединений и подчинения судебно-правовой системы правящей партии и фюреру, вождю.

Следующая (в логическом плане) фаза исследований была связана с изучением новых организационных структур (корпоративного государства, плановой государственной экономики, объединения всех общественных институтов в единое целое и ликвидации предшествующих форм объединений и ассоциаций), новые практики социализации молодежи и взрослых, механизмы массовой мобилизации и др. Далее за ней последовали целая серия работ, касающаяся организации институтов террора (тайной политической полиции, концлагерей, чисток), с одной стороны, и анализа тотальной эсхатологической или миссионерской идеологии, ее функций, внутренней структуры, механизмов воздействия институтов пропаганды и их эффективности и изменений – с другой.

Очень важную роль для осознания данной проблематики в 1950–1960-е годы сыграла книга «Истоки тоталитаризма» Арендт. Она предложила развернутую концепцию возникновения и функционирования тоталитарных режимов. Арендт связала две линии рассмотрения: характер новых идеологий и практики тотального, обосновывающего себя террора. Опорные тезисы ее заключались в том, что тоталитарные движения (отметим важность этого понятия для нее) возникают в ситуации резкого ослабления или распада традиционных структур организации социума. Процессы индустриализации и урбанизации, размывающие нормы аграрных или сословных сообществ, сопровождающиеся падением авторитета религиозных институтов, обычной морали, значительно усилились после краха империй, кризиса патерналистского монархического государства и упразднения традиционных сословных институтов. Катализатором стали катастрофические социальные последствия Первой мировой войны, экономический кризис, безработица, галопирующая инфляция и др. Появление больших человеческих масс, выбитых из привычной жизненной колеи, в особенности прошедших через войну, привычных к оружию и готовых к насилию как «нормальному» инструментальному способу поведения и решению проблем, утративших какие-либо сдерживающие агрессию представления, было абсолютно новым явлением в Европе. Эта раздраженная и возбужденная социальная плазма требовала от существующих институциональных авторитетов – властей, политиков, лидеров оппозиционных партий – объяснения, удовлетворения и компенсации за переживаемые лишения и страдания, но не находила их. Отсюда – ресентиментное признание полной их несостоятельности, убеждение в лживости и продажности прежней парламентской демократии, банкротство старого государства как такового и высокая привлекательность всякого рода демагогов, предлагавших простые и универсальные объяснения и средства спасения. Восстановление состояния коллективной интеграции могло быть достигнуто лишь посредством новых идеологических форм, способных отвечать запросам дезориентированных и фрустрированных изменениями людей, потерянных и лишенных привычных регуляторов и норм поведения.

Реакцией на эти изменения стали пандемические движения (пангерманизм, панславянизм и т. п.), давшие толчок идеологической универсализации прежних буржуазных «национализмов» и ксенофобий (в первую очередь антисемитизма), выстраивающихся по мысленным образцам всеохватывающих империй. Империя понимается здесь не просто как вид одного из больших европейских государственных образований, а как идеальная форма всеобщей принудительной милитаристско-бюрократической организации коллективной жизни, механизм интеграции населения для борьбы с внешним и внутренним врагом, колониальной экспансии. Травмированное и извращенное сознание сосредоточивалось на идее полного уничтожения своих врагов, антиподов движения, очистке общества от вредных элементов как условия формирования новой общности и достижения всеобщего счастья. Этими врагами (независимо от типа режима) могли быть чуждые расы или социальные классы, а также их пособники. Маниакальная сосредоточенность на врагах стала основным двигателем тотального террора, со временем приобретшего автономный и как бы иррациональный (для внешнего наблюдателя) характер.

Все тоталитарные идеологии включают три основных компонента: архаическое и идеализированное представление об исходной коллективной целостности, утраченной к настоящему времени (почва, народ, этноконфессиональная или социальная общность), образ врага, приобретающего характер метафизического зла, демонической силы, асоциального начала, подлежащего полному уничтожению и искоренению, и опрокинутая в будущее утопия возрожденной или заново выстроенной (архаической) коллективности – принципиально нового, небывалого в истории общества, точнее, желанного социального единства, идеального коллективного бесконфликтного состояния. Последнее должно быть достигнуто с помощью новых политических средств – полного господства Движения, возглавляемого партией и стоящим над всеми вождем, идеологической социализацией народа, обеспечиваемой функционированием партийных средств коммуникации (массовой пропагандой, школьным образованием, воспитанием в системе корпоративных организаций – спортивных, юношеских, женских, досуговых и пр.). «Тотальный террор, по Арендт, не был инструментом политического строя или орудием геноцида <…> Тотальный террор предназначался для избавления личности от психологического груза и для разрушения индивидуальной свободы и ответственности. Это была форма “радикального зла”, которое стремилось искоренить не евреев или кулаков, но сами условия <…> существования человека. <…> Как и отдельные индивиды, ее члены, масса в целом лишена конкретных интересов и определенных целей. <…> Масса не сплочена осознанием общего интереса и ей не хватает специфической классовой характеристики, которая выражается в установленных и достижимых целях. В отличие от других групп масса решительно аполитична, она не вдохновляется общими интересами, не заинтересована в каких-то целях»[247].

Поэтому не собственно содержание идеологии (оно меняется с течением времени, внутренне противоречиво и эклектично), а принудительность ее внедрения, обеспечиваемое и поддерживаемое строго иерархически организованной партийно-государственной бюрократией, придает тоталитарному обществу-государству вид некоей сплоченной и солидарной целостности. Пропаганда давала массам (отдельному существованию фрустрированного и изолированного индивида) возможность самоопределения и уважения, базирующуюся на значимости и важности той функции, которую составляющие массу индивиды выполняли во всем социальном целом, порождая мнимое чувство солидарности или иллюзию органического единства. Отдельные маргиналы, не способные или не желающие слиться с народом, подлежат изоляции в концлагерях тайной политической полиции, не нуждающейся в силу своей экстраправовой функции (и статуса чрезвычайной, секретной, особой службы или ведомства) в какой-либо сложной процедуре судебного разбирательства, или уничтожению.

Вместе с тем разделяемое большей частью социализированного таким образом населения представление об особой миссии своей страны, народа в мире, роли в истории человечества придает социальным низам, массам чувство специфического величия и самоуважения, высокомерия по отношению к другим группам, этносам или странам, компенсируя им тем самым все трудности или дефициты повседневной жизни. Тотальная идеология, выводя смысл происходящего из естественных законов природы (борьбы рас за существование) или железных законов истории (классовой борьбы), объясняет сверхличную или объективную необходимость насилия и уничтожения социальных групп, народов, классов или слоев. Тем самым она не только придает смысл государственному насилию, нормализует его (но не само отдельное преступное действие – несанкционированное убийство отдельного еврея или буржуя подлежит уголовному наказанию), однако только при условии всеобщности, а значит, безличности такого насилия. Тотальный террор делает каждого отдельного индивида соучастником, одновременно снимая с него ответственность за государственные преступления и уничтожая вместе с чувством вины (какого-либо этического или даже остаточного смутного психологического дискомфорта), само сознание происходящего у отдельного индивида, превращая его в бессмысленное и примитивное социальное существо, ограниченное только кругом своих непосредственных забот о существовании и отношениями с начальством. Таким образом, разрушенными оказываются сами основы западной или даже христианской цивилизации, базирующейся на принципах индивидуализма и субъективности сознания.

Тоталитарная идеология в условиях закрытого и репрессивного социума создает, с точки зрения прежних либеральных или даже буржуазно-консервативных наблюдателей, совершенно особый целостный и непротиворечивый искусственный мир реальности происходящего и прошлого. Она позволяет объяснять любые события и явления на своем собственном языке и в параноидальной логике скрытых сил, конспирологии, исходя из посылки, что в основе поведения людей лежат мотивы всеобщей и не имеющей исключений борьбы за господство, ресурсы и выживание[248].

Арендт прежде всего политический философ, а не политолог и не социолог (это обстоятельство имеет принципиальное значение для понимания ее анализа и исследования тоталитаризма). В основе ее размышлений о трагедии современности лежит твердое убеждение в этическом характере политики, ее интенциональной ориентированности на общее благо, составляющей онтологическое основания европейской цивилизации[249]. В этом она продолжает традиционные тематические линии размышлений европейских мыслителей. Поэтому главный вопрос, занимающий ее, состоит в том, что такого случилось в современности, что возникает «радикальное человеческое Зло» (то есть то зло, к носителям которого, преступникам и участникам тотального террора, нельзя применять, по выражению К. Ясперса, критерии и нормы морального осуждения)? Почему в ХХ веке так легко и быстро оказались разрушенными моральные нормы и принципы гуманности Просвещения, на которых выстраивалась, выращивалась европейская культура и общество?

В поисках ответа она отходит от первоначальной тематики «Истоков тоталитаризма», погружаясь в поздних работах уже в чисто философский анализ этих проблем. В конечном счете ее диагноз заключается в том, что процессы массовизации[250] разрушили и лишили обывателя «способности к суждению» (в кантовском смысле). Речь в данном случае идет не только о способности к социальному воображению (а значит, и способности к эмпатии), но и связанной с этим этики, то есть ответственности перед другими людьми. Пораженными оказываются идеи общего дела, блага, ограничения зла и вытекающие отсюда императивы коллективного поведения. Для нас (для дальнейшего анализа путинизма) гораздо большее значение, чем ее размышления над взаимосвязью идеологии и террора, имеет книга «Банальность зла. Процесс Эйхмана в Иерусалиме», которую она закончила в 1963 году и тогда же опубликовала. Книга вызвала грандиозный скандал и полное неприятие еврейской общественности, подвергнувшей Арендт остракизму. Она совершенно иначе (и социологически!) повернула тему тоталитаризма. Главное здесь было в том, что, как полагала Арендт, преступления такого масштаба, как Холокост (или ГУЛАГ, сталинский террор и репрессии), недоступны пониманию и обычным человеческим оценкам. Это не просто очень большое злодейство, совершенное извергами рода человеческого. С точки зрения их исполнителей (так заявляли после войны почти все привлекаемые к суду нацисты), массовые убийства вообще не являются индивидуальными преступлениями, это работа, чисто бюрократическое функционирование человеческой машины, со своими тяжелыми и неприятными сторонами, но это исполнение указаний и приказов вышестоящих инстанций[251]. Нахождение в тотальной бюрократической структуре, легитимированной исключительно идеологическими задачами, упраздняет у исполнителя индивидуальное моральное сознание, снимая с него личную ответственность за свои действия и представление о возможности собственного выбора.

С точки зрения Арендт, правящие элиты в тоталитарных режимах после революционного захвата власти радикально изменили структуру социума, распределяя различные группы (расовые, классовые, партийные, возрастные, половые, ведомственные, региональные, трудовые) иерархическим образом, то есть устанавливая своего рода вертикаль общественного авторитета, значимости и престижа. Дифференцируются и оценки антропологических качеств индивидов, относящихся к разным стратам. При этом более высокая группа, располагаясь над другой или другими, получала больше возможностей распоряжаться ресурсами, наделяла себя более высоким статусом и более широкими властными полномочиями. Для нижестоящих социальных групп это означало не просто ориентацию снизу вверх на высшие статусные группы, но и предопределяло признание их членов в качестве носителей более высоких достоинств, а значит, и соответствующих прав, добродетелей и образцов поведения, что снимало с подчиненных чувство ответственности за происходящее, уничтожая тем самым какие-либо представления о всеобщей значимости моральных норм. «Идеология была нравственным наркотиком, изменявшим чувство этической действительности своих поборников, так что они могли совершать ужасные вещи с минимальными угрызениями совести. Она замораживала или облегчала их нравственные чувства, ограждая их от реальности того, что они делали»[252]. В «Истоках» Арендт утверждала, что идеология создавала мнимую реальность для тех, кто больше не верит в этот мир и в свое собственное существование. В «Эйхмане» идеология была также фикцией, но фикцией политически инструментальной: она давала возможность личности победить ее «врожденное отвращение к совершению ужасных преступлений»[253].

Утрата этического начала в политике не только открывала дорогу для тотального – рационально организованного – насилия, но и условия его принятия, внутреннего оправдания атомизированным и дезориентированным индивидом. Идентификация с идеологическим движением, партией, захватившей всю власть в стране, освобождала его от состояния аномии и фрустрации. Присоединение большинства к ставшей тотальной и безальтернативной государственной версии реальности меняло в обществе характер и модальность социальной идентификации, порождая в маргиналах и отщепенцах чувство дискомфорта, одиночества и тревоги. Установленный порядок так или иначе принимался и становился внутренне легитимным, что предопределяло безальтернативность тоталитарной системы и ее устойчивость (для коммунистической системы на долгие десятилетия). Тем самым Арендт показывала, что возникающая на первый взгляд пассивность населения в тоталитарных обществах (отсутствие какого-либо сопротивления насилию или преступлениям государства) – не политическая или психологическая апатия, не равнодушие или безучастность, а старание следовать своим социальным, профессиональным, должностным, функциональным обязанностям. Это лишь для стороннего наблюдателя, пытающегося как-то рационально объяснить поведение массы населения в условиях тотального террора, всеобщий конформизм или оппортунизм, общественная пассивность обусловлены страхом перед наказанием за несогласие. Более важная причина заключается в том, что такая апатия (аполитичность), функционально равнозначная поддержке преступлений режима, представляет собой рутинное, социально одобряемое поведение, гратификация которого задана «сверху» – соображениями карьеры, групповыми конвенциями коллег по работе, коррупцией, общими требованиями окружающей среды[254].

Военное поражение Гитлера и фашистской Италии, а также фашистских режимов в Венгрии и Румынии, а до того полуфашистских режимов в Прибалтике в результате советской оккупации этих стран перед Второй мировой войной создали ложное представление, что тоталитаризм был экстраординарным явлением в мировой истории, ограниченным лишь этими странами. Напротив, длительное существование, а значит, неизбежные изменения внутренней политики режимов Франко и Салазара заставили многих аналитиков вывести их из класса тоталитарных. Военный крах или военный переворот (в Португалии) представляется большинству историков логическим концом существования подобных режимов. Это снимало с повестки дня вопрос о характере репродукции тоталитаризма. Поэтому никаких идей, чем (логически) заканчиваются тоталитарные системы, у них не возникало. А это ключевой вопрос для всего постсоветского развития, на который у современных социальных исследователей ответа нет. Есть некое априорное убеждение, что все репрессивные и демократические режимы в конечном счете должны преобразоваться в демократии, но подтверждения этому нет (вопреки тезису «конца истории»).

Таким образом, представление о тоталитаризме как режиме «идеократии» закрывает возможности понимания того, где искать выход из тоталитаризма.

Совершенно иным (и во многом более продуктивным) представляется подход, предложенный в середине 1950-х годов К. И. Фридрихом и З. Бжезинским. Их выступления отметили принципиально новую фазу в исследованиях репрессивных режимов тоталитарного плана. В отличие от спекулятивно-философского труда Арендт, они строили свой подход на анализе и осмыслении уже проделанных работ, прежде всего описаниях различных институциональных практик тоталитарных режимов, организации власти (сращения партии и государства), идеологической индоктринации через пропаганду, СМИ, систему общественных организаций (от детских и юношеских, женских спортивных, трудовых фронтов вплоть до ячеек на предприятиях или по месту жительства), функции террора, соотношения экономики и политики и т. п. Можно сказать, что они систематизировали и обобщили более ранние исследования различных сфер и практик тоталитарных систем господства.

По существу, они перешли от задачи предметного описания отдельных, исторически конкретных режимов, что было принято политическими историками в качестве само собой разумеющейся исследовательской программы, приведшей к множеству методологических противоречий и антиномий (несоответствию генерализованной теории эмпирическому материалу), к идее метода исследования: сравнительно-типологического институционального анализа различных тоталитарных режимов. Тем самым они предложили не схему описания конкретных видов репрессивных систем господства, а специализированный язык (аппарат генерализованного сопоставления) для междисциплинарного изучения различных идеологических и репрессивных режимов ХХ века, суммировав их основные характеристики в теоретической схеме «тоталитарного синдрома»[255].

Авторы выделили следующие составляющие «синдрома»:

1) однопартийная система, сращение партии и государственного аппарата, в результате которого меняется сам принцип комплектования управляющих кадров бюрократии (не по принципу компетентности, квалификации, а по критериям идеологической выдержанности и партийной лояльности), этим обеспечивается контроль над социальной структурой и мобильностью в обществе, управление социальными процессами; принципиально важным здесь оказывается трансформация права и судебной системы, отказывающейся от правового универсализма как достояния европейской культуры Просвещения; ликвидация любой общественной или политической деятельности, не согласованной с органами власти;

2) миссионерская, эсхатологическая идеология[256] будущего, излагающая программу построения небывалого в истории общества «нового типа», выступающая как основа для всеобщей идейной доктринации и дрессировки населения, в первую очередь молодежи, которая становится строительным материалом «светлого будущего» и наиболее преданным контингентом режима, поскольку именно для молодежи здесь открываются социальные лифты;

3) харизматический вождь, национальный и одновременно партийный лидер, обладающий всей полнотой власти и определяющий цели и средства политики, единолично задающий ориентиры и приоритеты национально-государственной деятельности, решающий все важнейшие вопросы, обладающий высшим авторитетом во всех ключевых вопросах существования страны, которые на данный момент признаются таковыми;

4) разветвленная тайная политическая полиция, обеспечивающая контроль фюрера, вождя, лидера над партией и населением в целом, устрашающая и дисциплинирующая население, ее воздействие предполагает у нее наличие чрезвычайных полномочий (то есть практики, выходящие за рамки «закона для всех») и самые жестокие средства принуждения или насилия, включая и уничтожение тех, кого режим признает «врагом» или «лишним» членом сообщества;

5) государственно-партийная монополия на все средства массовой информации, превращение печати, радио, телевидения и прочих информационных каналов в орудие идеологической пропаганды, агитации и мобилизации населения, его «воспитания» в духе «преданности партии-государству» и «патриотизма», манипуляция массовым сознанием, наказание за использование альтернативных источников информации и интерпретации, подавление альтернативных конструкций реальности, прошлого и будущего, другими словами – монополия на основные виды межгрупповых и институциональных коммуникаций в массовом индустриальном обществе;

6) массовый террор, широкомасштабные репрессии не только против отдельных групп населения, признанных «врагами народа» (по этническим, классовым, религиозным, культурным, политическим или иным социальным характеристикам), но и против всего населения в целом, служащий для обеспечения покорности и управления подданными в целях, поставленных вождем и партией;

7) плановая государственная экономика, обеспечивающая мобилизацию ресурсов и выбор средств для достижения поставленных режимом целей, подчинение хозяйственно-экономической деятельности политике (геополитике, экспансии, милитаризации, реализации идеологических программ и т. п.);

8) монополия на боевое оружие, использование парамилитарных формирований для захвата власти и уничтожения противников режима.

Таким образом, «тотальность» как определяющая черта тоталитарных режимов должна была бы усматриваться, если следовать мысли авторов, не только или не столько в репрессивных практиках или в терроре, приобретавшем у историков иррациональный характер, объясняемый поэтому персоналистически-психологическими причинами, личностной патологией[257], сколько в соподчинении и взаимосвязи деятельности всех социальных институтов, от партии-государства до детских садов, от армии до культуры, а значит, распространении оправданного государственного принуждения на те области, которые до возникновения тоталитарных режимов не входили в компетенцию государства или входили в ограниченном объеме (по крайней мере, в европейских и более цивилизованных странах, таких как Германия или Италия; для России этот вопрос остается проблематичным): образование, религия, мораль, воспитание детей и внутрисемейные отношения, гражданское общество, партийная организация, профсоюзы, публичная деятельность, искусство, спорт, сфера частного права, экономика и организации предпринимателей, культура, наука, мода и т. п. Поэтому Дж. Джентиле в одной из своих статей утверждал, что фашизм – это не политический строй, а тотальный образ жизни.

Впечатление иррациональности таких систем создается из-за того, что при тоталитарных режимах радикально меняются масштабы использования средств бюрократического управления (инструментально-рациональной, технической организации управления массовым поведением). Провозглашаемые лозунги – быстрая, форсированная модернизация страны (построение Третьего рейха или социализма) для достижения благоденствия народа, его величия, славы и счастья вступают в противоречие с фактическими целями господства, возвращением к домодерному или даже архаическому типу отношений власти и подданных. Советское прикрепление населения к рабочим местам, внеэкономическое принуждение, коллективное заложничество, военная экспансия, колониальная манера администрирования, массовые репрессии, дискриминация и выселение целых социальных групп или классов, концлагеря, убийства как способ решения проблем – все это представляет собой гораздо более примитивные техники власти, чем было до появления тоталитарных структур. Административный произвол, иерархическая система привилегий и прочее – все это было и раньше, до «революции».

Новым оказываются масштабы государственного насилия, а значит, способ его организации – фабричный, промышленный, технологичный. Это означает, что произошло стирание границ, барьеров между разными институциональными сферами. «Рационалистическое» или «научное» обоснования решения социальных (человеческих, моральных) проблем прикладывается для обоснования решений и практик, отвечающих целям и идеологическим интересам диктатуры (или ее отдельных ведомств), свободных от традиционных этических, религиозных или правовых ограничений. Другими словами, для снятия комплексов, порожденных травмами догоняющей модернизации, используются средства, которые сами по себе усиливают эти травмы. Понимание иллюзорности и несбыточности достижения тех благ, которые развитые, «модерные» страны получили в ходе длительного процесса развития их институциональной системы, непрерывного ее усложнения, вызывает сильнейшее ресентиментное неприятие тех ценностей, которые инициировали саму модернизацию. Получается замкнутый круг – жесткость системы господства становится фактором возникающих проблем, связанных с ее неадекватностью человеческим отношениям, становящихся все более многообразными.

Но именно поэтому тоталитарные режимы, если брать длительные периоды времени наблюдения, таят внутри себя неизбежные противоречия и нестабильность, угрозу катастрофы (военного поражения или внутреннего переворота) и собственный крах. Их узким местом оказывается персональный характер власти (на всех уровнях, но прежде всего на высшем), не сочетающийся с задачами форсированного (догоняющего) развития. Модернизация требует других размерностей времени, других форм социальной организации, наличия институциональных механизмов воспроизводства социальных отношений, а здесь этого нет. Харизматическому лидеру не может быть эквивалентов и замены, как определял этот тип господства Вебер, отсюда проблема рутинизации (институционализации) харизмы, превращения ее в традицию или бюрократическую структуру), а значит, изменение характера интересов ближайшего окружения диктатора и нижестоящих уровней бюрократии. Периодически возникающие критические точки в эволюции тоталитаризма объясняются невозможностью выработки механизмов упорядоченной (правовой) смены, передачи власти[258].

По отношению же к СССР общая концепция тоталитаризма как террористического режима (тематика Большого террора, организация партии-государства, деятельность НКВД – КГБ) дополняется или конкретизируется тезисом о функциональной специфике этого режима – об идеологии форсированной милитаристской модернизации или закрытого репрессивного «военно-промышленного общества», о людях, живущих сознанием конфронтации с остальным миром и постоянной угрозы нападения извне. Но из-за этого анализ своеобразия институциональной его структуры постепенно замещался проблематикой холодной войны и противостояния двух мировых систем. Такой сдвиг интерпретаций советского коммунизма может объяснять быструю утрату интереса историков к теории тоталитаризма сразу после распада СССР.

Обычная трактовка краха СССР сводится к истощению внутренних ресурсов режима из-за гонки вооружения, разорившей страну и подорвавшей массовую поддержку власти, или к несостоятельности плановой социалистической экономики, ее неспособности к технологическим инновациям и развитию. Но это «частное» объяснение распада коммунистической империи, а не теоретическое решение проблемы выхода из тоталитаризма. Вместе с тем сам вопрос о будущем тоталитарных режимов становится при этом как бы излишним и снимается с научной повестки дня. Задачи историка в проблемном поле изучения тоталитаризма кажутся на этом исчерпанными, и эстафета передается прикладной политологии, от которой ожидаются рецепты и разработки политических решений для интеграции посттоталитарных обществ в пространство современных демократий.

Казалось бы, потенциал теории тоталитаризма исчерпан. Итог подведен Линцем: «Итак, я буду считать систему тоталитарной, если она удовлетворяет следующим условиям:

1. Наличествует единый, однако не монолитный центр власти, и любой плюрализм институций или групп, если он существует, получает свою легитимность именно из этого центра, им опосредуется и возникает в большинстве случаев в силу политической воли центра, а не является результатом развития общества в дототалитарный период.

2. Имеется единственная, автономная и более или менее проработанная в интеллектуальном плане идеология, с которой идентифицирует себя правящая верхушка или вождь, а также обслуживающая высшее руководство партия. Политика, которую проводит правительство, опирается на идеологию, любые проводимые меры оправдываются ссылкой на нее. Идеология имеет определенные границы, и преступить их значит вступить в сферу инакомыслия, которое не остается безнаказанным. Идеология не сводится к какой-то конкретной программе или определению общего политического курса, но претендует на окончательное осмысление общества, понимание его исторической цели и объяснение всех общественных явлений.

3. Звучат постоянные призывы к активной мобилизации и широкому участию граждан в реализации политических и коллективных общественных задач; это участие реализуется через единственную существующую партию и множество подчиненных ей групп, оно поощряется и награждается. Нежелательными считаются пассивное подчинение и апатия, отход на позиции маленького человека, “хата которого с краю”, характерные для авторитарных режимов»[259].

Концептуальная работа в рамках этой парадигмы фактически остановилась уже при первых признаках ослабления СССР (после смерти Сталина и прекращения практики массового террора и ликвидации ГУЛАГа, попыток десталинизации при Хрущеве и экономических реформ Косыгина, появления правозащитного движения), после «Пражской весны», подавления рабочих волнений в соцстранах и т. п. Понятие тоталитаризма превратилось в идеологическое клише[260]. Европейские и американские исследователи тоталитаризма фактически подвели черту под этим направлением, занявшись углубленным историческим анализом германского нацизма и итальянского фашизма и сталинизма[261].

Но, на мой взгляд, подобное сужение и предметных, и исторических рамок изучения существенно обедняет эвристический объяснительный потенциал концепции тоталитаризма как междисциплинарной методологии сравнительного анализа репрессивных систем, основанных на сращении господствующей партии и государственного аппарата или моделей «общества-государства». Из поля внимания при этом выпадают не только все «неевропейские» коммунистические или национал-социалистические режимы (Китай, Вьетнам, Северная Корея, Куба и др.), но и множество переходных или смешанных форм, включая и некоторые ближневосточные или африканские системы репрессивного правления с сильной партийно-государственной национал-социалистической идеологией (Ирак, Иран и др.). Сосредоточение лишь на изучении различных аспектов становления и функционирования нацизма, фашизма и сталинизма оборачивается тем, что с повестки дня снимается вопрос о будущем тоталитарных режимов, уходит на задний план теоретическая проблема эволюции и последствий для общества таких режимов. А это значит, что сами режимы мыслятся как «однородные целостности», своего рода идеологические монолиты, что справедливо подвергалось сомнению и критике историками-ревизионистами. Однако из этого делался неправильный вывод: вместо того, чтобы разбирать характер неоднородности и противоречий между разными подсистемами, делалось заключение о неверности самой концепции тоталитарных социумов. Тем самым закрывалась возможность видеть различия в траекториях развития разных институтов внутри этих режимов, что, по моему мнению, представляется даже более важным обстоятельством, чем необходимость расширения типологического диапазона исследуемых тоталитарных форм.

Участники теоретических дискуссии о тоталитаризме, происходивших в 1960–1970-е годы, не смогли дать ответа на самый важный концептуальный вопрос, имеющий также огромное практическое значение: есть ли выход из тоталитарных режимов, и какова могла бы быть логика подобной трансформации, если не считать воздействия внешних факторов, определяющих их крушение? И каковы, следовательно, институциональные, культурные, моральные и психологические последствия для обществ, выходящих из тоталитаризма? Как я полагаю, именно теоретическая слабость понятия «авторитарные режимы» и вытекающая отсюда логическая неопределенность ответов на поставленный вопрос о будущем советского тоталитаризма могут служить объяснением паралича социальных наук, занимающихся постсоветскими процессами.

Явные свидетельства неудачи демократизации государств, образовавшихся на руинах советской системы, подталкивают к мысли, что отказываться от концепции тоталитаризма преждевременно. Напротив, новые явления в этих регионах совершенно недвусмысленно требуют своего объяснения, которое должно начинаться не с чистого листа, а продолжать уже имеющиеся теоретические разработки, вытекать из них. Необходимо существенное дополнение и развитие теории тоталитаризма за счет включения в нее объяснения последующих процессов разложения и дегенерации тотальных репрессивных систем, и, следуя из их логике, определения перспектив трансформации этих режимов.

Тоталитаризм как парадигма. Три фаза эволюции научной парадигмы

Как всякая научная парадигма, тоталитаризм обладает собственной логикой развития и эволюции. Складывание любой парадигмы в науке начинается с накопления «аномальных» фактов – отдельных наблюдений и констатаций «отклонений» от ожидаемых явлений различного рода (вероятных, «закономерных», «типичных» в соответствии с принятыми в сообществе теориями, концепциями, учениями, являющимися основой ценностного консенсуса сообществ)[262]. Когда масса подобных девиаций оказывается значительной, наступает понимание, что эти явления – не случайность, не ошибки описания или измерения, а устойчивые феномены, научное сообщество раскалывается, возникает группа маргиналов и возмутителей спокойствия, которые настойчиво пытаются собрать, систематизировать и обобщить не укладывающиеся в прежние концепции явления. Эту начальную стадию новой парадигмы можно назвать формированием индукционистского метода, когда доминирующей мотивацией (и научной идеологией) становится принцип: «мы собираем и описываем факты; теории рождаются из обобщения; мы не привносим в материал свои теоретические установки и посылки, они возникают из генерализации эмпирического материала».

Вторая фаза логико-методологического развития парадигмы отмечена серьезными дискуссиями о результативности и границах значимости появившихся обобщений: накопленный материал начинает сопротивляться и противоречить исходным допущениям и первичным генерализациям, которые сталкиваются между собой. Методологическая критика и самоанализ ученых вскрывают ценностную направленность отбора эмпирических обстоятельств в процессах сбора и описания материала[263]. В ходе подобных внутридисциплинарных дискуссий становятся ясными несколько важнейших моментов научной работы, в первую очередь зависимость конституирования факта от латентных концептуальных и ценностных посылок ученого. Методологическая критика должна выявить и показать обусловленность явления, признака, характеристики, которым придается статус «эмпирического материала» (то есть полученного в соответствии со строгими критериями достоверности, проверяемости – устойчивости результата при многократных пробах и замерах при использовании данного метода), предшествующему априорным теоретическим посылкам, являющимся мотивационными критериями отбора и проверки материала. Только в рамках подобного соответствия устанавливается возможность и степень интерпретируемости данных» Разговор с небожителем», соответствия их принятым принципам объяснения. Выявление этой скрытой связи факта и определенной теории, оправдывающей значимость того или иного эмпирического обстоятельства, получает название логико-методологической процедуры верификации эмпирических результатов.

Эта фаза научной работы (экспликация неявной методической «тавтологии») достаточно короткая и неустойчивая, поскольку скоро дискуссия о значимости интерпретации подталкивает исследователей к необходимости сопоставления уже не отдельных эмпирических данных (фактов) с объясняющей их концепцией, а сопоставления имеющихся в распоряжении альтернативных теорий и концепций одних и тех же множеств или агрегатов собранных данных. Встает задача оценки объяснительной результативности отдельной теории, ее адекватности, определения границ исходных расходящихся, конкурирующих между собой концептуальных систем.

Следствием этой теоретико-методологической дискуссии внутри научного сообщества оказывается признание равнозначимой объяснительной силы разных концепций, то есть понимание зависимости факта от метода его описания (конструирования), эффект «дополнительности», требование одновременного учитывания исходной познавательной установки исследователя для оценки значимости эмпирического результата, ограниченности нашего объяснения. Иными словами, если претендующее на статус эмпирического интерпретационное высказывание или суждение не может быть опровергнуто или иначе интерпретируемо в другой системе категорий, оно расценивается как «метафизика» (или «идеология»), а значит, как не подлежащий «фальсификации» (так была названа эта методологическая процедура), внетеоретический компонент научного объяснения[264]. Эти элементы никоим образом нельзя считать ненаучными резидуумами, которые должны быть исключены и отвергнуты. Напротив, без них никакая продолжительная (институциональная) работа в науке невозможна и непродуктивна, поскольку эти компоненты являются проявлениями в научной сфере влияния внешних социальных сил – интересов общества в научном знании, проекцией культурных представлений, партийных или групповых интересов, самих смыслов человеческой деятельности и существования. Без них собственно научная работа превращается в игру в бисер, похожую на шахматы, музыку, математику или чистую гимнастику ума.

Как только появляются первые признаки такого состояния научной дискуссии, можно говорить о наступлении третьей фазы эволюции соответствующей научной парадигмы: фазы «конвенционализма». На этой стадии ставшая чрезвычайно рафинированной, изощренной и рефлексивной внутридисциплинарная методологическая критика научилась отделять «метафизические» компоненты концепции от объясняющего тот или иной объем эмпирического материала содержания теории. Методологически это выражается в способности «взять в скобки» (как это принято у феноменологов, применить операцию «эпохе́»), отделить содержание описываемого явления от того, что определяет его существование, признание его фактичности (техники удостоверения его действительности). Это предполагает способность отделять и нейтрализовать элементы экзистенциальной предикации, которые задают статус «истинности» конкретному утверждению, от объясняемого теорией фактического содержания. Благодаря этому становится возможными согласовать между собой уже не отдельные эмпирические суждения, а теории как гетерогенные (то есть имеющие разные источники происхождения, разный генезис, разные ценностные мотивации знания) системы объяснения и интерпретации различных групп фактов, не могущих быть между собой соединенными и гармонизируемыми.

На этой стадии мы имеем дело уже не с конкретными теориями, концепциями или их категориями (школами, сторонниками того или иного подхода), а с выработкой метода согласования различных теорий или научных школ. Суть его сводится к тому, что ни одна из предлагаемых или выдвигаемых систем объяснения не может дать полностью исчерпывающего, закрытого объяснения сколько-нибудь значительной массе эмпирического материала (в социальных науках – примирить исторические (идеографические, каузальные) методы и подходы с генерализующими методами (номографическими, законосообразными, статистическими способами работы и функционалистскими объяснениями, дисциплинами). Всякая подобная попытка дать целостную, монистическую и внутренне непротиворечивую картину описываемой реальности заканчивается диалектическими мнимостями, идеологическими построениями или чем-то вроде историософских спекуляций на научные темы. Здесь проступают пределы данной научной парадигмы, охватывающей ставшее необозримым множество рабочих гипотез, интерпретаций, теорий и концепций в какой-то одной предметной сфере исследований. На этой стадии можно говорить уже только о том, в какой степени (и в каком отношении, в перспективе какой проблематики) является адекватной та или иная теория или их группы для осмысления и интерпретации соответствующего набора фактических наблюдений, описаний и генерализаций. Другими словами, этот момент сигнализирует, что наступает фаза сравнительно-типологического анализа различных систем описаний, требующего в качестве обязательного условия указания на субъективный характер исследовательского отбора (принцип дополнительности, учет в измерении наблюдателя, идеологических и антропологических установок, мотивировок генезиса теории и т. п.).

Содержательным признаком наступления третьей фазы в эволюции парадигмы тоталитаризма можно было бы считать появление узкодисциплинарных (а не историософских, не спекулятивных) постановок вопросов о причинах (генезисе) появления или формирования конкретных тоталитарных систем. В этой ситуации уже недостаточно говорить о конкретных предпосылках успеха Гитлера и нацистской партии (веймарского синдрома, экономического коллапса Германии, политики Антанты, дискредитации республиканской демократии и т. п.), в нашем, российском случае исторического описания условий «октябрьской катастрофы 1917 года». Здесь требуется переход к более общим теориям модернизационной неудачи России, сочетающим культурологические исследования внутренних противоречий между аграрным коммунизмом основной массы населения с ее традиционно-магическим православием и тончайшим слоем носителей европейской политической культуры, не справившихся в условиях затяжной войны и краха монархии с решением задач трансформации политической системы[265].

Сворачивание на патологический путь тотальной большевистской индустриализации и полной ломки социальной и институциональной структуры стало условием и началом радикального упрощения социальной структуры, блокирования социальной дифференциации, подавлением функциональных связей и коммуникаций между разными группами и подсистемами, восстановлением жесткой вертикали господства. Собственно, это и есть процесс контрмодернизации, стерилизующий ресурсы внутреннего, имманентного развития общества и делающего его зависимым почти исключительно от внешних условий – импорта идей, технологий, оборудования, давления гонки вооружений.

Другим вариантом признаков третьей фазы парадигмы можно считать постановку вопросов о будущем тоталитарных систем, за которыми стоят вопросы о логике разложения (объяснения) режима (причинах, факторах, условиях, социальных силах, лидерах, об организациях, интересах и т. п.) или, что не менее важно, их последствиях, поиск объясняющих ответов на вопросы воспроизводства тоталитарных систем господства, источников консерватизма или реставрации, реверсного движения после кризиса. Именно эту сторону парадигмы тоталитаризма отмечал В. Заславский[266]. Как он пишет, «наиболее обещающим направлением исследований сегодня является не просто выделение и изучение наиболее значительных черт, характеристик и институтов тоталитарных режимов, а системное описание и интерпретация их как совокупности характеристик взаимосвязанных и взаимозависимых институтов, анализируемых с точки зрения необходимости и достаточности для репродукции тоталитарной системы»[267]. Достоинства этого подхода обусловлены его системным характером, заставляющим аналитиков принимать в расчет взаимодействие различных институтов (права, СМИ, политических партий, гражданского общества, культуры) и сравнивать особенности их функционирования в разных странах.

В этом плане аналитическая работа в рамках парадигмы тоталитаризма применительно к классическим ее примерам, Германии или Италии, прекратилась, поскольку вопрос о репродукции этих режимов теоретически был снят – они были разрушены в результате победы СССР и союзников. (Правда, тут же встал практический вопрос о денацификации и дефашизации этих стран, который в определенном плане заменил необходимость концептуального продумывания судьбы тоталитарных систем.) По отношению к СССР эти вопросы оказались табуированными и по существу не поднимаются до сих пор. Другими словами, общество и элиты оказались совершенно не готовыми к осмыслению проблем предстоящих реформ, трудностей переходного периода и характера мер защиты новых и слабых институтов демократии и права[268].

Если мы понимаем, как происходило формирование институциональной системы тоталитарного господства (захват власти, террор – первоначально против отдельных групп, партий, затем – классов и этнических групп и, наконец, против всего населения, ликвидация свободной прессы, замена ее пропагандой, расползание идеологического регулирования и доктринации на другие функциональные институты – управления, социализации, социального контроля, обмена и взаимодействия с внешней средой), то мы получаем возможность видеть те линии напряжения, по которым происходит развал этой системы. И действительно, крах советского тоталитаризма произошел в тот момент, когда террористические и силовые структуры – политическая полиция, армия, партийная организация, СМИ – оказались недееспособными с точки зрения господствующей элиты, отказавшимися выполнять свои функции. Ни одна из этих структур в решающий момент не выступила на защиту коммунистической власти. Но именно с их регенерации (с чеченской войны, введения цензуры, отмены местного самоуправления, централизации власти, упразднения разделения ветвей власти через «управляемую демократию» и фальсификацию выборной системы, уничтожения системы партийного представительства, подавления гражданского общества, плутократического огосударствления экономики и т. п.) и началось реверсное движение – восстановление путинского модифицированного вторичного тоталитаризма.

Самой же важной задачей в социальных науках сегодня оказалась следующая: исходя из логики разложения тоталитарных режимов определить векторы последующих институциональных изменений. Решение этой задачи позволяет ответить на волнующие всех вопросы: почему в одних случаях подобный переход происходит трудно, болезненно, но относительно успешно, тогда как в других начавшиеся процессы трансформации тоталитарных институтов обрываются, и общества оказываются в череде затяжных кризисов, провоцирующих появление новых репрессивных режимов, природа и технологии господства которых плохо описаны, поняты и изучены.

Обсуждение причин краха социалистической системы, как правило, ограничивается историческим анализом политики Горбачева и его партнеров на Западе и Востоке, деятельности участников различных социальных движений и организаций сопротивления коммунистам; за этим следуют проекты и описания различных сценариев восточноевропейского транзита и обсуждение вопросов интеграции стран Центральной и Восточной Европы с ЕС. Доминирование транзитологических подходов и соответствующих им моделей демократизации, как и механический перенос правовых и рыночных институтов часто, по существу, лишь мешают пониманию тех процессов, которые происходят в настоящее время на пространстве бывшего СССР, поскольку исследование в таких случаях сводится лишь к фиксации отклонений от нормативной схемы. (Вероятно, уже через какое-то время станет ясным, что и для понимания будущих событий в Китае или Вьетнаме такие транзитологические подходы будут малопродуктивными или одномерными.)

События на постсоветском пространстве (или, шире, пространстве Восточного блока, соцлагеря) дают примеры обоих вариантов как успешной вестернизации и строительства демократии, так и смещения тоталитарных систем в сторону авторитаризма или квазитоталитарных традиционалистских типов господства. В первом случае (балтийские страны, Польша, Чехия) трудности переходного периода терпят именно потому, что люди солидарны, объединены сознанием «общего блага» и оправданности своего терпения, видят перспективу. Условием этой солидарности и гражданского сознания является наличие остатков прежних структур гражданского общества, неформальных объединений и память о собственной государственности до установления коммунистической системы. Во втором случае (отсутствии памяти о собственной государственности, а значит, предшествующих общественных объединениях, гражданском обществе) терпение носит характер безальтернативного, неоправданного и безнадежного выживания в условиях внешнего бессмысленного принуждения, которое поэтому асоциально и избавиться от которого можно, только если постараться обойти общий порядок, попытаться решать свои проблемы частным образом.

Чаще всего возвратные формы репрессивных и недемократических режимов возникают после некоторого периода начальной либерализации и демократической трансформации (так было в Белоруссии, Казахстане, Азербайджане, Армении). Так обстоят дела и в России. Схожим образом развивались события и в Украине после победы антилиберальных сил на президентских выборах в 2010 года. Другой вариант представляет траектория эволюции постсоветских государств Средней Азии, в первую очередь Туркмении и Узбекистана. То, что российские сценарии консервативного номенклатурного реванша повторяются на постсоветском пространстве, говорит о том, что это не случайности, а проявление определенных закономерностей эволюции распада и регенерации тоталитарного социума, указывающие на аморфность общества, слабость его организации или ограниченность его дееспособности при более высоком организационном потенциале институтов насилия, быстро восстанавливающихся после первого поражения и краха других структур принуждения[269].

Следовательно, нужны интеллектуальные ходы, позволяющие прослеживать не только взаимосвязь тоталитарных институтов, но и последствия такой системы организации.

Теоретическая значимость такого семантического комплекса, как «тоталитарный синдром», сохраняет при этом свою силу, позволяя, например, фиксировать последовательную связь между сворачиванием массового террора и явлениями социальной склеротизации, приостановкой циркуляции элит и прекращением вертикальной мобильности, постепенным замещением миссионерской и экспансионистской идеологии идеологией консерватизма (в качестве которой могут выступать антонимы экспансионизма – мирного сосуществования двух систем, международной разрядки, «хельсинкского процесса», русского национализма[270]). Эта симптоматика латентной децентрализации имперской системы господства сопровождалась ростом претензий региональных и этнических элит, определившим последующий распад советской империи и другие явления[271]. Вне контекста концепции тоталитаризма данные явления выступают как разрозненные и не связанные друг с другом события и тенденции. И это касается прежде всего определения «движущих сил демократизации», то есть тех групп, которые были заинтересованы и добивались радикальных изменений, обращаясь за поддержкой к более широким слоям населения и добиваясь институционализации и закрепления этих изменений.

В нашем случае инициатором перестроечных реформ и социальной средой их заинтересованной поддержки и проведения была советская интеллигенция – бюрократия среднего звена (техническая, гуманитарная, обслуживающая номенклатуру и управленческий аппарат). Ее интересами, возможностями, компетентностью, способностью воображения и практического действия и определялись ход и границы допустимой институциональной трансформации. Эта среда в ходе реформ резко поляризовалась – часть явно выиграла, получив возможности свободной работы, выезда, снятия идеологической цензуры, взаимодействия с зарубежными партнерами, приобретения собственности или занятия предпринимательством, другая (низовая) явно проиграла, утратив прежний статус, доходы и уважение в обществе. Но основная масса населения была в лучшем случае безучастна по отношению к идущим изменениям, в худшем (а таких было большинство) настроена негативно. На вопрос: «Вы согласны с тем, что было бы лучше, если бы все в стране оставалось так, как было до начала перестройки (до 1985 года)?» – в среднем на протяжении 25 лет (1991–2015) 45 % опрошенных россиян говорили «да, согласны», 39 % – «не согласны», 16 % затруднялись с ответом. Во время острых кризисов (1995–1999, 2003) доля согласных поднималась до 51–58 %, в благополучные годы снижаясь до 31–36 %.

Подведем предварительные итоги анализу парадигмы тоталитаризма

О наступлении третьей фазы эволюции научной парадигмы позволяют говорить начинающиеся изменения, непредусмотренные исходными теоретическими посылками. В рассмотрение начинают включаться явления, которые расходятся с основным корпусом объясняющих концепций и теорий[272]. Они еще не получили статус эмпирических, то есть установленных фактов, поскольку не соответствуют научным предположениям и прогнозам, вытекающим из предшествующих парадигматических построений, но уже само их накопление становится симптомом теоретического неблагополучия и вызовом для исследователей. Применительно к нашей теме: сюда должны относиться все те эмпирические наблюдения, которые выбиваются из логики теорий краха тоталитарной системы – ожиданий «третьей волны демократизации»[273], предписываемых научным сообществом. К ним я бы отнес все отклонения, не соответствующие концепции краха тоталитарных режимов в ходе демократического транзита. В первую очередь ей противоречит признание превращения слабой демократии, введенной указами сверху после неудачного путча ГКЧП, в авторитарную систему правления (при Ельцине), а затем в восстанавливаемую при Путине тоталитарную систему[274].

Иначе говоря, третья фаза парадигмы тоталитаризма собирает все концепции и теоретические разработки, касающиеся любых вопросов воспроизводства репрессивных режимов, соответствующих схеме тоталитарного синдрома. Восстановление после сравнительно короткого периода перестройки и коллапса советской системы не означает воссоздание сталинского или брежневского тотального общества-государства. Речь о другом: об устойчивом воспроизводстве определенного набора взаимосвязанных социальных институтов, блокирующих и подавляющих постоянно возникающие императивы структурной и функциональной дифференциации общества. Эти институты, выступающие от имени государства, объявившего себя полным сувереном в стране, то есть узурпирующим правом решать, что есть закон и по отношению к кому он может и должен применяться, а кто свободен от него, отказываются признавать – в моральном и правовом плане – автономность отдельных сегментов общества, групп и образований (и то, что называется гражданским обществом, и то, что образует совокупность других форм самоорганизации людей – научных, религиозных, художественных, сетевых). Тем самым разрываются сложные взаимосвязи и коммуникации между социальными группами и образованиями. Социальная жизнь в результате резко примитивизируется и лишается внутренне мотивируемой динамики развития, обусловленной вектором множества частных интересов. Ее заменяет политика властей, претендующих на рациональное централизованное управление социальными процессами и на оптимальное решение возникающих проблем населения и страны в целом, а также геополитические фантазии «возрождения великой державы». Подчеркну, что проблема не сводится к доминированию лишь репрессивных институтов (политической и уголовной полиции, армии, суда, прокуратуры и пр.), напротив, постановка вопроса о репродукции тоталитарной системы охватывает гораздо более широкий круг институтов и предметов регулирования и контроля, которые, на первый взгляд, никак не связаны с практиками насилия и принуждения, а именно: массовую школу, СМИ, культуру, спорт, гражданские инициативы, церковь, семью, интернет, досуг и др. Однако все они становятся объектом ведомственной регламентации и (номинального) контроля со стороны министерств образования, культуры, социальной политики, многочисленных комитетов и служб надзорного характера, не говоря уже о разработке депутатами парламента и региональных заксобраний репрессивного и регламентирующего рамки допустимого законодательства.

Функционирование этих институтов идеологически определяется и направляется кремлевской администрацией, что придает этой политике видимость единства, последовательности и цельности (на деле превращается в хаос противоречащих друг другу отдельных актов и распоряжений, открывающий простор для коррупции и творческого произвола у нижестоящих исполнителей). Таким образом, фактором, сдерживающим изменения, оказываются институты власти как институты насилия. Они не просто наиболее устойчивая часть тоталитарной системы, они сами по себе задают образцы воспроизводства для других подсистем. Они первыми возникли в ходе становления тоталитарных режимов и, судя по всему, будут последними компонентами, придающими системе целостность и воспроизводимость. Другие институциональные сегменты могут меняться и варьироваться в довольно широком диапазоне форм и отклонений, но слабость или недееспособность этих структур – институтов насилия – обрушивает всю систему господства, как это получилось в 1991 году, что, впрочем, не гарантирует и не означает переход к демократии. Возможность такого сценария остается открытой, если к такому варианту готово население.

«Тотальность» как специфическая характеристика путинского режима представлена в первую очередь интенциями властей предержащих, по своему происхождению, образу мышления и корпоративной этике являющимися выходцами из КГБ. Поэтому их политические планы, намерения, интересы, образ реальности отражают ментальность конфронтации с Западом, времен холодной войны, нормативные установки «комитета» на борьбу с внутренними врагами, диссидентами, по отношению к которым допустимы любые средства и действия, включая демагогию, подлог, убийства, если они служат интересам «государственной безопасности». Дело, конечно, не в «безопасности», а в защите от критики и делегитимации тех, кто апроприировал, узурпировал власть. В этом плане паттерны советской системы принимаются не потому, что они лучше, эффективнее или идеологически оправдываемы, а потому, что Путин и его окружение ничего другого помыслить себе не могли. Подражательное использование прежних, обычных для советской системы практик обусловлено тем, что пришедшие к власти силы не способны выдвинуть что-то свое и оригинальное, поэтому они вынуждены – в силу образования, образа мысли, компетенции, наконец, небольшого ума – обращаться к тому, что было в прошлом, к тому, что они знают благодаря общей средовой социализации того времени, обучению в советских школах и вузах или службе в соответствующих органах[275]. Другими словами, они обречены на воспроизводство или повторение прежних стандартов действия и мышления. Именно таким образом происходит реставрация и репродукция тоталитарной системы.

Крах централизованной распределительной экономики (Госплана) и единственной партии еще не означает краха тоталитарной системы. Изменились масштабы управления экономикой, контроль стал более опосредованным, соответствующим интересам правящего режима (обогащение правящей элиты, в первую очередь путем перераспределения госдоходов, в том числе и через нелегальные каналы). Эти наследники Ельцина получили свою власть не демократическим путем – через свободные выборы, открытую конкуренцию партий и политических программ, а через кооптацию в структуры господства, что позволило им затем последовательно трансформировать изнутри аппарат государственного управления. Никакого собственно политического процесса, идеологической конфронтации конкурентов, борьбы партий с разными программами за власть в самом конце 1990-х – начале 2000-х годов уже не было. Пределы допустимого для разных политиков и общественных активистов были уже довольно жестко ограниченными. И коммунисты, и либералы, и сама новая власть при больном Ельцине в 1998–1999 годах были вынуждены исходить из общих определений реальности: очень тяжелый кризис, скудный бюджет, обусловленный ценами на нефть, а не доходами предпринимателей, демобилизация населения, армии, чиновников и пр.[276] Рассмотрим эти изменения по порядку, исходя из составляющих «тоталитарного синдрома».

1. Централизация системы господства – децентрализация структуры насилия. Установление контроля путинского окружения над государством требовало других средств (но не прямого принуждения): использование административного ресурса, политтехнологических манипуляций, шантажа противников, контроля над информацией и т. п. А это значит, что «общество», как бы ни понимать это слово, уже не принимало участие в ликвидации политической системы 1990-х, поскольку утратило способность выражать какие-либо собственные предпочтения и интересы, если не считать желания предсказуемости политического курса и «восстановления» порядка, которые ассоциировались с выходом из экономического кризиса, психологически более тяжелого, чем кризис конца 1980-х и первой половины 1990-х годов. Состояние населения к этому времени характеризуется не просто апатией, унынием и усталостью, но и полной дезориентированностью, безнадежностью, разочарованием в результатах перестройки и реформ. Преобладают негативные оценки изменений, переходящие в боязнь нового и сопротивление любым нововведениям[277]. Обычно такая психологическая атмосфера способствует росту ожиданий «спасителя», предшествующих «приходу» и «признанию» авторитарного правителя. Но Путин – не политический лидер, возглавлявший какое-то мощное социально-политическое или общественное движение, не харизматик, а исполнительный и совершенно бесцветный в политическом плане на тот момент мелкий аппаратный функционер, лишенный какой-либо идеологической окраски. Ореол политической харизмы ему был создан уже задним числом, после получения им полноты власти. У него не было собственной убедительной программы, он не обладал красноречием популистского демагога. Но он сумел опереться на накопленный массовый ресентимент и недовольство положением дел, объективировать предметы массовой ненависти и тем самым канализировать агрессию, направив ее на внешние по отношению к складывающейся системе власти объекты – «терроризм», «олигархи», фантом «лихие девяностые», «Запад», «НАТО», «цветные революции» и т. п. Устойчивой его популярность стала только после того, как был установлен полный контроль администрации над СМИ, исключающий появление любой нежелательной для режима информации. Процесс расширяющегося принуждения противников президента и населения к покорности начался с введения цензуры (после гибели «Курска» и запрета на освещение независимыми тележурналистами военных действий в Чечне), с разгрома НТВ и захвата ОРТ; рейдерского захвата ЮКОСа. После Беслана была произведена реформа регионального управления, ликвидировавшая, по сути, федеральные основы государственной системы России и т. п.

Принципиальным отличием нынешней фазы регенерации тоталитаризма от его ранних фаз оказывается отсутствие в России революционистских тоталитарных движений, объединенных и воодушевленных стремлением радикально изменить мир, построить принципиально новое общество-государство, свободное от пороков предыдущих систем правления[278]. Ничего подобного мы не видели в начале 2000-х годов и не наблюдаем сегодня. Реверсный или вторичный тоталитаризм, насаждаемый сверху, решает эту проблему другими путем – демонстрацией своей массовой опоры или имитацией такого Движения. По инициативе Администрации президента на местах в ходе разных экспериментов и бюрократических мероприятий создаются различные прокремлевские организации, «спонтанные выступления народа» в виде митингов и демонстраций «За Путина», «За Единую Русь» и т. п. Множество псевдообщественных организаций разыгрывают спектакли спонтанного проявления воли народа или – если надо – «общества» в целом, «общественного мнения» и его отдельных сегментов: «Наши», «Местные», «Молодая гвардия», казачество, «Офицеры России», SERB, «Боевое братство», НОД, ОНФ, «уралмашевские». Учреждаются различные фонды, обеспечиваемые президентскими, губернаторскими, корпоративными грантами или спонсорством связанных с властью компаний, предпринимателей, организации ветеранов спецслужб, афганцев, православных хоругвеносцев. В ряде случае происходит их последующее инкорпорирование в структуры неявного контроля. В целом все они, включая охранные агентства, образуют резервные парамилитарные организации, из которых возникают вполне дееспособные частные военные компании (в принципе запрещенные законом), такие как «Вагнер» и др. С помощью таких группировок (Кущевка) или организаций, получивших иммунитет от уголовного преследования при нарушении законов, осуществляются рейдерские захваты или передел собственности, террор, устрашение, фальсификации выборов, подавление протестов отдельных групп населения. Наконец, для аналогичных целей используются и частные, лишь с большим трудом и очень искусственно легализованные вооруженные формирования чеченцев – частная армия Кадырова, используемые для войны в Донбассе и убийств оппозиционеров и критиков Кремля.

Для управления и контроля за ними применяется опыт взаимодействия тайной политической полиции с криминальными сетями, характерный для ранних стадий трансформации государственных институтов: неформальные связи, сделки, сети их подчинения, заимствование у мафии ее средств и тактики – убийства, нападения, шантаж, махинации и вывод капиталов, образование фирм-прокладок и тому подобного, равно как и манипулирование этими образованиями, например объединениями футбольных фанатов, молодежными группировками и т. п. При необходимости или выходе их из-под контроля, они подлежат ликвидации и уничтожению, как это было с организациями русских националистов после Майдана или с «Молодой гвардией», «Нашими», «Селигером» и пр.

2. Роль силовых структур – политической полиции, армии, правоохранительных органов. Предпосылки для регенерации тоталитарной системы начали складываться гораздо раньше прихода к власти Путина, а именно: с использования Ельциным армии и спецслужб для подавления оппонентов – защитников Верховного Совета РСФСР, то есть бывших своих сторонников в борьбе с союзным руководством, с Горбачевым. Это обращение к насилию как способу решения политических противоречий, к практикам господства, характерным для раннего советского времени, поначалу воспринималось как временное, вынужденное, ситуативное отклонение от демократических принципов, обусловленное необходимостью избежать худшего – гражданской войны. Острая конфронтация и подавление вооруженного мятежа 1993 года ослабили (наряду с падением популярности реформ у населения) правительство демократов и самого Ельцина, а опора на генералитет и собственную охрану[279], на институциональные остатки КГБ привела не только к первой чеченской войне, но и к усилению всего силового блока – генералитета, спецслужб, сделав президента зависимым от них. Поэтому решение Ельцина дистанцироваться от реформаторов было совершенно не случайным, не ошибкой или актом личного произвола правителя. Постепенное освобождение правительства от демократов было мотивировано в условиях падающей популярности президента (на тот момент персонализированного образа легитимной государственной власти) необходимостью самосохранения и потребностью в новых опорах для режима. Об этом недвусмысленно свидетельствовали поиски других (не транзитных и не демократических) оснований для легитимизации режима – был дан заказ на «национальную идею», которую эксперты при Аналитическом управлении президента, убежденные либералы, нашли в обращении к русским традициям, в православии, апологии Белого движения и реставрации имперского стиля. Можно сказать, что это был переломный момент ельцинского авторитаризма – колониальная война в Чечне зашла в тупик, ресурсы демократизации исчерпаны (рейтинг Ельцина в конце 1995 года, то есть за полгода до президентских выборов, составлял всего 4–5 %).

3. Приватизация институтов насилия. Главное в этом процессе регенерации тоталитарных институтов – системность изменений. Речь идет не о восстановлении один к одному прежней советской модели. Это было нереальным в изменившихся условиях (как внешнеполитических, так внутрисистемных) – распад СССР привел к образованию независимых государств на постсоветском пространстве, соответственно, Россия оказалась окруженной новыми независимыми государствами. Развал союзной командной планово-распределительной экономики существенно сократил общий объем власти. Однако относительные возможности у правящей группировки (совокупности отдельных кланов), безусловно, выросли, границы произвола расширились за счет беспрепятственного и ненаказуемого более доступа к неформальным ресурсам насилия, использования для личных целей средств различных институтов. Так, силовые органы, находящиеся в личном распоряжении главы государства и его сподвижников, контролируют собственность и экономические активы, определяют внешнеполитический курс и внутреннюю политику государства, терроризируют оппонентов и противников режима, следят за назначенными губернаторами, кадровыми назначениями во всех (по меньшей мере ключевых) государственных ведомствах и организациях[280]. Сегодня государственный аппарат используется для частных целей правящих кругов, включая и региональных губернаторов и администраторов[281]. Это отчасти напоминает приватизацию государства отдельными кланами, но только отчасти, поскольку приближенные олигархии (руководители крупнейших как госкорпораций, так и условно частных компаний) – это что-то вроде особого счета в офшорах, «общака», «заначки» или губки для верховного правителя: они неполные владельцы этих активов, но держатели и распорядители; в случае нужды диктатор может выжать их, как показал план А. Белоусова[282]. Псевдорыночная экономика включает огромный объем государственного сектора, непродуктивного с точки зрения свободной рыночной экономики, но удовлетворяющего представления, интересы и оценки правящего класса. Режим не ориентирован на население, его функция – обеспечение приоритетов ключевых корпораций, от которых зависит устойчивость власти: военной промышленности, сырьевых отраслей, строительства, но только в виде компаний, получающих госзаказы на помпезные и амбициозные проекты, предназначенные для глорификации власти – РЖД, спорт, армия, церковь.

4. Чрезвычайно важным элементом восстановления системы тоталитарного господства стало появление параллельных репродуктивных (образовательных) структур в институтах власти и насилия. Крах советской системы обернулся ликвидацией одного из важнейших тоталитарных институтов советского времени – института номенклатуры, то есть селекции и подготовки кадров функционеров для расстановки их на ключевые позиции в социальной структуре, их перемещения из одной сферы в другую, чтобы не допускать обрастания чиновника местными связями, препятствующими исполнению командных сигналов сверху. Этим занимался специальный Орготдел ЦК КПСС, курировавший деятельность руководящего состава во всех ведомствах и организациях, а также работу партийных школ, отбор нужных специалистов из всех сфер. То же самое производили и дублирующие его органы на нижестоящих уровнях власти. Благодаря такой системе (включая и первые отделы на всех важнейших предприятиях или отделы кадров во всех учреждениях страны) обеспечивался контроль над социальной мобильностью. Восстановить этот механизм в его прежнем виде, какие бы усилия для этого ни прикладывались, при Путине не удалось. Но наиболее значимые и влиятельные ведомства (ФСБ, МВД, ФСИН, Генпрокуратура и т. п.) начали воссоздавать собственные образовательные институты (так называемые академии, по образцу военных академий советского времени или закрытых партийных учебных заведений для «номенклатуры»). Важно, что они изолированы от «нежелательного влияния» гражданских университетов или вузов общего профиля. Социализация в этих учреждения обеспечивала сохранение и передачу «этики» и духа советских закрытых учреждений (КГБ как костяка административной системы в первую очередь), что, собственно, и стало условием регенерации системы[283]. Профессор Е. Лукьянова объясняла крайне консервативный и склонный к репрессивности дух судейского и прокурорского корпуса тем, что кадровый подбор для соответствующих ведомств происходит главным образом за счет ресурсов самих этих ведомств. Юристы с более широким профессиональным кругозором и компетентностью, получившие образование в «гражданских университетах» (например, МГУ), не имеют шансов на работу в этих органах – система их не принимает, ссылаясь на отсутствие необходимого практического опыта. Ее суждения подтверждают петербургские исследователи: судьи получают профессиональный опыт исключительно в самих судах, поднимаясь по административной лестнице от должности секретаря суда до судьи, одновременно получая образование заочно в ведомственных вузах[284].

5. Падение популярности Ельцина как символа либерализации и лидера демократического транзита и прозападного курса объясняется не только тяжелым материальным положением основной массы населения, моральными просчетами при реализации политики приватизации, дискредитировавшей его команду реформаторов[285], но и неприятием его силовой политики в отношении политических противников, непрекращающейся грызней околовластных группировок и развязыванием войны в Чечне. Его ставка на спецслужбы и армию являлась вполне логичным решением для авторитарного правителя, но не демократа-реформатора. Никакого другого ресурса в условиях коллапса власти и паралича управляемости, кроме экстраординарных (внеправовых) ресурсов политической полиции и манипуляции общественным мнением, у ельцинского клана не было. Все прочие ведомства могли действовать только в рамках своей компетенции, КГБ – ФСБ имели доступ к неформальной информации и инструментам внеправового и внутриаппаратного воздействия. Начиная с 1995 года целью ельцинского режима стало сохранение своей власти любыми средствами, что и привело через пару лет к полному вытеснению из госаппарата сторонников реформ и правового государства. Постсоветская бюрократия сама по себе стремилась восстановить в новых, послекризисных условиях прежние формы массового управления для обеспечения завоеванного положения и собственного благосостояния (приватизации госсобственности, приобретения новых активов, привилегий, средств власти и пр.), поскольку ничего другого не знала и не умела. Поэтому к концу 1990-х в госаппарате ключевые позиции уже занимали силовики, представители консервативного второго или даже третьего эшелона советской бюрократии. Процесс рутинизации краха советской системы завершился. На это потребовалось 8 лет.

6. Интересы политического класса. Неконституционные органы власти. Интересы этого утвердившегося нового политического класса заключались не только в удержании власти, но и в захвате собственности, ее перераспределении, защите и сохранении полученных ресурсов господства. Назначение Путина (технического премьера, удобного преемника), не имеющего, как казалось «семье» Ельцина, собственных амбиций, символизировало для госаппарата тенденцию реставрации прежней системы, но уже в виде сурковской «управляемой демократии». По существу, это означало конец собственно «политики». Усталость и апатия населения облегчали процесс реверсного развития. Все усилия путинской команды направлены на последовательное выдавливание следов и остатков институциональных принципов «демократии» перестроечных лет и деятельности команды «реформаторов»: остается лишь то, что соответствует интересам плутократии. Так, под видом «реформы» судебной системы и обеспечения «независимости суда» была проведена полная реорганизация этого института. Из автономной и самостоятельной ветви власти (так она была продекларирована в Конституции 1993 года) суд превратился в подчиненную Администрации президента централизованную судебную бюрократию, продолжение полицейского государства[286]. И это был лишь первый шаг к выхолащиванию Конституции. Реальная власть отдавалась Администрации президента – неконституционному органу, установившему контроль над кадровыми назначениями в регионах, процедурой выборов, законодательной инициативой депутатов, как и самой процедурой селекции кандидатов в депутаты. Очень скоро были кастрированы и полностью подчинены не только суд, но и парламент (а значит, законодательная и контрольная деятельность оказались в полной зависимости от администрации президента), то есть восстановлена, пусть и на другой основе функционирования, вся система централизованного вертикального управления государством и общественными процессами. Вместе с этим оказались подавленными идеи гражданского контроля силовиков, разрабатываемые в различных вариантах планов децентрализации КГБ – ФСБ, полиции, создания муниципальной полиции, выборности руководителей местной полиции. Будучи подчиненными Администрации президента, правоохранительные органы – суд, Следственный комитет и прокуратура – утратили не только независимость, но и разделение своих компетенций, функции обеспечения правосудия и правопорядка. Другими словами, несмотря на свои межведомственные войны, они стали основой единой репрессивной машины[287].

7. Реверсивная централизация власти была бы невозможной без ликвидации федеративной системы – регионального и местного самоуправления, принципиального изменения административной системы управления на местах[288]. Наряду с отменой региональных партий были установлены не прописанные в Конституции президентские федеральные округа, упразднившие ограниченный суверенитет республик и тем самым резко понизившие полномочия глав регионов. Выборы губернаторов то отменялись, то возвращались, делая самих губернаторов фигурами, полностью оторванными от проблем населения и региональных элит. То же через некоторое время произошло с выборами мэров крупных, принципиально важных городов – мэры фактически были заменены «сити-менеджерами». После введения муниципальных фильтров и практики селективной регистрации партий и кандидатов выборы превратились в демократический фасад административного произвола. Централизация налогов стала механизмом бюджетного перераспределения средств при полном диктате центра, то есть удавкой для местных властей. Нарастающие дисфункции такой системы управления решаются Кремлем через выборочные репрессии против вызвавших неудовольствие начальства высокопоставленных чиновников и все ускоряющуюся циркуляцию губернаторов-наместников. За последние два года сменилось более половины губернаторов. Назначенные из Москвы уполномоченные, по существу, превратили регионы в сатрапии Кремля, интересы местной власти и бизнес-элит в провинции при этом полностью игнорируются, что усиливает напряжение и недовольство на местах.

8. Партийная система. Конец СССР и запрещение КПСС после путча 1991 года привели к появлению нескольких десятков мелких политических партий, состоявших из фрагментов расколотой партийной, советской и хозяйственной номенклатуры. После острой конфронтации летом и осенью 1993-го пропрезидентских и оппонирующих им партий консервативных отраслевых и региональных лоббистов, представленных большинством в Верховном Совете РСФСР, подавления вооруженных выступлений сторонников А. Руцкого и Р. Хасбулатова и принятия новой Конституции, сформировались несколько относительно крупных партий, ставших электоральными машинами. Особенность такой неустойчивой партийной системы заключалась в двойных структурах: более крупные образования, получившие представительство в Госдуме (слабеющие партия реформ «Демократический выбор России», от которой постепенно отошел президент, ее дублер «Яблоко», еще более умеренная «Наш дом – Россия», ставшая партией власти, компартия и заживший собственной жизнью проект КГБ правой популистской партии-спойлера В. Жириновского) и их дублеры-аутсайдеры. С приходом к власти Путина и установлением жесткого контроля над выборами многопартийная система была прорежена. Вместо тотальной и ставшей крайне ригидной командной партийно-советской системы уже в начале 2000-х создана более гибкая структура управляемых Администрацией президента псевдопартий, предназначенных в первую очередь для стерилизации спонтанных и независимых от власти общественных движений, групп интересов или гражданских инициатив. Опасность, исходящая от лидеров конкурентных с путинскими «партиями», была нейтрализована с помощью тихого шантажа, угрозы уголовного преследования, подкупа и втягивания их в общую систему кремлевского патронажа. Функции этих «системных» партий («Единой России», КПРФ, ЛДПР, «Справедливой России») заключаются в том, чтобы быть:

а) единой электоральной машиной для легитимации режима при сохранении видимости политического плюрализма и имитации волеизъявления народа;

б) каналом вертикальной мобильности для местных элит и подбора кадров для администрации разных уровней;

в) средством лоббирования региональных или ведомственных интересов.

Сами по себе эти партии лишены какого-либо политического значения, поскольку в действительности они не предназначены для борьбы за власть и не собираются бороться за нее. Даже будучи в Думе, они не могут заниматься распределением бюджета или контролем деятельности правительства, их действия, программы и руководство всегда согласованы с кремлевской администрацией. Это суррогаты, имитаторы партийного плюрализма. Фактически Государственная дума превратилась в собрание коррумпированных отраслевых и региональных лоббистов, послушно выполняющих решения Администрации президента.

Отмена региональных партий и выборности губернаторов, изменение состава Совета Федерации, комплектуемого теперь не из губернаторов, а из их представителей, назначенных по согласованию с Кремлем, означало конституционный переворот и установление мягкой диктатуры. С этого момента более 70 % законопроектов вносятся по инициативе правительства, что означает окончательное завершение сформированной централизованной вертикали власти и чисто номинальный декоративный псевдопарламентаризм.

Остатки номенклатурной многопартийности 1990-х (такие как «Яблоко», «Союз правых сил», «Родина» и мелкие организации-спойлеры) постепенно были вытеснены со сцены уже в начале 2000-х годов. Шум, поднимаемый критиками власти вокруг выборов и фальсификации их результатов, не имеет собственно политического значения, поскольку такая суета никак не отражается на конечном распределении влияния в структурах власти. Максимум, чего можно ожидать, сводится к тому, что руководители регионов или федеральные чиновники, не обеспечивающие показательный процент лояльных голосов, могут быть отстранены от должностей. Однако эта инсценировка «свободных, честных и прозрачных выборов» играет крайне важную роль в поддержании апатии населения и отчуждения большей его части от политического участия. Создавая иллюзию, что, «несмотря на все, можно постараться что-то сделать, изменить жизнь людей к лучшему», этот периодический церемониал участия граждан в общественной жизни занимает внимание социально ангажированных групп населения. В определенный период примерно половина населения так или иначе следит за электоральной интригой. Оставшиеся за бортом политические аутсайдеры (собственно партии в понятиях демократической системы) представляют собой мелкие инициативные организации, выросшие снизу. Они не имеют возможности участвовать в электоральной конкуренции из-за: а) различных фильтров и барьеров, блокирующих их регистрацию для участия в выборах; б) лишения их финансовых средств и организационно-технических ресурсов для агитации и работы с избирателями, блокирования им доступа к СМИ. Любые подлинные политики (то есть публичные фигуры с характерными чертами харизматических лидеров, умеющих добиваться внимания публики и выражать интересы различных социальных групп населения, как, например, А. Навальный, Д. Гудков, Л. Шлосберг и им подобные) полностью нейтрализованы посредством мощной дискредитирующей пропаганды. Некоторые из них стали жертвами полицейского и судебного произвола, другие – объектом клеветы и дискредитации посредством СМИ, административных и социальных сетей. Сегодня российская партийная система – это театральная машина для движения декораций на политической сцене, игра или ритуал демонстрации общественной лояльности и одобрения безальтернативной диктатуры[289].

9. Путинизм как социально-политическая и административная система был бы невозможен без введения полной монополии администрации над информационной сферой, в первую очередь над федеральными каналами телевидения и крупнотиражными изданиями. СМИ в целом после 2001–2003 годов лишились прежней независимости и стали элементом общей машины очень эффективной пропаганды. Ее роль постоянно возрастала. Вторая волна принципиальных изменений в системе пропаганды и манипуляций общественным мнением поднялась уже после массовых антипутинских демонстраций 2010–2012 годов. Ответом на эти выступления и акции протеста стало резкое ужесточение законодательства и расширение репрессивной практики по отношению к организациям гражданского общества, неформальным объединениям, усиление цензуры и отношения к деятельности информационных компаний. Те СМИ, которые вызвали неудовольствие и раздражение Кремля, лишались эфирных частот, принуждались к смене владельцев или составу редакций, подвергались штрафам и угрозам.

Особенно агрессивной и демагогической пропаганда стала после аннексии Крыма. Сегодня Кремль контролирует 90–95 % информационного времени и пространства. На долю альтернативных (независимых СМИ не осталось) каналов информации сегодня приходится не более 7–8 % общей аудитории. Новым явлением стал рост объема «бла-бла-бла-ТВ» – поток развлечений, попсы и фейк-новостей, нейтрализующих раздражение населения положением дел путем переключения внимание на светские склоки, сплетни, скандалы, стерилизующих массовое сознание[290]. Он занимает значительную долю эфирного времени и доминирует в провинции, где социальные сети и интернет имеют аудиторию из-за технических ограничений и финансовой скудости потребителей.

Интернет и социальные сети не являются конкурентами или альтернативами официозному телевидению и печатным изданиям[291]. Продуктивность такой машины манипулирования общественным мнением обеспечена сочетанием вытеснения или замалчивания негативной информации, изоляцией ненужных или нежелательных сообщений с назойливой сентиментально-националистической рекламой деятельности администрации и восхвалением достижений правящего режима и непрерывного тенденциозного обличения Запада, его политики, культуры, морали, ценностей и т. п.

Соединение точечных профилактических репрессий с господством в информационной сфере и пропагандисткой демагогией, дало совершенно новый эффект в манипулировании общественным мнением. То, что раньше в тоталитарных режимах достигалось всеобщим террором, капиллярной слежкой и доносами, пятиминутками «ненависти» (на непрерывных коллективных собраниях, митингах, политзанятиях и т. п.), устрашением и физическим уничтожением обывателей и функционеров системы, сегодня достигается гораздо более мягкими средствами предельно быстрого распространения сведений любого рода – от угроз до дискредитации.

10. Новым явлением по сравнению с 1990-ми стало формирование единой идеологии – государственного патриотизма. Ее основные положения включают следующие тезисы органической солидарности и национального единства: 1) Россия – великая держава, обладающая одним из двух самых больших в мире арсеналов ядерно-ракетного оружия, способного уничтожить любого врага; 2) Россия – страна с тысячелетней историей, особая цивилизация, сложившаяся на основе веры в государство как силы, создающей, конституирующей и защищающей русский народ. Русский народ – избранный, великий народ, которому предназначена особая судьба – страдать и побеждать. Поэтому он занимает особое место в мировой истории. Россия стала великой (в духовном и территориальном смыслах) в постоянной борьбе с противостоящими силами – монголами, Западом; 3) Россия – православная страна, где исторически состоялась симфония государства и церкви; именно благодаря православию она сохранила свою духовность, свои ценности, мораль и традиции. Поэтому нет и не может быть никаких противоречий между властью и народом; 4) как сказал Путин, мы – великая страна, нам нечего стыдиться своего прошлого (подразумевается прежде всего сталинский террор и гибель миллионов в ходе массовых репрессий, коллективизации, но также хроническая бедность и отсталость от развитых западных стран). У каждой страны есть свои темные страницы, но надо помнить о наших достижениях, гордиться нашими победами и вынести уроки из трагических событий российской Смуты; 5) мы сильны, пока мы едины. Страдания, жертвы, которые перенес наш народ ради сохранения государства, ради победы в Отечественной войне, не только укрепили наш дух и волю, они также дают нам моральное право диктовать условия другим странам, заставлять учитывать интересы великой страны. Те, кто отстаивает свои особые интересы, кто не готов самоотверженно защищать Родину, – предатели, враги народа, пятая колонна, агенты иностранных держав[292].

Эти кажущиеся нехитрыми идеи вполне действенны благодаря институтам, которые: а) их тиражируют и тем самым производят и обеспечивают постоянную массовую индоктринацию населения (СМИ и все механизмы непрерывной пропаганды, политики второго ряда, псевдообщественные некоммерческие организации); б) производят социализацию молодого поколения в принудительном и безальтернативном порядке (массовая школа и другие образовательные учреждения, выставки, коммеморационные мероприятия, массовые церемониалы и праздники, памятники и городская агитация и реклама и пр.). Здесь важны два обстоятельства: тотальный охват и непрерывность воздействия.

Хотя разговоры о необходимости отмены статей, запрещающих государственную идеологию, ее возвращение и закрепление в Конституции, ведутся непрерывно с 2012 года, в том числе депутатами и судьями, формально этого еще не произошло и, может быть, не произойдет[293]. Демонстративное, открытое и публичное лицемерие следует расценивать как характерную черту нынешнего режима. Таков политический стиль нынешней системы господства, отличающий путинский режим от, например, брежневского, когда правители говорили то, что думали, не сомневаясь ни на секунду в своем праве на власть (речь в данном случае не об искренности тех руководителей и функционеров, а об отсутствии других представлений и мыслей). Путинский режим, испытывая сильнейший комплекс неполноценности, слабости легитимности, вынужден всякий раз демонстрировать как аргумент своей состоятельности силу, включая демонстративную демагогию и открытую ложь. В массовом сознании такая манера публичного поведения воспринимается скорее как позитивная характеристика национального лидера и его политиков (решительность, политическая опытность, умение и способность обыграть противника). Конечно, эта идеология эклектична, она состоит из смеси представлений, мифов и идеологем различных эпох, часто логически несовместимых (что отмечают критики путинского режима), как, например, реанимация Сталина и РПЦ, оправдание Белого движения и прославление органов безопасности, но именно эти ее особенности делают ее убедительной для массы населения.

Трансформация революционной, эсхатологической миссионерской идеологии большевиков в чисто консервативную идеологию брежневского времени и в еще более явном виде путинизма происходило за счет вымывания обещаний коммунистического рая, светлого будущего, когда «все будет» и «будет счастье», и замены их более приземленными, достижимыми, практическими, потребительскими представлениями о том, что доступно каждому из желаемого в соответствии с его статусом и ресурсами. Этот процесс понижающей адаптации к действительности обязательно должен дополняться представлениями о врагах, которые мешают нам достичь искомого состояния социального блаженства, и об объективных причинах, препятствующих достижению внутренней и внешней гармонии. Тем самым восстанавливаются внутренние разграничения между идеальным, правильным и допустимым, реалистичным, приемлемым.

Структура сознания здесь более важна, чем ее содержательное наполнение, которое может сравнительно быстро меняться в соответствии с общественной конъюнктурой. Она проявляется как коллективно предписанные (а потому индивидуально не сознаваемые), априорно значимые нормы действия и массового поведения. Главное здесь – границы между различными зонами поведения, «своими» и «чужими», задающие как иерархическую вертикальную картину статусов, привилегий, допусков, антропологических исключений, так и социально пространственную картину фрагментированного существования разных групп и общественных особей. Роль идеологии заключается в объяснении («генезисе»), то есть оправдании и закреплении набора разных, реальных и воображаемых социальных инклюзий и эксклюзий. Семантическое наполнение их может меняться, но априорные и бессознательные установки остаются.

Таково, например, представление об «исключительности» русских, которое сложилось давно под влиянием религиозного разделение восточного православия и западного христианства, патриаршей церкви и старообрядцев, воспроизводилось в разделении и несовместимости русской империи и Запада, передового коммунистического строя и загнивающего капитализма, России, сохранившей свои «традиционные ценности» и «нравственность», «духовность», и Европы и Запада, утративших христианские корни и начала и т. п. Сегодня оно работает не как мобилизационное представление о коммунистическом будущем, русских как двигателях мирового прогресса, а как идея «особого пути», России как «особой цивилизации», то есть как защитный барьер против «чуждых» влияний. Функциональные следствия подобной мифологизации и сакрализации прошлого заключаются прежде всего в легитимации властной вертикали и подавлении любых попыток самоэмансипации общества, автономизации групп, конституированных индивидуалистической этикой и правосознанием. Собственно, это и означает блокирование процессов структурно-функциональной дифференциации социальной системы. Государственный патернализм продолжает в стертом и очень рутинизированном виде рудименты социализма, воспроизводя тем самым состояние зависимости населения от власти и терпимости к ее произволу.

Идеология государственного патриотизма при всей его примитивности создает и поддерживает фиктивную реальность мифа светлого и великого прошлого, коллективного единства, почитания воинского подвига и мифических предков – отеческих святых, мучеников православной Руси. Главное в этом процессе – утверждение идеалов самоотвержения ради государства, а значит, метафизика «врагов» и идеологема «особого пути», то есть состояния культурного изоляционизма, блокирующего в массовом порядке возможности плюрализма, значимости субъективной автономии, личного достоинства, гражданской инициативы. Без идеи презентации разнообразных групповых и частных интересов в публичном и политическом поле, как мы знаем из истории других обществ, не может быть участия в общественных делах, самой идеи res publica, солидарности ради достижения своих идей и интересов, а значит, и ответственности. Патриотическая легитимация власти нацелена на ее полную апологию, защиту ее права монопольно выступать от имени ценностей и символов всего национального, коллективного целого. Благодаря этому праву (уже формально закрепленному в ряде законов) режим получает иммунитет от любой критики и контроля. Другими словами, идеология консервативного антизападного русского имперского национализма утверждает полный суверенитет правящей группировки, право господства над населением, превращенным таким образом в одномерную и бескачественную плазму.

В соответствии с этой идеологией ведется и историческая политика: государственное насилие подано как проявление величия, причем «величия целей», а не фактических достижений. Центральный символический ресурс здесь – Победа над гитлеровской Германией. Эта раздвоенность – ядерная супердержава при бедности жизни населения, если сравнивать ее с благосостоянием развитых европейских стран, все равно, победителей или побежденных, вполне осознается населением, порождая неупразднимое состояние двоемыслия, гордости и стыда, высокомерия и унижения. Но и оно в конечном счете служит сохранению пассивности и покорности общества.

Глорификация русской империи (территориальные приобретения в ходе колониальных войн и захватов, усмирение мятежей и бунтов), героизация военных подвигов и побед русской армии (при вытеснении и забвении частых ее поражений и неудач) идут в постоянном сопровождении культа мертвых, поскольку других средств сакрализации государства, кроме церемониального перечисления жертв, принесенных во имя тотального государства, нет. Пропагандистская кампания почитания ветеранов войны («никто не забыт») началась после верхушечного переворота, отставки Хрущева и прихода к власти Брежнева. По сути, это был конец социалистических экспериментов, попыток реформирования коммунизма. Она получила искренний отклик у населения, вкладывающего в него собственные традиционалистские или магические смыслы. Циничная эксплуатация властями этой потребности веры в осмысленность жизни и значимость убитых ради Отечества (неявно также и погибших в ходе террора и коллективизации) не сознается массой населения, а напротив, принимается как должное, правильное и ожидаемое поведение «начальства». Соединение глубоко архаических и едва ли сознаваемых значений жизни и смерти, проступающих в поминовении мертвых, в восстанавливаемых (в то же брежневское время) обычаях посещения родительских могил на кладбищах после Пасхи с некоторыми идеологическими значениями советского государства придает устойчивость всем отношениям населения с нынешней властью, подавляя потенциал критичности. Вместе с тем, подчеркну еще раз, инструментальное использование благоговения перед смертью (почитания мертвых) в том виде, как это практикуется путинской администрацией, имеет мало общего со скорбью по павшим. Помпезные юбилеи, салюты в честь освобождения российских или зарубежных городов от гитлеровских войск легко сочетаются с пренебрежением или равнодушием к убитым во время войны из числа гражданского населения, к жертвам геноцида, со смертью насильственных переселенцев, «наказанных народов» и т. п.

Прославление мистической тысячелетней России делает невозможным процесс рационализации прошлого, а значит, осознание своей ответственности перед мертвыми и живыми. Российское начальство ясно понимает опасность этого, а потому стремится оградить себя законами о борьбе с фальсификациями истории, недопустимости оправдания нацизма (хотя сегодня невозможно представить себе, кто бы в здравом уме мог бы этим заниматься?), вводит запреты на призывы к ответственности руководства страны, ввергнувшей население в бойню Второй мировой войны (равно как и ответственности за афганскую войну[294], обе чеченские, тайное участие в войнах в других частях света). Инсценируемой администрацией «культ мертвых солдат» означает полное утверждение тождества власти и народа, консолидацию общества и государства и «забывание» особой роли тоталитарного режима в этой трагедии. Поэтому возникают мемориалы «всем павшим ради Отечества» – солдатам Великой Отечественной войны, воинам-интернационалистам, военнослужащим, участвовавших в чеченской войне, в Сирии, в Украине (то есть участникам экспансионистских и колониальных войн)[295]. К ним подтягиваются мемориалы белым генералам или жертвам красного террора. То, что сегодня попадает под рубрику «патриотизма», становится предметом заботы и деятельности различных организаций, вроде Военно-исторического общества, паразитирующих на госбюджете или президентских грантах[296].

Найденная форма пропаганды – «память о всех павших ради Отечества» – была признана удачной кремлевскими политтехнологами. Она допускает расширение практик, спонтанно возникающих в массах, и перехват бюрократией различных низовых инициатив – работы поисковиков, георгиевских ленточек, акции «Бессмертный полк» и др. Надо добавить к этому и большую роль, которую играет РПЦ в этом процессе придания государству нуминозного характера. РПЦ стала важнейшим идеологическим департаментом путинского режима. Сакрализация коррумпированного государства, если и не снимает общее раздражение, недовольство и какие-либо претензии к властям предержащим, то, по крайней мере, отодвигает их в сторону, вытесняет из сознания.

11. Культ национального лидера. Централизация власти и упразднение свободных СМИ, монополия Кремля в информационной сфере, цензура привели к формированию культа Путина, превращения его в образ безальтернативного решительного вождя или Отца нации, верховного судью, главнокомандующего, конечную инстанцию справедливости, силу, сдерживающую произвол коррумпированного чиновничества и всемогущих олигархов. Такое развитие было неизбежно при данных обстоятельствах, поскольку соответствовало внутренним интересам бюрократического аппарата, социальным инстинктам придворной обслуги. Как полагает общественное мнение, все принимаемые решения замыкаются на нем (такое мнение сохраняется даже после пенсионной реформы, воспринятой крайне негативно всем обществом). Он суверенен в своей политике и не отвечает ни перед кем за свои действия и слова. Любая критика или несогласие с ним воспринимаются как политические действия и оскорбление «национального величия», подрыв авторитета власти.

12. За годы путинского правления произошла кастрация интеллектуальной и творческой элит, воспрянувших было в перестройку и первые годы демократии, почувствовавших значимость и вкус свободы. Покупка лояльности общественных активистов, интеллектуалов, артистов, писателей, режиссеров, ученых происходила постепенно, через включение этих групп в систему обслуживания власти в качестве «экспертов и консультантов», «разработчиков» политических и управленческих программ и проектов, в роли «групп поддержки» на выборах. Во многих случаях деятельность благотворительных фондов, организаций гражданского общества могла осуществляться только при условии использования капитала популярности этих именитых людей науки или звезд эстрады, культуры для демонстрации поддержки национального лидера, имитации выражения народной любви к нему, что особенно важно в периоды электоральных кампаний. Нельзя упрекать этих людей в том, что они в очень конкретных ситуациях – ради спасения детей или выполнения своих научных, благотворительных или общественных задач – готовы идти на сделку с совестью, обслуживая таким образом циничную власть. Но в отдаленной перспективе это отзывается сильнейшими моральными поражениями общества, его развращением. Кооптация или использование «нужных людей» президента (членов общественных палат, СПЧ, консультативных советов и т. п.) идет параллельно с постоянным давлением на ранее независимые научные институты и организации гражданского общества. Они оказываются в реестре «иностранных агентов» или просто запрещаются как «нежелательные организации» (как, например, Фонд «Открытое общество» Дж. Сороса, сделавшего очень многое для выживания российских ученых, поддержки культуры в самый трудный период после краха советской системы или для просвещения российского общества, или даже – объединение протестующих против системы «Платон» дальнобойщиков, организации экологов и др.).

13. Реставрация тоталитаризма (восстановление институтов насилия) была бы невозможна при ином моральном и психологическом состоянии общества. 1993–1994 и 1999–2002 годы отмечены взлетом показателей социальной аномии – ростом числа самоубийств, убийств, разбойных нападений и других тяжких преступлений, увеличением количества сердечно-сосудистых заболеваний, что говорит о состоянии затяжного стресса и фрустрации в обществе, потере ориентаций и ослаблении нормативной системы в обществе. Но это внешние индикаторы неблагополучия. Не менее важны для понимания и проявления глубоко укорененного аморализма как опыта массовой адаптации к репрессивному государству, негативному отбору наиболее «пластичных» типов человека. Развал социально-нормативной системы советского тоталитаризма не породил, а лишь вывел на поверхность определенные знаковые типы человека: прежде всего не описанного социологами типа наглого политика, депутата, судьи или чиновника, получившего в распоряжения средства власти и управления, инструменты насилия, а потому почувствовавшего себя хозяином жизни, свободным от правовой ответственности. Этот социально-антропологический тип ярко представлен именно в последние месяцы многочисленными публичными скандалами по поводу высокопоставленного бандитизма и случаев поражающей коррупции (новейшие примеры – арест «сенатора» Р. Арашукова и его отца, условия отбывания наказания лидера кущевской банды, увольнение руководителя Росгеологии Р. Горринга, хамские заявления различных чиновников о бедности, поведение депутатов по поводу харассмента в отношении журналистов и т. п.). Другой тип – авантюриста-предпринимателя, демонстрирующего полное пренебрежение к согражданам («У кого нет миллиарда, пусть идет в жопу», – как говорил владелец «Миракс Групп» С. Полонский[297]). Но эти яркие типажи становятся такими рельефными и заметными только на фоне самого распространенного персонажа – «человека советского», описанного в работах Ю. Левады[298], незаметного, ничем не выделяющегося из массы, «не маркированного» своими достижениями или преступлениями, а потому оказавшегося вне поля внимания большинства российских исследователей, склонных к эпигонскому повторению западных учебников. Именно этот антропологический тип является несущей конструкцией путинского режима, он – условие реверсного движения страны. Можно сказать, что обозначенные здесь типы задают крайние полюса постсоветской антропологической шкалы: с одной стороны, страх, апатия, оппортунизм, двоемыслие, понижающая адаптация, фрагментарность повседневного существования и его горизонта, с другой – высокомерие выскочек, мелких офицеров органов госбезопасности, вчерашней шпаны, ставшей хозяевами жизни (как это представлено в некоторых фильмах Балабанова).

14. Так или иначе, 1990-е годы отмечены выходом на первый план человека специфического типа – беспринципного авантюриста, игрока, социального манипулятора и демагога. Развал жесткой тоталитарной системы выводит на сцену людей, свободных от моральных и человеческих сдержек, одержимых жаждой власти, денег, наслаждений, переживающих жизнь как азартную игру, готовых к любым предприятиям, если они обещают успех, признание, восхищение и возможность соединять людей (под любыми лозунгами, важно лишь, чтобы они соответствовали духу времени, Zeitgeist). Наиболее ярко этот тип представлен в коллективном автопортрете социальной среды наших демократов и реформаторов – образе Б. Березовского, составленном из серии интервью его окружения П. Авеном[299]. Этот же социальный типаж столь же отчетливо и характерно проявляется в другой книге, также составленной из множества интервью и самоописаний, рассказывающих о расцвете новой, «свободной», бесцензурной журналистики 1990-х[300]. Это не просто впечатляющая «история успеха», очерк нравов кратковременной эпохи, но и описание человеческой несостоятельности, банкротства и предательства. Сейчас уже понятно, что крах и аномия вряд ли могли дать другие человеческие типажи, кроме полумаргиналов, внутренне развращенных и прикормленных детей советской элиты или фигур из околономенклатурной обслуги, почуявших свой шанс и понявших, что «время делать бабки». Поэтому манипуляторы из среды научной молодежи, инженерно-технической интеллигенции, кооператоров примкнули к оказавшимся на волне скороспелым партиям, в первую очередь к тем, кто шел в союзниках с Ельциным, у кого был ресурс административной силы, за кем было будущее.

15. Вопрос, что считать причиной путинизма, возвратного тоталитаризма – нынешний обширный некроз морали как следствие принудительной адаптации к репрессивному государству или же, напротив, недоразвитость (гражданского) общества и его этики – носит схоластический, умозрительный характер. Понятно, что всеобщая коррумпированность и цинизм функционально связаны с массовизацией, массовым обществом, отказом от культуры достоинства. Но не всякий процесс массификации оборачивается тоталитаризмом или фашизмом, в ряде стран действует сильнейший иммунитет против трансформации демократий в тоталитаризм, несмотря на заметные условия для развития фашизоидных или тоталитарных трендов. Более внимательные наблюдатели всегда подчеркивали принципиальное различие доминантных человеческих типов в тоталитарных режимах (СССР, например) и демократиях. Еще А. Тойнби упрекал советологов в том, что они, проводя внешние параллели и статистические сопоставления промышленного развития в СССР и в странах Запада, не учитывают моральные аспекты человеческого существования, из-за чего анализ всякий раз заходит в тупик[301].

16. Также нетрудно понять, что очень скоро этих авантюристов, людей «в случае», вытеснили чиновники из второго эшелона силовой бюрократии – дисциплинированные, алчные и свободные от приверженности какой-либо идеологии и морали функционеры из КГБ, комсомола, у которых не было своих идей, кроме сентиментальных переживаний корпоративной мифологии и сознания значимости и надежности круговой поруки. Именно они и выстроили путинский режим, легитимировав его возвращением стереотипов и представлений поздней брежневской эпохи. Этот тип низовых спецслужбовских «шестерок» со всеми комплексами ущемленности и особого (чрезвычайного) статуса КГБ (вне правовых рамок, как это и предусматривалось их спецположением и характером деятельности) не способен выработать какую-то новую идеологию, политический проект. Они хотели, умели и могли, используя свои профессиональные навыки и компетенции, самым циничным и безжалостным образом обеспечить условия для сохранения своей власти. Это и было сделано. Путин уступает лишь Сталину по длительности нахождения у власти, что свидетельствует о некоторой близости используемых технологий господства и управления.

Как показывают социологические исследования «Левада-Центра», ведущиеся уже более 30 лет, при смене поколений массовые социальные установки и структуры отношений могут сохраняться, только если меняют свое смысловое наполнение и оправдание. В социологическом плане это означает, что социальные установки и нормативные представления предшествующих эпох всплывают в новых ситуациях под действием хорошо знакомых, но как бы забытых сигналов – языка власти, апеллирующей к коллективной солидарности (национальной, государственной, производственной, ведомственной), угрозе безопасности страны (военной, террористической, действиям подрывных элементов, пятой колонны, экстремистов, педофилов, любых чужих, включая воображаемый вред от иностранной культуры). Воспроизводство вторичных тоталитарных институтов обусловливают стойкие социальные рефлексы: покорность, страх, нежелание брать ответственность за все, что выходит за рамки повседневного фрагмента существования – работы на своем месте и в жестко определенных пределах и тому подобного, советы не соваться в политику (под которой понимается все, что может касаться отношений с властью или местной непосредственной администрацией) и т. п. Здесь мало нового. Все пропагандистские ходы нынешней власти отработаны еще в советские времена, но остались мало известными или осознанными обществом: насаждение военной угрозы и утверждение изоляционистских представлений, наказания за «оскорбление» коллективных символов и чести (принижение героизма и славы, выискивание темных пятен, «заведомо ложные измышления» антисоветчиков и т. п.), подрыв коллективной морали и престижа власти, единства власти и народа, «разложение молодежи», шпионаж и прочее повторяется ныне во всех возможных вариантах: «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст». Вся их действенность построена на том, что либо других (другие стран, западные писатели или политики) обвиняют в преступлениях, совершенных российским (советским) руководством, либо действия руководства представлены как ответ на просьбу других стран, политиков, общественных сил и т. п. Аннексия представляется как добровольное присоединение к СССР или к России (оккупация Прибалтики, война против Финляндии), войны, развязанные против других стран – как оказание интернациональной помощи (Корея, Вьетнам, Египет, Сирия, Конго, Куба и т. п.), убийства перебежчиков и нежелательных политиков за рубежом как акции справедливого возмездия, осуществленные непонятно кем. Так же ничего нового нет и в проведении подрывных и пропагандистских кампаний против демократических правительств посредством широко развитых сетей и «дружеских» организаций в других странах. Достаточно вспомнить теперь мало кому известную, кроме историков, практику Коминтерна и западных компартий: подкуп иностранных журналистов и политиков, скрытое финансирование оппозиционных партий, подготовку диверсантов и боевиков в советских закрытых университетах и институтах и пр. Сегодня это поддержка, в том числе и финансовая, крайне правых популистов, Мадуро в Венесуэле, еще недавно – Хусейна и Каддафи.

Именно эти сигналы создают привычный образ мира, общий контекст повседневного существования обычного человека, лишенного выбора или ограниченного в своих действиях, в свободе, тревожного, доверяющего только «своим» (в том числе своим «источникам информации», даже если это пропаганда), аполитичного и имморального.

Выводы

1. Возвратный или вторичный тоталитаризм проявляется как специфическая политика правящей элиты, пришедшей к власти не путем выборов, а через внутриаппаратные интриги и потому испытывающей дефицит легитимности и доверия к обществу. После прихода к власти, как показывают действия путинской администрации, происходит процесс закрепления ее через восстановление принудительного контроля над обществом: в начале путем введения цензуры и административной реформы (устранения самостоятельности регионов и кастрации политических партий, в первую очередь региональных, поскольку именно регионы на этой фазе обладают наибольшими ресурсами сопротивления централизации), манипуляций на выборах и формирования нужного состава парламента и региональных законодательных собраний. Одновременно идет захват собственности (ранее приватизированных и наиболее успешных, доходных предприятий и компаний) и создание крупнейших госкорпораций, служащих источником средств для элиты. Но все эти действия оказываются недостаточными без воссоздания государственной идеологии, в качестве которой утверждается консервативная версия великодержавного православного и имперского национализма, насаждаемого в качестве единой и обязательной к исполнению программы воспитания молодого поколения и индоктринации населения в целом через массированную и агрессивную пропаганду. «Тотальной» эта политика оказывается лишь в планах и намерениях режима, однако для населения она играет иную роль. Технология господства при вторичном тоталитарном режиме заключается в постоянном разрушении систем коммуникаций и институциональных взаимосвязей между социальными группами, разрыве социальных сетей и отношений, производстве одномерной плазмы общественного сознания – состояния, которые не допускает никакой гражданской самоорганизации, солидарности, активности и ответственности за положение дел (в стране, регионе, месте жительства). Милитаристская пропаганда вместе с постоянной темой угрозы войны, подрывной деятельности внутренних врагов вынуждают людей к поддержке власти. Режим монополизирует все символические ресурсы коллективности, включая и трансцендентные значения веры, истории, добра и смерти, отданные государственной церкви. Насаждаемая режимом идеология представляет собой эклектический агрегат представлений об органическом единстве тысячелетней России, мужающей и крепнущей в борьбе с врагами, осаждающими страну со всех сторон. Такое представление упраздняет идею сложного социального состава общества, наличия различных групп со своими частными интересами, заменяя его образ государственной, отечески заботливой власти, защищающей народ от разных бед и напастей, в том числе от утраты самобытности, духовности, традиций, веры и т. п.

2. В отличие от власти идеологические взгляды социальной элиты, обслуживающей власть, консультирующей режим, обеспечивающей его кадрами и технологиями управления, включают оптимистическую веру в детерминизм исторического движения всех стран, включая Россию, к демократии, открытому обществу, свободному рынку. Идеологический либерализм, опирающийся на западные схемы модернизации и транзита, не совсем бескорыстен: он в большей степени разделяется теми, кто был во власти в начале 1990-х годов или способствовал проведению реформ своими знаниями и консультациями, участвовал в разработке политических программ и хотел бы вернуть себе утраченное авторитетное положение. Поэтому либералы (разделяющие догму транзитологических концепций) весьма избирательны в восприятии российской реальности, невольно оказываясь слепыми в отношении явлений, которые для них неприятны. В результате общество остается без адекватного и трезвого анализа происходящих процессов. В этом плане имперский национализм властей и либеральный транзитизм дополняют друг друга, блокируя не только возможности понимания, но и необходимость представления взглядов и многообразных интересов различных социальных групп общества.

3. В этих условиях поведение основной массы населения отвечает принципам и нормам, которую можно назвать «рациональность пассивной адаптации». «Рациональность», если следовать трактовке Вебера, означает внутренний порядок согласования идей и интересов, когда под «интересами» понимаются мотивы действия практического (материального или идеального) характера, направленного на обеспечение существования, обогащения, на получение престижа, признания или уважения окружающих, а под «идеями» – смысловые представления, оправдывающие политические цели или положение вещей, мировоззренческие картины действительности, религиозные образы и вера, привычные определения социальных процессов. Сами по себе «идеи» не являются мотивами практического действия, но они могут служить оправданием, оформлением, обоснованием интересов, способствуя артикуляции целей или ориентиров действия, оказывая влияние на выбор средств или учет последствий их выбора. В ситуации тоталитарного режима публичное пространство стерилизовано и представляется неизменным, сфера аспираций, пределы возможного и достижимого резко ограничиваются повседневными ресурсами действия социальных акторов. Социальное пространство фрагментируется установленными административными барьерами и закрепляется теми границами, которые устанавливают себе сами люди (нормами релятивной депривации, «по Сеньке шапка»). Горизонт желаемого очерчен «реализмом» снижающихся запросов, представлениями о возможном и социально данном.

Такое поведение неправильно называть оппортунизмом или конформизмом, поскольку подобного рода оценки социального поведения могут быть приложены лишь к социальным элитам – более высоким слоям и группам средней бюрократии, экспертного сообщества, предпринимательскому классу, то есть ко всем, у кого есть некоторые собственные ресурсы или основания для претензий на известную автономию. У большинства огосударствленного населения этих активов нет – ни сбережений, ни связей, ни бюрократических компетенций. «Обычные» люди живут в сегрегированном пространстве частных существований, не имея возможности изменить положение дел. Отдельность частной жизни компенсируется действием тотальных институтов – СМИ (в первую очередь государственной телевизионной пропагандой), полицией, армией и школой. К ним по охвату приближается и государственный контроль экономики, воссоздающей общее поле принудительных соподчинений и согласований. «Рациональными» в этом плане становятся действия индивидов, учитывающих в своем поведении нормы и предписания государственно требуемого самоограничения (путем прямой артикуляции таких требований или негласным, неформальным образом) и принуждением к выражению лояльности и преданности. Другими словами, рациональным, «правильным», с точки зрения относительного благополучия частного существования, в данной ситуации оказывается поведение применительно к так или иначе понимаемым интересам власти, администрации, обладателям ресурсов принуждения (воспринимаемым как безальтернативные условия собственного поведения). Если все мысли направлены на выживание, то следствием такой организации жизни (особенно если она сознается как тотальная, всеобщая) и социального порядка становится установка на простое воспроизводство, а в общесоциальном плане – отсутствие импульсов развития, стагнация. Со стороны властей это дополняется очередным позывом «любыми средствами добиться решающего прорыва» (в высоких технологиях, повышении производительности труда и т. п.), «догнать и перегнать». Но мобилизационным такое общество уже не назовешь, как нельзя назвать этот социальный порядок «идеократией» (в чем ранее виделся доминантный признак тоталитаризма).

4. Уровень насилия и репрессий при этом может быть сравнительно невысоким. Здесь надо учитывать новые технологические возможности пропаганды и информирования населения о наказаниях для «экстремистов» и тех, кто «подрывает основы конституционного строя», с одной стороны, а с другой – характер социализации многих поколений советских людей, знающих правила игры и границы допустимого разномыслия. Этим современная ситуация отличается от времени установления тоталитарной системы, когда масштабный террор, среди прочего, должен был кардинально изменить цивилизационные нормы и представления о человеческом достоинстве, о том, чего не может быть и что можно ждать и требовать. Сегодня никому не надо объяснять, что «может быть всякое», и это как бы иррациональное положение лучше, чем какие-либо иные юридические или практические разъяснения, выражает опыт жизни при тоталитарных режимах. Это не страх, это то, что может быть сопоставлено с нормами «приличия» в других обществах, психологического комфорта, признания «нормальности» со стороны других.

5. В более общем теоретическом плане приходится делать вывод о том, что эволюция тоталитарных режимов ведет не к демократизации (если только нет внешних условий и предпосылок принудительного изменения системы господства, как это было в Италии и Германии после войны, или отпадения Восточной Европы, взятой под контроль западными институтами), а к рутинизации господства, к простому или сокращенному воспроизводству институциональных систем этого типа, длительной стагнации и общества, и экономики, лишенной внутренних источников роста. Его основа – сложившийся повседневный порядок, совокупность тысяч устойчивых и привычных взаимодействий людей, у которых просто не возникает представления о возможности иной системы организации жизни. Каждое отдельное обстоятельство – сервильность и ограниченность элиты (готовой уговорить себя, что отказ от демократии и обслуживание власти – это вынужденный выбор, что это даже меньшее зло, чем могло быть), негативный отбор во власть людей определенного рода – серых и циничных, но лояльных и готовых к выполнению любого приказа сверху, алчность и жестокость власти, не встречающей сопротивления, последовательно разрушение солидарных отношений в обществе, невозможность идеи общего блага, ограниченность социального альтруизма ситуациями экстремальной угрозы, безальтернативность вариантов существования основной массы населения – все это по отдельности и у всех вместе и создает ту систему обстоятельств и мотивов адаптивного поведения, которые определяют инерцию тоталитаризма в его консервативной стадии.

«Человек советский» в условиях перемен: к истории одного исследования[302]

Я считаю антропологию псевдонаукой.

Если верить ее определению человека,

Мир перенаселен.

Станислав Ежи Лец

Некоторые предварительные и глубоко личные замечания

Я считаю своим долгом постоянно, при любом поводе напоминать, говорить о научном значении работ Юрия Левады и в первую очередь – о его теории «советского человека» как несущей конструкции советского тоталитарного режима и условии его воспроизводства или модификациях уже после краха советской системы. Это центральная тема всех его размышлений. Проблема устойчивости репрессивных социокультурных систем занимала его почти всю жизнь, к ее решению он шел очень давно, еще в советское время написав целый ряд статей, в которых он разбирал аналитические и объяснительные возможности различных теоретических инструментов – концепций, теорий, включая структурно-функциональный подход, различные системные и антропологические модели, используемые в разных дисциплинах[303]. Конструкция «советского человека», по его мысли, соединяла различные теоретические системы разного уровня генерализации – от макросоциетального до теорий среднего уровня и их верификации в практике эмпирического социологического исследования. Поиск решений проблемы такого рода, конечно, был мотивирован не чисто научным интересом (своего рода академической «игрой в бисер»), а совершенно определенной, осознанной и продуманной этической и гуманистической позицией. По разным причинам – трудностям понимания, социальной неготовности, нежеланию понимать, из-за оппортунизма, страха и тому подобного – российское образованное сообщество оказалось не способным к восприятию его идей и разработок. Первоначальное отсутствие интереса (при общем внимании к его публичным выступлениям и оценкам текущей ситуации) сменилось глухим сопротивлением или полным неприятием. Отторжение, как я его пониманию, связано прежде всего с его взглядом, лишенным иллюзий и мелодраматического пафоса, на российское общество (и человека), даже в первую очередь – образованного человека, который болезненно задевал нашу публику[304]. Не в силах оспаривать саму эту оценку ученого, оппоненты отвергают концепцию советского человека, не слишком задумываясь об аргументах. Чаще всего они заявляют, что это плод интеллигентских разочарований в результатах реформ, что это не результаты «настоящих» эмпирических исследований, а ценностные суждения и прочие благоглупости, на которые сегодня очень щедры представители «креативного класса» или «постсоветского поколения».

Не могу сказать, что ситуация за прошедшие четверть века сильно изменилась, но все же некоторые признаки мысли и интереса к проблеме стали появляться. Прошло несколько публичных мероприятий, на которых обсуждалась эта тематика (хотя и довольно поверхностно, как и полагается при обсуждениях «на публике»), в конце прошлого года в «Горбачев-Фонде» прошла международная конференция, одна из панелей которой была отведена дискуссии по названным проблемам и на которой точку зрения «Левада-Центра» поддержал своими разработками Э. Понарин и др. Из своего опыта могу сказать, что несколько больший интерес проявляют зарубежные коллеги, столкнувшиеся с неожиданным нарастанием консервативных тенденций в странах, которые, как казалось, уже прошли самый трудный и болезненный период демократического транзита и т. п. Именно поэтому я хочу еще раз изложить суть постановки проблемы советского человека и ее развития в исследованиях Левады и его сотрудников на протяжении более четверти века.

Суть теоретической задачи «Советского человека» состояла в том, чтобы определить: а) как соотносится идеологический проект – советский вариант «модернизации» и его реализация; б) что остается от идеологических образцов через 60–70 лет после начала их усиленного внедрения в общественное сознание, то есть спустя два-три демографических поколения, и каким образом условия повседневной жизни трансформируют составляющие идеологического проекта; в) какие институты являются носителями этих образцов (если они сохраняются), а какие – оказываются факторами смены и внесения новых образцов; г) каковы особенности социализационных механизмов «советского человека»; д) каковы социально-исторические последствия воспроизводства этого человека и перспективы общества, в котором подобный тип человека оказывается доминантным.

Каждый тоталитарный режим (советский, фашистский, нацистский, румынский, маоистский, кубинский, иранский и т. п.) выдвигал свой идеологический и национально окрашенный проект построения «нового» общества и систематического целенаправленного «формирования» (выращивания, воспитания) «нового человека» как основы этого общества и условия его проектной реализации в будущем[305]. Любой из вариантов тоталитаризма представлял собой реакцию отсталых обществ, оказывающихся в положении «догоняющих», на первичные и успешные процессы модернизации, происходившие в странах Запада. Разные версии тоталитаризма, развертываемые в интересах соответствующей группировки, захватившей власть в стране, включали в себя сочетание форсированного развития тех секторов промышленности, которые становились опорой для проведения милитаристской и репрессивной политики режима, и обеспечивающих ее институтов (управления, образования, подготовки кадров, системы легитимации и пропаганды), и консервации традиционалистских массовых представлений, легитимирующих структуры господства и его признания массами. Сам по себе набор последних достаточно широк: от мифологизации вождя как спасителя или отца нации, государственного патернализма до архаических коммунитарных форм существования, дуалистского деления мира на «мы / они»[306]. Как правило, тоталитарные режимы на первой и второй фазе своего существования обеспечивали стремительное развитие ВПК и необходимой для него социальной инфраструктуры, но в остальных сферах социальной жизни их политика носила выраженный контрмодернизационный характер. Тотальный централизованный контроль был направлен на блокировку социальной дифференциации (подавления автономности отдельных сфер – экономики, науки, образования, культуры и др.), делающей невозможными аккумуляцию человеческого капитала, инновации, что вело, в конечном счете, к общей стагнации или даже параличу развития общества[307]. Крах режимов такого типа был лишь делом времени, как это было с СССР, если только они не сталкивались с последствиями собственной экспансионистской политики и не уничтожались сразу после военных поражений (как гитлеровская Германия, фашистский режим Муссолини в Италии или полпотовская Кампучия).

На формирование нового человека были нацелены гигантская машина пропаганды и массового, идеологически обусловленного образования. Их поддерживал мощный аппарат политических репрессий, а также разнообразные формы социального контроля, охватывающего все уровни институциональной и групповой регуляции (от госбезопасности до соседей или сослуживцев), включая систему повседневной формальной и неформальной социализации.

Образец «советского человека» в период формирования и утверждения советской системы включал непременное представление о нем как о «человеке руководимом» (партией, правительством, властями всех уровней), но не контролирующем саму власть и свое руководство. Таким образом, принимался принцип асимметричности человеческой природы, повторяющий на свой лад более ранние традиционные воззрения сословного строя. Однако, в отличие от антропологических воззрений до-современного социума с его пониманием аскриптивной неизменности свойств сословного человека, советские представления о человеке допускали более мягкую трактовку природности социальных качеств и характеристик: идея классовости происхождения, хотя и не ушла далеко от сословно-иерархической антропологии, но все же категорически не отрицала возможностей «перековки» бывших или осознания ими «объективности» присоединения к пролетариату («граф» же или «пария» и в заключении оставались один «благородным графом», другой – «парией»). Тем самым неявно полагался принцип экстраординарности, то есть при необходимости человеческая природа могла пониматься очень широко, как чрезвычайно пластичная материя, не имеющая в самой себе каких-либо моральных, интеллектуальных и других ограничений. Ее можно назвать даже беспринципностью, бесхребетностью социального человека. Качества вменяемости, дееспособности, морали, ответственности и прочего (а значит, и норм соответствующих человеческих отношений) зависят от занимаемого индивидом социального статуса. Чем ниже социальное положение, тем чаще в качестве менее полноценного (или «более неполноценного», недееспособного) рассматривается индивид в структурах социальных взаимоотношений с другими партнерами, причем определяющей в институциональном плане оказывается установка на него самой власти: она определяет соответствующее отношение к нему других членов сообщества.

Далее, советский человек это – «новый человек», он не похож ни на тех людей, что были в прошлом, скажем – до революции, ни на тех, что населяют другие страны. Он – «особенный». Его главное отличие заключается в том, что это – человек «сознательный». Сознательность такого рода сводится к необходимости безропотно принимать требования начальства, при этом необязательно демонстрировать личную преданность власти («идеалам» «социализма» или «партии» и т. п.), но, как минимум, не выражать неодобрения общим мнениям, спускаемым сверху начальством и пропагандой. Это – человек, принимающий любую, в том числе возможную политику властей без открытого сопротивления[308]. Это – человек, соглашающийся демонстрировать готовность к самопожертвованию ради «будущего страны», «Родины», «партии», «народа» и других идеологических субститутов руководства, но не потому, что он верит этим заклинаниям, а потому что он не считает нужным идти против течения. Он готов терпеть усиление нагрузки на производстве, соглашаться на низкую оплату труда, бедность, карточки, плохие жилищные условия, беспросветность своей жизни и жизни своих детей, поскольку не видит альтернатив этому порядку в настоящем и в будущем.

Следы реализации этого проекта (массовое усвоение подобных образцов, переработка их коллективным сознанием, адаптация к практике репрессивного и пропагандистского институционального воздействия, обживания прошлого опыта и его вытеснение) прослеживаются во множестве исследований нашего центра.

Трудности при интерпретации значимости этого образца (и неосознаваемой коллективной работы с ним) заключаются в том, что траектория эволюции тоталитарного режима совпадала или перекрещивалась с траекториями модернизации страны, частично подавляя процессы развития и усложнения социально-культурной системы, частично стимулируя их. Возникающие при этом своеобразные гибридные формы «традиционализирующей модернизации» создавали дополнительные сложности интерпретации, поскольку закрепление «современных» социальных отношений в повседневной жизни часто принимало вид традиционных, опознаваемых (пусть и «неправильно», «ложно») институтов (сохраняющихся, восстановленных и т. п.), и, наоборот, старые, иногда архаические и примитивные отношения всплывали под вывесками новых «институтов» и учреждений («президентского правления», «парламента», «независимых» СМИ, «частного предпринимательства», «религиозного возрождения», «возвращения к своим национальным традициям и ценностям» и пр.).

Разрывы в системах культурного воспроизводства

Страна на протяжении ХХ века – века незавершенной модернизации – переживала несколько волн насильственного и очень быстрого – по историческим меркам – слома сословно-групповой структуры общества. Обстоятельства и практика уничтожения предшествующих укладов существенно различались – мобилизация в Первой мировой войне, большевистский террор во время Гражданской войны и в годы НЭПа, эмиграция, захватившая высшие и образованные слои и группы, лишение «бывших» гражданских прав, включая доступ к образованию и соответствующим профессиям или местам работы, коллективизация, классовые чистки и массовые репрессии, тотальная война 1941–1945 годов, борьба с буржуазными пережитками и космополитами, введение паспортной системы, этнические и близкие к ним практики дискриминации. Но последствия оказывались схожими: «нормальная» (институциональная) передача норм, ценностей и групповых представлений от одной социальной группы к другой становилась невозможной. Имели место обрывы или разрывы культурного и социального воспроизводства, дефициты регуляции, что влекло за собой и нарастающую девальвацию культивируемых ранее форм социального поведения, «варваризацию» высших уровней нового общества.

Социальная структура советского общества 1930–1950‐х годов (а в значительной степени – и позже) характеризовалась сильнейшим несоответствием ценностных представлений о заслугах, культурных ресурсах, морали и иерархии социальных статусов. Повторяющиеся разломы социальной структуры приводили к относительной деградации культурного слоя и люмпенизации социума, поскольку те, кто устанавливал новый порядок, всегда были ниже прежнего правящего слоя по своему интеллектуальному уровню, компетентности. Так, раз за разом повторялось явление, которое с течением времени приобрело парадигматический эффект (он обнаружился сразу после революции, но первые годы воспринимался как чисто историческое, временное или переходное явление): нормы и представления деклассированных городских низов или деревенского актива становились нормой массовых отношений, навязываемых господствующим режимом; усиливалось влияние, если не «шпаны», то «охлократии». Коммунистическое руководство и образовательная стратификация не совпадали. Не возникало того, что являлось важнейшей чертой начальных фаз обществ, прошедших через процессы модернизации («буржуазных обществ», «гражданских обществ»): соединения высокого статуса с обладанием культурными и социальными капиталами – «буржуазии образования», обеспечивавшей в условиях массовизации мощное силовое поле для достижительской мотивации, «приобретения культуры и образования» как условия вертикальной мобильности и новой социальной морфологии. Более того, разрыв между «старым» и «новым» подавался как преимущество нового советского человека (освобождение от наследия прошлого), как характеристика его «молодости», «открытости» всему хорошему – идеям прогресса, социализма и т. п.[309]

То, что сохранялось в классических моделях модернизации на Западе или в Японии – механизмы постепенного заимствования образцов высших групп нижестоящими, трансформация аристократической или патрицианской культуры, в России было полностью разрушено уже к началу 1930-х годов[310]. В советском обществе социальное положение в иерархии теряет связь с «культурой», личными достижениями, признания которых можно и нужно «заслужить». Статус «высокого» в культуре или морали не сохраняется даже в виде квазипсихологической или этической универсализации (в виде представлений о душевном, «человеческом благородстве»; они заново и в очень аморфном и зачаточном виде всплывут лишь в середине 1960-х годов, но и тут не закрепятся)[311].

Годы между разрывами, когда шла рутинизация прерванных социальных структур и отношений, были наполнены частичным восстановлением утраченного или ускоренным догоняющим развитием. Впрочем, в разных средах этот процесс восстановления «утраченного» («освоения лучших образцов мировой культуры») шел с разным успехом и с разной степенью «допущенного» и разрешенного. Что-то поступало через дырки в заборе из стран соцлагеря, что-то в виде переводов, составляя предмет глубоких внутренних переживаний советской интеллигенции.

Исчезновение подобных представлений о «твердых правилах» облегчило и трансформацию институтов (упразднение собственности, права, независимости суда, традиций, представлений об общественной иерархии как пирамиды заслуг и достоинств) и связанных с ними уверенности в неотчуждаемости прав личности, ценности личности, не могущих ни при каких обстоятельствах быть упраздненными. А вместе с ними исчезает и сознание «долгого времени», культурный смысл рационализации собственной жизни, расчет на перспективу, «определенность» существования и навыки планирования. Ломается авторитет отца как держателя «дела» (там, где он был до того), этики профессионализма, вытесняемый авторитетом государства. Меняется характер социализации. В таком обществе не может быть понятия (представлений) о чести или достоинстве, поскольку нет ни жестких определений автономной группы, ни сословия. Возможна только коллективная национальная гордость как основа великодержавного чувства превосходства над другими.

Дело не только в иррационализме террора или непредсказуемости политики властей. Более существенным оказывается слом идеи вертикальной мобильности как «карьеры» – длительного пути заслуг и обретения (аккумуляции) компетентности (достижения в силу признанных универсальных заслуг, а не признания начальством), позднее, в годы брежневского застоя – и самой карьеры, которая теперь понимается как выслуживание у начальства подобающих милостей в виде повышения чина, статуса и соответствующих им наборов привилегий и материального обеспечения.

Значительная часть регуляций, которая осуществлялась в сословном обществе неформально, благодаря групповому характеру социального контроля, после слома социальной структуры, эрозии групповых норм и насильственного уничтожения самих групп, социально-групповой морфологии общества, перешла к новым, репрессивным по своему действию институтам советского общества. Передача функций социального контроля от «группы» (сословия, «высшего», «хорошего», «приличного» или «образованного общества») к новому массовому и тотальному по своим интенциям советскому институту – школе, армии, «производственному коллективу» означала гораздо более жесткую степень регуляции и социального надзора. Здесь начинало действовать советское «право» (как внешний и исключительно репрессивный институт) и полностью прекращалось непосредственное столкновение политических, экономических, идеологических и других интересов акторов (или оно резко ослабевало), превращаясь в учрежденческую или межведомственную склоку.

Принудительная массовизация социальных отношений имела очень важное последствие – поднялись слои более примитивной и архаической «культуры» (которую точнее было бы назвать «антикультурой»), прежде всего крестьянства, с присущей ей этикой простого воспроизводства. Но и ее эти особенности были многократно усилены в советское время «моралью выживания» (и подкреплены лагерной моралью блатных). Следы этого проступают и в настоящем в виде ориентации на упрощенные образцы существования, сниженные даже по сравнению с возможным, на «привычное» как единственно значимое в силу его устойчивости. Ориентации на «сегодня» включает в себя известный фатализм и непредсказуемость ближайшего будущего, готовность «терпеть» и другие стратегии пассивной адаптации к внешнему миру как миру чужому, угрожающему обманом или насилием, а также в виде доверия «только своим» (прежде всего членам семьи, затем соседям). У крестьянства поэтому нет и идеи вертикальной мобильности, но у советского колхозного крестьянства или постсоветской деревни есть идея бегства из деревни.

Социализация в таком обществе характеризуется недифференцированностью, рутинностью, партикуляризмом (в том числе локальностью обычаев и персонификацией социальных представлений, а значит, склонностью к удержанию культурных и символических барьеров, ксенофобией, завистью и т. п.).

В советской или российской урбанистической литературе подобные явления описывались как «руризация» городского населения. Но вторжение низовой деревенской или слободской культуры и представлений было лишь одним проявлением периодически возникавшего социального механизма ценностного «снижения», «понижающего трансформатора».

Последствия этих процессов были многообразны и не всегда воспринимались как системное явление. Скажем, такая вещь, как «бедность общества». Для абсолютного большинства населения (в недавнем прошлом, и в значительной степени в настоящем) характерна доминирующая ориентация на немедленное потребление, фобии нового, незначимость (нереальность, нереалистичность самой идеи) накопления. Все заработанное («полученное») проживается, не откладывается даже до следующей «получки». Нет ни ресурсов сбережения, ни смысла откладывать и сберегать[312]. А потому доминируют очень короткие (по радиусу доверия) социальные связи и, соответственно, не возникают, и не могут возникать навыки и нормы рациональности взаимоотношений (взаимодействия с обобщенными другими, горизонтальные формы институционализации). Формальные институты выступают и могут восприниматься исключительно как государственно-принудительные или репрессивные организации, ограничивающие субъективные интересы и возможности, даже если это школы или библиотеки[313]. А раз нет субъективного измерения, то не возникает и общего направленного, линейного «времени» (или оно ограничено отношениями с государством).

В этих обстоятельствах сочетание формальных и неформальных механизмов регуляции принимает наиболее распространенную форму частно-коллективных отношений зависимости: коллективное заложничество (в семье, бригаде, отделе в учреждении, колхозе). Его особенность – все члены группы подчиняются правилам поведения, направленным на уменьшение шансов внешнего давления и репрессий, даже в ущерб собственным интересам. Один отвечает за всех, все за одного. Такой тип социальной организации (внешне-внутренние ограничения, накладываемые на индивидуальное поведение) снимает вопросы морали, универсалистских механизмов регуляции, вопросы личной ответственности и достижительских установок. Можно сказать, что такого рода функциональные механизмы производят эффект систематической деморализации (в смысле упразднения значимости этических универсалистских правил действия) и задают или поддерживают значимость исключительно ситуативно определенных правил поведения, поддерживаемых группой или ближайшим окружением. Последствия этого хорошо известны и очевидны: ограничение мобильности, снижение продуктивности, повсеместное распространение халтуры как нормы и показное поведение, социальный инфантилизм, хроническая депрессия, вызванная ослаблением индивидуализма, ограниченность временных горизонтов. Застой – это безвременье, уравниловка, безнадежность, бедность (но не нищета), партикуляристские формы вознаграждения, парцелляция социальных кругов связей и сфер взаимодействия. Говоря об особенностях социализации в таком сообществе, следует отметить снижение авторитета родителей, прежде всего отца, и усиление значения peer-groups и неформальных сетей отношений.

Разрушенные в ходе насильственной ломки или принудительной индустриализации и урбанизации традиционные уклады существования различных групп постепенно замещаются смешанным и столь же принудительным барачным (фабрично-слободским) или коммунальным образом жизни, а затем (постепенно, начиная со второй половины 1960-х годов) расселением коммуналок и переселением в отдельные малогабаритные квартиры. С этого момента начинает постепенно меняться характер социализации – растет роль семьи, а значит, медленно расширяются и зоны свободы (понимаемой как зоны приватности, то есть ограничения принуждения). Эпоха застоя и начало первичного «накопления» формирует поколение родителей нынешних 35–40-летних. В этот период потолок мобильности для абсолютного большинства населения задан параметрами мобильности территориальной (горизонтальные перемещения как социальный подъем).

Российская институциональная система, создание которой провозглашено в 1993 году, инкорпорировала в себя в очень большой степени старые структуры, с течением времени подмявшие по себя новые институты (независимую прессу, суд, бизнес и т. п.). Нормы институционального поведения (в том числе и «доверия»), сформированные в 1970–1980-е годы, но не утратившие своей силы и сегодня, проявляются в первую очередь через отталкивание от внешних предписаний, с одной стороны, и отрицание последующим поколением позитивного опыта и достижений своих «родителей», отношения к ним как к «неудачникам», «лузерам», людям, «ушибленным» «совковой» идеологией «недодачи». Иначе говоря, разрывы в социокультурном воспроизводстве компенсируются неформальными механизмами партикуляристской социализации индивида, точнее, возникает симбиоз разных типов социализации, ведущий к стерилизации универсалистских представлений и регуляций поведения у абсолютного большинства населения.

Но для начала рассмотрим функции антропологических представлений в социальных науках.

Латентные представления о человеке в гуманитарных дисциплинах

Антропология сегодня в России не в почете. Отсутствие интереса к человеку может объясняться как моральными особенностями нашего общества, так и проблемами самой науки. Первое обстоятельство означает, что «мы» (в том числе и академическое сообщество), видимо, вполне довольны «собой», но недовольны внешними обстоятельствами жизни, от которых мы зависим и которые нами не контролируются: уровнем жизни, государственной политикой, системой социального обеспечения или образования, войной на Кавказе и т. п. Второе указывает на наличие множества препятствий или табу на рационализацию моральной проблематики. Между реальным многообразием человеческих типов, проявлений человеческого и действительностью их изучения, способностью к восприятию сложности человеческих отношений стоят собственные догмы науки, в том числе и внутридисциплинарные представления о человеке. В науке именно они играют роль барьера, ограждающего исследователя от новых точек зрения и возможностей понимания и описания человека.

Я разделяю мнение А. Я. Гуревича о том, что возможности исторической антропологии далеко не исчерпаны[314]. Я бы только добавил – и не только исторической, но и социальной, культурной, экономической. Ограниченными оказываются лишь прежние формы интерпретации человека, но не сама значимость антропологической проблематики. На мой взгляд, эта тематика в недалеком будущем должна занять одно из центральных мест в научных дискуссиях гуманитариев. Но произойдет это не раньше, чем гуманитариями или социальными учеными будет осознано, что нынешние самоочевидные, а потому не вызывающие вопросов представления о человеке в действительности оказываются довольно сложными, исторически изменчивыми образованиями, соединяющими в себе множество планов социальных, моральных, эстетических или политических интерпретаций реальности. Как только начнут вставать подобные вопросы, так обнаружится, что в сменах научного интереса есть определенная логика: фокус внимания раз за разом переносится от описания целостности какой-то определенной «культуры», ее канонических образцов и достижений к институтам и группам, обеспечивающим ее воспроизводство, затем – к источникам сведений или к самим средствам, которыми она описывается и изучается. Только после подобного критического анализа то, что представлялось самоочевидным и целостным, начинает терять черты определенности. Возникают альтернативные точки зрения на «общество», «историю», которые начинают дифференцироваться, обретать планы своей «повседневности», перестают быть историей войн, деяний царей и знаменитых людей. Высокая «культура» или «цивилизация» дополняется новыми планами и измерениями: открывается возможность изучения «массовой» или «низовой» культуры, «контркультуры», «субкультуры» и т. п. Уже само множество эмпирических или содержательных понятий культуры заставляет говорить о том, что интересы постепенно смещаются к человеку, в том числе к самому исследователю, для которого эта «культура» (общество, эпоха) представляется значительной, важной, интересной. И наконец, возникает вопрос: почему это так? Зачем нам это знание, что открывает оно в нас самих? И только тогда уже по-настоящему открывается суть антропологической проблематики. Только тогда становится ясным, что очередная научная мода отмечает не просто появление новых инструментальных метафор исследовательской субъективности (вроде «нарратива в истории», социологии и истории «повседневности», «лингвистического поворота», «нового историзма»), а что это необходимые подступы к собственно антропологическим исследованиям.

Недостаточно осознать взаимосвязь содержательных представлений о человеке в разных культурах или социумах аналитическими средствами, имеющимися в распоряжении исследователя какого-то сообщества или текстов. Необходимо соединение еще нескольких моментов, сегодня разнесенных по разным областям знания и научным специальностям: во‐первых, включение в антропологические исследования институционального измерения (нормативных рамок, которыми определяется поведение и самопонимание человека описываемого типа), а во‐вторых, возможности прослеживать не только сами разнообразные представления о человеке, существующие в конкретном месте и времени, но и то, как они ретранслируются исторически, что и почему в них меняется. Один пример для пояснения. Чем больше внимания привлекают к себе в последние 20 лет (с момента обозначившегося кризиса коммунистических режимов) явления «глобализации» (распространение современных универсальных институциональных форм – единых рынков, технологий, систем коммуникации, науки, образования), тем все более очевидным становится, что и сами процессы модернизации оказываются все более разнообразными. Но «вестернизация» или «европеизация», со своей идеальной моделью «современного» человека уже не выглядит доминантой цивилизационного развития, как это казалось в конце ХIХ – начале ХХ века. Более того, эта модель человека даже не является самой распространенной и привлекательной во многих частях света. Убеждение, что предпосылкой или условием успешной модернизации стран «второго» и «третьего мира» является просвещенная на европейский лад элита, вносящая в традиционалистский или авторитарный космос отношений новые культурные и социальные образцы, оказалось к концу прошлого века просто иллюзией или недоразумением. Конечно, «современное общество» (рациональный капитализм и связанные с ним инновационные технологии, информационное производство, рациональное формальное право, рациональная наука и светское, «реальное» образование) было бы невозможно без принципа автономной субъективности, то есть без самой идеи свободного индивида, руководствующегося этикой ответственности, внутренне дисциплинированного, то есть характеризующегося идеологической и религиозной терпимостью, рефлексивностью и самокритичностью, способностью к социальному воображению и пониманию, а значит, уважением к мнениям и взглядам, отличным от своих собственных. Совокупность подобных принципов (то, что называется признанием «неотчуждаемых прав» человека) представляет собой лишь предельно идеализированную, облагороженную, рафинированную модель человека, генезис которого лежит в идеологических представлениях «третьего» сословия, буржуазного патрициата, буржуазии образования, универсализировавших сословные черты и нормы поведения аристократии в общие этические правила (кодекс поведения настоящего «джентльмена», сделавшего себя таковым, а не бывшего таковым по статусу, по рождению и т. п.). Именно эти принципы и нормы стали матрицей идентификации для нескольких поколений жителей европейских стран. Лишенная конкретных черт такая модель «человека вообще»[315] воспринимается, по крайней мере уже лет 70, не просто как универсализированный образ европейца, а как «естественное состояние» человека как такового. Групповой или сословный идеал под влиянием опять же групповых и институциональных интересов (экономики, образования) стал расцениваться как всеобщая (всеобще распространенная) и «естественная» норма человека, а несовпадения с ней или отклонения от эталона – как «девиация», ненормальность, дикость, непросвещенность, нецивилизованность, невоспитанность и т. п. Евроцентричной оказалась не только социально-политическая или экономическая модель «современности», но и матрица представлений о человеке. Европа стала неким целым только тогда, когда была вынуждена признать ценность и смысл компромисса, принципиальное «несовершенство человеческой природы», необходимость «баланса сдержек и противовесов» как основы не только политического устройства, но и повседневной этики, универсализма права, коммуникативную роль «коммерции и промышленности», «невидимой руки рынка», ценности свободы, знания, образования (самовоспитания или «культуры») и т. п.[316] К этому она пришла довольно поздно и только ценой ожесточенных религиозных и национальных войн, борьбы между собой различных социальных сил, истощившей население (империи, города, церкви, князей, бюрократию, буржуазию и т. п.). Это признание, как оказалось, являлось необходимой предпосылкой для начала процесса модернизации, констелляцией порождающих условий, однако отсюда не следовало, что такая форма модернизации является единственно возможной.

И опыт тоталитаризма, причем не только советского, и опыт стран третьего мира говорит о том, что самые архаические или примитивные структуры социума и человека прекрасно могут уживаться с самой современной технологией и наукой[317]. Однако, если практические сферы общественной жизни (прежде всего – экономика с ее постоянно диверсифицирующимся производством, маркетингом, но и политика, нуждающаяся в массовой поддержке и легитимации) вынуждены учитывать разнообразие человеческих типов и жизненно заинтересованы в расширении знаний о них, то репродуктивные институты, в том числе гуманитарные науки, продолжают упорно настаивать на нормативности своих базовых представлений о реальности и человеке, поскольку статус и авторитет этих институтов в значительной степени зависят от признания ценности тех образцов, которые они передают следующим поколениям молодежи, их значении в процессах социализации. Другими словами, их методологический и теоретический консерватизм – культурно и институционально обусловлен.

Внутреннее развитие гуманитарного знания сдерживается теми представлениями о человеке, которые дисциплины этого круга принимают в качестве своих априорных конструкций действительности (соединение определения предмета и метода исследования), или тем, как эти представления о человеке влияют на способы и инструменты работы со своим эмпирическим или историческим материалом. Естественные науки, в отличие от гуманитарных, уже в 1930-х годах начали осознавать эту проблему культурной и социальной обусловленности теоретического знания, зависимости результатов эксперимента от самого наблюдателя, разрывов или гетерогенности языка описания и языка объяснения. Благодаря этим «сумасшедшим идеям» прежняя просвещенческая метафизика естествознания ушла из науки в сферу школьного образования[318].

Поэтому значение антропологических исследований будет лишь возрастать по мере осознания, что именно концепт «человека» (представления о нем, его содержательные конструкции, их функциональная и методологическая роль в исследованиях) является связующим звеном между различными культурными пластами и социальными институтами, между разными способами работы с эмпирическим материалом культуры, в том числе специальным историческим «знанием». А это, в свою очередь, заставляет признать ограниченность любой частной модели человека в той или иной дисциплине, то есть необходимость соединения инструментария разных наук, что, конечно, не означает эклектического («комплексного») решения проблемы.

Дело не просто в умножении содержательных конструкций человека в разных культурах и исторических эпохах. Представления о человеке оказываются связующим звеном между генерализованным значением культурных фактов и социальной организацией исследуемого общества. Умножение различных «историй» (техники, «повседневности», «времени», идей, отдельных институтов – школы, армии, суда и т. п.) или историографий разного рода расширило наши представления о семантике культурных феноменов, когда исследователи стали обращать внимание на средства репродукции имеющегося знания, например на сам характер сведений, представленных в различных источниках (исторических, социологических, политических), а затем – и на трансформацию этих средств во времени, на зависимость, скажем, исторической памяти от соответствующих социальных институтов, репрезентирующих «историю», или подхода к истории как совокупности своеобразных текстов[319].

Трудности, однако, заключаются в том, что незнакомый смысловой материал чаще всего подается в виде как бы уникальных «психологических» мотивов, то есть обусловленных обстоятельствами конкретной ситуации, временем и местом. Работать с ним исследователю крайне трудно, поскольку сложно найти аналогии или теоретические ключи для того, чтобы ввести подобные экземплярные случаи в общий проблемный контекст науки. Гуманитарная сфера перегружена рассказами об отдельных случаях, фактах, обстоятельствах жизни конкретных людей – писателей, знаменитостей, политиков, совершенно неинтересных за рамками узкого кружка «краеведов» и биографов, бессмысленных как кучи исторического мусора[320]. Даже для археолога подобное скопление может быть интересным лишь тогда, когда этот материал подчиняется определенной задаче объяснения или интерпретации. Чтобы подняться над простым накоплением и описанием фактов прошлой жизни, необходимо превратить «психологический» материал, представленный в соответствующих текстах, источниках, свидетельствах, в теоретические средства специальных дисциплин, а также увидеть за этим механизмы, посредством которых происходит передача важных для нас значений.

Более полувека, начиная с 1910-х и вплоть до начала 1970-х годов в разных сферах социальной мысли шел трудный процесс осознания, что в основе гуманитарных наук лежат представления о человеке, сложившееся в рационалистической культуре позднего Просвещения. То, что было одним из важнейших достижений Европы Нового времени – универсальное представление о «человеке вообще», лишенное сословных, этнических, локальных или временных, институциональных или групповых значений, стало ограничением собственно эмпирических исследований, которые наталкивались на ставшие догматическими и нормативными определения сущности человека. В разных странах этот процесс шел с разным успехом и интенсивностью, временами приостанавливаясь из-за социальных катастроф, но в целом он уже не прерывался. Так, например, в философии феноменологическая революция, инициированная Э. Гуссерлем, поставила под вопрос «естественность» научных установок, озаботившись анализом связей эпистемологических средств и «жизненного мира», что стимулировало (уже в частных дисциплинах – философии и методологии науки, социологии знания, социологии идеологии и др.) изучение культурной (исторической) обусловленности языка науки, анализ динамики научных парадигм, истории идей, форм рациональности и пр. Наряду с государственно-политической историей или историей выдающихся людей возникла история повседневности, техники и тому подобного; крупномасштабные теоретические проекты в социологии или макроэкономике дополнились социологией повседневности (а также социологии идей или понятий, эмоций и др.), этнометодологией, исследованиями микроэкономики и т. п. Признание успехов школы «Анналов» шло параллельно с ростом интереса к герменевтике, бурным развитием школы «рецептивной эстетики», «критического рационализма», с ренессансом идей М. Вебера и Г. Зиммеля в немецкой социологии, возобновлением внимания к интерпретативной культурологии К. Гирца или работам Н. Элиаса, его описаниям техник цивилизирования, пробуждению нового интереса к работам М. Хальбвакса и т. д.

В отечественной науке этот процесс начался с очень большим опозданием, шел очень неровно и, в сущности, с сомнительным результатом. Совпав по времени с освобождением от советского догматического марксизма, процесс рецепции западной теории и методической критики оснований гуманитарного знания был приостановлен или фактически замещен «постмодернистским» релятивизмом. Если не считать отдельных ученых, а также все еще довольно редких у нас реферативных пересказов или переводов зарубежных работ, посвященных этой тематике, предметные или дисциплинарные представления о человеке в целом не часто являются предметом специальной теоретической и методологической рефлексии, и уже тем более – не являются предметом продуктивных научных дискуссий. Концептуально эти вопросы не выделяются в особую область научной работы.

Как правило, в каждой области науки используются две-три самых общих модели человека, фиксирующих аксиоматику дисциплины. Будучи априорными посылками эмпирической работы, они играют роль пределов объяснения, а потому максимально защищены от критического анализа и разбора. Перечислим некоторые из них.

В этнографии или культурантропологии это будет преимущественно носитель традиции, то есть полностью социализированный индивид, представляющий собой идеальную конструкцию ритуализированных механизмов передачи полноты сведений, интересующих этнографа: мифов, магических приемов, запретов, обрядовых предписаний. Методологической доминантой ее будут значения «традиционного действия», из множества которых исследователь затем аналитически выстраивается «примитивное» или «архаическое» традиционное сообщество.

В филологических науках такой базовой конструкцией будет служить роль «писателя» (автора) в качестве сниженной романтической фигуры «гения», производителя эстетических норм и их интерпретаций, или его двойника, идеального читателя – литературоведа, критика, которому «открыта» и «доступна» все полнота исходного замысла художника (таким примерно образом вводится методологическая презумпция смысловой системности художественного текста). Отсюда возникает соблазн рассматривать историческое поле литературы как множество всем известных цитат, как пространство интертекстуальности, своего рода калейдоскоп литературных реминисценций, подчиняющееся лишь правилам опознания «цитаты» (таков литературоведческий «структурализм»).

В том, что у нас считается «социологией», конструкция человека будет состоять из остаточных истматовских воззрений на человека как совокупность «общественно обусловленных потребностей» (резидуум рационалистических интерпретаций человека как совокупности окультуренных инстинктов, характерных для XVIII века), либо более позднего представления о человеке как проекции групповых, статусно-сословных, профессиональных или социально-средовых отношений. До собственно социологического видения «человека» – понятия социальной реальности как «театра» типических персонажей, социальных характеров или масок, «социальных ролей» или «действующих лиц», акторов, субъектов «социального действия» – здесь дело еще не дошло и не скоро, видимо, дойдет, поскольку российская академическая или вузовская социология сознает себя все еще находящейся на службе «государства», а не «общества», а потому использует преимущественно такие понятия, которые внутренне обусловлены задачами оптимизации массового управления, рационирования «потребностей», технологии власти и пр. При этом плохо сознается тот факт, что такому «человеку» вменяются только те свойства или способности, которые представляются значимыми и существенными исключительно с точки зрения интересов власти («винтики» системы). Подобные понятия могут дополняться и этнометодологическими идеями «человека повседневного», «сетевого», профанного, детермированного отношениями внутри социальных микрогрупп[321], но сами дополнения такого рода мало что меняют в уже окаменевшей принципиальной схеме работы. Более сложные конструкции человека, в принципе уже разработанные в социологии, в практику наших социальных исследователей практически не проникают.

В историографии, наиболее дифференцированной в научном плане дисциплине, антропологическая проблематика связана с представлением о человека как факторе «исторических» изменений (либо не-изменений). Соответственно, это будет либо история признания / непризнания различных харизматических фигур (включая и разные типы харизмы – личной, ведомственно-институциональной и т. п.) и их достижений. Контекст, в котором они действуют, служит источником мотивов для объяснения действий «героя» либо набором примеров коллективных представлений. Другими словами, в качестве антропологических конструктов здесь могут использоваться различного рода концептуальные суррогаты или функциональные аналоги понятий «культуры», «общества» (ментальность, большое время, город, эпоха и т. п.) или «традиций». Сложность состоит в том, что именно в определения, которые мы считаем «психологическими», а соответственно, вневременными, универсальными, общими для человеческой натуры или какого-то неопределенно большого множества людей, с особой легкостью проникают современные исследователю мнения о типичных мотивах поведения, ценностные представления, что грозит сильнейшей модернизацией «исторического материала», с одной стороны, но с другой – делает его внятным, актуальным и понятным для читателей историографических текстов, образуя консенсус «очевидного» в истории.

Но не менее важным предметом исторической антропологии могут быть не только ранние или поздние продукты модернизационного развития, но и формы «обратного» развития – явления дегенерации, инволюции, утрата общего содержания понятия или категории и превращение его в узкогрупповое или контекстуально определенное, партикуляристское значение. Иначе говоря, тот язык, которым мы сегодня пользуемся для выражения «психологических состояний», сам по себе оказывается результатом длительной универсализации социальных (сословных, групповых, ведомственных и других частных) квалификаций. Такие оценочные характеристики, как (душевное) благородство и щедрость, скука (рутина повседневности), воспитанность, способность к сочувствию и сопереживанию, а значит, «пониманию» другого, страхи, одиночество, надежда, самообладание, агрессивность, цинизм и подобные вещи, в антропологическом плане лишены самоочевидности или модуса «само собой разумеющности». Они не просто чрезвычайно «неустойчивы» по своему содержанию, особенно если мы сравниваем их аналоги в разных культурных контекстах, но имеют разное функциональное значение в разных контекстах взаимодействия, что, собственно, и должно учитываться историками или социальными исследователями.

Сегодня, употребляя слово «душевное благородство», «высокие чувства», мы не видим за ним ничего, кроме стертой метафоры. Но стоит возникнуть вопросу: «Почему используется именно такая лексическая форма?», как единственной возможностью дать ответ на него оказывается необходимость обратиться к истории понятий, к социогенезису этих выражений, проследить, как, собственно, происходил процесс распространения, заимствования другими того, что считалось четко социально маркированным, иерархически определенным, групповым или даже сословным. То же самое следовало бы проделать и в отношении других форм поведения, настолько утративших свои социальные и групповые признаки, что мы уже не способны видеть в них совершенно определенные исторические или социальные механизмы взаимодействия.

В экономических дисциплинах основные усилия интерпретатора обычно сводятся к демонстрации «рациональной» мотивации действующих лиц, то есть к использованию в качестве схемы объяснения материала конструкции «экономического человека», преследующего свои интересы. Поэтому такие проблемы, как «доверие», «потребительская ценность», «солидарность», «родительская любовь», «страхи» или, напротив, «оптимизм», «уверенность» здесь выступают лишь в качестве «эмоциональных», то есть иррациональных компонентов поведения, пределов экономически оправданного рационального объяснения.

В социально-политических дисциплинах схема «политического человека» предполагает ограниченный набор интерпретаций коллективной солидарности или оснований авторитета, условий подчинения и т. п. Такого рода конструкции действия обладают наибольшей очевидностью в нынешних обстоятельствах, поскольку они выступают в системе репродуктивных институтов (школы, университетов) как нормативные образцы рационального действия, а потому и воспринимаются особенно убедительно. В обычной («нормальной») ситуации исследовательской работы эти конструкции действия рассматриваются как пределы возможного выбора средств аргументации.

Таким образом, в каждом случае дисциплинарная модель или модели «человека» (поскольку их может быть и две, и три) представляет собой проекцию исследовательских задач и установок на ограниченную сферу материала, подлежащего объяснению. Но такой ход мысли предполагает принятие разнообразных факультативных описаний или «иррациональных» (в отношении основной схемы) мотивов – признание важности разного рода верований, аффектов, страстей, желаний, ценностей, творческих прорывов, инсайтов, но также и суеверий, табу, комплексов, образующих неисчерпаемый каталог феноменов «человеческого», трактуемого как неинструментальное, самодостаточное или самоценное поведение. Редукция к такого рода значениям чаще всего представляет собой предел дисциплинарной работы специалиста в той или иной области социально-гуманитарного знания. Например, таким будет банальное указание историка на параноидальные черты характера Сталина, служащие принятым пределом «объяснения» причин или конкретных деталей практики террора в советское время. В лучшем случае здесь возможно продолжение объяснительной работы, но уже специалистами другого профиля. Допустим, чтобы продолжить пример со Сталиным, здесь нужны услуги психопатолога или психоаналитика, подключающегося к интерпретациям историка или политолога уже со своим собственным инструментарием, то есть переходящего на другой язык, другую антропологическую схематику, не имеющею ничего общего с первой.

Нельзя сказать, что примеры такого рода аналитической работы были бы признаны очень успешными и так уж сильно распространенными. У эмпирически работающих исследователей (историков, социологов, экономистов) сохраняются сомнения в отношении применимости «тотальных» систем интерпретаций к сфере «иррационального» или выделения ее как особой автономной предметной области, как это делал, например, классический психоанализ, начиная с З. Фрейда, или позже его неклассические, особенно постмодернистские версии (у М. Фуко, Ж. Деррида и др.), постулирующие в качестве средств интерпретации и объяснения само «иррациональное» (содержание принципа иррационального): «бессознательное», «иное», «складку» и т. п.

Но опасность переноса тотальных конструкций исходит не только отсюда. Такие же попытки последовательной переинтерпретации, перевода «нерациональных» отношений в категории «рационального» применяли и сами экономисты. Например, Г. Беккер, нобелевский лауреат по экономике, выстраивал модели «родительского поведения» как «экономического действия» (по образцу «цель – средства»), как «капитализацию» воспитания и образования детей родителями, что позволяло калькулировать различные «издержки» воспитания, рассчитывать его «эффективность» и т. п. Другие ученые пробовали схожим образом «оптимизировать» неинструментальное поведение в политике, в образовании и других сферах (например, такова популярная сегодня в американских университетах парадигма «рационального выбора» – rational choice).

Признавая определенный эффект таких аналогий, нельзя не видеть, что здесь имеет место навязывание экономических категорий неэкономическим по сути отношениям. То же самое приходится иногда говорить и о последствиях экспансии в область социальных отношений психоанализа, трактующего все проявления человеческих конфликтов как манифестации подавленной сексуальности, или – в марксистской парадигме – классовых отношений, или об эманации власти у М. Фуко и у последователей Франкфуртской школы.

Сомнения в применимости подобных методов в гуманитарных науках, высказываемые «консервативно настроенными» гуманитариями, абсолютно оправданы, поскольку собственно методологические проблемы (возможности интерпретации человеческого поведения) у сторонников «рационализации иррационального» представлены в качестве специфики самого материала, как особенности данного предметного поля исследования. Тем самым собственная ограниченность средств понимания у этих исследователей возводится в ранг онтологии или философии соответствующей проблемной области изучения. Другими словами, множество уже известных нам из разных источников – художественной литературы, преданий, исторических повествований, клинических описаний, собственного жизненного опыта – явлений культуры или фактов человеческого поведения остаются не проработанными в теоретическом плане, а именно: в качестве понятийных конструкций человеческих действий. А это значит, что сфера антропологического остается в лучшем случае поводом для виртуозного разбора индивидуальных состояний конкретного человека (в художественной литературе или эссеистике), описанием уникальных событий, примеров, не могущих быть обобщенными и доведенными до степени инструментализации приемов исследовательского анализа и объяснения. Признание «исключительности» таких достижений равносильно заключению, что им нельзя научиться, что подобная работа не может быть повторенной другими, приемы интерпретации быть использованы коллегами или учениками «мастера». Из-за того, что такого рода интерпретации не укладываются в требования языка описания и объяснения, принятые в данной дисциплине, вытесненными оказываются и любые неконвенциональные представления о человеке.

Из-за отсутствия подобных разработок необходимость в каком-то общем представлении о человеке, конечно, не исчезает. Какие-то антропологические представления все равно вводятся, но, как правило, именно они не контролируются и не осознаются. Чаще всего ими оказываются самые распространенные, рутинные, а потому и наименее отрефлексированные представления о человека. В этих случаях операциональные, методически выверенные специализированные представления о типовом или массовом человеке подменяются оценочными суждениями о людях, характерными для какой-то социальной группы или пониманием социального множества людей как совокупности или даже суммы отдельных, конкретных (а потому как бы «целостных» в личностном и психологическом плане) людей. Другими словами, происходит замена типологического представления о массовом человеке «экземплярным» представлением о нем как конкретном индивиде. В итоге, помимо опасности внесения скрытых оценок в интерпретируемый материал, превращения их в научные предрассудки, сохраняется непонимание того, что социальные типы «человека» неравным образом представлены в разных частях, в разных институтах или социальных слоях общества, что работают культурные механизмы селекции этих типов, а значит, действуют разные механизмы социальной и культурной репродукции.

Оборотной стороной психологизации становится легкая доступность антропологической тематики для мифологизации, натурализации исторических и социальных понятий, внесения в работу идеологических проекций интерпретатора. Опасения перед этим приводят к дискредитации антропологии и появлению стойких предубеждений эмпириков против работы со сложным смысловым материалом (ничего, кроме простого «причинного» или «целевого» объяснения поведения). А это, в свою очередь, приводит к тому, что все действительно серьезные вопросы коллективной жизни незаметно вытесняются из сферы науки как ненаучные, вкусовые и т. п. Нетрудно заметить, что цена – очень высока: из нашей гуманитарной сферы полностью исчезли все сколько-нибудь важные проблемы, которые могли быть связаны, например, с моралью: тематика социальной зависти, ненависти, коллективной низости, двоемыслия, предательства, цинизма, разложения, но точно так же – и солидарности, идеализма, веры, терпимости и пр.[322]

То, что можно назвать «моральными проблемами», представляет собой самые сложные формы соединения императивов разных институтов, укладов жизни, групповых норм и ценностей и индивидуальных способностей рефлексивного их представления. Такие формы могут возникать только в очень дифференцированном обществе со сложной системой коммуникации и опосредования гетерогенных ожиданий и требований к индивиду. Если их нет, то возникает эффект ложного опознания, искусственной модернизации истории или навязывания реальности чужих моделей. Примитивность научного языка в этом плане – это примитивность и неразвитость самой социальной жизни, не подозревающей о том, что вообще-то возможны и иные состояния, нежели те, которые представляются для индивида (в том числе и исследователя) в качестве «нормальных», безальтернативных, «само собой разумеющихся».

Задачи выработки такого языка описания и интерпретации новых явлений ставились именно на ранних фазах социологии как дисциплины. Это был уникальный момент в истории науки – переживания и одновременного осмысления ранних фаз модернизации, когда прямо на глазах исследователей происходили столкновения, сочетания, соединения смысловых пластов, институциональных систем, человеческих типов, верований и убеждений, принадлежащих к стадиально разным временам (что, собственно, и заставляло думать над их объяснением). Отцы социальных наук оказывались вынужденными каким-то образом синтетически интерпретировать гетерогенный смысловой материал, стараясь при этом не терять специфики его составляющих. Если посмотреть на работы Ф. Тенниса, М. Вебера, Г. Зиммеля, М. Шелера, Э. Трельча, Ф. Знанецкого, Э. Дюркгейма, М. Мосса, Г. Кельзена и множества других их современников, то мы увидим, что фактически все то, что стало впоследствии классикой социологии, и было обусловлено решением проблемы подобных структур взаимодействия. Масса усилий ученых того времени была положена на отслеживание того, как соединяются разновременные нормы и представления в структурах господства, экономики, права, религии, музыки, социальной структуры и т. п. Именно это стояло для них за «понятием и конфликтом современной культуры». Таковы, например, исследования происхождения современных правовых принципов (трансформации вины, причины, ответственности в формальные юридические категории) или зиммелевская «Философия денег», в которой рассматривается, каким образом осуществляется «перевод» иррациональных явлений, аффектов в то, что может быть сосчитано и измерено, скалькулировано, то есть в то, что может принять денежное выражение.

Общий урок, который мы можем вынести из опыта их работы того времени, сводится к следующему выводу: более продуктивным было бы не вытеснять или исключать отношения, не вписывающиеся в схематику целевого рационального поведения (упрощенно позитивистская модель человека), а видеть в них взаимодействие, а значит, человека, способного на сочетание, осмысленную связь разных значений (по принципу «метафоры», шарнира, сочленения разных систем и, соответственно, разных пластов культуры, являющихся ресурсами тех или иных групп или институтов), умеющего ориентироваться и учитывать в своем поведении точки зрения, нормы и интересы разных действующих лиц или институтов[323].

Принятие такой посылки влечет за собой осознание нескольких методологических последствий:

1. монодисциплинарный подход в гуманитарных исследованиях оказывается продуктивным для решения лишь ограниченного класса задач, охватываемых одной схемой человека, базовой для данной научной дисциплины, или одной антропологической моделью, соответственно, внутри одного временного континуума; он не пригоден для исторических исследований, в которых затрагиваются вопросы социальной или институциональной трансформации, иерархии культурных пластов, соединения разных систем координат действия;

2. при монодисциплинарном подходе на периферии (или вообще вытесненными из сферы строго научного описания и объяснения) оказываются все более или менее сложные случаи или формы человеческой деятельности, социального и культурного, религиозного и хозяйственного поведения (те, где приходится принимать во внимание сочетание разнородных мотивов, высоких и низменных, индивидуальных комплексов ущемленности и коллективной спеси, корпоративной дисциплины, чести, солидарности и идеализма, общих интересов, институциональной инерции воспроизводства священного наследия и бессмысленность жизни, смерти и педагогики, короче, любые случаи открывающихся сочетаний или конфликтов идей и интересов);

3. для того чтобы вернуть их в аналитическое поле исследовательской работы, необходимо специальное рассмотрение синтетических, сложных форм действия (или моделей человека), требующих учета и понимания того, как действующим лицом или действующими лицами, если мы говорим о массовом человеке, сопрягаются императивы, нормы и ценности разных институтов или разных социальных групп;

4. наконец, возможность вести антропологические исследования зависит от состояния общества, его развитости, сложности.

В последнем случае речь идет о том, что современный человек включен во множество различных институциональных отношений, а значит, подчиняется их требованиям или разделяет соответствующие групповые предпочтения, ценности, пристрастия или фобии и т. п. При этом групповые или институциональные императивы почти всегда оказываются между собой в некотором противоречии, претендуя на полноту своего влияния на человека. Эта разорванность сознания, типичная для развивающегося, или правильнее сказать – дифференцирующегося общества (еще недавно представлявшегося целостным и органичным), для многих интеллектуалов тождественна социальной шизофрении. Однако этот диагноз может быть верен лишь в том случае, если сохраняется жесткий социальный контроль над символической сферой (когда можно говорить об инерции господствующей идеологии, реже – государственной религии). Если же институты такого рода разрушены или находятся в стадии разложения, то ключевую роль в условиях модернизации приобретают механизмы смысловых переходов или связи между отдельными сферами общественной жизни, групповыми или институциональными барьерами, появление гибких структур генерации смыслов, обеспечивающих интерпретацию текущих событий, оценку и определение происходящего в обществе и мире. Их место занимают институты принципиально другого рода – элиты, публичная сфера с ее многообразными формами межгрупповой коммуникации, мода, искусство, массовая культура и другие общественные образования, занятые перекодировкой, переинтрепретацией значений одного плана в категориях другого, третьего, четвертого, раскрывающие, какой смысл приобретает, допустим, профессиональный успех (менеджера, ученого, писателя, военного и т. п.) в категориях социальной стратификации (социального статуса, общественно признанного положения), или экономики (уровень дохода), или культурной авторитетности, публичности – вплоть до нынешних российских дискуссий в интернете о сексапильности тех или иных политиков.

Чем более дифференцированно, чем более сложно устроено общество (чем оно многообразнее по своей групповой или ценностной структуре), тем более важными оказываются эти механизмы смысловых и социальных переходов, поскольку именно благодаря ним удерживается целостность и интегрированность общества. Сами по себе эти механизмы представляют сложносоставные формы социального действия (близкие по устройству «метафоре» или «игре», то есть таким структурам, которые удерживают значения смежных сфер, не отменяя семантику каждой из них, но устанавливая для них разную модальность их смыслов – условность, идеальность, проективную мечтательность, ностальгию и т. п. Ясное осознание этих форм позволяет контролировать и выбор исследователями той или иной модели человека или характер их распределения в различных сферах общества или его институтах.

Семантика этих форм может указывать как на «восходящее направление» человеческого или общественного движения во времени, которое мы обычно ассоциируем с процессом культивирования, цивилизации, развития, так и на «нисходящие» линии социальных процессов. К последним относятся множество типовых явлений деградации, контрмодернизации, застоя, социального тупика, инволюции, включая и периодические катаклизмы, вызванные историческими «абортами», как их называл А. Тойнби, прерыванием определенных линий существования (например, уничтожением элит или сословий, носителей соответствующего этоса и пр.).

Проблема «советского человека»

Идеологема «нового» или «советского» человека возникла в 1920–1930-х годах как постромантическая версия субъекта исторических изменений. Ее источниками были визионерство футуристов начала ХХ века, философские спекуляции поднимающегося национализма в Европе, художественный авангард, а также сочинения марксистских публицистов об «утопии коммунистического будущего». Суть коммунистического проекта заключалась в том, что в обществе, свободном от эксплуатации, «ложного сознания», аморализма и корыстной расчетливости буржуазных отношений, человек предстанет в совершенно ином духовном и физическом облике – в виде близкого к идеалу героя, рационально строящего новый мир социальных отношений. От человека «старого мира» его будет отличать осознанная потребность в творческом труде, альтруизм, гуманистическая мораль, ориентация на коллективные ценности, научное (позитивистское) атеистическое мировоззрение. «Новый человек» мог появиться только в результате работы революционной партии после ее прихода к власти. Сама экстраординарность цели и условий строительства социализма предполагали и требовали людей совершенно особого, необычного склада. Этот человек должен быть одновременно и продуктом действия всех институтов коммунистической системы и материалом для их дальнейшего строительства и развития. Тотальному государству соответствовала принципиально новая система социализации и образования – координированная работа массовой школы и вузов, «народной» армии, пропаганды, массовых политических организаций (партии, комсомола, пионерских, женских, военно-спортивных, корпоративных и т. п.), организация «пролетарской» культуры, управляемой посредством «творческих союзов». В действительности же обычный человек должен был встраиваться в условия повседневной жизни, определяемой государственной экономикой с ее принуждением к труду, системой всеобщего контроля и доносительства, пронизывающих все сферы публичной и частной жизни.

«Советский человек» рассматривался и как нормативный образец (лозунг, плакатный и пропагандистский образ в кино, романах, в газетных очерках о передовиках производства), к которому люди должны стремиться, и как мера воплощения этого образца, представленного в сюжетах «перековки», коммунистического воспитания, становления «настоящего человека», борьбы с «пережитками капитализма», с «мещанством» и т. п. Этим понятие «советского человека» принципиально отличается от всех ранее известных в истории социально-антропологических типов личности, которые воспринимались как описания фактически существующих или существовавших ранее характеров, а не как модальные проекции будущего.

Такого рода идеологии и мифологемы характерны не только для СССР, но и для ранних этапов тоталитарных режимов (его аналоги можно найти у нацистов в Германии, в фашистской Италии и в других странах). Но если по отношению к нацизму или фашизму не приходится говорить о проблеме репродукции такого «человека» в силу относительной краткости существования этих режимов (12 и 20 лет), то по отношению к советскому тоталитаризму вполне оправданными оказываются вопросы, как, в какой степени социально-экономические, пропагандистские или репрессивные институты влияли на структуру личности, формировали ее, каким образом этот тип человека сохранялся и повторялся в последующих поколениях? Другими словами, в какой степени этот сложившийся тип личности обеспечивал функционирование и репродукцию институциональной системы позднего тоталитаризма?

Первые попытки свидетельствовать о реальности человека социалистического общества, его эмпирическом (а не идеологическом) существовании приходятся на конец 1950-х годов, когда СССР начал приоткрываться внешнему миру. В 1958 году выходит книга немецкого политолога, писателя и советника К. Аденауэра К. Менерта «Советский человек»[324]. Почти одновременно с ним появляется «теоретический» труд под тем же названием работника отдела пропаганды ЦК КПСС Г. Смирнова[325], за которым потянулись множество эпигонских разработок этой темы коллективами «научных коммунистов». После подавления «Пражской весны» и осознания того, что социализм в принципе не реформируем, последовали эмигрантские пародии самой идеи «советского человека», точнее – ее рутинизации (А. Синявского, А. Гениса и П. Вайля, А. Зиновьева).

Но серьезных попыток анализа, насколько глубоким было влияние советской системы на людей, не было. Историки-«ревизионисты», подвергшие критике концепцию тоталитарного общества-государства (как идеологического и социального монолита), оспаривали само существование особого типа человека при социализме, а потому и не затрагивали тематику социальной и культурной репродукции и ее механизмов. Мало кто из политологов или социологов в 1960–1980-х годах задумывался над тем, какие внутренние факторы могли бы приводить к распаду тоталитарных режимов, если не брать случаи военных поражений.

Напротив, Левада считал эти вопросы принципиально важными, поскольку ответы на них могли пролить свет на ресурсы устойчивости тоталитарных систем. Обсуждение подобных проблем шло на неформальном семинаре, который он вел в 1970–1980-е годы вплоть до краха СССР. Теоретический смысл исследовательской задачи состоял в том, чтобы понять, как связана институциональная система тоталитаризма и зависимый от нее тип личности[326]. Требовалось описать тип человека, бывшего основой функционирования этой системы, ее опорным элементом. Проделав большую работу по анализу антропологических моделей в социальных науках (от «человека экономического» к «человеку играющему»), он отказался от обычной в социологии трактовки человека как полностью социализированного существа, то есть сведения действующего к набору интернализованных ролей и норм, адекватность исполнения которых признается обществом[327].

В центр своей конструкции «советского человека» Левада поставил способность согласовывать антиномические по своему характеру социальные требования и ожидания, предъявляемые индивиду в репрессивном и идеологическом государстве. А это значило, выявление и описание механизмов «двоемыслия», сочетания показной лояльности власти с уклонением от обязанностей следовать ее приказам и правилам поведения.

Художественная литература, кинематограф уже давали для этого богатый материал. Всего через несколько лет после выступлений Хрущева на ХХ съезде КПСС хлынул поток произведений литературы и кино, в которых героизированный и романтизированный образ «нового человека» – коммуниста, «правильного» или «настоящего» человека размывается и сменяется к концу 1970-х – началу 1980-х годов совершенно иным персонажем – образом обычного, растерянного или циничного героя, утратившего представление о своем месте в жизни и смутно сознающего аморализм, свой и окружающих его людей[328]. (Искусство в этом смысле является гораздо более чувствительным инструментом или средством ранней социальной диагностики, но только в том случае, если есть концептуальная рамка интерпретации происходящего.)

Начало проекта «Советский человек»

Создание в 1988 году Всесоюзного центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ) – первого научного института такого рода и приход туда Левады со своими сотрудниками позволили начать подготовку, а уже в 1989 году запустить этот проект[329]. Исследование проводилось в момент открытого кризиса советского режима, поэтому результаты первого опроса зафиксировали позднюю фазу существования этого антропологического типа (как мы тогда полагали – фазу его разложения).

Сущность теоретической проблемы «советского человека» (постсоветского человека) заключается в том, чтобы выявить логические и содержательные взаимосвязи распадающейся или меняющейся институциональной системы тоталитарного общества-государства и соответствующего ей антропологического типа (равно как и его изменения или сохранения). Слово «соответствующего» в данном контексте означает не полную тождественность «человека» нормативным требованиям системы и ожиданиям держателей идеологического контроля (морально-политического единства руководства и населения, «партии и народа»), а коррелятивную, функциональную взаимосвязь институциональных и групповых норм этой системы и наборы средств или «механизмов» приспособления к ним. Тоталитарный режим никогда не достигал состояния монолитности общества, даже во времена Большого террора. Он мог вызвать состояние коллективной принудительной мобилизации, заканчивающейся общественной моральной тупостью или массовым «одичанием», но и то, и другое никогда не было окончательным или всеобщим. Относительная самостоятельность человека, вызванная неупразднимой гетерогенностью условий существования[330], выражалась в неполноте требуемой режимом общественной «выдержанности». Следование требованиям властей обычно было показным, подневольная, низко оплачиваемая работа сопровождалась халтурой, разнообразными уклонениями от исполнения, демонстрация лояльности – административным торгом и коррупцией, не говоря уже о трудно прослеживаемых последствиях двоемыслия, дисфункциях, латентных или отдаленных последствиях усвоения подобных образцов и правил поведения.

Исходная гипотеза Левады заключалась в следующей посылке: с уходом (в силу демографических причин) поколения людей, рожденных примерно в 1920–1928 годах (а значит, социализированных в условиях уже сложившихся к 1930-м годам тоталитарных институтов), коммунистическая система начинает разваливаться, потому что советские идеалы, нормы, установки не принимаются молодыми людьми, приходящими на смену старшему поколению. Утрата монополии КПСС на кадровые назначения (а следовательно, и на политическое руководство страной), эрозия коммунистической идеологии, деградация государственной экономики, взрывной рост национальных движений в союзных республиках, умножение неформальных общественных объединений и социально-политической активности в городах – все это указывало на то, что коммунистическая система не может далее воспроизводиться.

Первый замер позволил описать базовые характеристики этого человека. Отличительной особенностью его является глубоко усвоенный опыт адаптации к репрессивному государству, выражающийся в виде массовой доминантной установки на физическое выживание. У рядового обывателя – обычного человека на первом месте стояли не коллективистские ценности и представления, а интересы обеспечения своего существования и безопасности своей семьи. После десятилетий массовых репрессий, войн[331], социальных катастроф, коллективизации или жесткой политики восстановления разрушенного войной хозяйства, вызванного ими голода (в 1932–1933 и 1946–1947 годах[332]), форсированной, сталинской индустриализации, такие приоритеты не нуждались в особых пояснениях. Массовый опыт приспособления заключался в способности оценивать и реагировать на принципиально разные вызовы и опасности, исходящие от идеологически и социально активных групп и государственных институтов, избирая разные тактики реагирования на них[333]. Такие формы принуждения заметно ослабли к концу советского государства, в большей степени они сохраняясь на периферии общества (хотя говорить об их исчезновении на тот момент было бы неправильным). Более сложные реакции и тактики адаптации требовали учета власти, взаимодействия с ней, не только принятия ее требований, но и принуждения власти к определенному учету интересов населения, неформальный торг, коррупционные сделки, взаимное лицемерие и уступки. Сама длительность существования тоталитарного государства означала, что режим в какой-то степени осознал, что террор и репрессии не могут быть главными средствами обеспечения устойчивого функционирования системы, что полный страх и нищета парализуют людей, необходимы другие мотивирующие основания для управления людьми. Отсюда возникала социальная игра (или точнее – множество различных типов игры): практика сложных официальных (формальных) и неофициальных, негласных или неформальных отношений господства и подчинения, которая сохраняется и по настоящее время.

Черты «советского человека»

Исходная социальная «игра» строилась как принудительная идентификация человека с государством. Советский человек – это государственный человек. И не только потому, что государство являлось единственным работодателем, но и потому, что оно выступало как орган социальной защиты и обеспечения. Безальтернативность патерналистского (как бы «заботливого», попечительского) государства делает его монопольным держателем и интерпретатором всех коллективных ценностей, значений всего социального целого. В данной системе координат отдельный индивид не имеет собственной ценности или независимого от государства значения: социальную определенность он может получить только в качестве носителя функциональных характеристик системы – «винтика» государственной машины.

Величие тотального государства предполагает и требует полной самоотдачи индивида и признания своей ответственности перед ним, то есть подчиненности человека коллективному целому. Само это «величие» основано на таких легитимирующих идеологемах, как «первое в мире социалистическое государство», «свободное от эксплуатации», обеспечивающее «справедливое», то есть равное распределение всех благ, устремленное в будущее, являющее собой пример для других стран, самое большое по своей территории, обладающее самой мощной армией и т. п. Поскольку любые открытые сомнения в правильности такого понимания, в легитимности этой власти расцениваются как проявления в лучшем случае – идеологии отсталых категорий населения, в худшем – солидарности с враждебными «классами» (или государствами), то их носители подлежат изоляции, становясь объектом внимания карательных органов. Тем самым признается, что отношения внутри социума строятся в первую очередь на насилии (или его угрозе), лишающем отдельного индивида (все равно – лояльного подданного или критика) значений самодостаточности, автономности, ценности.

Возникает пара: полнота ценностных значений (сакрализация нуминозного) государства <—> минимизация значений индивида (обесценивание отдельного человека). В конечном счете люди и сами начинают определять себя в категориях бескачественной массы: как «простых», «открытых», «терпеливых» (пассивных, то есть не участвующих в политике), но обретающих максимум семантической полноты значений только по отношению к внешнему миру. «Мы» (как тотальное государство) становимся гражданами «великой державы», «империи», обладающей правом диктовать свою волю другим странам и народам. Сила (потенциал насилия, военного или полицейского) в этой системе координат выступает как единственный критерий символической значимости и маркер социального статуса (в мире или внутри страны). Оправдание такого порядка производится путем апелляции к героическому прошлому СССР или имперской России (к славе отечественного оружия, мифам русского милитаризма, колонизационным войнам, эпохам завоеваний и расширения территории российского государства в XVI–XIX веках, но также к моральному авторитету победителя в войне с нацистской Германией, наконец, к обладанию ядерным оружием).

Однако значимость коллективных символов и ценностей резко снижается (почти до нуля), когда дело касается другой стороны оппозиции: ценностей частного существования. Здесь соотношение ценности «своего» и «всеобщего» переворачивается, принимая форму оппозиции «мы – они», где «они» означают уже не символические образы своего или чужого «величия», а вполне конкретные представления о власти как административном произволе, алчности и эгоизме бюрократического начальства, то есть персонифицированных представителях государства, не выполняющего свои социальные обязательства (заботы о народе, социальной защиты, обеспечения повседневных нужд). В этом аспекте отдельный индивид, воспринимает себя беззащитным перед такой властью, а следовательно, считает себя свободным от обязанностей соответствовать нормам поведения «советского человека».

Идентификация с государством предполагает номинальное согласие на контроль над человеком, его частной жизнью, или, другими словами, «принадлежность государству» советского человека выражается как взаимозависимость социального инфантилизма (= ожиданий «отеческой заботы от начальства») и принятие произвола властей как должного и безальтернативного (необходимости «терпеть»). В то же время сознание неисполнения государством своих обещаний служит оправданием для уклонения от норм «социалистического общежития», то есть неявным отказом следовать предписаниям и требованиям начальства.

Следующий после требований идентификации с государством императив снижающей адаптации заключается в уравнительных установках: «пусть понемногу, но всем одинаково». Такое отношение распространялось на «всех» (то есть таких же людей, как сам индивид), кроме тех, кто занимает более высокое социальное положение в иерархии и кто, следовательно, причастен к авторитету государства, репрезентирующему коллективные ценности – безопасность, общий мир и благополучие. Поэтому такой эгалитаризм имеет очень специфический характер – это «иерархический эгалитаризм»[334].

Массовая установка на понижение, примитивизацию запросов или вульгаризацию представлений о человеке (выбор и предпочтение во всех случаях более простых представлений) вытекает из самого признания насилия как сверхзначимого принципа социальной организации. Практики контроля, подавление разнообразия, ограничение субъективной автономии основываются на дискредитации любых форм авторитета, не связанного с государственным насилием. Отсюда осуждаются не только идеи «меритократии», «благородства», подражание высшим слоям, культивирующим особый тип достоинства, но и сама установка на элитарную культуру. Доминирующие латентные мотивы этого эгалитаризма – зависть, ресентимент, в свое время идеологически оправдываемый и раздуваемый большевиками, но сегодня чаще принимающий формы цинизма, диффузной агрессии, характерной для вынужденной коллективности (лагерного типа), о которой писал В. Шаламов. В любом случае результат этой политики достижения «социальной однородности» социализма – массовость без присущей западной культуре сложности и дифференциации[335]. «Человек советский», как пишет Левада, вынужден и приучен следовать и принимать в расчет только очень упрощенные, даже примитивные образцы и стратегии существования, но принимать их в качестве безальтернативных.

Со своей стороны, иерархическое распределение прав (точнее – привилегий) в зависимости от места в системе господства блокирует и вытесняет представления об универсальности человеческой природы (идеи неотчуждаемых прав, свобод, достоинства). Результатом этого оказывается стирание и подавление социальных, культурных и групповых различий, которое закрепляется как негативное или даже агрессивное отношение к любым формам своеобразного, нового, необычного поведения. Институционально одномерность общества (массовость и единообразие советского человека)[336] достигается практиками типового унифицированного образования (в средней и высшей школе), нацеленного на удовлетворение интересов бюрократического управления и плановой распределительной экономики[337]. Такое состояние общества советская пропаганда подавала как одно из преимуществ социализма, как реальное выражение справедливости общественного порядка, а негативные последствия тотальной регламентации повседневной жизни и работы, подавления инициативы и активности частного человека, ведущие к общему «застою», рассматривались как недостатки воспитательной работы. Поэтому советский человек определяется через систему идентификации и ограничений, а не благодаря своей деятельности и ее результатам.

Влияние этого образца человека не сводилось только к прямому синхронному воздействию на поведение людей. Оно было очень неоднозначным, поскольку сам образец представлял собой сочетание различных по происхождению смысловых элементов и комплексов, а его трансляция шла не только через официальные каналы и структуры социализации, но и через неформальные отношения (групповое принуждение, коллективное заложничество, конформистское единомыслие, общность фобий и предрассудков). Как пишет Левада, видимость отеческой заботы порождает видимость благодарного подчинения, показное участие в государственных делах (следование лозунгам патриотизма) оборачивается соучастием в преступлениях государства, принятие ценностей государства становится условием сохранения приватных ценностей, каждый в отдельности против каких-то действий власти (или равнодушен, апатичен), но механизм коллективного принуждения вынуждает «всех вместе» выражать бурное согласие с каким-то очередным лозунгом.

Социальные – экономические, моральные, ролевые – противоречия между требованиями соответствия «образцу» (давлению тотальной власти) и интересами повседневного выживания обычного человека порождали хронические напряжения, накапливающиеся в виде разрывов между обещаниями «светлого будущего», надеждами или иллюзиями людей и реальностью их жизни, окрашенной постоянной борьбой за выживание, за доступ к дефицитным ресурсам. Неизбежный в этих случаях ресентимент снимался «сознанием» своей исключительности или особости «нашего» (советского, русского) человека, его превосходством над другими народами (по меньшей мере – несопоставимости его с другими). Разведение модальных планов существования и установление ментальных барьеров или границ между ними («двоемыслие») обеспечивало психологическую защиту, смягчая остроту противоречивых мотивов поведения, но не решало проблемы реальной жизни. Сознание российской отсталости, бедности, несправедливости к концу советской власти только усиливалось, несмотря на заметное повышение уровня жизни в середине 1970-х годов (а может быть, именно из-за порожденных им завышенных ожиданий). Предлагаемое пропагандой объяснение этих проблем внешней угрозой, вероятностью мировой войны, соответственно, повышенными расходами на армию, было явно недостаточным после двух десятилетий декларативной «борьбы за мир» советского правительства. Поэтому советский массовый человек обладал специфическим соединением своего превосходства с ущемленностью (комплекс неполноценности)[338]. Но как власть пытается манипулировать населением, так и население, в свою очередь, «управляет» властью, пользуясь его ресурсами, покупая его чиновников для своих нужд. Это симбиоз принуждения и адаптации к нему представляют собой стратегии выживания, минимизацию запросов и ценностных критериев, дополняемые завистью, с одной стороны, и пассивной мечтательностью и верой, что в будущем жизнь улучшится каким-то образом (то, что расценивалось как «оптимизм» советского человека). Их неполная, недостаточная значимость дополняется не только угрозой репрессий, но и коллективным принуждением, общим заложничеством («все в ответе за каждого»), причем заложничество распространяется на все сферы взаимоотношений – семейные, профессиональные, учебные и пр.

Поэтому особую роль в таком обществе приобретают способность проводить различные внутренние и внешние барьеры между разными сферами социальных действий, соответственно, устанавливать разные коды доверия и нормы ограничения агрессии против «своих». Табу на насилие в неформальной среде «своих» создает условия для чрезвычайно высокой степени эмоциональности и теплоты этих отношений, но вместе с тем – подозрительности в отношении к другим, отчужденности, различных форм дистанцирования или вытеснения всего непонятного или сложного, почти полного недоверия к формальным институтам, прежде всего – к суду как механизму справедливости, полиции как механизму обеспечения порядка и внутренней безопасности, армии, общественным организациям (партии, комсомолу) и т. п. Тем самым социальная система внутренне распадается на отдельные фрагменты, в которых протекает частная повседневная жизнь, где решаются проблемы, которым нет решения в формальных институтах – коррупция, теневая экономика, система блата и взаимной поддержки. Партикуляристскую фрагментацию социальной системы нельзя рассматривать как усложнение общественной структуры, поскольку такого рода явления не тождественны процессам структурно-функциональной дифференциации общества, они представляют собой состояние агрегации, то есть умножение простейших форм социальных отношений, не ведущее к эволюции самой структуры.

Так как основой ориентации в мире и понимания происходящего являются самые примитивные (самые общие и стертые, доступные всем) модели поведения (задаваемые «тотальными» институтами этого государства), то принципами интерпретации и оценки социальной, политической, экономической или исторической реальности могут выступать только недифференцированные в ролевом плане, а значит, персонифицируемые отношения. Неизбежные социальные различия закрепляются в виде статусных различий, общественная жизнь приобретает характер множества закрытых для непосвященных пространств действия, изолированных друг от друга, но внутри которых удерживается относительная гомогенность льгот и привилегий.

Сложность интерпретации полученных данных заключалась в необходимости разводить значения нормативного образца (представленного в лозунгах, плакатных или пропагандистских образах, идеологических установках партийной и комсомольской работы, тиражируемых в стереотипах литературы и кино, представленных в практиках социализации) и его влияния на массовое поведение в тоталитарном социуме. Было бы слишком большим упрощением полагать, что навязываемый пропагандой, поддержанный различными репрессивными структурами и институтами (школой, армией, СМИ) этот образец человека принимался «обществом» и усваивался в полном соответствии с интенциями власти. Принуждение к тому, что хотела бы видеть власть в своих подданных, наталкивалось на лукавое, показное и ставшее привычным подыгрывание ей. Нереалистичность лозунгов (или требований власти им соответствовать) осознавалась людьми, но только в качестве понимания неисполнимости обещаний и программ, заявленных государством. Однако сами лозунги, хотя бы отчасти, фиксировали и закрепляли надежды, ориентации, вытесняя из сознания представления о других принципах и основаниях организации общества[339]. Композиция «советский человек» вбирала в себя как элементы массовой идентификации, так и механизмы коллективной интеграции, обеспечивающие солидарность с властью или по меньшей мере – оппортунистическую лояльность режиму, утверждение общих ценностей и набор массовых мнений о самих себе, дополняющих или пародирующих лозунговые образы[340].

Подобная постоянная раздвоенность оборачивалась тяжелейшими моральными поражениями и разрушением целостности личности, заставляя человека всякий раз выбирать худшее из возможного. В долговременной перспективе следует учитывать последствия подавления ценностного или культурного, интеллектуального разнообразия, кастрации социальной, культурной и интеллектуальной элиты, что раз за разом приводило к нарастанию апатии общества[341].

Соединяя в единое целое различные формы или проявления массового сознания в качестве характеристик «советского человека», описанных Левадой в ходе осуществления этого проекта, мы можем следующим образом представить отдельные черты этой конструкции. «Советский» (постсоветский) человек – это:

1) массовидный, усредненный человек (то есть ориентирующийся на норму «быть как все», «типичность», усредненность оказывается для него очень важным элементом самоидентификации и регуляции); а потому подозрительный ко всему новому и своеобразному; не способный оценить достижения (в том числе понять поведение) другого, если оно не выражено в языке иерархии государственных статусов;

2) приспособленный человек, адаптированный к существующему социальному порядку, в том числе и через снижение порога или уровня запросов и требований; адаптация носит пассивный характер, поскольку массовый человек так или иначе, с ропотом или безропотно принимает произвол остающегося по-прежнему бесконтрольным «государства» (ранее – открыто репрессивного, воспринимаемого как консолидированный аппарат, позднее, уже в постсоветское время – теряющего черты единой, тотальной идеологической машины и распадающегося на отдельные властно-бюрократические группировки, региональные олигархические кланы или корпоративные альянсы реальных собственников страны и населения, легитимность которых уже ничем не может быть подкреплена, кроме традиционной покорности населения);

3) «простой» человек, ограниченный (в интеллектуальном, этическом и символическом плане), не знающий иных моделей и образов жизни, поскольку ему приходится жить в условиях изолированного и репрессивного общества; но, одновременно, человек, ориентирующийся на упрощенные образцы отношений, более того, выдвигающий свою примитивность и бедность как «достоинство», как превосходство над «другими»;

4) иерархический человек, четко осознающий, что не только экономические и социальные блага (стандарты жизни, потребления, прав, свобод), но и человеческие права, внутреннее достоинство, уважение, «честь», признание человеческой ценности, понимание допустимого, этические нормы, интеллектуальные качества и способности, аспирации, потребности и самооценки распределяются в соответствии с социальным статусом и положением в структурах власти; социальная гратификация и признание, а значит, распределение авторитетности (влияния, легитимности, ценности) носит исключительно пирамидальный характер и не связано с достижениями или особыми личными качествами и способностями индивида; точнее – достижения или способности могут быть признаны исключительно в рамках «должности», границах «страты» или положения в системе иерархических статусов; это означает, что универсальность норм, оценок, принципов гратификации здесь не признается, не работает; санкции любого рода, как позитивные, так и негативные получают исключительно партикуляристское, ситуативное значение, почти всегда с учетом принципа «взирая на лица»; в таких социальных обстоятельствах понятие «элита» (как механизма самоорганизации, селекции достижений) не работает, в общественном дискурсе оно отсутствует, поскольку «номенклатуре» уже сама идея «элиты» глубоко чужда, и она искореняет ее со всей мыслимой враждебностью[342].

5) хронически недовольный человек, прежде всего тем, что предоставляется ему в качестве всем «положенного», а потому разочарованный, завистливый, фрустрированный постоянным и систематическим расхождением внутренних запросов и тем, что ему «дано», тем, что ему предоставляет «жизнь» (это своего рода резидуум невыполненных социальных обещаний и идеологических обязательств предшествующего режима);

6) считающий себя вправе обманывать всех, с кем он имеет дело: как начальство, власть, так и своих близких; это лукавый человек, демонстрирующий лояльность властям и своему окружению, но по-настоящему заботящийся лишь о своем выживании или об очень узко понимаемых прагматических интересах;

7) неуверенный в себе человек, поскольку (из-за неразвитости и недифференцированности, неспециализированности институтов) он никогда не может полагаться на действие правил формальных государственных институтов, а значит, на правовую и социальную защищенность, стабильность, предсказуемость условий своего существования в обстоятельствах хронического административного и социального произвола; практически это означает невозможность для индивида оснований для надежной самооценки и самоуважения, хронический комплекс недооцененности, коллективной ущемленности;

8) вместе с тем это человек, чувствующий свое превосходство, его разочарованность и чувство неполноценности компенсируется сознанием своей (массовой, коллективной) исключительности (причастности к чему-то «особенному», «сверхзначимому», «надиндивидуальному» – великим державе, империи, народу, опять-таки являющемуся одним из остатков, резидуумов идеологии «нового человека», исключительности советского общества, «особого пути» России и т. п.), и в то же время он испытывает неупразднимую ностальгию по идеализируемому прошлому, к которому относит все несостоявшиеся мечты, иллюзии, комплексы, желания; добавим сюда же и связанные с этим разнообразные комплексы, страхи, вплоть до ксенофобии и параноидальной убежденности в существовании внешних и внутренних врагов, темных сил и «заговоров против России»;

9) жесткость предъявляемых к нему нормативных требований и правил снимается не только двоемыслием и лукавостью, но и коррупцией (причем эта коррупция двунаправленная: население подкупает власть, в лице разного рода чиновников и надзирателей, раздатчиков государственных услуг и благ, а власть – население через различные подачки, привилегии, послабления, поощрения, посулы и разнообразные символические знаки избранности или хотя бы выделенности, включая и принадлежность к «особым» статусам и допускам).

Уже из этого перечисления (которое можно продолжать) эмпирически устанавливаемых характеристик массового посттоталитарного сознания (объединяемых в понятии «советского человека») становится очевидным, что специфика посттоталитарной антропологии обусловлена не просто (или не только) инерционностью институтов, оставшихся от предыдущих эпох тоталитарного режима и последовавшей эволюции государственной машины. «Институциональная инерционность» является слишком слабым, внешним объяснением гетерогенности советского человека. Эта версия предполагает всего лишь констатацию все более заметной неравномерности развития разных институтов, разной скорости трансформационных процессов, идущих в посттоталитарном обществе, но она ничего не говорит о причинах этой трансформации. Более того, сама эта неравномерность может быть замечена и осознана лишь с проективной (или идеалистической, ценностной) точки зрения на желаемый ход событий. Мы вынуждены – чисто методически, а не содержательно – дистанцироваться от нашего материала, тем самым занять некоторую гипотетическую или аналитическую позицию, делающую возможной «объективацию действительности» (транзитология, модернизация или демократизация), чтобы иметь возможность сравнения полученного материала с какой-то абстрактной моделью (построенной по принципу «теоретического отнесения к ценности»)[343].

Суммируя ряд описаний отдельных черт советского человека, Левада следующим образом определял его основные черты: принудительная самоизоляция, государственный патернализм, эгалитаристская иерархия, имперский синдром. Советский человек – «это массовидный человек (“как все”), деиндивидуализированный, противопоставленный всему элитарному и своеобразному, “прозрачный” (то есть доступный для контроля сверху), примитивный по запросам (уровень выживания), созданный раз и навсегда и далее неизменяемый, легко управляемый (на деле, подчиняющийся примитивному механизму управления). Все эти характеристики относятся к лозунгу, проекту, социальной норме, и в то же время – это реальные характеристики поведенческих структур общества»[344]. По своему происхождению «советский человек» – человек мобилизационного, милитаризированного и закрытого репрессивного общества, интеграция которого обеспечивается такими факторами, как враги (внешние и внутренние), а значит, «оправданностью» требований быть лояльными к власти, «защищающей» население. Для этого человека государственный контроль привычен (он не может вызывать открытого возмущения или недовольства), равно как и ответное и столь же привычное самоограничение (принудительный «аскетизм» потребительских запросов и жизненных планов)[345].

Каждая из этих характеристик представляет собой механизм управления антиномическими по своему происхождению или сфере бытования ценностными значениями. Подобное положение индивида требует от него постоянного выбора или решения в обстоятельствах, когда ему навязываются варианты поведения, трудно совместимые с его собственными желаниями. Сочетания взаимоисключающих самоопределений или норм действия придает всему образцу неустранимый характер двоемыслия. В этом, собственно, и заключается основная функциональная роль этого образца – соединить несоединимое: официальный пафос «героического служения», «самопожертвования» с вынужденным аскетизмом и хронической бедностью[346]; энтузиазм «творческого труда» с низкой зарплатой, порождающей полную незаинтересованность в результатах работы; имперскую спесь и этническую идентичность; подавление субъективности (коллективная самоцензура в науке и искусстве, эпигонство в интеллектуальной сфере) и преклонение перед мертвым классическим наследием; участие в общественных делах и разрушение гражданской солидарности; призывы осваивать всемирную культуру и массовые фобии перед чужим и незнакомым и т. п.

Сохранение режима могло обеспечиваться только систематическим (относительным) понижением интеллектуального и морального уровня в обществе. По отношению к человеку это ведет к тому, что самыми понятными, задающими принцип интерпретации всех событий во внутренней или внешней политике оказываются самые примитивные, чаще всего – выстроенные по модели экономического детерминизма объяснения (по схеме: кому выгодно?), вульгаризированные мотивы действия. Ценностные мотивы человеческого поведения на любом уровне социальной системы редуцированы до минимума, до уровня соседской склоки. Такой человек подозрителен в отношении всего «иного» и «сложного», которое идентифицируется им как чужое и угрожающее, недоверчив, ибо не знает более сложных и высоких форм гратификации, пессимистичен, поскольку весь опыт свидетельствует о том, что государственная власть использует его как ресурс собственного существования, пытаясь по возможности решать свои проблемы за счет населения, всегда ценой снижения уровня жизни и благополучия, и пассивен, так как любые частные усилия добиться чего-то лучшего в этой жизни могут стать основанием для репрессий и жестких санкций со стороны как власти, так и окружающих. Зная, что добиться чего-то, выходящего за рамки «допустимого для всех», невозможно, этот человек хронически тревожен[347]. Любые состояния неопределенности, многозначности, резкого усложнения ситуации вызывают в нем смесь фрустрации, агрессии и астении, внутреннего «психологического» истощения, так как длительное подавление извне мотивов достижения, работы для себя, самообеспечения парализовало в нем механизмы самоорганизации и поддержания себя в активном состоянии[348]. Поэтому этот тип человека характеризуется специфической индивидуальной безответственностью, склонностью к переносу вины за свое положение на любых значимых других – правительство, депутатов, чиновников, начальство, западные страны, приезжих и любых других, но никогда не на самого себя.

Таким образом, появление и сохранение такой композиции черт («советский человек») подкреплены соответствующими механизмами социального контроля, а значит – набором различных санкций и гратификаций. Предназначение этой идеально-типической конструкция человека – быть инструментом не описания, а объяснения устойчивости системы. По мысли Левады, «советский человек» – это не специфический национальный тип («русского») человека, а обобщенная модель человека тоталитарного и посттоталитарного общества-государства, имеющая парадигмальное значение для целых эпох незападных вариантов модернизации и тоталитарных режимов (в фазе их распада). Эта модель должна находиться в ряду таких генерализованных типов, как «человек играющий», «человек экономический», «авторитарная личность», «человек традиционный» и др.

Описываемый нами «советский человек», как не раз подчеркивал Левада, это идеально-типическая конструкция посттоталитарного человека (человека на поздних фазах рецепции идеологемы «нового / советского человека» и ее реализации в общественной практике). Она фиксирует социальные последствия принятия обществом этого нормативно-ценностного образца коллективного поведения (паттерн) и эмпирические свидетельства его эрозии и распада. В этом плане особенности массового поведения, фиксируемые в ходе массовых опросов и описываемые Левадой и его сотрудниками в качестве характеристик «советского человека», не могут и не должны интерпретироваться как поведение отдельного или реального человека или некой особой «группы». «Советский человек» – синтетическая конструкция, предназначенная для интерпретации наборов различных социальных характеристик (стандартов идентичности, комплексов, стратегий действия: адаптации, консолидации, протеста, достижения, выражения страхов и т. п.), распределение которых в разных социальных группах или средах может (и должно) существенно различаться. И эти различия, собственно, и фиксируются с помощью данной модели взаимосвязи институциональных форм и антропологических характеристик. Сравнивая идеальный тип с данными опросов (мнениями людей), мы можем говорить о большем или меньшем соответствии поведения людей, относимых к разным социальным группам или социальным средам, нормативному образцу. Поэтому не обязательно, чтобы совокупность этих черт или свойств была присуща подавляющему большинству населения. Задача заключается в том, чтобы в ходе анализа образцов установить их функцию: играют ли они «символическую», «нормативную» (предписывающую») или «регулятивную», обозначающую или санкционирующую роль. Важно, чтобы хватало достаточных оснований для того, чтобы можно было говорить о наличии взаимосвязи между группой или институтом (то есть общими конструкциями коллективного поведения, идентифицируемыми в качестве «института» или «группы») и «человеческими свойствами», для того чтобы делать вывод об обусловленных ими социальных следствиях или зависимостях «человеческих представлений» от морфологической и функциональной структуры общества.

«Типичный» набор характеристик такого человека широко распространен, хотя и не принадлежит абсолютному большинству. В выраженном и концентрированном виде названная совокупность черт присуща 35–40 % всего населения, составляющим ядро этого типа, однако, в ослабленной или менее выраженной форме эти свойства человека проступают у 55–65 % россиян[349]. Но чтобы сохранять свою нормативную значимость (быть образом апеллятивного «большинства», от имени которого осуществляется аргументация или убеждение, что «так и надо поступать», представление, что «все так думают», «все так ведут себя», «все так считают»), такой массив «среднего», «обычного» человека в обществе, придающего инерцию всему целому, оказывается вполне достаточным[350].

Особая значимость и функция «советского человека» не означают, что в российском обществе отсутствуют другие социально-антропологические типы человека. Напротив, каждый социальный институт «отбирает» для себя необходимые для исполнения соответствующих функций характеристики людей или формирует свой акцентированный социальный тип человека. Но их функциональное значение для поддержания всего целого будет очень сильно различаться. Поэтому принципиально важным оказывается распределение этих характеристик в обществе – наличие их у групп, выступающих для других в качестве образцовых или принудительно навязывающих их другим в качестве моделей. Так, в открытых современных обществах на ранних стадиях их эволюции наиболее значимым образцом человека выступал предприниматель, буржуа – носитель индивидуальной рациональности и здравого смысла, позднее становящийся представителем «среднего класса». В развивающихся странах таким стандартом мог быть военный или харизматический национальный лидер, в других – моральный авторитет и т. п. Набор таких черт выступает как нормативная доминанта человеческих типов; с ним (набором образцов – социальных и культурных паттернов) должны считать другие акторы, даже если их взгляды доминируют или задают тон в общественном мнении.

В современной России ни «предприниматель», ни «военный», ни «священник», ни «ученый», филантроп или политик не представляются в качестве привлекательной у молодежи модели выстраиваемой жизненной карьеры; скорее на роль подобного образца в последние годы выдвигается модель «чиновника» – беспринципного и коррумпированного функционера, оппортуниста и патриота.

«Человек советский» в условиях распада советских институтов

Левада связывал крах советской системы, растянувшийся на несколько лет (1988–1993), с невозможностью воспроизводства этого типа «человека». Он полагал, что в чистом виде можно говорить лишь об одном советском поколении – том, которое родилось между 1920-ми и 1930-ми годами, было воспитано уже сформированными советскими институтами, жило в этих условиях, и чей постепенный уход из жизни может служить объяснением развала соответствующей институциональной системы[351].

Для таких утверждений в конце 1980-x – начале 1990-х годов имелось достаточно оснований, подкрепляемых материалом эмпирических исследований. Однако в 2000-х годах, вместе с начавшейся сменой «поколения перестройки», резко усилились консервативные и ностальгические настроения, задавшие рамки рекомпозиции авторитарного режима, и стало очевидным, что воспроизводство советской системы продолжается, по меньшей мере частично, что многими было воспринято в качестве явлений реставрации. В одной из своих последних статьей Левада пересмотрел свое понимание «одного поколения советского человека», а это, соответственно, вновь поставило вопрос об устойчивости такого антропологического типа[352].

Исходя из проведенного ранее анализа процессов в российском обществе, мы можем говорить, что распад тоталитарной системы обусловлен целым набором факторов. Речь идет не о действии какой-то одной, пусть и крайне важной причины, а о невозможности воспроизводства всей системы институтов в целом, о столкновении интересов в высшем эшелоне управления страной, падении управляемости системы, вызванном незаинтересованностью людей в продуктивной работе, в истощении ресурсов принуждения.

На протяжении последних 30 лет мы наблюдали, как быстро меняется структура взаимодействия в тех сферах, в которых слабеет или исчезает прежний государственный монополизм, как быстро возникают новые социальные организации и формы взаимодействия (бизнес, массовые коммуникации, массовая культура, образцы потребления и образы жизни). Однако неизменным остается опорный институт тоталитарного общества – структура бесконтрольной власти, меняющей формы своей социальной организации, персональный и кадровый состав, даже правовое, включая и конституционное, обеспечение. Именно властные институты и те, на которые власть опирается – суд, армия, политическая полиция и другие спецслужбы и силовые структуры, а также система образования (типовая средняя школа, вузы) оказывают угнетающее влияние на развитие в институциональных сферах, лишенных связи с символическими значениями национального целого. Их потенциал динамичного развития сдерживается самыми грубыми и простыми репрессивными средствами, «механически» – коррупцией, связанной с монополией на власть, и административным принуждением. Но назвать их «инерционными» уже нельзя, поскольку эти институты играют важнейшую функциональную роль в сложившейся системе, они обеспечивают – при всей сомнительности своих практик – достаточную для сохранения опорных институтов степень массовой поддержки или, по крайней мере, – подавления массовых протестов и выступлений, которые могли бы угрожать держателям власти. Кроме того, все большее социальное значение получают те домодерные традиционные институты, которые в принципе ориентированы на консервацию социума (например, православная церковь).

Таким образом, мы имеем дело с противоречивым сочетанием в настоящем институтов из разных исторических эпох, принадлежащих к разным режимам, разным социальным системам, но именно эта композиция нейтрализовала или стерилизовала возникший в ситуации развала советской власти потенциал трансформации и модернизации страны.

Сами по себе эти институты не могли бы функционировать, если бы они не опирались на соответствующие массовые стереотипы и убеждения, составляющие ядро «советского человека». Исследования, проведенные за эти годы в рамках проекта «Советский человек», свидетельствуют об устойчивости многих массовых представлений, играющих важнейшую роль в поддержании коллективной идентичности, а соответственно, референции массовых запросов и базовых ориентаций (например, таких, что суммируются в наборе характеристик «государственного патернализма», милитаризма, великодержавности). Межпоколенческое воспроизводство этих символических представлений обязано функционированию не только очевидных репродуктивных институтов (школы, вуза, армии), но и самому институциональному контексту, социальной среде, допускающей подобные представления и символы. Возникающие новые институциональные структуры (например, экономические образования, формы массовой культуры или новые коммуникативные посредники) оказываются либо индифферентными, нейтральными по отношению к старым репрессивным институтам, либо малозначимыми, влияние которых легко преодолевается более мощными по характеру интересов структурами, стремящимися получить квазитрадиционную легитимацию. Такое соображение заставляет нас сделать следующее умозаключение: недостаточно ограничиться указанием на номинальную функцию института, необходимо выявить его латентные воздействия на поведение людей и социальные дисфункции в рамках всей социальной системы. Поэтому рассмотрим структуру самого понятия социального института как центральной категории в анализе системы социального воспроизводства. Речь идет о концептуальных и содержательных связях между конструкцией «хомо советикус» и конструкциями механизмов воспроизводства этого типа, оказывающегося, по выражению Левады, «институтом институтов».

Социальный институт

Социологическое понимание института заметно отличается от распространенной сегодня в российской литературе по социальным и экономическим наукам экономической концепции[353]. В последней институт рассматривается как совокупность устойчивых правил действия, создающих организационные формы поведения («предприятие», «крупный бизнес», «государство» и пр.). Здесь понятие «институт» совпадает с понятием «организация» или специальным образом не разводится с ней. Я иначе определяю понятие «социального института»: социальный институт – это устойчивое социальное взаимодействие, воспроизводящееся независимо от персонального состава действующих лиц, поскольку оно закреплено внешним, правовым образом. Право может быть неформальным, обычным, или формальным, кодифицированным, представленным другими институтами. Важно, что субъективно полагаемый смысл взаимодействия обусловлен не только самими акторами, но и третьими (персонифицированными, личными или генерализованными, безличными) участниками, предполагаемые нормативные реакции которых (санкции, гратификации) действующие учитывают в своем поведении. «Социальный институт» предполагает не просто регулярно повторяющуюся структуру социального взаимодействия, но и дополнительные «механизмы» (коды поведения) репродукции этих правил взаимодействия, а значит – научение им, слежение за их соблюдением (процедуры социализации), системы социального контроля над их поддержанием, возможно также – над устранением в них несогласованности и противоречий. Институт – это не только система или набор норм и правил поведения, на которую ориентируются актор, его партнер / партнеры или третьи лица, не включенные в актуальное взаимодействие, но могущие в принципе быть включенными в неопределенном будущем, поскольку все они с высокой и предсказуемой вероятностью следуют в своих ожиданиях адекватному поведению участников взаимодействия, но и условия их воспроизводства в дальнейшем.

Таким образом, в социологическом понятии социального института подчеркнута длительность взаимоотношений, их структурность и зависимость от других институтов, то есть системный характер упорядоченных отношений в обществе. Это значит, что нормы (правила), определяющие порядок социальных структур, содержат регламентирующие предписания по своему введению, использованию и ограничению, что они «независимы» от функционального назначения института (выделены из корпуса самих правил конкретного взаимодействия), а значит, передаются какими-то другими процедурами, нежели сами предписания (нормы) рассматриваемого взаимодействия. Появление институциональных подсистем – это признак «развития», идущей социально-функциональной дифференциации института (и социальной системы в целом). В культурном плане развитие означает отделение форм актуального взаимодействия от их «записи» (и содержания записи от языка их «форм»), а значит – личности акторов от самих норм.

Для меня здесь важно подчеркнуть надличный (или как раньше говорили, «объективный») характер института, сохраняющегося помимо воли и желаний включенных в него акторов[354]. Экономисты, когда говорят об институтах, имеют в виду «социальные организации» (коллективные субъекты действия в экономике: фирмы, компании, ассоциации малого или крупного бизнеса и т. п.), которые могут и не пережить смены состава участников взаимодействия. Социальный институт[355] не сводится к системе правил и норм, а включает в себя механизмы социального контроля как над соблюдением, так и над поддержанием этих правил и норм. Институциональные нормы (и это их непременное отличие от организации, которая может основываться на мягких конвенциях или временных соглашениях) требуют обязательного закрепление их в «праве». Последнее может быть обычном правом или формализованным. В последнем случае оно предполагает сведение нормативных положений в нормативно-правовые и процессуальные кодексы, оказывающиеся продуктом работы специализированных инстанций по их соблюдению, по инициированию санкций против нарушителей, проводимых в полном соответствии с разработанными рациональными процедурами. Кроме того, социальный институт включает в себя неявные (как в случаях традиционных институтов, например церкви или семьи) или – и с течением времени приобретающие все больший объем – явные процедуры научения, обучения, образования, социализации, выделяющиеся в специальные институциональные подсистемы, делающие институты все более специализированными, а значит, более сложными, то есть дифференцированными, а следовательно – взаимозависимыми.

Обучение в широком плане предполагает (и чем дальше, тем больше) не просто демонстрацию целостного образца действия (как это имеет место в традиционном обществе или в ситуациях традиционного поведения, сохраняющегося в нынешнем модерном обществе – ритуалах разного рода: похоронах, кулинарном и пищевом поведении), но и расчленение его, специализацию по отдельным функциональным составляющим. Традиционная социализация сводится к воспроизведению целостного образца действия в самом поведении, от лица к лицу, без специальных посредников: учителей, учебников, ситуаций обучения, в самом непосредственном действии, все равно – производственном, сексуальном или ритуальном, которые трудно различимы в архаических фазах. «Модернизация» (а стало быть, разделение «работы» и «дома», места и времени регламентированных извне, формальных и «домашних» занятий) начинается с обучения «нормам» (при соответствующем наборе все более расширяющихся и умножающихся санкций со стороны непосредственного окружения, а затем и специализированных институтов) и завершается «рецепцией» ценностей, определяющих смысл функционирования института как целого. Ценности, в отличие от норм, не связаны с механизмами социального контроля, а потому не предполагают санкций в актах выражения своей значимости. Ценностям, в отличие от нормативных предписаний, нельзя «научиться», поскольку это не набор непосредственных ситуативных предписаний или обобщенных благ (медиаторов мотивации действия). Ценности – по определению – это всегда «меры», то есть соотношения различных по источникам значимости, глубоко интернализованных и генерализованных социальных регулятивов поведения. Это субъективно устанавливаемые соотношения расходящихся (не обязательно конфликтующих) нормативных систем групп и институтов. Ценности проявляются исключительно как субъективно значимые императивы и лишь в двух модальностях: «образцовости» или «обязательности» (долженствования). Поэтому ценности как тип регулятивных образований присущи лишь высокодифференцированным и специализированным обществам и их группам.

Само их появление может служить предпосылкой и характеристикой формирования «субъективности», современной личности, не принадлежащей целиком ни к одной социальной группе или общности[356]. Ценности – характеристика только очень сложных дифференцированных и специализированных институциональных систем; наличие их в том или ином виде, в свою очередь, можно считать признаками процессов интенсивной социальной дифференциации. Функция ценностей – включение или управление социальными нормами. Отличие последних от ценностей заключается в конкретном наборе или диапазоне санкций, от позитивных – поощрительных и вознаграждающих гратификаций до негативных – осуждения и репрессий. Без санкций не может быть социального контроля, а значит, нормативного представления социальных ролей и конституирования ролевого взаимодействия. Только при более или менее определенных рамках того, что составляет ролевой набор института, а стало быть, и «драматургию» социального взаимодействия, возникают устойчивые социальные ожидания, аспирации, планы действующих лиц, делающие поведение акторов предсказуемым и предвидимым и тем самым понимаемым и принимаемым в расчет другими с той или иной вероятностью[357].

Там, где речь идет о санкциях за «нарушения» морали, за насаждение «дурного вкуса» в эстетике, о преследованиях за убеждения (преступления против «религии», идеологии, национальной культуры и пр.), там не может быть и речи о «ценностном уровне регуляции», там мы имеем дело с тоталитарным, авторитарным или квазитрадиционным (но не «современным», даже если мы синхронисты) режимом, каким являлся СССР или нынешний Иран[358].

Собственно то, что мы подразумеваем под «модернизацией», и состоит из процессов постоянной институциональной дифференциации и специализации, разделения и усиления взаимозависимости и контроля, и протекает в форме систематического подразделения на все более сложные специализированные структуры. Наглядным примером (как собственно модернизационных процессов, так и антимодернизационных явлений) здесь может быть развитие науки (с усилением специализации ее областей и обучения, усложнением проблем экстранаучных последствий науки – этических, экологических, правовых и т. п.) или судебно-правовой системы (появлением все более специализированных судов: уголовных, административных, ювенальных, семейных, различных арбитражей или мировых) и т. п. Там же, где, как в нынешней России, существует слабо дифференцированная судебная система, находящаяся в зависимости от структур господства и традиционного авторитета, – там мы имеем дело с явлениями блокирования модернизации или даже с контрмодернизацией. Симптомами этого можно считать и отсутствие специальных форм обучения или образования судей, и появление судейской бюрократии и другие формы подавления личной независимости судей, равно как и возбуждение дел по явно неправовым, например политическим, основаниям (как в случае с организаторами выставки «Осторожно, религия» или с «делом ЮКОСа»).

Следовательно, при анализе функционирования институциональной системы (института) необходимо принимать во внимание несколько аспектов проблемы:

1. длительность социального взаимодействия, следовательно, учет не только интересов действующих лиц, задающих «целевое» назначение социального образования и особенности его функционирования, но и характер санкций, которые следуют за нарушением нормативных правил взаимодействия. Не может быть устойчивым социальное образование или установление, которое опирается только на интересы или общность идей; устойчивость регулярному взаимодействию придает правовая закрепленность норм взаимодействия, а именно: применение обязательного набора санкций (в том числе относящихся к области обычного права, обычая, нравов) без учета всего корпуса формальных (кодифицированных) и неформальных (неписанных) норм, а также их несовпадения невозможно понять и проанализировать особенности социального контроля (внутриорганизационного и внешнего);

2. механизмы репродукции этих взаимодействий (процедуры социализации, научения нормам и правилам взаимодействия, а также – что более сложно и не всегда очевидно: предпосылки формирования ценностей, конституирующих сам институт);

3. степень внутренней дифференцированности социальных ролей, образующих «институт», их специализация на той или иной «функции», готовность к «передаче» этих функциональных ролей другим специализированным образованиям;

4. не просто набор социальных ролей, складывающихся в определенную социодраматическую композицию[359], но и функциональные взаимосвязи с многочисленными внешними образованиями (репродуктивными, интеграционными, контрольными и т. п.). Стремительно нарастающая специализация отдельных институтов (инструментализация деятельности, подавление традиционно-символических аспектов) обусловлена требованиями эффективности и давлением процессов рационализации (необходимостью уменьшения издержек). Реакция самого института в этом плане сводится к постоянной раздаче второстепенных функций другим смежным структурам.

Подытожим. Любой современный институт (включенный в систему функционально специализированных институтов) выполняет следующие социальные функции: 1) номинальная деятельность, связанная с целевым предназначением данной структуры действия; 2) рационализация доминантной структуры действия (оптимизация, инновация, развитие); 3) история института (хранения образцов); 4) обучение и социализация (воспитания в сфере своей деятельности); 5) правовая регуляция; 6) экономический обмен (финансирование, калькуляция издержек, определение цены института в социальной системе); 7) публичная деятельность по репрезентации смысла институциональной деятельности и обеспечению ее поддержкой – публики, власти, гражданского общества; 8) административная деятельность (в сфере компетенции института); 9) взаимосвязь с другими институтами и специализированными сферами – техникой, наукой, правоохранительными и правоприменительными инстанциями, промышленностью, образованием, политикой.

В этом плане модернизация, конечно, не может рассматриваться как ценностно-нейтральный процесс усиления структурно-функциональной дифференциации. Сама концепция модернизации, перспектива, в которой в ней рассматриваются те или иные социальные и экономические проблемы «отсталых» обществ или обществ догоняющей модернизации, задана определенными ценностями, она идеологична, и это тот факт, от которого мы не можем быть свободны. В свое время это было поводом жесточайшей критики теорий модернизации (с самых разных сторон – от мультикультурализма до истмата). Но как бы ни относиться к самобытности разных культур и обществ, мы не можем освободиться от признания более высокого ценностного ранга тех стран, которые мы считаем «современными» (конечно, исходя из тех ценностей, которые мы разделяем). Мы судим о западных обществах как более развитых, а о жизни в них – как качественно более богатой во многих отношениях. Но главное: модернизация ведет к ограничению внутреннего произвола и насилия, в модерных странах степень социальной и правовой защищенности индивида несравнима с авторитарными, тоталитарными или традиционными, что вряд ли кем-то может быть оспорено. Сами базовые институты – представительская демократия, правовое государство, независимый суд, гарантия частной собственности и прав и свобод человека, обменные принципы рыночной экономики и другие – все это и есть те институты, которые систематически снижают уровень коллективного насилия и принуждения. Что бы ни писали критики (и во многом их утверждения абсолютно справедливы), эти институты в своем функционировании опираются на индивидуалистическую этику человека, учет этих ценностей в идее равенства, уважения индивидуальной свободы, признания интеллектуальной и этической дееспособности человека. Поэтому анализируя то, что происходит в обществах догоняющей или незавершенной модернизации, мы не можем не сравнивать их состояния с ценностными параметрами социальных структур западных стран. Такой бэкграунд предопределяет и исследовательскую позицию, с которой происходит как отбор теоретических инструментов, так и принципы описания и интерпретации материала. Это не идеализация западных стран, а неизбежный методологический прием, без которого исследовательская работа тонет в релятивизме.

Очевидно, что такого рода обобщенные концептуальные схемы института применительно к нынешней России нужны лишь для того, чтобы получить модель для сравнения ее с реальностью и зафиксировать расхождения разных траекторий эволюции модерных обществ и обществ имитационной модернизации, каким является Россия. Сложность понимания и интерпретации происходящего в России, как уже не раз говорилось, заключается в том, что после краха советской системы провозглашенные новые конституционные формы не получили имманентного развития, а напротив, стали наполняться теми отношениями, которые существовали до того или представляли собой смесь легальных, неформальных, но не криминальных и чисто нелегальных отношений, криминальный характер которых не может быть зафиксирован только потому, что сами государственные инстанции, которые должны были бы выносить подобный вердикт, включены в эти отношения[360].

Отличие обществ, которые мы называем «современными», «развитыми», правовыми», демократическими, рыночными, «постиндустриальными», от посттоталитарных заключается в том, что их формальные институты (в общем и целом) не конкурируют с традиционными, групповыми и неформальными структурами взаимодействия (поскольку те и другие образования не эквивалентны). Они управляют последними (в зоне своей юрисдикции) и подчиняют их себе, но не претендуют на подмену или вытеснение их. Собственно, присущее богатство (во всех смыслах) и главным образом множество доступных форм поведения обусловлено их сложностью, то есть наращиванием смыслового (культурного) многообразия, обеспечиваемого разнообразием специфических форм взаимодействия (групп, обычаев, традиций, конвенций, ассоциаций, союзов и пр.), образующих агломерат различных сообществ, охватываемых формальными институтами, но не сливающихся с ними. Важно, что каждая такая группа или структура устойчивого взаимодействия несет в себе особые смыслы и значения, не передаваемые никаким иным образом.

Более того, «формальные институты» потому и считаются «современными», что построены на идеях и принципах репрезентации и согласования, поддержания баланса этого разнообразия, в отличие от архаических недифференцированных или традиционалистских (патерналистских, вертикально организованных) обществ. Неформальные структуры взаимодействия (социальные группы разного типа, традиционные институты, движения, ассоциации) вне зависимости от своих номинальных функций (религиозных, спортивных, музыкальных, научных, общественных) несут значения отношений, которые плохо артикулируются или вообще не могут быть полностью артикулируемыми, но составляют важнейшие смыслы человеческого существования (общие состояния близости, теплоты, солидарности, эмоционального подъема, снятия психологической тревоги или социальных страхов и прочие самые разнообразные аффекты коллективного действия). Часто эти «второстепенные» обстоятельства неинституциональных взаимодействий относятся к особым моментам воспроизводства группы: фазовые возрастные события и отношения, лиминарные состояния, внутригрупповые ритуалы или церемонии, играющие роль аналогов традиции и их элементов (мифов творения, рождения, смерти, спасения, искупления). Не случайно, многие подобные неформальные группы или ассоциации связаны с игрой в архаические занятия или действия (рыбалка, охота, аграрный или дикий туризм и пр.)[361].

Напротив, тоталитарные режимы стремятся полностью подчинить себе и трансформировать в собственных интересах все прочие образования, сделав их функционально зависимыми от режима, «одномерными», «прозрачными» для контроля и управляемыми.

Путинский авторитарный режим, в отличие от советского тоталитаризма, не в состоянии полностью контролировать все стороны социальной жизни общества. Для этого у нынешних властей нет ни средств, ни соответствующих ресурсов (включая и идеологические). Держатели власти вынуждены допускать или имитировать современные «универсальные» институциональные формы регуляции, однако, поскольку за режимом остается монополия и возможности «легитимного» применения средств насилия и принуждения, которыми он ни с кем не собирается делиться, то универсализм подобных институтов оказывается мнимым – имитационным, декоративным, а сами институты – квазисовременными. Сохранение централизованного авторитарного характера власти не просто нейтрализует функциональные взаимосвязи институтов в социальной системе, но и извращает их смысл, демодернизирует институты со всеми вытекающими отсюда последствиями, включая ценностные потери (ослабление специфических для института мотиваций) и деморализацию (исчезновение собственно моральных регуляторов и переход к более «простым» и партикуляристским, «ситуативным» мотивам поведения), то есть приводит к уже невосполнимым дефектам личности[362]. В социальном плане такие образования означают раздробление общества, появление множества закрытых зон и изолированных систем отношений, складывающихся по поводу тех ценностных значений, которым нет места в пространстве формальных институтов. В этих случаях патология «универсалистских» отношений, разумеется, не повсеместна, она затрагивает лишь возможности роста тех групп, которые при прочих равных условиях могли бы обладать потенциалом развития, но не будут. Поэтому внутри по видимости рыночной экономики, «правового общества» или «демократических институтов» (выборов, парламента, независимых СМИ, деидеологизированной науки и искусства) сохраняются, наряду с новыми структурами, и неформальные, неуниверсалистские отношения, использующие насилие или, напротив, процедуры, компенсирующие или заменяющие его (коррупцию, «доверительные отношения», закрытые сообщества, обеспечивающие изоляцию от внешнего давления и т. п.). Действие номинально современных и универсальных форм регуляции – институтов ограничено в постсоветской России латентными структурами насилия (авторитета, власти, влияния, не связанного с функциональной компетенцией или нормами самого института). Этим, собственно, российский авторитаризм, неявный при Ельцине и развернувшийся во всей полноте при Путине, отличается от советского тоталитаризма: в одном случае институты насилия легитимны и пронизывают всю ткань социальной жизни, в другом – они нелегитимны с формальной точки зрения, но управляют ключевыми сферами социальной жизни, нейтрализуя или отодвигая в сторону декларативные и имитационные формы демократии и права[363]. Причем сама «неуниверсальность» применения или значимости норм и, соответственно, представлений о различных правилах поведения могут не учитываться внешним наблюдателем в кажущихся однотипными ситуациях.

Одно из преимуществ теоретического понятия «институт» и заключается в возможности распространять действие социального правила (институциональных норм) на неопределенное множество людей, ассоциируемых с «обществом» в целом. Хотя это и не совсем корректно в эмпирическом плане, но выгоды мощной генерализации объяснения здесь перевешивают точность употребления этих понятийных средств. Сложность теоретической интерпретации сложившихся в России структур взаимодействия связана с необходимостью логического обоснования соединения партикуляризма, соответственно, зависимости их значимости от характера партнера, учета его статуса, роли, социального «веса», и частных групповых определений ситуации действия и «всеобщности» или общераспространенности этого неформализуемого «знания»: как понимать эти правила, где и как надо вести себя. Во всех случаях, когда мы имеем дело с неформализованным (а значит, с неспециализированным) институтом, но при этом и не с институтом обычного права (обычаем, ритуалом, традицией), возникает масса вопросов о том, как же могут возникать подобные формы поведения, не подчиненные институциональной регуляции, но тесно связанные с ней, использующие институциональные рамки как одно из определений ситуации действия или как ресурс для своих целей (поведение в этом плане оказывается номинально дисфункциональным, но поддерживающим общую структуру института). Безусловно, это производные, адаптивные формы массового поведения, но их источник – необходимость уживаться с внешними принудительно авторитетными инстанциями, задающими правила демонстративного взаимодействия. Можно, конечно, представить себе спонтанную массовую реакцию на однократные или повторяющие внешние условия или факторы, приводящие к однотипным реакциям толпы. Таков у Вебера пример массового, но не коллективного социального действия – с зонтиками, которые одновременно раскрывают люди на улице при начавшемся дожде. Здесь нет ориентации на других, нет необходимости в полагаемых общих смыслах и значениях, которые определяли наблюдаемую согласованность поведения. Напротив, такие повседневные явления, как коррупция (или демонстративное начальственное хамство и агрессия), не могут считаться институциональными в собственном значении, но возникают только в связи с учетом действующими (как акторами, так и их «партнерами») функционирования институциональных и общекультурных или групповых норм.

Социология, в принципе, знает целый ряд типов действия, смысл которых обыгрывает пределы или границы допустимости групповых интерпретаций институциональных норм (без включения жестких санкций). Таковы «повышающие» оценочные определения поведения, которые обычно выражаются как чувство «такта», «вкуса», «стиля», «мода» и т. п. Но ей известны также и снижающие или инструментальные игры с общими нормами: заведомая публичная ложь политиков, хамство – начальственное или уличное, коррупция, стеб, цинизм, в которых эффект «снижения» достигается за счет редукции авторитетности общих правил (универсальных норм или норм более высокого уровня общности) к частным основаниям (интересам отдельных лиц или групп) или неодобряемым (институционально) мотивам действия.

«Неуниверсальность» может быть конкретизирована, то есть представлена и как следствие традиционализма (локальных правил поведения «своих» в отличие от «не своих», в том числе и как проявления вторичного, инволюционного или редукционистского неотрадиционализма), и как выражение безусловной значимости иерархического порядка распределения «прав», «компетенций», дееспособности, авторитета, льгот, привилегий, допусков или ограничений «положенного», ответственности, «свободы» и прочих норм поведения и отношения к другим.

С точки зрения перспектив модернизации страны, здесь важна перспектива сравнения настоящего положения вещей с тем, которое представляется целью развития – идеализированным образом желаемого «современного», «правового», «развитого», «демократического» общества, выступающего как базовый элемент самоидентификации социологии.

Партикуляризм (или в негативном определении – «неуниверсализм» норм действия) предполагает способность специфического различения правил поведения применительно «к лицам и ситуациям», то есть разнообразные формы и механизмы сочетания частных правил и множества неформальных операторов их соединения, обозначающих границы между ними, причем таких, что само это различение воспринимается как «само собой разумеющееся», «автоматическое» (машинальное), не подлежащее проблематизации и акцентировке. Для того чтобы выявить сам факт «двоемыслия» или социального («логического») противоречия, нужны специальные усилия по фиксации расходящихся точек зрения, смены ценностных позиций. Для современного общества (или внешне кажущегося современным в силу многоукладности, механической агрегированности разных социальных порядков) такие стыковки должны (предполагают) быть специально о-без-значены, стерты, погашены, чтобы они были эффективными и не вызывали затруднений при взаимодействии. Поэтому они могут быть отмечены как «традиционные» узлы соединений либо вытеснены в область специально «бессознательного», «табуированного», «незамечаемого» правильными, социально воспитанными и «тактичными» людьми. Подобные стыковки воплощают в себе важнейшие, символически закрепленные (отсылкой к внеситуативным планам значений) коды поведения. И эти претензии признаются массовым мнением, квалифицирующими такой порядок действия сентенциями: «Такова жизнь», «Так было всегда», «У власти и народа всегда разные интересы», короче: «Что приличествует Юпитеру, не дозволено быку» и т. п. Таковы некоторые особенности выступлений первых лиц государства или ведущих политиков, когда они (по общему мнению) делают «заведомо ложные» заявления или позволяют себе тон, который недопустим для «обычных» людей в подобных ситуациях (Жириновский, Путин и другие, претендующие на первые роли на публичной сцене, то есть на эксклюзивный статус). Это способ демонстрации своей эксклюзивности (принадлежности к высшим этажам социальной иерархии господства).

Партикуляризм такого рода мог бы рассматриваться и как аморализм, производный от невозможности универсальных форм регуляции, если бы в большой степени он не был бы оценкой, привнесенной извне, с точки зрения более развитых общественных форм (в том числе – и моральных регуляторов поведения).

Адаптивный партикуляризм (вторичный, вынужденный, производный) является не просто обходным или диким способом приспособления к монополии на насилие и принуждение со стороны бесконтрольной власти (не как лиц, а как системы). Его можно рассматривать также и в качестве «согласия» населения на отношение к себе как к массе, недостойной уважения, то есть как к людям, не имеющим равных с держателями насилия значений (не имеющим доступа к средствам насилия, к позициям власти). Смутно (а иначе и быть не может) это ощущается в том, как отдельный человек сознает, что он не представляет сам по себе никакой ценности и не заслуживает внимания (уважения) со стороны властей любого уровня. Человеческая жизнь в России – и это тривиальное суждение – и в сталинское время, и в наше котируется крайне низко. А иначе и быть не может, поскольку она ничем не обеспечена, как показывает и опыт войны в Чечне, и примеры милицейского или административного произвола в Москве и других городах.

Распространенность подобных форм соединения разнопорядковых, гетерогенных в точном смысле слова структур действия обусловлена не столько их эффективностью, сколько неустранимостью неформализуемых отношений в обществе, причина которых в том, что в сферу собственно институциональной регуляции «вторгается» (или входит без особого сопротивления) власть в качестве сверхзначимой силы (резидуум традиционного патерналистского авторитета или структур тотального господства, тоталитарного режима). Именно доминантное (и контролирующее или пытающееся контролировать другие области общественной жизни) положение недифференцированной и неконтролируемой другими подсистемами социальной системы (обществом) власти и порождает в массовых масштабах однотипные ситуации – конфликты, напряжения, столкновения более развитых структур с сохраняющимися авторитарными или иерархическими структурами управления. Отношения доминирования и подчинения воспроизводятся потому, что они сохраняют свой символический смысл базовых, центральных для обществ данного типа (не только в качестве государственно-политической системы, но и отношений внутри более мелких общностей и групп – семьи, фирмы, кооператива, партий или общественных организаций).

Доминантная институциональная структура в обществе – организация власти, политическая система господства – по-прежнему стремится подчинять себе другие важнейшие подсистемы общества, будучи, по сути, гораздо более примитивной и архаической в сравнении с другими, гораздо более динамичными и инструментальными системами действия, как, например, экономика, наука или образование[364]. Ее архаизм (и примитивность) – это не «дефектность» («недоразвитость»), а способ семиотического выражения приоритетности, сверхзначимости властных отношений в российском обществе, их «конститутивной» роли в истории российского социума и соответствующей символической нагрузки на них[365].

В отличие от экономики, которая всегда символически представляет обменные отношения, то есть равнозначимость ценностей и значений «других», вступающих или потенциально могущих вступать в обменные отношения, власть в России – институт консервации целого, поскольку она базируется не на репрезентации многообразия социальных форм и социальных значений (групповых или корпоративных интересов), а, напротив, на дисквалификации любого «другого» в сравнении с собой, вытеснении из публичного поля любых альтернативных авторитетов и источников влияния, что, собственно, и представляет собой воплощение насилия, то есть подчинения всех монопольному авторитету держателей власти. Редукция сложности здесь осуществляется не посредством выработки универсальных правил и механизмов управления (самоуправления), а периодической «раздачей» авторитета на нижестоящие уровни иерархии, то есть перераспределением властного ресурса и объемами бюрократического произвола (как бы в интересах всего целого). Поэтому нынешняя власть – принципиально антимодернизационный институт.

Сложность понимания проблематики власти в недомодернизированном, посттоталитарном обществе (каковым является российское) заключается в том, что властные отношения, играя символическую роль центральных институтов социума, не подлежат рационализации – их природа табуирована, «невидима», не проблематизирована и не может быть проблематизированной в принципе (властные отношения уже не сакральное образование, но еще и не секуляризованные в полной мере, это не мирские и рационализированные отношения, какими являются экономические или трудовые). Несмотря на то, что феноменально каждое действие носителей власти оказывается благодаря режиссируемому участию СМИ в поле публичного внимания (и без этого тоталитарная или авторитарная власть сегодня уже не может существовать), реальный, прагматический (фактический) смысл управления (включая и материальные интересы властных групп) оказываются вынесенными за скобки и полностью закрытыми от общественного обсуждения, контроля и анализа. Публичные действия официальных властей имеют в наших условиях глубоко театральный и демонстративный, почти церемониальный смысл инсценировки «драмы патерналистского и тотального правления». Явные (явленные публично через телевизионный экран) действия руководства страны не имеют никакого отношения к технологии управления, а соответственно, к вопросам эффективности, целесообразности, политической ответственности и конечной результативности. Поэтому у абсолютного большинства российских респондентов и не возникает мысли об ответственности правительства и лидеров страны, они не чувствуют себя включенными в происходящее, поскольку от них «ничего не зависит». Отсюда – другое сознание коллективного времени (стоячее время или обращенное в прошлое, в будущем нет ничего определенного и реального)[366].

Индексы доверия к основным общественно-политическим институтам: Думе, политическим партиям, суду, милиции, прокуратуре, профсоюзам, местным властям и другим (за исключением первых лиц государства, церкви и армии) свидетельствуют о крайне низкой их оценке (они находятся в серой зоне полудоверия или полного недоверия)[367].

Проверка и уточнения исходных гипотез

Модель «советского человека», описанная по результатам первого исследования 1989 года, то есть в ситуации краха советского режима, нуждалась не просто в дальнейшей проверке, но и в развитии. Необходимо было получить ответы на целый ряд новых вопросов, возникших уже после распада СССР, а именно: как ведет себя этот человек, уставший от череды кризисов и мобилизации, в ситуации рутинизации исторического перелома, разложения закрытого общества, утратив позитивные ориентиры, что происходит с человеком в обществе, где доминируют механизмы негативной идентичности. Поэтому усилия самого Левады и исследователей, группировавшихся вокруг него, были сосредоточены на изучении того, как этот человек проявляется в разных общественных состояниях: возбуждения, мобилизации, спада, протеста, депрессии. Но описание человека энтузиастического, обыкновенного, ностальгического, коррумпированного, цинического и других потребовало анализа механизмов, которыми обеспечивается его противоречивая, антиномичная идентичность: комплекса жертвы, характера и функции исторической памяти, символов прошлого, негативной идентичности, астенического синдрома (включая проявления «выученной беспомощности»), роли разнообразных «врагов», динамики фобий, а также влияния тех изменений, которые связаны с институтами насилия, образования и др.

В ситуации разлома советской системы молодые и образованные люди (в первую очередь – в крупнейших городах России) демонстрировали прозападные и либеральные ориентации, отдавая предпочтение демократическим реформам, рыночной экономике, свободным выборам, высказывая свое неприятие советских символов и отношений. Из этого мы (рабочая группа сотрудников Левады) делали вывод, что с уходом советского поколения и вхождением в жизнь людей, уже не помнящих, как «это было при советской власти», получивших свободный доступ к информации, к западной культуре, к участию в политической деятельности, включенных в рыночную экономику, обладающих возможностями свободного перемещения внутри страны и выезда за границу, советская система не может сохраняться в своих базовых характеристиках и установках. Но первоначальное предположение: молодежь, отказываясь от привычных моральных сделок с безальтернативной властью, тем самым оказывает разрушительное воздействие на тоталитарный режим, при последующих замерах не подтвердилось. При втором замере в 1994 году эти гипотезы получили более слабое подтверждение, а уже при последующих – в 1999 году (проведенном сразу после тяжелого в психологическом смысле кризиса 1998 года) и в 2004 году стало ясно: описанный тип человека воспроизводится в основных своих чертах, причем характеристики «архетипа» начинают проявляться у совсем молодых людей, которые практически не жили в советское время. Вывод, который следовал из этого: дело не в изменении ценностных ориентаций у молодого поколения и не в особенностях намерений, ожиданий, аспираций молодежи (а они, безусловно, возникли в новых условиях), а в том, что с ними делают социальные институты[368].

Но прежде чем перейти к изменениям в трактовке «советского человека», очень кратко намечу фазы произошедших в постсоветское время изменений, существенных для нашего изложения, представив их в виде табл. 1.3.

После установления авторитарного режима Путина (реверсивного характера постсоветского развития) Левада пересмотрел и скорректировал основные выводы, к которым пришли участники исследовательской группы. Суть поправок и уточнений сводилась к тому, что «советский человек» утратил значение образца для массовых ориентаций и идентификации. Этот тип уже не воспринимается как носитель каких-то особых ценностных качеств и свойств, как субъект новых отношений и, соответственно, перестал быть показателем движения к «светлому будущему». С началом эрозии образца общество утратило представление о своем будущем, направленности времени, пусть даже в форме казенного оптимизма или рутинной уверенности в завтрашнем дне. Скрытые напряжения, проходящие по силовым линиям внутреннего и внешнего контроля, в ситуации наступившей слабости государства разрывают структуру идентичности. «В обстановке общественного кризиса латентные компоненты каждой антиномии [составляющей структуру образца «хомо советикус». – Л. Г.] выступают на поверхность и превращаются в мощный дестабилизирующий фактор»[369]. То, что составляло и образовывало «подсознание» советского человека, а именно: теневые, а потому аморфные, не могущие быть артикулируемыми значения социальности, приобрело другой смысл. Из отношений, дополняющих формальные советские институты, они превратились в доминантные. Социальные нормы, ранее имевшие значения «резервных» представлений и правил поведения, актуальных лишь для чрезвычайных условий, необходимости выживания или состояний социальной дезорганизации, стали структурообразующими, порождающими новый социальный порядок, отличающийся от прежнего характером распределения авторитета, маркировкой статуса, доступом к власти и распределяемым ею благам.

В первую очередь эти нормы касались распространения демонстративного насилия как символического кода поведения, ограничения радиуса доверия (только к «своим»), недоверия к «другому», страха перед ним, готовности к обману, агрессии, усилению значимости блата, коррупции и других неформальных или межличностных связей.

По сути, кризис формальных советских институтов поднял архаические пласты культуры[370], в которых нормативное значение получили отношения, существовавшие в советское время, но от которых надеялись освободиться все те, кто поддерживал горбачевскую перестройку, гайдаровские реформы, ельцинскую демократию, кто стремился к универсальным ценностям и воплощавшим их институтам – равенству перед законом, объективному и справедливому судопроизводству, честным выборам, общественному контролю над властью и т. п.

Таблица 1.3

В этих условиях изменились знаки оценки и смыслы коллективной общности и солидарности: то, что раньше воспринималось как признаки отсталости, неразвитости, коллективного заложничества, причастности к криминальной субкультуре или уголовной среде, получило позитивные определения в качестве значений «наши», «свои», «русские» в противопоставлении «чужому», «западному», «либералам» («либерастам», «америкосам»). Садомазохистская характеристика советского человека как «совка» (как и разнообразные пейоративные синонимы и варианты семантического снижения определений «нашего человека»: прежние – «колхоз[ник]», «лимитчик», нынешние – «быдло», «плебс», «лузеры», «вата / ватники») сменилась самовосхвалением и демонстративным дистанцированием от Запада. Чем благополучнее становилась экономическая ситуация в стране, тем более наглым оказывался торжествующий тон новых хозяев страны – «православных чекистов», нуворишей, олигархов, бесконтрольной бюрократии, равно как и выше тон массовой патриотической гордости. Необходимость сохранения властной вертикали, соответственно, ограничение доступа к властным позициям через избирательное правоприменение, кооптацию «своих», возможности стремительного личного обогащения через образование госкорпораций («друзьям – все, врагам – закон») и прочие особенности политической организации и экономической деятельности разрушали потенциал гражданской солидарности, самостоятельности, ответственности, активности, заменив «демократию участия» «суверенной», «управляемой» или «электоральной» демократией. Появившиеся после 1996 года новые политические технологии, нацеленные на манипуляцию общественным мнением, превратили население в «общество телезрителей», пассивно воспринимающих происходящее в стране, но не готовых отвечать за свою поддержку режима.

Сравнительно легко и быстро менялись идеологические компоненты: ушедшая еще при Брежневе вера в коммунизм на какой-то очень короткий период сменилась столь же иррациональной утопией – иллюзиями относительно того, что отказ от коммунизма станет условием интеграции с западными странами, а значит, быстрого наступления экономического «чуда» – процветания и высокого уровня благосостояния («жить будем как в “нормальных странах”»[371]). Но довольно скоро, породив тяжелые формы депрессии и разочарования, они были вытеснены более устойчивой композицией – мифологическим неотрадиционализмом: сочетанием имперского русского национализма, консервативного антизападного православия (магического обрядоверия) и путинского авторитаризма. Соответственно, изменился и вектор массовых ориентаций: с будущего – на прошлое[372]. Характер легитимации власти тоже меняется: от современности (ориентации на институциональные изменения и развитие представительской системы баланса интересов) к фактическому возвращению единой идеологии – «государственному патриотизму», ставшему заменой советского марксизма[373].

Несмотря на все семантические замены отдельных компонентов «архетипа советского человека», структура самого типа сохраняется[374]. «Тенденции реставрации (или реанимации) ряда характерных черт “человека советского” (изолированность от “человека западного”, чуждого рациональному расчету, окруженного врагами, тоскующего по “сильной руке” власти и т. д.) действуют после общепризнанного крушения идеологических структур и соответствующих им пропагандистских стереотипов, присущих советскому периоду. Это подкрепляет предположение о существовании некоего исторического “архетипа” человека, “архетипа”, уходящего корнями в социальную антропологию и психологию российского крепостничества, монархизма, мессианизма и пр. <…> Чем дальше уходит в прошлое его [советского человека. – Л. Г.] собственное время, тем более привлекательным представляется оно массовому воображению. Демонстративная ностальгия, естественно, служит прежде всего способом критического восприятия нынешнего положения. Ее побочный продукт – поддержание в различных группах общества, вплоть до социально-научной среды, идеализированных моделей советского прошлого»[375].

Способ соединения разных норм и правил с помощью архаических кодов власти воспринимается как более «простой», чем регулируемые формальные (в том числе юридически кодифицированные) правила действия, а потому – легко схватываемый, понятный и привычно очевидный[376]. Такого рода скрепления разных правил поведения, нормативных кодов особенно часты на стыках групповых и институциональных регуляций (формальных и неформальных норм) или в зоне межинституциональных взаимодействий, принимающих чаще всего форму «иерархических» порядков и структур. Но само по себе такое положение не могло бы воспроизводиться, если бы оно не воспринималось как само собой разумеющееся, естественное, нормальное, я бы даже сказал – базовое, то есть моделирующее все социальные отношения в других сферах общественной жизни.

Подобная гетерогенность недифференцированной социальной системы (неустранимая противоречивость, разнопорядковость нормативных структур и представлений, иерархичность техник социализации), партикуляризм социальных прав и обязательств, неравенство подходов к человеку и другие формы двоемыслия могут воспроизводиться только всем социальным целым, контекстуально и сразу. Иным образом двоемыслие в обществе воспроизводиться систематически, то есть в массовом порядке, не может. А это значит, что двоемыслие как тип сознания не возникает из множества частных случаев – для того чтобы оно стало привычной (немаркированной) конструкцией коллективного мышления, оно должно получить санкцию «всеобщности», естественности, в своем роде – нормы социальной жизни. Именно на этом держится массовое неодобрение правозащитников или политической оппозиции, не имеющей в глазах большинства шансов на успех и власть, критической журналистики.

Из этого заключения следуют две очень важные посылки.

Первая. Изменения в обществе такого типа (постсоветского авторитаризма) могут происходить только в «возбужденном состоянии». Признаки этого состояния описаны Левадой в одной из его последних статей[377]. В этом случае отключается самая консервативная часть институциональной системы – политическая система господства и начинает действовать логика интересов акторов внутри автономных подсистем, резко увеличивается степень многообразия, в том числе актуализируются и самые нижние пласты культуры – мифологические и утопические представления, ожидания чуда, демонизация политических противников, культ спасителя или вождя, ненависть к врагу, готовность к коллективному или индивидуальному самопожертвованию и прочие обстоятельства «времени и места» эпохи, требующей харизматического господства[378]. Подобные состояния возникают, когда кризис или разложение захватывает структуры высшей власти, в обычном состоянии парализующей и подавляющей в своих интересах (путем угнетающего контроля) развитие (специализацию и автономизацию) других секторов общества[379]. Однако возможность последующих изменений не гарантирована этими обстоятельствами, она зависит от того: а) в какой степени оказалась поражена консервативная верхушка власти; б) в какой степени элиты готовы предложить соответствующие практические модели модернизации страны, если вообще у них имеются ресурсы такого рода – интеллектуальные, организационные, ценностные; в) заинтересованы ли они и в какой степени в проведении необходимых изменений, или выгоды адаптации и лояльности к новым правителям перевешивают риски самостоятельных действий; г) насколько сильны в самом обществе силы, способные реализовать эти модели и т. п.

Вторая. Состояние «возбуждения» не меняет базовой культуры общества, его ценностных представлений, доминирующих типов массовой привычной адаптации и жизненных стратегий населения. Это экстраординарное состояние. Как только происходит персональная смена держателей власти или смена состава правящего клана, так прежняя институциональная композиция возвращается[380].

Проблема социального доверия

Доверие – один из центральных моментов конституции социальных отношений: личных, внутригрупповых или институциональных. Попытки свести доверие к сугубо рациональному взвешиванию (исходя из теории «rational choice») надежности партнера в том или ином социальном отношении, как это делается в современных социально-экономических концепциях институционального поведения, представляются мне крайне ограниченными, поскольку в таких подходах не принимается во внимание разная природа «доверия», разный субъективно полагаемый смысл, вкладываемый действующими в доверительные отношения или отношения доверия. Уже то, что ни одно социальное образование, то есть ни одна структура повторяющегося социального взаимодействия (в экономике, медицине, науке, коммуникациях, транспорте, политике, полиции, похоронном деле и т. п.) не обходится без этого компонента, указывает на то, что в разных ситуациях индивидуального или группового взаимодействия (взаимодействия внутри социальных институтов и межинституциональных связей) мы сталкиваемся с разными основаниями и характеристиками «доверия». Язык в повседневности схватывает лишь «функцию» этих отношений, и это правильно, маркируя, нормативно квалифицируя этим словом те отношения, которые определяются, характеризуются в качестве «доверительных» или «достойных доверия». (Здесь важно исходное значение слова «характер»: печать, стало быть, придание предполагаемому взаимодействию клейма определенного достоинства или качества, ценности, источник которых лежит вне плоскости семантики самого взаимодействия.) Доверие – это всегда санкция или освящение одного какого-то социального отношения авторитетом или значением других отношений, причем маркирующее значение должно быть взято принципиально из других сфер (институциональных, групповых, трансцендентальных по своему статусу в отношении к описываемой структуре взаимодействия или трансцендентных – религиозных, метафизических, культурных и т. п.). Доверие в этом плане – отношения, родственные дару (в смысле М. Мосса). Это обмен символами из разных сфер, придание более высокого значения взаимодействию, бедному смыслом. Благодаря обмену доверием (его знаками – аффектами или символами) происходит интеграция социальных институтов. «Доверие» – это знак присутствия в системах значений одной, данной сферы отношений (медицины, права, политики, экономики, транспорта и др.) значений других подсистем институциональной системы в целом. Поэтому любая сфера институциональной регуляции содержит компоненты и символы «доверия»: в здравоохранении доверие врачу и лекарствам, в экономике – партнерам и учреждениям, в праве – духу законности и судье как исполнителю правосудия, в образовательных учреждениях – учителю, в науке – получаемому знанию и компетенции ученого, в армии – командиру, во власти – политическому лидеру партии, демагогу, держателю авторитета и т. п.

Доверие включает три содержательных момента, определяющих оценку ситуации и характера предполагаемого поведения партнера, а значит, и самого взаимодействия: 1. интегральное (ценностное) определение мотивации «другого» – партнера действующего, основанное на чувстве солидарности и полагаемой общности разделяемых норм и принципов (включая и этические представления, обычаи, предполагаемые реакции социального окружения на нарушении норм и другие групповые конвенции); 2. оценка вероятности предполагаемого поведения «других», вытекающего из институциональной упорядоченности регулярных действий, являющихся предметом деятельности этого института; 3. расчет на выраженные или предполагаемые интересы партнера, шансы или вероятность взаимных ожидаемых эффектов и результатов, основанных на предшествующем опыте подобных взаимодействий и рациональности структуры действия, самого действующего и его партнера.

Доверие усиливается по мере повышения коллективной сплоченности, регулярности и упорядоченности поведения – от индивидуальных сделок или договоров к альянсам и групповым конвенциям, а далее – к институциональным формам поведения. Предсказуемость институционального поведения в общем и целом гораздо выше, чем группового и тем более – индивидуального, но только в том случае, если структуры формального и неформального взаимодействия не расходятся и не оказываются в конкурентных отношениях друг с другом или не образуют латентные дисфункциональные системы, когда один контур отношений может существовать только за счет другого. Мы доверяем надежности железнодорожного расписания или регулярности движения поездов метро в большей степени, нежели обещаниям придти «точно вовремя» наших близких, коллег или друзей, поскольку социальное взаимодействие (поездка в метро) гораздо проще и технически детерминировано, нежели всегда более сложные по составу и привходящим мотивам отношения с близкими и знакомыми.

Доверие (по своей семантике и социальной семиотике) – это метафорическая связь институтов между собой, символическое присутствие значимости других социальных институтов (символы состояния социальной дифференцированности и функциональной взаимозависимости институтов и групп между собой) в зонах проблематичного взаимодействия. Поэтому, чем сложнее (развитей, дифференцированней, специализированней) становится социальная система, тем выше значимость элементов и символов «доверия», санкционирующих неизбежно возрастающую степень неопределенности.

Но именно поэтому доверие в принципе не может быть полностью кодифицированным, рационализированным, инструментализированным до состояния «цель – средство», как это пытаются делать ученые экономисты, поскольку оно метафорически, символически выражает значимость других норм поведения в категориях анализируемых взаимоотношений, а значит, указывает на принципиальную нередуцируемость одной семиотической системы к другой. Более того, символы доверия как раз указывают на барьеры взаимоотношений, неупразднимую и крайне важную «иррациональность» одной системы значений (норм, принципов) по отношению к другой. Левинсон когда-то, разбирая социальную семантику дефицита и «блатных отношений», указывал, что пароль: «я от Ивана Ивановича» (в ситуации, когда говорящий может и не знать, кто такой конкретно, персонально «Иван Иванович», однако ясно понимает его социальную роль в данном случае) означает использование кода близких, персональных отношений (характерных для внутригрупповых и неформальных взаимодействий – членов семьи, соседей, дружеских компаний) для санкционирования в принципе безличных взаимодействий, но оказывающихся не просто неэффективными, но и дисфункциональными для действующего, а иногда даже и опасными или рисковыми. Но это лишь код, язык, семиотика отношений, а не вступление в собственно родственные, дружеские или клановые взаимосвязи. (Точно так же, как переход на английский в ситуации паспортного контроля в международных аэропортах не делает говорящего или пограничника англичанином или американцем.) Такой язык снимает или преодолевает неопределенность и риски формальных институциональных ролевых взаимоотношений и связанных с ними дефицитов.

Но и сам по себе язык не является нейтральным средством коммуникации – он задает горизонты понимания (пространство «игры») и правила взаимного поведения, перенося на безличные и формальные ситуации нормы и обязательства, характерные для досовременных сообществ и групп, или, другими словами, упраздняет значимость формальных правил и обязательств (значимость современных институтов), низводя социальную реальность до нужного или приемлемого – знакомого, понимаемого, управляемого уровня.

Крайне важно подчеркнуть, что обратный ход – от неформальных, квазиличных отношений к современным, формальным и кодифицированным – становится после этого уже невозможным. Социальная ситуация в этом плане уже необратима, поскольку процедуры систематической примитивизации социальных отношений не имеют обратной силы, разрушая структуры и смысловой потенциал более сложной системы. «Фарш невозможно провернуть назад», как пелось в пародии на знаменитый хит А. Пугачевой.

Таким образом, символы «доверия» (которые в содержательном плане очень различаются) в функциональном плане играют идентичную – и ключевую роль в интеграции институциональных структур в общую социальную систему. Это знаки переходов («портов», говоря языком компьютерщиков) и связей разных социально-морфологических образований: групп, институтов, общностей, структур отношений. Но сами по себе эти символы еще ничего не говорят о том, какова структура этой системы: имеем ли мы дело с агрегатом разнородных образований или, напротив, с «организмом», все части которого работают на сохранение или развитие целого. Для понимания того, какой тип отношений «управляется» данным «доверием», необходимо выделять разные смысловые структуры доверия. Доверие, возникающее при формальных и сложно дифференцированных институтах или их системе, предполагает «дальний радиус» отношений, генерализованные способности взаимодействовать с партнерами, не принадлежащими к кругу непосредственно личных связей, способность к социальному воображению, следованию формальным правилам поведения (включая вежливость, толерантность и дружелюбие), рациональности, готовности к смене точек зрения и перспектив, без которых невозможно социальное понимание, а также отсутствие подозрительности и установок «упреждающей» защиты, неагрессивность, то есть все те качества, которые входят в набор значений, называемый «коммуникабельностью», «социабельностью».

Напротив, доверие «первичного толка», аффективное, личностно окрашенное, охватывающее только ближний радиус действия, блокирует и подавляет способности к более сложным взаимодействиям. Оно ограничено и не передаваемо (по определению). Это отношения «мы / они», «свои / чужие», сохраняющие гетерогенность ценностно-нормативных систем и правил взаимодействия, их иерархичность (если брать вертикальный, властно-символический аспект социальной морфологии) или мозаичность (если рассматривать горизонтальные, локальные или сетевые отношения). Такого рода ячеистые структуры парализуют и язык, и мышление, и воображение, не допуская эволюции в сторону рецепции или создания более сложных структур[381].

Социализация

Особенности социализационных процессов в современной России заключаются в том, что первичное или базовое доверие к социальному окружению (к миру), складывающееся в семье, благодаря матери, относительно бесконфликтным, теплым и эмоциональным отношениям с ней, не распространяется за пределы ближайшего круга социального взаимодействия[382]. Все опросы «Левада-Центра» начиная с 1989 года показывают, что именно с семьей связаны основные интересы, желания, ценностные ориентации и зоны доверия[383]. (С. Марголина пишет в связи с этой «деформацией» семьи и с особенностями социализации к противоречивой системе институтов о «советском матриархате как «равноправии в деструктивности» и «вечном пубертате советского мужчины»[384].)

Первое распределение ролей примерно таково: сильная мать (аффективная привязка детей к ней и к узкому кругу первичных отношений в семье) – слабость отца (невыраженность достижительского образца, сдвиг ценностных ориентаций с профессии, работы, карьеры на другие, замещающие общие гратификации моменты: круг мужского общения с внутригрупповыми нормами признания, алкоголь, рыбалка, мужская компания и пр.). Значимость матери была и остается очень противоречивой: ее статус в семье был тем выше, чем большей была неудача отца во внешнем социальном (профессиональном) мире и дискредитация его авторитета. Отец обычно (наиболее распространенный тип семьи со средним образованием) – не столь значимая фигура, как мать, поскольку он и в советских условиях и в кризисные 1990-е годы не мог предложить сыну убедительной модели отложенного успеха, заслуженного благодаря отсроченному удовлетворению, накоплению профессиональных ресурсов, самодисциплине и упорству в труде.

Возьмем данные молодежного опроса, проведенного осенью 2006 года (N = 1800 человек, от 15 до 30 лет). Отношения молодых людей (обоего пола) с родителями заметно различаются: о взаимопонимании и самых близких отношениях с матерью говорили 52 % опрошенных в возрасте 15–19 лет (о конфликтных отношениях – 11 %); с отцами ситуация выглядит иначе: о близости и понимании заявили лишь 37 % (конфликтные отношения – у 10 %). Однако примерно у 15–16 % молодых людей этого возраста отцов либо нет, либо они длительное время не живут с семьей. (В среднем более четверти молодых людей (27 %) прожили всю жизнь или значительную ее часть без кого-то из родителей.) Неблагополучных (неполных) семей больше среди низкостатусных и малоимущих групп населения, занятых неквалифицированным трудом (там без отцов растут 21 %).

Основная причина конфликтов с родителями у юношей – учеба и работа, у девушек – распределение домашних обязанностей, бытовые проблемы. Иначе говоря, проблемы возникают именно при переходе от семейных к формальным институциональным отношениям, где перестают работать мотивация, нормы и вознаграждения, усвоенные в семье. Такие семьи не в состоянии дать молодому человеку технику методического самодисциплинирования, сдерживания себя, приучить его или ее к внутреннему самоконтролю, усидчивости, бережливости, ориентации на дальний результат (отсроченное вознаграждение), что является необходимым условием успешности в дальнем контуре институционального поведения. Без усвоения навыков бережливости, усидчивости, методического самоконтроля невозможно формирование ментальных структур рациональности, как содержательной, так и формальной. Слепое доверие («авось» вывезет) может работать только в небольших и слабо дифференцированных коллективах и общностях.

Но несмотря на сравнительные благополучные оценки психологических отношений с родителями, значительная часть молодого поколения (в среднем – 36 %) воспринимает их как неудачников: среди 15–19 лет юношей таких 27 %, среди девушек этого же возраста – 35 %. Примеривая на себя (в этом возрасте, когда собственной семьи еще нет) семейные роли, девушки гораздо жестче оценивают своих родителей, чем юноши: среди 25–29-летних молодых женщин доля таких ответов – 39 %. С возрастом общая критичность возрастает и составляет в среднем 40–41 % (различия между полами стираются). Возможно, объяснение этому может заключаться в замедленном взрослении юношей, но к 30 годам (к моменту создания своей семьи или рождению своих детей) мнения и тех, и других выравниваются. Главные претензии к родителям: «не сумели сохранить хорошие (человеческие) отношения друг с другом» (таких практически две пятых от считающих своих родителей «неудачниками»), «не реализовались в жизни», «не сделали карьеры, ничего не добились» (от четверти до трети этой категории респондентов), «всю жизнь работали, но ничего не накопили» (каждый третий подобный ответ). В итоге 41 % всех молодых людей считает, что они будут воспитывать своих детей иначе, чем их самих воспитывали (с возрастом этот процент растет: среди 15–19-летних юношей – 33 %, среди взрослых молодых людей – 47 %; среди девушек соответствующих возрастов эти показатели будут – 40 и 46 %). Во многом это иллюзии и форма молодежного негативного самоутверждения, и, тем не менее, швы поколенческих разрывов совершенно очевидны.

Советская и, по существу, постсоветская система не требуют от работника особых усилий в повышении собственной квалификации и интенсивности профессиональных достижений (этим они принципиально отличаются от западной, например западногерманской, японской или южнокорейской этики труда)[385].

Эрозия и последующая девальвация традиционалистской модели распределения авторитета в семье влекли за собой и перераспределение техник поощрения и контроля, разные способы гратификации. («Отец» долгое время замещался патерналистским и авторитарным государством.)

Вторжение массовой культуры в 1990-е годы и шок от слома ценностных (институциональных) ориентиров, системы отсроченной гратификаций, отозвался у молодого (перестроечного) поколения стремлением к немедленному признанию и установками на не откладываемое и чисто гедонистическое потребление. Как заверяет реклама: «Все смотрят на тебя»; «Ты этого достойна!» (почему, за счет чего – совершенно неважно, сам факт потребления выступает как высшая ценность самоутверждения). Массовая культура, принесшая новые образцы потребления, новые ориентиры для стандартов и образов жизни, по существу, заместила высокий уровень (несостоявшейся) иерархии ценностей (и статусов) и в очень большой степени девальвировала ценности социального порядка, что стало одной из причин быстрого и широкого распространения массового нигилизма, наложившегося на аморализм советского времени.

Быстрый рост аномии, вызванной экономическим спадом и кризисом, сломом институциональных структур, не мог в этих обстоятельствах компенсироваться моделью жизненного поведения отца, характерной для эпохи советской индустриализации и даже научно-технической революции. Но дисквалификация доминирующих институтов вела не только к депрофессионализация установок молодежи, но и к повышению ранга новых особо престижных профессий (точнее, социальных статусов), обещаемых новыми или негосударственными формами образования и занятости. В потенции эти новые структуры предполагают позитивную гратификацию, сопровождающуюся выбором, усилиями, рационализацией субъективного поведения (планированием и расчетом времени на дальнюю и среднею дистанцию, отказом от немедленного удовлетворения, доверием к дальнему и формальному) и кооперации (конвенции, альянсы, кооперация и пр.). Появляется такой тип студента, как «ботаник», ориентированный примерно так же, как и студент престижных зарубежных университетов (но характерно, что он отмечен как странный, выпадающий из общего ряда). Вместе с тем страх не вписаться в эту новую систему отношений и новых форм гратификации порождает в слоях, где уже закрепились представления об иных, не советских образцах жизни и поведения, достаточно ощутимые фрустрации и напряжения, реакцией на которые опять становятся более тесные отношения подростка с матерью (и соответствующие проблемы адаптации к окружению)[386].

В результате подобной социализации недоверие к формальным структурам (школа, армия, производство) и доверие к своим (короткий радиус доверия) могло компенсироваться только быстрым путем – достижением благополучия через партикуляристскую лояльность держателям средств насилия (власти, администрации, криминальным или коррумпированным организациям), что, в свою очередь, дискредитировало и подрывало модель жизненного успеха через индивидуальные усилия и преданность универсальным ценностям. Тем самым укреплялись двойные рамки «недостижительности» (через короткий радиус своих и девальвацию универсальных правил и ценностей). Компенсация социализационных дефицитов и механизмов шла через столь же неформальные каналы: пир-группы сверстников, структуры «неуставных отношений» в армии, коррупционные связи на работе и т. д.

Индивиды, включенные в подобные структуры, находятся в зоне большей социальной защищенности, психологического комфорта, чем одиночки или члены только формальных институциональных структур (в армии, в студенческих общежитиях и т. п.). В кругу близких они чувствуют ответственность за свои действия и действия других партнеров, поскольку их ресурсы достаточны для того, чтобы влиять на поведение других членов этого круга или группы. Более того, отношения подобного рода, как это отмечено в ряде исследований, становятся образцовыми, модельными и переносятся на отношения другого порядка (другого уровня – политические, межнациональные или межстрановые). Образцы понимания или интерпретации действий партнеров такого рода оказываются самыми убедительными и важными, покрывающими зоны дефицита понимания, неопределенности и раздражения. Трудности для социализации представляют отношения, выходящие за границы этих персонифицированных и неформальных взаимодействий, всего, что подпадает под нормы формальных институтов с их безличными, анонимными, репрессивными и неподконтрольными регуляциями. Вместе с тем следует учесть принципиальную разнотипность (разнородность) различных формальных институтов: тех, что ближе к модерным (предполагающим субъективную включенность и ценностный тип регуляции – негосударственная экономика, коммуникации, массовое потребление, массовая культура, развлечения, интернет-информация и т. п.); оставшихся от советского времени, мало изменившихся: армия, система господства и авторитета, государственные структуры управления (от милиции и суда до электоральной демократии); и промежуточных или смешанных форм: массового образования (среднего и высшего), СМИ, политтехнологии вместо пропаганды, система стратификации.

Социализация к формальным (в особенности – репрессивным) институтам не сопровождается ценностными вознаграждениями, сопоставимыми с теми, которые санкционируют отношения в ближнем круге (если не считать «ценным» возможности избежать наказания и лишения, депремирования). Она построена преимущественно на включении принципиально других механизмов санкционирования поведения: всеобщего подчинения, заложничества, средового давления, конформизма, халтуры, пассивности и двоемыслия, ориентации на снижение (адаптацию через снижение). Поэтому она дает общую установку на понижение в качестве реакции адаптации к внешним и репрессивным институтам. Ослабление авторитета и престижа отца в семье (косвенным образом и не сразу) затрудняет формирование у подростков универсальных механизмов регуляции, мотивации достижительности, способностей к оперированию категориями «большого времени», и напротив, усиливает терпимость к репрессивности и ответную готовность к агрессии[387].

Отсутствие запроса на работников высокой квалификации и на интенсивный эффективный и производительный труд означает не просто хронические дефекты или, точнее – недостаточность системы вознаграждений и стимулов для непрерывного повышения собственных ресурсов, дефициты человеческого капитала, явное сопротивление рационализации своих повседневных действий для будущего, но и немотивированность учащейся молодежи в чисто учебных делах, слабую заинтересованность ее в постоянном наращивании своего человеческого, интеллектуального и образовательного ресурса. Нет стимулов, механизмов самодисциплинирования, самоограничения и подталкивания себя к интенсивной работе. Вместо этого – расслабляющая установка на внезапное и ничем не заслуженное богатство, чудо, хамское самоутверждение и претензии к окружающим, включая дисквалификацию «взрослых» авторитетов (родителей, школы и других институтов), обозначающие разрыв с предшествующими институциональными нормами и правилами выстраивания жизненного пути и биографии.

Так, если обратиться к данным опросов «Левада-Центра», самой серьезной проблемой российского образования респонденты чаще всего называли «отсутствие интереса у учеников к учебе», на протяжении последних лет эта позиция возглавляла список проблем среднего образования, в 2003 и 2009 годах ее называли, соответственно, 43 и 49 % в среднем, молодежь даже несколько выше – 52–50 %. На втором и третьем месте в 2009 году у населения в целом стояли «плохая материальная база школ» (46 %) и «низкая дисциплина» (36 %), у молодежи отмечалась также озабоченность «высокой платой за обучение, ростом дополнительных денежных затрат» (39 %)[388]. При этом «достаточным» для себя большинство считало получение высшего образования (44 % респондентов в молодежном опросе); о необходимости закончить два высших учебных заведения – еще 7 %, а 1–1,5 % опрошенных ориентировались на аспирантуру или учебу за рубежом. Следовательно, более половины населения готовы претендовать на университетский диплом, но не готовы затрачивать соответствующие усилия – поступать в вуз планировали лишь 26 % молодежи (2009).

Иначе говоря, уровень внутренних самооценок (но не аспираций!) неоправданно завышен, тогда как процесс учебы девальвирован или выведен за скобки как «незначимый». Тем самым обесценивается внутренняя работа, усилия по самоограничению человека, самодисциплина, необходимые для получения знаний и хорошего профессионального образования, а значит, дисквалифицированы и задачи по планированию будущего, по рационализации собственного поведения. Это расхождение между непроблематизируемым отношением к себе (довольством собой, не нуждающимся во внешней оценке) и бесцеремонной готовностью к присвоению знаков чужих достижений (девальвация образования как такового, прежде всего высшего) чрезвычайно характерно для нынешнего состояния массового сознания в России. Несовпадение запросов и гратификаций указывает на хроническую несбалансированность самооценок, выдающих комплекс неполноценности или, что правильнее – низкую ценность человека как такового. Косвенным подтверждением этого вывода можно считать отсутствие в массовом сознании идеи нормы «здоровья» как артикулируемой и инструментализируемой социальной ценности, нет и систематической рациональной деятельности по поддержанию своего здорового состояния, но есть постоянная мнительность, подозрительность в отношении того, «как я себя чувствую», разлитая, диффузная хроническая тревожность, включающая и страхи по поводу болезни детей и близких, о которой неоднократно писали авторы «Левада-Центра»[389], или другие проявления ценностной определенности (например, исторической амнезии)[390].

Можно, конечно, говорить, что мы имеем дело с инерцией советского времени, когда расширенное поточно-типовое производство людей с дипломом о высшем образовании при склеротизации каналов вертикальной мобильности и, соответственно, отсутствии должной системы гратификации дискредитировало и обесценило сам статус человека с высшим образованием, не подтвержденный подобающей зарплатой и уважением в обществе, но мне кажется, что такое объяснение явно недостаточно или даже неверно. Для основной массы абитуриентов и студентов характерна средняя по интенсивности мотивация к учебе, не сводящаяся, естественно, к получению лишь «корочек», но и не предполагающая установки сознательно и последовательно добиваться максимально качественного образования, прилагать для этого немалые усилия, отказываясь от непосредственного эффекта. Например, важным дифференцирующим признаком установки на образование (отделяющее тех, кто поступает в техникумы или средние профессиональные учебные заведения, от тех, кто хочет учиться в вузах, в особенности ориентирован на получение высококачественного образования) выступает, согласно опросам, стремление к немедленному получению такой работы, которая обещает достаточно высокую зарплату после окончания обучения, но оказывается лимитированной в своем росте в будущем. То есть значимо конкретное представление о размерах дохода, позволяющее завести семью, но сразу же обрезающее возможности роста в будущем. Напротив, у тех, кто готов «инвестировать в себя», отказываясь от немедленного удовлетворения материальных запросов, шансы с течением времени добиться и высокого статуса и, соответственно, гораздо более высоких доходов, заметно превосходящих уровень средней профессиональной квалификации, выше примерно в 1,5–2 раза.

Подчеркнем, что лишь для 10–15 % населения (и молодежи) ориентация на получение высококачественного высшего образования не просто декларируется, но и сопровождается реальными усилиями по подготовке к поступлению в вуз и последующими усиленными занятиями в процессе учебы (фактически же добиваются действительно качественного образования, требующего массы усилий и самостоятельной работы, лишь 2–3 %). Но это именно то соотношение модернизационного потенциала российского общества и основной массы населения, которое мы фиксируем в любых других отношениях (пропорции либерально и провластно настроенных избирателей, готовых много и интенсивно работать или настроенных на небольшой, но гарантированный заработок и работу, противников авторитарного режима и основной массы принимающих его и т. п.), не просто перевешивающее этот потенциал динамического развития, но и во многом подавляющее его, стерилизующее, нейтрализующее самыми разнообразными способами – от цинизма до государственного патернализма, оказывающегося самой мощным фактором признания и поддержки авторитарной власти, блокирующей импульсы к модернизации. А это значит, что действуют гораздо более общие механизмы социализации в обществе, чем это может показаться сегодня[391].

Представленная в более или менее значительных масштабах аномия, вызванная неадекватным поведением, обычно сменяется апатией. Социальная пассивность – это реакция на кажущееся состояние безальтернативности жизненных стратегий и усиление разного рода компенсаторных механизмов и авторитарно-традиционалистских комплексов (от милитаризма и ксенофобии до ностальгии по утраченной великой державе). Успехи в учебе не являются ни индикатором статуса семьи, ни индивидуального достоинства. Падение интереса к образованию, равнодушие к собственному будущему, в том числе примирение с плохим и усредненным обучением, есть показатель слабости ценностного поля, мотивирующего индивида стремиться к успеху и достижениям, быть лучшим и показать себя в этом качестве.

Реанимация человека советского типа

«Успех» путинской реставрации (или имитации) советского тоталитаризма (в соединении с имитацией имперской или даже царской стилистики) объясняется не только эффективностью пропаганды, усилением распределительной роли государства (ставшей возможной благодаря высоким ценам на нефть и газ). Отказ от государственной планово-распределительной организации экономики и жесткой партийно-хозяйственной организации общества и переход к частично рыночной экономике и псевдоплюралистической электоральной «управляемой демократии» сделали режим более гибким и адаптивным к вызовам нового времени. Однако сохранение авторитарных структур господства закрыло перспективы демократизации и перехода к правовому государству. Реанимированные архаические мифы и идеологические представления, появившиеся еще в начальный период русского национализма (идея органического единства тысячелетней России, имперская геополитика, православная Русь как осажденная крепость, панславизм и антизападничество и др.), стали новой основой легитимации власти. Усиливающийся контроль над гражданским обществом, ликвидация политической конкуренции, свободы СМИ, зависимость судебной системы, юстиции и полиции от власти диктатора[392] оборачиваются кастрацией интеллектуальных элит или их вульгарным подкупом, «взятием на содержание». Речь не только о цензуре или смене собственников СМИ, монополизации пропаганды, но и о подчинении образовательного процесса целям патриотического воспитания, ликвидации автономии науки и искусства. Проституирование «интеллектуалов», готовых обслуживать и оправдывать власть, лишает массы населения каких-либо средств защиты против демагогии, с одной стороны, а с другой – ведет к моральному падению и деградации общества в целом. Влияние силовых структур – генштаба, спецслужб (ФСБ = КГБ) на руководство страны, умелое использование морального капитала церкви отражается в общей традиционализации общественной жизни, в возвращении символов и стереотипов, интерпретаций, характерных для советского времени или еще более ранних эпох. Апелляция к прошлому (в том числе ресталинизация[393]) оказывается чрезвычайно убедительной для массового сознания, поскольку содержательно все эти риторические образцы (трактовки истории, социального порядка, реальности международных отношений и т. п.) хорошо знакомы, а потому понятны. Новые интерпретации оказываются публике недоступными, поскольку доступ к информационному пространству закрыт для работ серьезных историков.

Каждый из перечисленных признаков или характеристик «советского человека» (идентификация с государством, иерархический эгалитаризм, имперский синдром, ограниченность горизонта, ксенофобия и др.) представляет собой свернутое или конденсированное выражение истории, стереотипов предшествующих стадий модернизации, более ранних институционализированных практик и идеологических трансформаций (идущих, по крайней мере, с 20-х годов ХХ века). Такая, например, очень сложная по составу и функциям характеристика, как «исключительность», «особость», принципиальное отличие «нашего человека» (советского, русского) от всех других, его неповторимость, могла получать на протяжении десятилетий самое разное содержательное наполнение: от утопии «нового человека», строителя нового, небывалого мира, соответственно, его превосходства в моральном, психологическом, героическом или творческом плане над всеми другими или уж совсем вырожденное и остаточное представление об уникальности «православной цивилизации русских», быстро расползавшееся в 90-х годах прошлого века, после краха СССР – до уничижительного «мы – хуже всех», «мы – нация рабов», «пример того, как не надо жить». Но как бы не ставился акцент в значениях этой амбивалентной составляющей – уверенность в своей избранности или гордость за героическое прошлое, ракетно-ядерное превосходство, компенсаторное утверждение своей исключительности, защитный изоляционизм или унизительное сознание отсталости страны и ее нецивилизованности – важно, что эта характеристика выполняет роль границы «своего» и «чужого», не допуская сравнения с другими, а соответственно, переноса на себя, применения к себе значений других обществ или культур, другого определения человека, его достоинств и прав.

Вне зависимости от того, как в тот или иной момент трактуется или понимается смысл собственной «исключительности», какими значениями она наполняется, функциональная роль этого компонента сознания советского человека заключается в подавлении возможностей универсализации человека, его ценностных значений, недопустимости применения к российскому обществу таких же мерок, какие существуют на Западе. Защитным барьером будет всегда выступать идея своего «особенного пути», несовместимости «нашей» жизни с тем, как живут в «нормальных странах», «генетическая» несовместимость «совка», «русского человека» с «западным»[394].

Подобный режим двоемыслия (мозаичность сознания, партикуляризм, способность соединять кажущиеся несовместимыми нормы и представления) создает и воспроизводит человека достаточно эластичного, чтобы выносить внешнее давление и контроль, но вместе с тем – неспособного к коллективной солидарности или систематической рационализации собственного действия, готового приспособиться к любым переменам в своем положении ценой снижения запросов и качества жизни (выбор «понижающих стратегий жизни»)[395].

Крах советской системы, вызванный невозможностью воспроизводства высшего уровня управления, не затронул кардинальных оснований этого общества-государства. Распад системы выражался прежде всего как борьба различных фракций номенклатуры, ее второго и третьего эшелонов[396]. Сама по себе предопределенность периодических кризисов в тоталитарных режимах обусловлена отсутствием институционально упорядоченных и урегулированных правил передачи власти, точнее – их принципиальной недопустимостью, невозможностью для власти, которая сама конституирует социальный порядок, не будучи, в свою очередь, чем-либо ограниченной. Поэтому каждый цикл тоталитарных режимов определяется сроком жизни очередного диктатора[397], но уход его не меняет принципиально структуры общества, хотя и вызывает потребность в частичной адаптации к идущим в мире изменениям.

То же самое относится и к путинскому режиму. Его попытки восстановить централизованный государственный контроль в прежнем объеме без сопутствующих социальных механизмов (террора политической полиции, не имеющей каких-либо правовых ограничений и сдержек, насаждения единой идеологии, атмосферы страха и т. п.) трудно реализуемы, поскольку без широкомасштабных массовых репрессий нельзя подавить или сдержать постоянно возникающие неформальные (теневые, серые, сетевые) связи и структуры обмена ресурсами и коммуникациями между различными группами и институтами[398]. Сочетание роста массового потребления (в 2002–2012 годах) с идеологической ретро-ориентацией политики позволяло до определенного момента гасить возникающие очаги социального недовольства или канализировать его, переводя объяснение причин разного рода «трудностей» на внешних и внутренних врагов, на предшественников, на коррумпированных и некомпетентных чиновников и пр. Тем не менее быстрое расползание коррупции свидетельствует не столько о падении общественной морали, сколько о настоятельной потребности институционального согласования частных, групповых и институциональных интересов. Поэтому коллизии такого рода оказывают разлагающее воздействие на саму систему централизованного государственного контроля.

Государственно-патерналистские установки оказываются значимыми для большей части населения страны, поскольку в условиях падения экономики и жизненного уровня у основной массы нет достаточных ресурсов для независимого от государства существования. Неудовлетворенность фактическими результатами этой деятельности государства становится почвой социального протеста и дискредитации властей, однако среда, где сохраняется потенциал социального протеста, отличается консерватизмом и неспособностью к самоорганизации – это недовольство социально слабых, государственно зависимых групп (работников госпредприятий и учреждений и пенсионеров). Оно не опасно для режима, поскольку, как и разложение верхних эшелонов власти, протекает по логике «понижающей адаптации», свойственной советскому человеку. Иначе говоря, институциональные рамки «советского человека» сохраняют по инерции свою значимость, хотя уже далеко не в той мере, как это было в советское время.

Таким образом, подводя итоги исследованию «советского человека» в постсоветских условиях, приходится констатировать, что эрозия или даже разрушение прежних образцов не сопровождалось какой-либо позитивной работой по пониманию природы советского общества и человека, выработкой других ориентиров и общественных идеалов. Возобладали эклектические тенденции имитации прежних символических структур: ностальгия по былому величию империи, идеализация прошлого, обрядово-магическая сторона религиозного «возрождения» и пр. Замена одних символов на другие не меняет самой структуры общества и, стало быть, характера самоидентификации и мотивации поведения людей, их ценностных ориентаций. Главный итог этих 15 лет заключается в том, что общество, массовый человек приспособился, адаптировался, притерпелся к вынужденным изменениям и при этом оказался не в состоянии понять их или изменить условия своего существования. Исходя из этого, как полагал Левада, российская модель или версия «человеческих» последствий догоняющей модернизации может получить гораздо большее теоретическое значение, чем если бы речь шла только об одном из многих примеров социетальной неудачи.

По сути, Левада показал, что крах тоталитарной системы советского типа (как и многих других) не является основанием для суждений о предопределенности перехода к современному обществу и завершения процессов модернизации, начатой несколькими столетиями ранее. Напротив, сам советский тоталитарный режим был лишь одной из версий модификации «вертикально» организованного общества («власть» как «осевой», конституирующий общество институт) и блокировкой модернизационного развития или контрмодернизацией. «Надежда на спасительную руку государства не покидает людей, не умеющих найти силы в самих себе»[399]. Поэтому «перед нами – не просто ряд исторических примеров, но парадигма, своего рода стандарт преобразующих процедур. Этот стандарт сохраняется не только массовой инерцией, но и действием вполне определенных рудиментарных социально-политических структур – военных и карательных, которые выступают хранителями и инкубаторами традиционно-советских поведенческих типов. Шансов на преодоление этой парадигмы в обозримом будущем – скажем, на два ближайших поколения или дольше – не видно. Протяженность российской социальной реальности “вглубь” принципиально отличает ее от “одновременной” реальности американской, немецкой, польской, эстонской и т. д.»[400].

Вместо заключения

Концептуальные возможности российской социологии[401]

1

О характере развития и состоянии российской социологии можно среди прочего судить по изменению тематики ее конференций. В 1990-е годы лучшей дискуссионной площадкой, собиравшей на тот момент самых интересно работающих исследователей (экономистов, историков, социологов, политологов, антропологов, этнологов) был международный симпозиум «Куда идет Россия? Альтернативы общественного развития», инициированный руководителями Интерцентра Т. И. Заславской и Т. Шаниным. В первый раз он прошел в декабре 1993 года, затем стал ежегодным научным мероприятием. Номинально он продолжается и в последние годы, но его тематика давно сменилась: от актуальных проблем трансформации тоталитарного социума, анализа трудностей и препятствий демократизации российского общества и государства к «формальным институтам и реальным практикам», от них – к рассуждениям о «преемственности и прерывистости общественного развития», к «итогам социетальной трансформации», а далее – ко все более ажурным, безобидным и беспредметным разговорам о «социальном познании» и «современном интеллектуальном пространстве», о «культуре, обществе, человеке», «границах политики», общем кризисе либеральной парадигмы и т. п. Изменения состава оргкомитета конференции «Пути России» в начале 2000-х годов неизбежно повлекли за собой и смену задач ежегодного симпозиума. После того как в 2002 году руководство Интерцентра посчитало неудобным сделать фокусом дискуссии влияние второй чеченской войны на российское общество и изменение политического режима, конференция стала медленно переориентироваться с обсуждения содержательных проблем развития российского общества и трансформации его институтов на то, «как мы изучаем» это общество, а затем и – на «картографию интеллектуального пространства» с тем, чтобы «облегчить навигацию в нем». Не знаю, в чем состоят трудности подобной «навигации», но само по себе это обстоятельство – сдвиг тематики – не требует какого-то дополнительного пояснения в условиях усиливающегося давления нынешнего режима на автономные центры общественной мысли и влияния. Обновление повестки работы конференции – от анализа болевых точек абортивной модернизации к невинности «чистой науки» – это многократно наблюдавшийся в разных сферах и странах процесс приспособления «свободно парящих интеллектуалов» применительно «к обстоятельствам». И аргументы для подобного научного оппортунизма искать далеко не надо, они всегда под рукой[402].

Закономерным итогом этой интеллектуальной инволюции стало признание «утраты социальными науками способности объяснения происходящего» (такой вывод вынесен в анонс симпозиума 2013 года). В публичное пространство проник дух интеллектуальной «попсы» и самолюбования.

Когда-то, начиная свою исследовательскую работу во ВЦИОМе, мы думали, что новое поколение, не жившее при советской власти, будет отличаться своими ценностями, идеями и интересами. Этого не произошло. Экзистенциальный и травматический опыт существования в условиях тоталитаризма, которым обладало старшее поколение социальных ученых, требовал от тех немногих, кто занимался социальными проблемами, относиться к реальности со всей серьезностью. Но этот опыт, это сознание, это отношение к миру, этически обусловленное, не передаются. Значительная часть нового поколения не хочет признавать этого наследства, уходит от неприятных вещей, в том числе – от тяжелой обязанности заниматься критическим анализом социетальных неудач.

Последняя конференция «Пути России», в которой мы, сотрудники «Левада-Центра», принимали участие, состоялась в 2009 году. Ее повестку составили глубокомысленные вопросы: «Существует ли в России теоретическая социальная наука и каковы условия ее возможности?»; «Какова судьба “спора о методе” и каковы основные формы методологической рефлексии в современной исследовательской практике?»; «Каковы причины актуализации дискуссии о кризисе гуманитарного знания и происходит ли смена поколений в производстве социально-гуманитарного знания?». Уход организаторов от реальной предметной тематики укрепляющегося авторитарного режима и разворот конференции в сторону безобидной и неопасной «методологической проблематики» знания и прочего социологического макраме сделал наше присутствие на заседаниях лишним. Разумеется, мотивы такого поворота тематики самые возвышенные и говорить об интеллектуальном оппортунизме нет никаких оснований.

Настойчивость, с которой в околонаучных и академических кругах[403] возобновляются разговоры об изменении «интеллектуального ландшафта России» или даже «самой инфраструктуры производства знания в современных социальных и гуманитарных дисциплинах», поневоле обращает на себя внимание постоянных участников симпозиума и заинтересованных внешних наблюдателей, вне зависимости от того, согласны ли они с такой повесткой или нет. Вопросы, поставленные в подобной форме (существует ли у нас некая символически значимая вещь, например «теоретическая социология в России»), не подразумевают ответа «да / нет» (раз мы говорим о них, то мы ими «обладаем», оперируем в качестве символов своего авторитета)[404]. Но другое дело – теоретическая деятельность, она либо есть, либо ее нет, а разговоры о том, при каких условиях она «действительно возможна», напоминают давнюю пародию на античную апорию «о куче».

Подобные вопросы задаются не для того, чтобы получить на них определенный ответ, не в этом социальный смысл такого «вопрошания». В ситуации «диалектической мнимости», когда ценностные посылки действующих подменяют предикат существования объекта, важна сама манифестация говорящих, она и есть «ответ» на поставленный ими же вопрос. Выдвижение тематики такого рода оказывается эффективным средством провокации, привлечения к себе внимания профессионального сообщества. Риторичность и противоречивость постановки самих вопросов, задающих тон на этой конференции, свидетельствуют о желании организаторов конференции и тех, кого они репрезентируют, заявить о себе как о фигурах нового поколения в отечественной социологии, противопоставляющих себя как динозаврам советской социологической номенклатуры, так и доминирующей сегодня заказной или ползучей описательной социологии, опирающейся преимущественно на массовые опросы или исследования общественного мнения с очень плоской интерпретацией полученных данных. В какой степени такие вопросы являются аккумулированным и концентрированным выражением диффузных настроений, существующих среди сформировавшегося в последние годы корпуса преподавателей социальных наук, судить трудно, но в том, что подобные мнения и установки есть, сомневаться не приходится. Сама предметная социология (за исключением опросов общественного мнения, рейтингов власти, электоральных замеров) оттеснена на периферию общественного внимания и интереса. Положение социологических начальников, по-прежнему сохраняющих руководящие позиции в научно-государственной иерархии (Г. Осипова, В. Иванова, В. Кузнецова, В. Добренькова, М. Горшкова и др.), по большом счету мало кого интересует, поскольку их научная состоятельность обратно пропорциональна бюрократической успешности. Кадры вчерашних идеологических борцов с буржуазной социологией, преподавателей научного коммунизма, истмата, переквалифицировавшихся в социологов, но сохранивших дух идеологической непримиримости, сегодня заняты защитой национальных и религиозных ценностей и государственной (национальной!) безопасностью. Протесты научной общественности против безобразий руководства соцфака МГУ, казалось бы, затронувшие общие вопросы положения дел в социальных науках, как и во многих других случаях, не имели особого успеха и лишь показали, насколько низок уровень солидарности в самой научной среде, вяло реагирующей на всякого рода пакости и проявления социальной и человеческой деградации (коррупцию, плагиат, интеллектуальное воровство и организационное рейдерство). Что уж говорить об «имманентном» неприятии серости и господствующей эклектики, которого следовало бы ожидать в профессиональной среде, но признаков какового пока не обнаружено. Самым важным здесь, в конце концов, оказывается сознание нормативности фактического, ничем не отличающегося по своей природе от массового конформизма или цинизма, без которого не было бы поддержки или условий функционирования нынешнего авторитарного режима.

С другой стороны, видимая популярность массовых опросов в России, идентифицируемых общественностью и властями с «социологией» (ставшей, за редким исключением, к тому же частью политтехнологической работы или пропаганды действующего режима), не может не вызывать сопротивления у некоторых представителей академической или университетской фракции этой дисциплины, особенно у тех, кто как-то прикоснулся к миру сложных идей. Не раз высказывая недовольство сложившимся положением дел в социальных науках, они давали самые низкие оценки опросной социологии. Спору нет, сведение всей социологии к перечислению цифр, заменяющих понимание реальности, вещь довольно скучная, а иногда и противная. Уровень интерпретаций, обычный для массовых социологических исследований (представленных, например, в «Социологическом журнале» или «СоцИсе») мало кого может удовлетворить, кроме самих социологов – их авторов. Российская социология едва-едва поднимается над общим уровнем массовых предрассудков и коллективных банальностей. Нет ничего удивительного в том, что те, кто хотел бы заслужить авторитет, стремятся предложить публике свое более глубокое и тонкое понимание реальности, свои определения (конструкции) происходящего. Дело за малым – за самими интерпретациями.

Но тут, как мне кажется, есть одна маленькая загвоздка: ту среду, которую хотели бы репрезентировать организаторы конференции, отталкивает не столько характер общего потока исследований, сколько специфическая ценностная нагрузка, «ангажированность» исследований, которые велись и ведутся в таких научных организациях, как «Левада-Центр»[405]. «Манифестанты», если они действительно представляют определенное явление в отечественных социальных науках, хотели бы заниматься чистой, «деидеологизированной» наукой, высокой теорией, свободной от любой политической или социальной предвзятости, как от советского прошлого, так и от условного «либерализма», который (опять-таки, как мне кажется – вполне вероятно, что я ошибаюсь) они отождествляют с оппозицией нынешнему режиму. К такой ангажированности социологической деятельности они относятся явно негативно, как можно судить по ряду выступлений на этой конференции. Их оппортунизм и интеллектуальная стерильность прячется за эпигонским академизмом[406]. Их раздражение вызывает именно определенность общественной позиции «Левада-Центра», за которой усматривается моральная определенность, принимающая форму интереса к большим социальным проблемам, включая и прошлое родного отечества, а значит – и чувство личной ответственности за свою работу как профессионала. Эта «инаковость» профессионального отношения и ранее воспринималась советской научной средой и сегодня воспринимается как отстраненная дистанция по отношению ко всем «прочим», как высокомерие, которое некоторые приписывали Ю. А. Леваде. И это именно то, что хотели бы забыть как постмодернисты, так и обслуживающий начальство народец. И тем, и другим от этого хотелось бы быть «теоретически чистыми».

Более четко это выразил В. Вахштайн на симпозиуме 2009 года[407]. Впрочем, пытаясь подкрепить такую позицию ссылками на принцип «свободы от ценностей» Макса Вебера (цитировалась, конечно, его лекция «Наука как профессия и призвание»), он совершил типовую ошибку, а именно: принцип «свободы от ценностей» он понимает самым плоским образом – как позицию «ценностной нейтральности» ученого, то есть как воздержание от оценок, что якобы гарантирует объективность познания. Это распространенное, особенно благодаря американским учебникам, заблуждение. Ничего более расходящегося с веберовским пониманием, чем такая схема, нет. Как и большинство нынешних социологов, знакомых с классическими идеями в пересказе, из третьих рук, Вахштайн не знает основных работ Вебера, в которых тот излагает свои представления о регулятивной и конститутивной роли ценностей в социальных науках. Я имею в виду прежде всего большие статьи «Объективность социально-научного и социально-политического познания» (1904) и «Смысл “свободы от ценностей” социологических и экономических наук (1918), входившие в составленный после его смерти том методологических сочинений[408]. Вебер проводил различие между «оценками» или практическими оценочными суждениями (Werturteilen, praktischen Bewertungen) и теоретической процедурой «отнесения к ценности» (Wertbeziehung), значение которой он осознал благодаря работам Г. Риккерта. Последняя, по мысли Вебера, является важнейшей конститутивной процедурой в отборе материала, различении значимого и незначимого. Ценностные идеи не только указывают выделяемые содержательные обстоятельства, подлежащие анализу, но и задают направление поиска каузального или иного, например функционального, объяснения. Они суть выражение познавательного интереса ученого, без которого не происходит концептуального синтеза – основы образования теоретических понятий. «Трансцендентальной предпосылкой всякой науки о культуре является не то, что мы определенную, или вообще какую-либо “культуру” находим ценной, а то, что мы – культурные люди, одарены способностью и волей сознательно занимать позицию по отношению к миру и наделять его смыслом»[409]. «Gesinnungslosigkeit und wissenschaftliche “Objektivität” haben keinerlei innere Verwandschaft» («“Отсутствие убеждений” и научная “объективность” не имеют между собой ничего общего»[410]. Кроме того, отмечу для читателя: «Наука как профессия» не является изложением методологических принципов понимающей социологии Вебера, это публичная лекция и ее смысл совершенно другой – помочь учащемуся осознать этический характер своего профессионального выбора. Чтобы не быть заподозренным в произвольности своей трактовки, расходящейся с обычными в академической среде стереотипами и предрассудками ученых профессоров, отошлю читателя к недавно вышедшей очень полной (более 1000 стр.!) интеллектуальной биографии Вебера «Страдания мышления», написанной Йоахимом Радкау. «Бесконечно часто цитируемый доклад от 7 ноября 1917 года “Наука как призвание и как профессия” лишь в очень ограниченной мере воспроизводит характер его собственных занятий наукой. Сам он был полной противоположностью тому зашоренному специалисту, которого он там изобразил в качестве специалиста современного типа. Пользуясь лишь горсточкой цитат из названного сочинения, нельзя постичь своеобразие и характер его работы»[411]. К занятиям чистой теорией (или в его языке – «методологией») Вебер относился резко отрицательно, называя их «методологической чумой»[412].

Формально неприятие ценностных оснований такой научной деятельности принимает вид критической оценки устаревшего концептуального аппарата или методологических подходов, реже – обвинений в «идеологии разочарованных интеллигентов», шестидесятников, переживающих утрату иллюзий из-за несовпадения нынешних процессов с ожидаемыми переменами. Отвергая большие исследовательские задачи, «постмодернисты» претендуют на смену образцов исследовательской работы. Поскольку те, кто выдвигает обозначенные претензии, уже не очень молодые преподаватели, понятна их озабоченность своим статусом в академической и университетской среде.

Я хотел бы, освободившись от чисто персонального рассмотрения этих манифестаций, рассмотреть, в какой степени сам факт выхода на сцену российских подражателей западному постмодернизму и их претензии на новое слово в науке отражают состояние дел в отечественных социальных науках. Мне это кажется более важным и необходимым, нежели разбираться в тонкостях словесных игр «качественной» (феноменологической, этнометодологической и т. п.) социологии – российских версий европейского или американского постмодернизма 1970–1990-х годов. Тем более что это уже приходилось делать, но в другое время[413].

2

«Большие проблемы» в социологии предполагают специфический аппарат интерпретации: язык институциональных систем, длительных массовых процессов, социетальный уровень рассмотрения проблематики изменения и пр. Российские сторонники постмодернистской ревизии социологии, напротив, предпочитают (точнее, декларируют) методические подходы микросоциологии – анализ практик, фреймов, этнометодологические приемы, «качественные методы», позволяющие избегать больших обобщений и теоретических абстракций, а тем более, как им кажется, оценок или ценностных суждений, которые они иногда отождествляют – и не без оснований – с публицистикой.

Сказать, чтобы в российских социальных науках были заметны хоть какие-то признаки интереса к теоретико-методологической проблематике социального познания, нельзя, хотя бы уже потому, что до сих пор не было ни сколько-нибудь значительных обзорных работ, ни серьезных дискуссий, в которых бы анализировались парадигмальные противоречия интерпретации получаемых отечественными социологами данных. Есть заметные расхождения в политико-идеологических установках социологов, но не в технике или характере предметных объяснений, поскольку никаких собственных теоретических или методологических идей у сторонников государственнической науки не возникает и возникнуть не может[414]. Мелкотемье же и ползучий эмпиризм, не говоря уже о тех, кто обслуживает администрацию, особых комментариев не требуют и споров не вызывают, несмотря на некоторые предпринимаемые к тому усилия.

Для дискуссии о дифференциации теоретических школ и методологических подходов нужны прежде всего сами эти школы и подходы, производящие оригинальные предметные и эмпирические знания, признаков которых пока не видно. Независимых и свободных исследований слишком мало, и, как мне кажется, степень разнообразия падает. Поэтому пока все сводится к школярским по стилистике, но по сути эпигонским играм в «споры о методе»[415].

Никаких принципиальных открытий не видно как со стороны, условно говоря, «СоцИса», так и со стороны тех, кто давно выступает с постмодернистскими манифестациями, хотя отдельные запоминающиеся работы, безусловно, есть. Отмечу, впрочем, что предметная работа при этом заметно расходится с теоретическими декларациями[416].

Разговоры о том, что надо бы что-то обсудить, время от времени возникают (и нынешний симпозиум тому очевидное свидетельство), но обсуждения как-то не получается, по крайней мере на российском материале[417].

Новые методы появляются, как известно, в форме «открытий», то есть описаний ранее неизвестного материала или нового описания известного материала, рассмотренного с «неожиданной» стороны. Открытия предполагают смену ценностной перспективы рассмотрения материала, «новую» конституцию «предмета». Но для этого нужны «убеждения», «образ мыслей» (по-веберовски: Gesinnung), кристаллизацией которых и являются «ценности», а стало быть, и особая заинтересованность в реальности, которая есть дело внутреннего личностного выбора исследователя и не может быть предметом обучения или институциональных конвенций. Сложность заключается в том, что сами теории не являются нейтральными словарями и парадигмами, их использование подчинено логике институционального поведения в науке, с одной стороны, и познавательного (ценностного) интереса, с другой. Соответственно, анализ теоретических средств вынужден принимать во внимание не только то, как согласуются в процессе исследования языки разных научных сфер, предметных регионов («практик»), но и то, как при этом применяются специфические языки описания, чем они отличаются от языков объяснения (генерализованных концептуальных препаратов, чистых конструкций), как последние используются применительно к эмпирическому материалу (то есть специально уже препарированному, описанному в выделенной перспективе фактическому массиву данных социальных взаимодействий или социального поведения), а также каковы сами правила отбора различных языков – теорий, концепций и т. п.

Теоретических дискуссий в российской социологии нет, потому что нет теоретической работы в отечественной социологии (равно как и в других гуманитарных дисциплинах)[418]. Более того, следует сказать, что такая работа скорее нежелательна для большинства занятых в этих сферах[419]. То, что сегодня у нас значится под рубрикой «теоретическая социология», является довольно произвольным по отбору материала пересказом чужих слов и идей, в адекватности которого часто стоит сомневаться. Разумеется, среди многих статей на эти темы почти всегда можно найти и несколько работ серьезных авторов, как правило, давно занимающихся историей социологии или преподаванием иной гуманитарной дисциплины. Но в целом они редки, и не потому, что хороший анализ или интерпретация – вещи сами по себе редкие, а потому что их появление не носит характер систематической работы, то есть они не находятся в общем силовом поле коллективного поиска и разработок. Ни те, ни другие не делают погоду в отечественных социальных и гуманитарных науках. Это индивидуальные достижения отдельно работающих преподавателей и историков социологии. Подчеркиваю этот момент специально: достигнутое удачно работающими авторами не воспроизводится, не аккумулируется в общих приемах исследовательской работы (будь то эмпирические разработки, концепции или история социальной мысли). Они остаются частными достижениями отдельных ученых или авторов, пишущих на общие темы, а это указывает на отсутствие или слабость в наших науках механизмов селекции достижений в практике конкретных разработок, неэффективность системы отбора и признания подобных достижений, а стало быть – незначимость внутриинституциональных принципов гратификации и оценки продуктивной работы, имманентных для самого института, его внутренней конституции. Об этом ниже.

Пока что нет никаких признаков учета этого движения к реальности, к пониманию социологией сложности и гетерогенности социокультурной материи (это был бы первый признак собственно теоретической работы). Болезни российской социологии (социальных наук в широком смысле) давно и всем известны: это интеллектуальная трусость или отсутствие интереса к реальности, приводящие к творческому бесплодию и серости (отсюда – нужда в заимствовании флажков и символов). Рассуждения о «необходимости теории» в социологии или шире – социальных науках оказываются суррогатами моральных и ценностных самоопределений, попытками привстать на цыпочки, показывая, что мы уже большие, и разыграть спектакль «сцены настоящей науки». По существу же, перед нами «покушение с негодными средствами», так как не только нет интереса к собственно теоретической работе или нет соответствующей квалификации у тех, кто претендует на занятия теорией, но нет (и это, пожалуй, самое главное) интеллектуальной среды, которая могла бы воспринимать новые идеи, не говоря уже о том, чтобы их систематически вырабатывать.

Стерильность отечественной науки – следствие особенности ее внутренней организации.

Признаками того, что у нас нет потребности в теории, я считаю, как говорил это много раз, отсутствие дискуссий, прежде всего по расходящимся интерпретациям одних и тех же данных, одних и тех же подходов, описаний, обсуждений корректности использования тех или иных предметов описания и пр.[420]

Можно спорить о том, стала ли за последние 15–20 лет ситуация в этом плане лучше или хуже и изменилась ли она вообще. Первый вопрос здесь: с чем сравнивать и как оценивать?[421] Если сравнивать ситуацию в социальных науках с советскими временами, как это делают И. С. Кон или В. А. Ядов, то, несомненно, мы должны отметить некоторый прогресс: расширение масштабов исследовательской работы, разнообразие ее тематики, появление новой литературы, повышение методического и технического уровня эмпирических исследований и т. п. Однако я бы указал и на очевидные проявления внутренней деградации, характеризующие состояние дисциплины в последние годы и связанные, на мой взгляд, с утратой чрезвычайно важных ценностных моментов исследовательской работы, мотивации познавательной деятельности. Поэтому сравнивать нынешнее положение, на мой взгляд, нужно не только с предшествующей фазой (такое сравнение дает вполне очевидные позитивные изменения), а с уровнем «должного», с тем понимание теоретической работы, которое присутствует у Кона или Левады, с «идеальным» представлением о теории, пониманием, для чего она нужна, как связана с корректной, серьезной исследовательской работой[422].

Мне уже приходилось отмечать некорректность широко распространенной практики прямого заимствования понятий или концепций западных социальных наук и их механического приложения к российской реальности. Но выводить из этого заключение, будто нам не нужен опыт европейской или американской социологии, будто российская реальность, общество и история настолько уникальны, что их изучение не нуждается в западном теоретическом аппарате, было бы неверным или недобросовестным занятием. Доказывать, что такая деятельность крайне необходима, несмотря на все недостатки и ущербность нынешней рецепции, связанной с длительной изоляцией российской науки от мирового развития, значило бы «ломиться в открытые ворота». Но из этого совсем не следует, что не надо менять характер освоения этого ресурса. Сегодня чаще используются «слова», оказывающиеся всего лишь ярлычками приобщенности к современному состоянию (знаками нормы, интеллектуальной моды на то, что сегодня «носят» в Европе или в Америке), но за рамками понимания остаются сам проблемный генезис этих понятий, их функциональный смысл, драматический характер процедур образования новых теоретических понятий, то, в каком общественном контексте, как появляется на свет научная «проблема», какими средствами она фиксируется, в какой концептуальной перспективе разрабатывается, какие возможности открываются с выбором именно такого-то аппарата, а что при этом неизбежно теряется, что может быть компенсировано или дополнено обращением к альтернативному подходу и т. п.

Обсуждение эффективности понятия можно вести только при условии ясного понимания, в ответ на какую социальную или культурную, интеллектуальную коллизию, исследовательскую задачу выработан соответствующий термин, какой у него ценностный или идеологический бэкграунд, как он связан с историческими, культурными, групповыми или политическими интересами, каковы его функциональные возможности (генерализационные, модальные, идеографические), его смысловые ресурсы (ассоциативный ряд) и пр. Если бы это имело у нас место, то, я уверен, были бы признаки серьезной теоретико-методологической дискуссии по вполне содержательным проблемам социального знания, были бы задействованы не последние по времени публикации, с которыми ознакомились те, кто учился или стажировался в зарубежных университетах и вынес оттуда то, что там на тот момент было актуальным, а гораздо более ранние пласты социологической работы, ресурсы основного корпуса позитивного социологического знания (сложившегося в 1930–1960-х годах), сегодня остающегося по существу мало известным у нас[423]. Чтобы обсуждать продуктивность научных понятий, необходима история этих понятий, история соответствующих концептуальных разработок, то есть динамика их смысловых трансформаций на разных фазах работы. Ничего экзотического в таком подходе нет, сошлюсь в качестве примера на соответствующий анализ такого ключевого понятия, как «тоталитаризм», потребовавший длительных дискуссий в среде историков, социологов и политологов.

Подобных разработок в российской социологии нет, могу утверждать это с уверенностью. В результате мы в нашей литературе сталкиваемся с массой, по существу, по функции, оценочных понятий, остающихся в предметном смысле фантомами, с неясным эмпирическим референтом («средний класс», «гражданское» или «сетевое» общество и пр.). Поэтому попытки начать «дискуссию о методах» (хотя бы в виде: что лучше – «фреймы» или «практики», как это было в программе нашего симпозиума) вне контекста отечественных разработок могут быть лишь беспомощной симуляцией профессиональной деятельности, рассчитанной на сравнительно невзыскательную публику. Подобного рода суррогаты механизмов самоорганизации науки или разновидности «карго-культа» весьма вероятно будут популярны в среде постмодернистских эпигонов, поскольку именно такое «обновление» затребовано нынешними социологами, в этом плане принципиально отличающимися как от западных коллег, так и от уходящего поколения.

Апелляция к тому, что сегодня в России называется «теоретическими проблемами социологии», имеет совершенно другой смысл и функциональное назначение, нежели в западной социологии. Там речь идет о рационализации средств и оснований познавательной деятельности. Здесь призывы такого рода связаны с дефицитом средств и оснований профессиональной идентификации (отчасти – дефицитом специфически академической гратификации), в основе которых также неявно лежат проблемы ценностного самоопределения и мотивации научной работы, выбора объекта исследования и соответствующих средств анализа. Истощенность ценностной сферы, за символы которой идет жестокая конкуренция в образованной среде, смысловая, нравственная и культурная бедность общества, оставшаяся от тоталитаризма, – вопрос чрезвычайно чувствительный как для общества в целом, так и для такого зависимого от этих вещей института, как наука, прежде всего социальная наука.

3

Почему, собственно, в России нет запроса на теоретическую работу? Попробую развернуть этот вопрос иначе: а как вообще возникает запрос на теоретическую работу? В каких обстоятельствах нужна теория социологии, и что это такое?

Признание важности теоретической работы, значимости теории в социальных или социально-гуманитарных науках складывается по меньшей мере из трех источников. Во-первых, теория, генерализующая концепция, которая дает объяснения целому ряду «темных мест» в социальной жизни, оказывается не просто средством описания действительности, а принципом ее понимания, объяснения того, что происходит в обществе, истории, в самом человеке. Это важнейшая функция социального знания, предназначенного для общества, для публичной рефлексии. Подобные широкие схемы интерпретации множества явлений действительности, охватываемой данной схемой, становятся фазами самоконституции общества, если говорить о социальных науках, или фазами самоконституции дисциплин, дающих предметные конструкции целых областей знания, «предметных регионов». Их появление представляет собой концентрированный ответ на социальные, идеологические и ценностные коллизии, существующие в обществе. Познавательный интерес, требующий появления подобных теорий большого класса, мотивирован, как говорил Вебер, «бегущим светом великих культурных проблем». Таковы теории рационализации, современности, модернизации, теории личности и им подобные социетальные или антропологические конструкции, включая идеи культуры, истории и пр. В зависимости от степени генерализации объяснения теория может играть роль «черного ящика», когда в ее структуре свернуты множество факторов и схем взаимосвязей, процессов, или нормативной смысловой конструкции «социального действия» (института, группы и пр.).

Специфика «социологии как науки о действительности» вытекает из ее методологической установки: социология это наука, предмет которой составляют структуры социального взаимодействия, предполагающие, следовательно, акты понимания действующими друг друга. Именно сфера понимания является границей социального, а механизмы понимания (ресурсы «культуры») – тем минимумом дисциплинарной «онтологии», базовых конвенциональных конструкций дисциплинарной реальности, без которых не может обходиться ни одна наука. Другими словами, социология – это наука, в которой процесс теоретизирования исходит (логически первично) из актов субъективного смыслового полагания. Такая посылка устанавливает принцип элиминации всего, что находится за рамками понимаемого, – никакой метафизики, никакой априорной реальности. Но выделение значимого (отделение от незначимого) и важного в каких-то отношениях, интересного для исследователя материала обеспечивается исключительно личностным познавательным интересом ученого, его собственным субъективным отношением к происходящему. Подчеркиваю этот аспект, важный, как никакой другой. Способность «быть заинтересованным», таким образом, сама по себе – уже характеристика весьма развитой субъективности, возникающей только в условиях интенсивной социальной и культурной дифференциации. В познавательном ценностном интересе трансформированы внутренние личностные коллизии и заботы, моральные, групповые, идеологические, экзистенциальные проблемы. Это вовсе не естественно или спонтанно возникающая характеристика личности или общества, каких-то его групп. Готовность «загораться» чем-то, что не связано с непосредственным удовлетворением желания, – продукт длительного культивирования и самовоспитания, самодисциплинирования, требующего сложной системы институциональных и групповых санкций (в том числе длительной религиозной, гражданской, политической, экономической и прочей социализации)[424].

Способность со страстью[425] относиться к действительности, а соответственно, наделять происходящее смыслом и значением, то есть видеть в науке способ обращения с реальностью, – вещь столь же индивидуальная (и редкая у нас), как и способность к любви, но именно поэтому она так высоко ценится в европейском обществе и культуре[426]. Новые точки зрения на реальность, новый интерес к ней, потребность в новых объяснениях и понимании материала могут появляться только как ответ на свои собственные жизненные, личностные или экзистенциальные проблемы. По существу, такого рода значения образуют ценностные основания дисциплины, подчеркиваю, – не аксиоматические, а именно ценностные, соединяющие культурные проблемы и познавательные средства и инструменты, то есть то, что составляет внутренний этос автономной науки. Другими словами, мотивация познания непосредственно связана с принципами институциональной организации науки. Только там, где есть или где гарантирована автономия науки, независимость ее от внешних регуляций, где выражен субъективный интерес исследователя, возникает внутренняя потребность в понимании и готовность к постижению реальности, выливающаяся в разработку генерализованных средств ее объяснения. Эпигон же – всегда имитатор чужой страсти.

Это первая плоскость вопросов о том, как возникает спрос на теоретическое знание.

Второе условие рождения спроса на теоретико-методологический анализ или причина появления новых теорий – столкновение парадигм (теорий и подходов), предложенных или разработанных в рамках различных школ. Подобные коллизии заставляют пересматривать методы и базовые посылки общепринятых систем объяснения, конструкций фактов и принципов оценки их достоверности, надежности, валидности, корректности интерпретаций, требуют анализировать генезис тех или иных теоретико-методологических процедур, характер установления связности, причинности и тому подобных функциональных отношений объяснения. Необязательно это должно сопровождаться научными революциями в духе Т. Куна. Это может быть рутинная методическая работа самоконтроля проделанных объяснений и процедур получения данных, рефлексия относительно методологических процедур, фактов и принципов их оценки, адекватности применяемых мер, подходов и способов объяснения. Нахождение новых принципов объяснения, снимающих одномерности прежних теоретических конструкций, оказывается в таких ситуациях нормальным решением постоянно возникающих в научной практике вопросов интерпретации, а сам разбор понятийных конструкций, их генезиса или границ генерализации – реакцией на социальные ожидания различных участников научного процесса[427].

И, наконец, третья плоскость рассмотрения или третий тип причин обращения к теории, возникающий из второго, – это само устройство науки как института, в рамках которого постоянно работает репродуктивная подсистема, включающая механизмы «памяти» института и социализации новых членов сообщества, а стало быть, идет непрерывная селекция и отбор значимого и проверенного знания, признанного в качестве бесспорного научного результата, в качестве «образца» для «исторической упаковки» и примеров для преподавания, для профессионального обучения следующих поколений. По отношению к преподаванию здесь работают механизмы формализации знания, подчиняющиеся принципам объяснения функционирования института. По отношению к «истории» теоретическая и методологическая рефлексия направлена иначе: она ориентируется на выявление скрытых посылок и условий познавательных процедур, латентного знания, общекультурных импликаций в корпусе специализированных знаний, переноса социальных ожиданий и требований в научных процедурах и пр.

Суммируя, я бы сказал, что смысл и назначение теоретического знания заключается в следующем. Общая теория служит не для описания реальности, а для систематизации и упорядочения способов корректного (то есть принятого и одобряемого в академической среде) соединения концептуальных систем (разных «теоретических языков»). Следовательно, назначение общей теории – дать возможность исследовательскому сообществу контролировать, то есть проверять сами способы, которыми соединяются в единое синтетическое целое (объясненную «реальность») различные его элементы, теоретические понятия, имеющие разное происхождение, разный в методологическом плане генезис. Это соединение разных методик описания и объяснения выделяемого материала нужно прежде всего для того, чтобы: а) избежать «диалектических мнимостей», когда объясняемое и объясняющее содержат одни и те же компоненты, описывается лишь то, что объясняется средствами описания; б) определить эффективность синтеза (устойчивость процедур, генерализационный потенциал). Соответственно, критика результативности объяснения начинается с проверки условий введения понятийных элементов базовой концепции, используемой для описания (отбора таксономических единиц) или объяснения (установления причинно-следственных или функциональных связей и их конструкций).

Поскольку и отбор материала, и способ интерпретации заданы не онтологически, то есть какой-то априорной картинкой реальности (в социологическом отношении это означает – обеспечены догмами, жесткими групповыми конвенциями держателей нормы реальности), а мотивированы специфическим ценностным интересом исследователя, его субъективным выбором соответствующих предметных теорий и концепций в качестве средств объяснения, то одной из важнейших задач теоретической работы всегда оказывается выявление функциональной роли ценностей исследователя. Речь при этом идет о необходимости различения практических оценок (проекций групповых интересов) и конститутивной роли ценностей, познавательного, ценностного интереса ученого, отделяющего важное от неважного, незначимого. Иными словами, смысл теоретической – постоянной, черновой – работы заключается в контроле над условиями введения предметной теории и правил ее использования для определенных задач исследовательской и аналитической работы. В самой теории не содержатся правила ее построения (ее генезис), а лишь правила (нормы, социальные конвенции) ее использования в качестве либо препарированного и методически контролируемого описания, либо опять же – методически строгого объяснения (параметров генерализации или установления функциональных связей между элементами рассматриваемых конструкций).

Практическое назначение теории состоит в «опускании» промежуточных фаз или цепочек рассуждения, исследования, обусловленном задачами методологической проверки корректности рассуждения. Это то свойство, что называется «красотой» («экономностью») теории или концепции.

Правильное (корректное) использование теории заключается в установлении границ применимости – осознании пределов использования теории, недопущении изменений модальности ее применения или переноса ее на несоответствующий материал. Нельзя допустить «одновременное» использование одной и той же концептуальной схемы или системы и как описания, и как объяснения. В противном случае мы имеем дело с диалектическими мнимостями, мифами, сменой субъектов действия (анализа, описания, объяснения и т. п.), как это имеет место в многочисленных случаях использования «архетипов, цивилизационных подходов» или внеисторических «институциональных матриц».

4

Что мы имеем в нашей ситуации? Как бы значительны ни были изменения за 20 лет, прошедшие с распада СССР, институциональная организация самого института науки в нашей стране по сути своей не изменилась или изменилась несущественно. Расширился диапазон организационных форм научной деятельности, но мейнстрим социальных наук по-прежнему представлен рутинной продукцией академических институтов (это львиная доля всего социального знания) и ведущих университетов (удельный вес последних в общем раскладе гораздо более скромный). Никакой институциональной автономии при этом у них нет, и в обозримом будущем не предвидится. Академические институты и университеты подчинены государству, финансируются из бюджета, планы их работы контролируются соответствующими инстанциями, задающими направление и цели научной работы. Как и в советское время, доминирующая мотивация исследований здесь обусловлена интересами тех, кто представляет власть, основное назначение науки – это обслуживание сегодняшних интересов властей. Поэтому все планы научной работы, общая направленность и характер преподавания[428] заданы ориентацией на власть, на ее сформулированные или предполагаемые запросы (которые вообще-то могут и не быть сформулированными, их зачастую надо угадать, важно объяснить властям ту пользу, которую могут принести им соответствующие разработки). Адаптация постановки проблем, приспособление исследовательской работы к видению действительности лицами, располагающими властью, административными ресурсами, деньгами, оказывается более важным фактором, нежели концептуальные ресурсы самой дисциплины. «Этос» государственной сервильности в постсоветской российской социологии определяет институциональные каноны исследовательской работы. Организационные формы научной деятельности в этом плане могут несколько отличаться друг от друга, равно как и сами формулировки задач, но функция и суть их остается примерно той же самой: необходимость обеспечения эффективности государственного управления[429].

Иными словами, производство социального знания, как и в советское время, ориентировано на практические интересы номенклатурного или заменяющего его руководства, которое выступает и главным оценщиком достоверности знания, его фальсификации, верификации, оправдания и т. п. Собственные научные критерии исследовательской деятельности здесь не работают или выражены очень слабо, внутренние проблемы науки также не важны; имеют значение только внешние, экстранаучные, экстраинституциональные критерии знания и его производства[430]. Поэтому и сегодня для основной части занятых в социологии, то есть внутри самого института науки приоритетны главным образом вертикальные связи, включая и вертикальный характер финансирования, сертификации кадров и их подбора, структуры авторитетов, тематики исследований и механизмов академического признания. А это означает, что отсутствуют или малозначимы механизмы внутрикорпоративной организации, внутрикорпоративные оценки работы ученых, оценки их достижений, а соответственно, и оценки применяемых инструментов, процедуры проверки адекватности полученных результатов и всего прочего[431].

Таким образом, отсутствие дискуссии, обсуждения полученных результатов, рецензирования, полемики, принципиальной избыточности информации и прочего, что необходимо для функционирования «нормальной науки», оказываются вполне объяснимыми и закономерными. Они не нужны, поскольку не возникает проблемы конфликта интерпретаций[432], обусловленных разными познавательными интересами и средствами объяснения. Раз действует практика вертикального согласования полученных результатов (или ориентация на нее), то внутренних импульсов дискуссии по поводу расходящихся трактовок в такой ситуации практически и не может возникнуть. Проблема интерпретации получает исключительно нормативный характер, поскольку ее характер, направленность и сами стандарты контролируются интересами власти и управления[433].

Но по тем же причинам и преподаваемая история социальных дисциплин оказывается никак не связанной с историей исследований. Это два разных и не пересекающихся друг с другом потока текстов.

А раз так, то вполне справедливы утверждения о сохраняющемся «изоморфизме», как сказал бы наш покойный коллега Ю. А. Гастев, между воспроизводством академической серости (или беспринципности научного сообщества), авторитарным режимом и бедностью научных интерпретаций.

Разумеется, можно найти исключения из этого общего правила, но они, о чем уже говорилось, будут иметь индивидуальный, а не институциональный характер: импульсы, которые толкают некоторых исследователей заниматься теоретическими вещами, все-таки существуют. Правда, их положение всегда будет положением маргиналов, вытесненных на периферию общественного внимания и интереса коллег[434]. Или, другими словами, конститутивные ценности и когнитивные конвенции постсоветского российского академического сообщества периферийны для научных организаций этого типа.

Впрочем, такое положение вещей мало кого волнует, поскольку, как я уже говорил, проблема верификации или фальсификации результатов исследования, значимости получаемых объяснений не так важна в существующих институциональных контекстах, как демонстрация знаков «научности», в качестве которых и используются западные имена или термины. Функция такого использования западных имен, западных подходов – преимущественно демонстративная, идентификационная. Западная социология используется не как «библиотека» исследовательского опыта, а либо как арсенал готовых отмычек для решения стандартных – по умолчанию – проблем социальной реальности, либо как кормовые участки для тех, кто занимается «теорией социологии» или «историей социологии». Ссылки на западных ученых в большинстве статей отечественных авторов – это не нормальная процедура отсылки к уже апробированной кем-то методике или высказанной гипотезе, отсылка к мнению, не подлежащему в данных случаях проверке, то есть к уже проделанной работе, а значок собственной «квалифицированности», символ доступа к не всем доступным ресурсам, поскольку цитируются не рабочие тексты, а указываются авторитеты, которые должны подтвердить или сертифицировать «профессиональное» качество соответствующего автора. Повышенная семиотическая значимость этого цитирования, не имеющая отношения к проверке гипотез или полученным достоверным результатам, указывает на церемониальный характер научной деятельности, что ставит под сомнение сам ее смысл. Это подтверждается фактами систематических разрывов с мировой наукой, которые убедительно продемонстрированы уже упоминавшимся М. Соколовым на примерах индексов цитирования.

Главная проблема российских социальных наук заключается в характере их ценностных оснований, которыми определяется институциональные формы их организации, задается систематический подбор людей, их принуждение, «обкатывание» и оппортунизм. Бедность идей обусловлена убогостью представлений о человеке и обстоятельствах его существования, его внутренней жизни, его связях с другими, образующими «общество» вне государства.

В поле внимания российских социологов оказываются главным образом те аспекты человеческого существования, которые релевантны в каких-то отношениях для задач «управления», интересов государственных структур. Самостоятельного интереса к различным сторонам человеческой жизни, особенно тем, которые представляют собой сложные формы поддержания самоидентичности или интимных отношений с окружающим миром, у российских социологов нет. Отчасти дело, конечно, в грубости самих нравов и «простоте» социальной материи посттоталитарного и механически интегрированного социума, но этим дело не исчерпывается.

Более существенным следует считать вульгарность самих социологических представлений о российском обществе, порожденных органической зависимостью социальных наук от власти и глубинными ориентациями на нее, а не на «общество». Именно эта ограниченность, стерильность ценностных представлений и бросается в глаза в сравнении с характером познавательного интереса, а значит – и научной этикой, в социальных науках европейских стран или Америки, считающихся (явно по недоразумению) образцами для российских исследователей.

Возможно, именно это обстоятельство и определяет мотивацию российских эпигонов, пытающихся присвоить себе хотя бы знаки чужой полноценности. Имитация чужих, но авторитетных приемов и идей, то есть склонность к эпигонскому заимствованию знаков «признанного» оказывается компенсацией за неспособность понимания своей реальности. Демонстрация чужих флажков позволяет закрыть глаза на историю страны, ее нынешнее состояние, мораль, массовую культуру, интеллектуальные и человеческие особенности ее «элиты». Или иначе и, может быть, точнее: действующая интеллектуальная (научная) организация «производителей идей» в нашем «обществе-государстве» предполагает в качестве условия функционирования и консолидации научного сообщества – слепоту и неспособность к пониманию своего национального и исторического прошлого, своеобразия своего «культурного» пространства, позволяя тем самым ее членам быть «свободным» от чувства ответственности за него.

Психоаналитик, вероятно, связал бы вытеснение у некоторых постмодернистов латентного чувства ущербности или неполноценности, подавляемого ресентимента, с их интересом к насилию самого разного рода: это может быть и завороженность левым марксизмом и революционизмом, и радостное принятие радикальной критики позитивной академической социологии или, напротив, интерес к антимодерности и склонность к политическому или философскому консерватизму, в ряде случаев даже – фундаментализму и т. п. Едва ли можно считать случайным в нашей литературе повышенное внимание к фигурам, к которым позитивистская либеральная социальная наука относится с явным предубеждением, таким, как, например, Н. Хомски или М. Фуко, при отсутствии должного внимания к основному корпусу социологической литературы (особенно относящейся к 1930–1960-м годам), включая классические работы М. Вебера, Г. Зиммеля, Т. Парсонса, Р. Мертона и очень многих других. Для меня важен сам факт использования чужой критики теории для собственных нужд. Конфронтационный характер идеологических отношений легко переносится на нашу почву, меняя, правда, свою направленность: здесь не академический истеблишмент становится причиной отторжения, а как раз наоборот – ангажированные, но не академические научные группы и исследовательские структуры. Как и в низовых слоях общества, у слабых в социальном плане или переходных групп компенсаторное любование силой, насилием, пусть даже это чужое насилие, принимающее вид «настоящего бандитского шика», как говорил О. Мандельштам, сохраняется и в социальных науках в качестве важного ресурса самоутверждения и самоидентификации.

5

Таким образом, настроения среднего поколения российских социологов, выступающих с идеями постмодернистской ревизии социологии, интересны не собственно своим теоретическим «радикализмом» или «новационностью» (этого как раз и нет или «маловато будет»), а своей «симптоматичностью», «избирательным родством» с массовыми представлениями, образующими базу коллективной идентичности. Теоретической оригинальности в предлагаемых подходах или концепциях в действительности как раз и нет (иначе сама демонстрация заимствований была бы не так важна). Более того, элементы эклектического постмодернизма в размытом и менее концентрированном виде уже давно вошли в обиход основной массы университетских преподавателей, знакомых с социологией по свежим переводам новейшей литературы, ссылками на которую полны нынешние учебные пособия и курсы. (О качестве их или характере отбора сейчас не говорю.)

Смесь раздражения, стеба, апатии, комплекса ущемленности в сочетании с функциональной необходимостью фигуры «врага» представляют собой чрезвычайно характерные и устойчивые реакции основной массы населения нашего общества на происходящее. Явно не способное справиться с напряжениями, вызванными перспективами трансформации тоталитарного социума, необходимостью собственных усилий и веры, российское общество реагирует на текущие процессы вялым раздражением и цинизмом («Оставьте нас в покое»), характерным для людей, которых долгое время донимали моральными прописями. Оно скорее предпочтет дисквалифицировать сами источники внутреннего морального или ценностного «иного», чем совершить действия, которые предприняли общества других стран. Это понятная реакция астенического поколения, приходящего вслед за поколением «хронической мобилизации», поколения детей советских «идеологических погромщиков» и их жертв. Собственное бессилие оборачивается стойким негативизмом к любому акту сознательного и ценностно выраженного отношения к реальности, в первую очередь – к необходимости аналитического понимания источников насилия и принуждения, будь то в прошлом или в настоящем страны. (Тот же психоаналитик мог бы рассказать, какую смещенную реакцию агрессии вызывают попытки проникнуть в зону травматического сознания пациента, какие мощные защитные силы вступают в игру, когда дело касается самых важных, а потому и очень болезненных точек самоидентификации, вины, рождающейся из сознания своей несостоятельности и т. п.)

Таким образом, дело не в смене поколений[435] и не в акциях или манифестациях постмодернистов, а в проблеме ценностей исследователя в нашей науке, в механизмах самостерилизации ученых. Здесь мы сталкиваемся с теми же явлениями и процессами, что уже зафиксированы нами в других сферах общественной жизни: устойчивые механизмы ценностной девальвации, примитивизации социальных отношений, снижения значимости высоких образцов культуры. Это не раз описанные в работах «Левада-Центра» стратегии пассивной адаптации населения, снижения уровня запросов, «понижающий трансформатор» человеческих отношений, массовый цинизм и показная религиозность, ригоризм и репрессивность в оценках. Именно эти проявления, казалось бы, должны стать предметом теоретической работы социологов, явно оказавшихся перед необычными проявлениями человеческой природы, реверсными движениями модернизационных процессов и культурной инволюции. Можно сказать, что здесь модернизационные или более сложные культурные образования нейтрализуются гораздо более вульгарными и архаическими регулятивными механизмами и их соединениями.

Признаков движения к «реальности» пока нет никаких. Вместо этого идет постоянное снижение интеллектуального уровня науки (разумеется, по отношению к должному и ожидаемому, а не к фактическому уровню советской и постсоветской науки).

Циническую позицию, которая мне мерещится за модой на постмодернизм, я рассматривал бы как признак слабости или творческого бесплодия, к какой бы сфере общественной жизни это ни относилось – науке, социальным отношениям или литературе. Кстати, о литературе.

Я глубоко убежден, что возможности развития у российской социологии связаны с перспективами ее кооперации с другими гуманитарными дисциплинами, возможностями взаимообмена методами (концепциями) и материалом. Для меня признаками изменения ситуации в социологии было бы именно обращение социологов к материалу символических форм, оказывающихся предметом рационализации гуманитарных наук. Бедность своих антропологических конструкций российская социология могла бы компенсировать вторичным анализом того, что репрезентируют российская история, искусство, литература, кино. Именно их опыт и наработки могли бы дать импульс для собственной теоретической работы социологов (что, собственно, и делается постоянно в западных социальных науках – все научные бестселлеры последних лет связаны именно с такого рода работами). Эти сферы и, стало быть, науки, которые ими занимаются, оказываются гораздо более чувствительными к изменениям смысловых структур, моральных взаимоотношений в обществе, меняющих системы социальных связей. Если бы мы были чуть опытнее и внимательнее, мы могли бы задолго до нынешней фазы увидеть, предугадать нарастание многих явлений и тенденций, например потребность в авторитаризме, эрозию и разложение элит, слабость солидарных отношений, блокирующих модернизационные процессы и многое другое. Однако ткнуться туда с теперешним концептуальным аппаратом социологии совершенно невозможно, ибо понятийные средства не позволяют фиксировать, анализировать и объяснять сложные формы и структуры взаимодействия, такие как смыслопорождающие действия, игровые структуры и т. п.[436]

Видимо отсюда же проистекает популярность научных суррогатов или интерес к промежуточным или внедисциплинарным формам интерпретации, к эссеистике в духе М. Фуко, Ж. Батая, Ж. Делеза и других французских постмодернистских интеллектуалов. Их многословие, нестрогость, неопределенность, если не сказать – мутность мысли, живописность, частые двусмысленности, вызывающие вполне оправданное нарекание и раздражение позитивистски настроенных ученых, не отменяют функциональной значимости их работы. Они внимательны к внутренним движениям человеческого сознания, они тоньше чувствуют смысловую и социальную диалектику негативных сторон модернизации или становящегося современным общества. Они (но не их эпигоны) пытаются нащупать то, что не поддается терминологическому закреплению, то, для чего нет в общепринятых концепциях понятийных средств описания и объяснения, а именно: текстуру сложных смысловых отношений и конструкций. Как правило, даже в случае удачных заимствований, такие описания принимают форму ценностно-нагруженных внутридисциплинарных конвенций, не позволяющих применять их в других дисциплинах. Иными словами, для исследователей это очевидный, хотя и вынужденный паллиатив.

Для собственной социологической работы все равно приходится подобный материал переинтерпретировать, то есть, скажем, в литературных формах (то есть средствах литературного конструирования) увидеть нормы социального взаимодействия, проекции социальных образований, социальных морфем, выступающих якобы как чисто эстетические конструкции. Нужно разбить их на отдельные элементы: времени (структурированного по типам действия), пространства, антропологии (судьбы, сюжетообразующих коллизий, типов сюжетов и типов персонажей, точки зрения автора как проекции определенных нормативных определений реальности). То же самое и по отношению к истории или экономике. Здесь проблемы сложной мотивации экономического взаимодействия, доверия, солидарности, механизмы депривации, институционализации правил согласования смысла действия, контроля, гратификации, веры и прочие самым решительным образом требуют социологической интерпретации в категориях сложных форм социального действия. Нынешние подходы, скажем, в духе «рационального выбора» или тому подобных моделей страдают от принудительного экономизма, инструментализирующего то, что по существу не является целевым действием.

6

Проблема в том, что социология (как и другие социальные или гуманитарные науки) не «видит» в силу разных причин сложные феномены, сложные, «метафорические» по характеру синтеза символических и нормативно-ценностных регулятивов формы социального поведения, соединения гетерогенных социальных и институциональных структур и культурных пластов, поскольку они не укладываются в ее сегодняшний расхожий и крайне бедный аппарат. Это слепота обусловлена тем, что достижения и результаты работы других дисциплин (истории, литературоведения, философии, психологии или психоанализа, культурологии в широком смысле – наук о духе, истории идей и понятий, истории повседневности и др.) не могут быть переведены на язык социологического знания. Нет понятий и инструментов для выражения сложных форм поведения, прежде всего – смыслопорождающих или смыслогенерирующих, смыслотранслирующих форм и т. п. Социальные науки сегодня работают либо с крайне упрощенными формами действия (целерациональными или – что реже – ценностнорациональными), либо с эвристическими и мутными, не «чистыми» формами действия и взаимодействия, что создает иллюзию значительности или условия для шарлатанства.

Однако подобные теоретические разработки сложных форм социальных действий, в свою очередь, невозможны без понимания того, как происходит институционализация смыслополагания – обучение, согласование, социальный контроль, согласование интересов, принуждение или наоборот.

Поэтому, если говорить всерьез о перспективах теории социологии, есть несколько крупных задач, оказывающихся особенно важными именно для российской социологии, поскольку социальная и культурная гетерогенность здесь на порядок выше, чем в стабилизированных европейских обществах или в США. Более того, именно здесь мы наблюдаем инволюционные варианты развития, что делает шансы на генерализацию подобных теорий гораздо более высокими. Усилия в этом направлении позволили бы прилагать соответствующие модели (предположим, что они разработаны) для других регионов, где отмечены явления или процессы абортивной модернизации. Перечислю эти задачи.

1. Разработка теории смыслопорождающего действия (производства таких действий, в которых смысл, полагаемый действующим, является не только схемой его последующего понимания, но и правилами предполагаемого взаимодействия с партнером). Она может быть реализована как типологическое описание многообразия механизмов смыслогенерации, сложных структур социального действия, синтезирующего более простые регулятивные структуры (понимания того, как это делает сам индивид в форме субъективной инновации или другого действия, соединяющего образцы социальных действий, данных разными институтами или разными пластами культуры). Если эта проблема будет решена как социологическая, то есть будут найдены средства социологического анализа сложных культурных форм в современном обществе (а это значит – наиболее рафинированных и интимных сфер человеческого существования), то мы получим возможность для анализа уже высокодифференцированных институциональных и неинституциональных структур и форм взаимодействия, их объяснения и развития.

2. Теория сложных (синтетических) форм социального взаимодействия, смыслопорождающих механизмов по существу своему представляет решение проблемы рациональности и ее типов, культурных обоснований синтеза идей и интересов. Рациональность не сводится к вопросам нормативности какой-то одной схемы рационального действия, а представляет собой условия или возможности синтеза идей и интересов, соответственно, механизмов или структур соединения гетерогенности исторической и социальной, социальной и культурной регуляции и ее воспроизводства. Задача заключается в том, чтобы прояснить сами обстоятельства, в которых происходит этот синтез, правил синтезирования слоев и типов записей культурных значений, интересов и идей, социальных (групповых, институциональных) норм (прагматики) и символического репертуара.

3. Взаимодействие социологии и других дисциплин гуманитарного круга, в первую очередь – истории. Последняя дает иную плоскость для последующей социологической работы – генетический аспект социальных явлений и процессов, происхождение нынешних форм социального взаимодействия, без учета и понимания которых невозможны понимание и теоретическое объяснение «причинности» или ее функциональных эквивалентов в системах интерпретации. Сегодня в общую кучу под именем «культурология» сваливаются проблемы, требующие усилия целого ряда наук: здесь и история идей или понятий, концепции визуальности, экспрессивности, теория символического, священного (в том числе – квазисакрального) и мирского и прочие, а также те вопросы, которыми занята практическая философия – концепции очевидности, систематического истолкования / рационализации ценностей, зла, теодицеи, смерти и др.

4. Перспектива развития самой социологии открывается лишь с возможностью использования ресурсов и достижений смежных дисциплин. А для этого необходим не просто аппарат перевода аналитических и концептуальных языков этих наук на языки социологии, а выработка соответствующих аналогов работы внутри самой социологии (аналогичную работу пытался проделать Т. Парсонс, а еще ранее – М. Вебер; в меньшем объеме соответствующие усилия предпринимали и другие основатели социологии, и не потому, что им хотелось разработать генеральную теорию социологии, а потому что этого требовала сама практика эмпирической работы).

Такая работа предполагает расширение представлений о типах действия, природе символов, типах антропологии, формах консолидации и более сложных, в смысле более противоречивых процессах, чем это имеет место сейчас.

Сегодня развитие социологии блокируется ее государственно-академическим статусом. Дело не в каких-то внешних запретах и ограничениях, а во внутренних механизмах саморегуляции исследователей, парализующих автономное развитие дисциплины, отражение в теоретических задачах тех проблем, которыми озабочено «общество» (его совестливая часть). Дефицит собственных теоретических средств объяснения заставляет молодых ученых обращаться к ресурсам западной социологии. Парадоксальность этой ситуации заключается в том, что как раз «на Западе», в современных обществах, уже завершивших процессы «модернизации», к социологии утрачивается общественный интерес. Социология здесь выполнила свою концептуальную задачу – анализ социетальных трансформации традиционного, закрытого, сословного социума и государства в открытое, представительское. Ресурсы этой социологии заканчиваются. Она постепенно превращается в социально-инженерную и прикладную сферу знания либо в академическую резервацию, зону интеллектуального застоя и консерватизма. Напротив, именно в России, как и в других странах догоняющего развития, особенно там, где барьеры на пути модернизации ведут к появлению обходных, параллельных или возвратных процессов, возникают совершенно новые социальные образования (шунты, заболачивание, тупики человеческого развития и т. п.). Здесь возможности для теоретической работы социолога предельно благоприятны и широки. Поэтому вопрос об деэтатизации социальной науки – это самый важный вопрос для будущего российской социологии. Не хотелось бы, чтобы ценностный нигилизм стерилизовал мотивационный потенциал российских социологов. В конце концов (на этом закончился экзистенциализм), ничего особенного в «пограничных ситуациях» найти не удалось: установка на раскрытие негативной «сущности» человека произвела типологическое множество ситуаций человеческой ничтожности.

Вопрос, однако, заключается в другом: «Культурные ли мы люди?»; «Одарены ли способностью и волей сознательно относиться к миру и наделять его смыслом?».

Примечания

1

Впервые публиковано: Неприкосновенный запас. 2017. № 6 (116). С. 154–172.

2

Указом Путина создана правительственная комиссия по празднованию во главе с руководителями государства и директорами академических институтов и университетов, утвержден план юбилейных мероприятий, координируемых Российским историческим обществом под руководством бывшего спикера Госдумы С. Нарышкина, ныне директора Службы внешней разведки РФ (URL: https://historyrussia.org/images/documents/plan100letrevolution.pdf), в который включено более 100 различных мероприятий – выставок, круглых столов, изданий и пр. Празднование открывается выставкой иконы «Державная заступница России». (URL: http://rushistory.org/images/documents/0001201612200017.pdf). Сам по себе этот план представляет собой чисто бюрократическую разнарядку заданий для различных госучреждений (институтов РАН, музеев, библиотек и др.), которые должны представить свои экспозиции и программы конференций к этой дате. Установки кремлевских политтехнологов (как надо понимать и разъяснять населению эти события) заданы идеологической повесткой русского консерватизма, ставшего основой путинского политического курса. По словам патриарха Кирилла, интеллигенция, «совершив страшные преступления против веры, против Бога, против своего народа, против своей страны», несет «основную вину не только за революцию 1917 года», но и «за все то, что произошло в ХХ веке» (URL: http://www.interfax.ru/russia/555912). В ответ на эту насаждаемую повестку появилось некоторое количество выступлений как либеральных публицистов и историков (Л. Млечина и др.), так и крайне правых, если не сказать черносотенцев, на таких телевизионных каналах, как НТВ, «Царьград», «Звезда» и др.

3

Можно вспомнить оттепельный фильм «Коммунист», песню Б. Окуджавы о «комиссарах в пыльных шлемах», множество фильмов эпохи застоя, от «В огне брода нет» до авантюрно-приключенческих лент о революции, вроде «Неуловимых мстителей» и т. п.

4

Не случайно, эмблемой партии Гайдара был выбран Медный всадник – конная статуя Петра I – царя-европейца, силой насаждавшего западные формы управления и образа жизни. Попытки поднять символическое значение Февральской революции, открывавшей путь к развитию в духе западноевропейской демократизации, не удались: «Едва ли сами реформаторы сознавали важность февральских событий. Они апеллировали не к этому времени, а к эпохе Александра II – царя-освободителя, отменившего крепостное право в 1861 году» (Кара-Мурза А. А. Деятели Февраля скорее пытались погасить революцию, нежели разжечь ее // Эксперт. 2017. № 10. С. 46).

5

Общественное мнение – 2016. М.: Левада-Центр, 2016. С. 253.

6

Булдаков В. П. От утопии к катастрофе: как Россия прельстилась революцией. URL: https://www.rbc.ru/opinions/politics/09/03/2017/58bec41e9a7947094e610fb9. На «тезисе, что это “либералы развалили Россию” <…> сошлись и охранители, пытающиеся сбросить с себя вину за русскую катастрофу, и большевики» (Кара-Мурза А. А. Указ. соч. С. 47).

7

«Февральская революция 1917 года была общедемократической по своему содержанию и ее поддержало абсолютное большинство народа» (Кара-Мурза А. А. Указ. соч. С. 47).

8

Как было сказано по этому случаю в указе президента Ельцина: «В целях смягчения противостояния и примирения различных слоев российского общества».

9

Общественное мнение – 2004. С. 167. Табл. 21.12.1–21.12.2; но уже в 2005 году доля одобряющих отмену праздника 7 ноября поднялась до 27 %, а число осуждающих пропорционально снизилось. См.: Общественное мнение – 2005. С. 183. Табл. 24.7.

10

Когда употреблялось слово «революция» (без определений и дополнений), то всем было понятно, что под этим подразумевалось не что иное, как Великая Октябрьская социалистическая революция или ее более широкий контекст – Гражданская война и период военного коммунизма (до НЭПа).

11

От первой русской революции 1905 года в массовом сознании почти ничего не осталось. Хотя символически события того времени уже в первые советские годы осели в названиях улиц, площадей, фабрик, к 1960-м годам семантика этой топонимики рутинизировалась и стерлась до неопознаваемости. С крахом советской власти пошла новая волна переименований и возращения прежних, дореволюционных названий, что уничтожило следы и связи не только с 1905-м, но даже с 1917 годом. Мало кто сегодня мог бы сказать, почему то или иное место носит такое название. В провинции советские названия (как и памятники Ленину, Кирову и другим советским деятелями) остались почти нетронутым. В столицах возвращение дореволюционных названий заметно лишь в центре города. Но в Москве остались и Красная Пресня, и площадь Восстания, Октябрьская площадь, станции метро «1905 года», «Бауманская», «Баррикадная», «Площадь Революции», не говоря уже о Ленинском проспекте, Ленинградском вокзале и других топонимах. Единственной фигурой из событий 1905 года, которая поднята на щит кремлевскими политтехнологами, был премьер-министр царского правительства П. Столыпин. Забыто, что с его именем связано подавление революции, роспуск первого русского парламента, военные суды и казни. В современной политической риторике осталась его звонкая фраза: «Им [оппозиции] нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия», ставшая девизом консервативного объединения политиков и экономистов «Столыпинский клуб».

12

И смысл (содержание), и ход исторических событий в феврале – мае того года всегда подавались в тенденциозно-одностороннем изложении: только как последовательная реализации партией Ленина плана подготовки к вооруженном восстанию, неизбежность которого обоснована научными выводами марксизма. В школах или в вузах, в университетах почти никогда не упоминались какие-либо другие политические деятели, кроме деятелей РСДРП(б). Была тщательно обойдена и искажена роль Л. Троцкого, старых большевиков, репрессированных в годы сталинского террора. Трактовка революционных событий была задана каноном сталинского «Краткого курса ВКП(б)». И именно эта схема исторического процесса, усвоенная массовым сознанием, воспроизводится сегодня, отражаясь в стертом виде в данных исследований общественного мнения.

13

Из государственного стандарта знаний по истории для средней школы убрано понятие «Великая Октябрьская социалистическая революция 1917 года».

14

Юбилей предоставляет для аналитика возможность эксперимента: сопоставляя пропагандистские и организационные усилия власти и различных социальных сил, стремящихся влиять на нее, можно оценить потенциал и характер влияния на массовое сознание идеологических механизмов, используемых разными институтами и социальными группами в посттоталитарном государстве для реализации своих интересов.

15

За 15 лет число тех, кто полагал бы не только правильным, но и возможным такой вариант политической эволюции, сократилось с 22 до 16 %. Свою роль, помимо долговременных факторов, здесь сыграл эффект патриотической мобилизации и эйфории, вызванной аннексией Крыма и антизападной пропагандой.

16

Иллюстрацией этого тезиса может служить история с диссертацией В. Мединского, министра культуры (в 2012–2020 годах).

17

СССР до 1961 года был даже формально страной с преимущественно крестьянским населением, а если принять во внимание образ жизни в малых и отчасти даже в средних городах, то это преобладание крестьянской ментальности сохранялось вплоть до конца 1970-х годов.

18

Это обстоятельство постоянно подчеркивает в своих работах один из лучших российских демографов А. Вишневский. См.: Вишневский А. Г.. Серп и рубль. Консервативная модернизация в СССР. М.: ОГИ, 1998. Гл. 2–3.

19

Индифферентность общества к проблематике революции можно объяснять по-разному, в том числе и демографическими причинами. За четверть века, прошедшую с момента распада СССР, в жизнь вошло новое поколение молодых людей, не имеющих непосредственного опыта советской жизни, тотального характера идеологической обработки населения, а потому равнодушных к символам ушедшей эпохи.

20

Популярность Дзержинского объясняется последовательной практикой «очеловечивания», «гуманизации», «утепления» его образа фанатичного и жестокого руководителя ВЧК, борца с детской беспризорностью, созданного уже после его смерти советской пропагандой, кинематографом и вошедшего в школьные учебники и популярную литературу. Поэтому отношение к нему всегда было позитивным, симпатию высказывали 45 %, но к 2017 году доля таких мнений сократилась до 16 %, правда, показатели антипатии не изменились. Это указывает на устойчивую, хотя и незначительную величину группы людей, более или менее знакомых с литературой о деятельности репрессивных органов большевистской власти.

21

Доля симпатизирующих и сочувствующих Николаю II выросла с 4 % в 1989 году до 17–18 % уже в конце 1990-х годов, и одновременно снизилось выражение презрения и антипатии, характерные для всего советского времени (табл. 122.2–123.2). Этот эффект следует отнести не только к его прославлению РПЦ (в 2000 году царь был причислен к лику святых и признан мучеником и страстотерпцем), но и к изменению отношения к императорской фамилии российских властей. Еще во времена правления Ельцина власть и церковь начали пытаться установить преемственность постсоветской России с дореволюционной, «найти в этом национальную идею». О Колчаке снят художественный фильм, получивший весьма одобрительный отзывы и хорошую зрительскую аудиторию. В центре фильма были годы Первой мировой и Гражданской войны, хотя Колчак стал известен до этого, прежде всего как океанограф и полярный исследователь, а также как удачный флотоводец, военный и морской министр. То, что такое отношение к антибольшевистским деятелям не случайность, а отражение определенных сдвигов в общественном сознании, происходящих в ходе поисков новой легитимности российской власти, подтверждают и данные опроса 2005 года, свидетельствующие о росте позитивного отношения к генералу Деникину – одному из организаторов Белого движения, рисуемого советскими пропагандистами, писателями, кинорежиссерами в самых черных красках. См.: Общественное мнение – 2005. С. 181. Табл. 23.47.

22

Из немногочисленных новейших работ или дискуссий о фигуре Ленина можно привести монографию: Котеленец Е. А. Битва за Ленина. Новейшие исследования и дискуссии. М.: АИРО-XXI, 2017.

23

«Ленин – гриб» – телевизионный сюжет-мистификация, подготовленный музыкантом Сергеем Курехиным и журналистом Сергеем Шолоховым и впервые показанный в январе 1991 года в телевизионной передаче «Пятое колесо» по ленинградскому телевидению.

24

О роли научного сообщества: «В новейшей историографии революции констатируется общее недоверие к теории, стремление уклониться от решения общих вопросов <…> В результате в современной российской историографии мы имеем постоянный “конфликт интерпретаций”: доказательное знание подменяется идеологическими схемами интерпретаций <…> эта историография не предлагает новой методологии, во многих отношениях остается в плену старых советских стереотипов, воспроизводя их с помощью иного понятийного инструментария» (Медушевский А. Н. Политическая история русской революции. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2017. С 12–14). «Автор убедился <…> в консерватизме и практической нереформируемости российской академической бюрократии» (Там же. С. 27).

25

Левада Ю. А. Ищем человека… С. 248.

26

Арендт Х. О революции. М.: Европа, 2011. Следуя за Арендт, мы можем (должны) рассматривать революцию как разрушение самодержавия или как освобождение от старого порядка (первый период) и как точку отсчета или основание нового общественного порядка (второй период). Проблемы возникают как раз в связи с вопросами «свободы», поскольку установившийся после революции порядок меньше всего может трактоваться как свобода. Сами основатели советского государства говорили не о свободе, а о диктатуре как условии строительства нового государственного порядка, в рамках которого уже затем могло формироваться и выращиваться принципиально новое общество.

27

Статья написана в 2017 году. В данной статье представлены результаты социологических исследований, проводившихся с 1989 по 2017 год коллективом «Левада-Центра». Все приводимые ниже данные опросов общественного мнения получены по общенациональным репрезентативным выборкам, отражающим структуру российского населения по основным социально-демографическим характеристикам (пол, возраст, образование, этнический состав, типы поселений, занятость и т. п.). Все опросы, касающиеся данной тематики – отношения к Сталину, репрессиям и тому подобные проводились в порядке собственной инициативы «Левада-Центра» (не были заказными) и финансировались из его собственных средств. Распределения приводятся в процентах к числу опрошенных.

28

Пример такого рода – выступление Путина на заседании Совета Безопасности в октябре 2012 года. Он заявил: «Нужно совершить такой же мощный комплексный прорыв в модернизации оборонных отраслей, как это было в 30-е годы прошлого века» (URL: www.gazeta.ru/politics/2012/08/31_a_4747493.shtml; см. также: URL:.http://globalconflict.ru/analytics/5276-putin-xochet-modernizaciyu-kak-u-stalina).

29

Д. Гросс подчеркивал, что мифы – это объективации воззрений и верований группы; они не могут быть ни истинными, ни ложными (поэтому их нельзя опровергнуть), а также быть представленными в детализированном виде (разделенными на части), их назначение быть значимыми, быть образами действия (action-images). См.: Gross D. Myth and Symbol in Georges Sorel // Political Symbolism in Modern Europe. N.Y; L.: Transaction, 1982. P. 104–105.

30

Группы с более или менее определенными взглядами и позициями распределились примерно по третям: 34 % считают, что «избавилась», против 34 % тех, кто полагает пока еще «преодолевает» или «никогда не преодолеет», и 32 % тех, кто считает это «не нужным» или отказывается от ответа.

31

В последние годы государственная политика в отношении прошлого стала открыто делать упор на эклектическом соединении самых разных лозунгов и символов национального, имперского величия, объединяя в одном ряду Сталина и православных иерархов, князя Владимира и Ивана Грозного, советских полководцев и белых генералов, антипольскую риторику (изгнание поляков из Москвы в 1612 году, поход Красной Армии 1920 года на Варшаву) и войну на Кавказе и т. п.

32

Основательную критику пропагандистских и массовых мифов о Сталине см.: Орешкин Д. Б. Джугафилия. М.: Мысль, 2019.

33

Открытый вопрос, то есть опрашиваемые люди сами называли те или иные фигуры, а не выбирали, как это делается во многих случаях, из предлагаемого социологами списка.

34

Для сравнения: Махно и Керенский – по 19 %, Колчак – 22 %, Троцкий и Николай II – по 10 %, Ленин – 5 %, Дзержинский – 4 % и т. п. Среди тех революционеров, кто, напротив, вызывал «симпатию», первые позиции занимали: Ленин – 67 %, Дзержинский – 45 %, Бухарин – 21 %, Троцкий – 15 %, Махно – 8 % и лишь затем Сталин – около 8 %.

35

Основной тон в позитивных установках по отношению к Сталину можно описать как «уважение» (но не «восхищение» и не «человеческую симпатию», что говорит об отсутствие важнейших ценностно-эмоциональных признаков «харизматичности» в его нынешнем образе). Типичная реакция неосталинистов сегодня находит выражение не в официальной прессе или на телевидении, а в социальных сетях. См., например: Правда о Сталине и его Советской эпохе. Иосиф Сталин назван самым великим человеком в мире. 25.02.2017. URL: https://vk.com/wall154448564_3226.

36

См.: Гудков Л. Д. Миф о Сталине и проблема «стабильности» посттоталитарного режима // Гудков Л. Д. Абортивная модернизация. С. 491–503; Его же. Историческое бессилие // Новая газета 04.04.2008; Его же. Безответственность власти // Ведомости. 30.09.2009.; Его же. Мы ему не братья и не сестры. А он нам не отец // Новая газета. 23.05.2011; Его же. Дефицит легитимности путинского режима: Игры со Сталиным // Società totalitarie e transizione alla democrazia. Saggi in memoria di Viktor Zaslavsky. Bologna: Il Mulino, 2011. P. 431–456.

37

«Этот термин в 1950-е годы получил условное, эвфемистическое, а на деле – фальшивое значение: тоталитарный режим – это куда сложнее и страшнее, чем славословие Сталину. А нас на 10 лет заняли обсуждением вопроса, кто был виноват, Сталин или Ленин?» (Левада Ю. А. Это было уникальное историческое явление // Шестидесятники. М.: Фонд «Либеральная миссия», 2007. С. 39. URL: https://liberal.ru/wp-content/uploads/legacy/files/articles/1966/60-desyatniki.pdf).

38

Как раз за ним последовало поколение, период социализации которого пришелся на брежневский застой с его тихой реабилитацией Сталина, окончательным отказом от коммунистической идеологии и утверждением русского или имперского национализма как идеологического суррогата прежней тоталитарной миссионерской идеологии – поколение нынешнего руководства страны (Путина, Иванова, Сечина, Сердюкова и др.).

39

Соотношение допускающих повторение массовых репрессий и не верящих в такой сценарий политического развития страны составляет сегодня 1:2 (24 к 51 % при 25 % «затруднившихся с ответом»). Большинство россиян в действительности не хотят знать ничего как о сталинской, так и о последующей советской эпохе, хотя декларативно говорят об обратном. Доля собственного чтения (книг, журналов, художественных сочинений, воспоминаний, относящихся к сталинскому времени) в структуре массового чтения сократилась за двадцать лет с 58 до 26 % (при том, что читать вообще стали гораздо реже, число «нечитателей» за этот период выросло втрое – с 20 до почти 60 %).

40

См. главу «Время и история в сознании россиян»: Наст. изд. Т. 1. С. 622–809. Следуя этой же линии, внутри Русской православной церкви не затихают разговоры о возможности церковной канонизации Сталина.

41

Опросы молодежи, касающиеся качества преподавания в школе, в том числе преподавания истории, свидетельствуют о том, что на уроках истории в наших школах много узнать о сталинском времени и тем более о массовых репрессиях нельзя. От 75 до 80 % опрошенных данной категории заявили, что они не получили об этом никаких знаний или получили «слишком мало» (июль 2005 года, N = 2000). Более поздние опросы уже всего населения подтверждают эти данные: в 2011 году 72 % заявили, что о сталинских репрессиях они имеют «самое общее представление» и знают, по их словам, «мало», 12 % вообще ничего не знают. Однако это не мешает основной массе (80 %) быть довольным качеством обучения истории, теми знаниями, которые они или их дети получили в школе (2008 год). Другими словами, существует равновесие между запросами на знание истории страны и предложением, обеспечивающим разгрузку от «ненужных вопросов и напряжений».

42

Телевидение стало основным источником сведений о том времени, доля кинематографа, которая была очень значительной в позднесоветское время, резко сократилась. На телевидение сегодня приходится около трети получаемых сведений и представлений о тоталитаризме. Каково качество этих сведений, вопрос для дискуссий.

43

Вслед за новыми, «правильными» учебниками истории государственное телевидение – основной инструмент путинской пропаганды – стало показывать бесконечные сериалы о тайнах кремлевской жизни, интригах и заговорах в ближайшем окружении диктатора, его душевных терзаниях и «религиозных исканиях» (например, «Сталин. Live», шедший в 2007–2010 годах), пропагандистские ток-шоу, например «Имя России», в котором Сталин показан как главный символ величия России, синоним национальной славы. Эти передачи продолжили тематику и даже жанровые особенности появившейся еще в 1990-е годы обширной тривиальной литературы о нем, его привычках и вкусах, его окружении и любовницах, где Сталин подан то как национальный гений и вождь, спасающий Россию от фашизма или иностранного влияния, в том числе еврейского заговора, то, напротив, в качестве тайного маньяка, конспиратора, одержимого идеей тотального могущества и личной власти, инициатора тайных интриг и пр. Сами по себе подобная литература и телепередачи могли и могут быть апологетическими, разоблачительными или развлекательными, даже стебными, продолжающими жанровую линию анекдотов 1970–1980-х годов, как это представлено, например, в «6 кадрах», но во всех случаях они не затрагивают структуру и суть стереотипа: изображения Сталина всегда носят крайне жесткий характер – маршальский мундир с большими звездами на золотых погонах, грузинский акцент и трубка выполняют все функции, которых требует эта роль. Эта маска сама по себе несет все латентные, подразумеваемые смыслы, которые делают визуальной и ощутимой «харизму» вождя, отделенного невидимым барьером мифа от обычных людей и даже своего окружения. (Если бы это было нужно для каких-то целей, то режиссеры заставляли бы идти Сталина в сортир или в ванну исключительно в мундире и при Звезде героя СССР). Важно, что даже при самой плоской сюжетной ситуации, этот персонаж входит в кадр в ореоле страшного знания о нем и его эпохе. Конечно, масштабы распространения подобной продукции ограничены периферийной в социальном и культурном плане средой, в которой доживают остатки прежних мифов. Но именно эта среда и является складом, где хранятся элементы подобных мифов. Такого рода книги и передачи могут быть внешне даже как бы антисталинскими или с большими включениями фактического материала о репрессиях, однако, в конечном счете интерпретация Сталина в них будет близка к позиции, сформированной ЦК КПСС вскоре после доклада Хрущева на ХХ съезде и остающейся неизменной до сих пор: Сталин виновен в незаконных репрессиях («перегибах»), но лишь подобными средствами можно было создать такую великую сверхдержаву, как СССР.

44

«Общество потребления» – это не «средний класс» в западном смысле слова, с которым у нас обычно путают это явление. Гратификации российского потребителя гораздо слабее связаны с условиями признания индивидуальных достижений, с индивидуалистической этикой, чем в западных обществах (следует учитывать само различие институциональных систем, задающих признание и смысл труда). Российская рыночная экономика остается сильнейшим образом зависимой от власти, в ней огромное значение приобретают распределения административной ренты и коррупционных ресурсов, деформирующих общественный смысл «достижения». Потребление в сегодняшней России теснейшим образом связано с демонстрацией статуса, социального престижа как выражением социальной ценности индивида, то есть с «подсознанием» дефицитарного социалистического общества. «Общество» как апеллятивная инстанция здесь, в отличие от среднего класса в странах завершенной модернизации, сохраняет свой адаптивный и зависимый (по отношению к политической системе) характер. Поэтому верхний уровень коллективных ценностей, комплексов представлений, символов не связан с ценностями частной жизни и существования, не зависит от них и остается государственно-патерналистским и предельно консервативным.

45

Одна моя знакомая рассказывала о своем приятеле, между прочим, кинорежиссере, который на просмотре фильма «Страсти Христовы» Мела Гибсона во время сцены в Гефсиманском саду наклонился и спросил ее: «А чего он так парится? Что происходит?».

46

«Каждый период обычно находит свое “оправдание” в отрицании предшествующего правления и расправах с его элитарными структурами. Функции отсутствующей традиции (как элемента легализации и поддержки существующего порядка) восполняются квазиисторической мифологией» ([Левада Ю. А.] Введение. Элитарные структуры в постсоветской ситуации // Гудков Л. Д., Дубин Б. В., Левада Ю. А. Проблема «элиты» в сегодняшней России. М.: Мысль, 2007. С. 5). Ранее кто-то из русских философов уподобил этот феномен русской истории «луковице»: исторический слой снимался при очередном катаклизме и уходил один за другим, не меняя строения всего целого.

47

Mitscherlich A., Mitscherlich M. Die Unfähigkeit zu trauern. München: Piper, 1967.

48

Огромную работу ведет негосударственное издательство РОССПЭН, выпускающее многотомную (свыше 220 книг) серию работ отечественных и зарубежных историков и политологов «История сталинизма» (за последние годы вышло несколько десятков книг), но тираж этих работ обычно не превышает 1000–2000 экземпляров, они дороги, а потому малодоступны для преподавателей школ и университетов, особенно в провинции, где уровень жизни в два-три раза ниже, чем в Москве.

49

Это хорошо понимали религиозные мыслители, использующие библейские сюжеты как способ этической рационализации существования. Например, такой ход рассуждения: Господь не потому уничтожил Содом и Гоморру, что их жители грешили, а за то, что они хотели сделать грех законом (все грешны, но надо сознавать что грех – это грех, отклонение, а не норма, не закон).

50

В данном случае, учитывая особый моральный аспект «проблемы Сталина», их можно объединить в одну категорию.

51

В ноябре 2012 года добавлен вариант ответа «ничего не знаю о репрессиях» и фиксировался отказ от ответа на этот вопрос, поскольку с изменением общей атмосферы в стране многие респонденты явно старались уклониться от разговоров на темы, которые могли восприниматься как «слишком опасные». Подобное добавление в «меню» предлагаемых в анкете вариантов ответа существенно снизило долю ответов «это политическое преступление» (на 14 пп.). Так или иначе влияние апологетов Сталина к этому времени становится все более ощутимым (с 2007 по 2016 год число тех, кто считает, что репрессии были «политически необходимыми», выросло с 9 до 26 %).

52

Такая особенность артикуляции «ценного» или «значимого» присуща не только рассматриваемому «сталинскому комплексу», но и любому выражению «ценностей», включая, видимо, и ценности частной жизни. Слабость российского «общества» как системы коммуникативных, прежде всего обменных и правовых, отношений стерилизует авторитетность групп и институтов, претендующих на функциональную автономность, а значит, и независимость от структур господства (ограничивая влияние элит любого рода: культурных, научных, религиозных, образовательных, экономических и т. п.), что отражается, соответственно, на признании значимости тех ценностей, которыми они конституируются. Зависимость от власти предполагает обязательное государственное санкционирование выражения любых ценностей, то есть принуждение к определенному способу действия. Не надо путать этот способ артикуляции ценности с тривиальным мнением о том, что у любого народа в истории свои злодейства, ставшие фактом истории, и тем самым вошедшие в историческую «память» страны. Речь не об этом, и уж точно не у всех народов преступления становятся элементом национальной идентичности. Понятие «современность» (или модерность как типологическая характеристика западной культуры) содержит другие принципы коллективности, впервые отрефлексированные еще Кантом. Протестантская этика, демократия, естественное право или постулаты «Федералиста» не только не предполагают применения насилия для своей реализации, а непосредственно исходят из необходимости его ограничения.

53

Поэтому неслучайно, что сам набор «самых великих людей всех времен и народов» в общественном мнении России состоит главным образом из великих злодеев – царей, вождей, военачальников, разбавленных именами – символами государственной культуры (Пушкин, Ломоносов, Гагарин, Менделеев, Толстой и т. д.). Тридцать подобных звезд истории первой величины включают Ленина, Сталина, Петра I, Гитлера, Суворова, Жукова, Наполеона, Екатерину II, Кутузова, Ивана Грозного, Александра Македонского и других. Шокирующее попадание в этот список Гитлера (в среднем по всем замерам – 15 место) в этой логике уже не кажется странным. См.: Наст. изд. Т. 2. С. 73–75.

54

Более того, подобная позиция сама претендует на то, чтобы считаться «моральной». Пример из статьи в «Новой газете», вкладка «Правда ГУЛАГа». Автор пишет о своем деде, дважды прошедшем через лагерь. Заканчивая свой горестный материал, он вздыхает: «Какое право у меня – судить их? Френкеля, деда… Что я понимаю в Аду, где были свои театры и изостудии, мастерские для починки обуви, наилучшие портные, краснодеревщики и слесаря <… > Мне плохо» (Цирульников А. М. Получив орден, он отправился по этапу // Новая газета. 30.11.2012. № 136. С. 13).

55

Телевидение стало основным источником сведений о том времени, доля кинематографа, которая была очень значительной в позднесоветское время, резко сократилась. На телевидение сегодня приходится около трети получаемых сведений и представлений об эпохе тоталитаризма. Но одновременно в середине 2000-х годов коммерческие издательства погнали поток сталинской апологетики. Одно только издательство «Эксмо» в начале 2010-х годов выпустило несколько книжных серий («Сталинист», «Сталинский ренессанс», «Загадка 1937 года», «Сталин. Великая эпоха», «Перелом истории» и др.), включавших десятки книг о Сталине, мемуаров его телохранителей, «исследований», в которых отрицается сам факт массовых репрессий или искажается их характер и масштабы. Авторы таких книг ставят своей задачей «разоблачить ложь» хрущевского доклада и более поздние антисоветские «мифы» демократов или «клевету» западных историков, «черную легенду» о том, что «в страшном 1937 году» жертвами преступного режима пали «миллионы невинных», или что в ходе политических репрессий были истреблены сотни тысяч ученых, писателей, режиссеров, уничтожена массовая интеллигенция, обезглавлена армия, заключен тайный пакт с Гитлером и пр. Назову лишь некоторые книги из этих серий, выпущенных за 2009–2010 годы: «Имя России: Сталин», «За Сталина! Стратег Великой Победы», «Последние годы Сталина. Эпоха Возрождения», «1937. Антитеррор Сталина», «Сталин – победитель. Священная война Вождя», «Сталин перед судом пигмеев», «Зачем нужен Сталин», «Народная империя Сталина», «Встать! Сталин идет. Тайная магия Вождя», «Живой Сталин», «СССР – цивилизация будущего. Инновации Сталина», «Запрещенный Сталин», «Сталин и Церковь глазами современников: патриархов, святых, священников» и т. п.

56

Годом раньше, в январе и декабре 1989 года ответы были следующими: «слишком много пишут» и говорят об этом – 28 %, «достаточно» – 47 %, «слишком мало» – 16 %, остальные затруднились с ответом. В декабре того же года цифры начали меняться: «слишком много» – 45 %, «слишком мало» – 36 %. В январе 1993 года мнения были такими: «слишком много» – 47 %, «слишком мало» – 15 %, затруднились ответить – 38 %. Раздражение было отчасти связано с тем, что в 1989–1990 годы значительная (если не большая) часть людей была настроена на полный разрыв с советским прошлом и готовностью принять западную модель демократической и рыночной организации общества и экономики, и поверхностная критика Сталина явно не удовлетворяла людей. Они не согласны были считать Сталина единственным виновником всех бед, которые пришлось пережить народам бывшего СССР (а так думало лишь 8 % опрошенных), а винили всю коммунистическую систему, возглавляемую и символизируемую Сталиным (так считало 38 %). Но примерно столько же респондентов не были склоны винить в них Сталина, считая, что «в истории бывают разные периоды, и жизнь в Советском Союзе при Сталине была не самым худшим из времен» (21 %), или даже, напротив, защищая Сталина от критики и заявляя, что «только благодаря Сталину советскому народу удалось построить сильное, развитое государство и отстоять свою независимость в Великой Отечественной войне» (21 %) (май 1993 года, N = 1600).

57

Cм. выступления Б. Якеменко, А. Исаева, К. Затулина, А. Пушкова и др. URL: http://www.politonline.ru/groups/4222.htmlhttp://www.politonline.ru/groups/4222.html.

58

URL: http://www.regnum.ru/news/1392867.html#ixzz1J1yxYGwN.

59

Левада Ю. А. Ищем человека… С. 111.

60

Впервые опубликовано: Вестник общественного мнения. 2016. № 1–2. С. 95–125. В основе статьи доклад на XVII Международной конференции «Экономическое и социальное развитие» (М.: НИУ ВШЭ, 19–22 апр. 2016 года). Я благодарю Е. Кочергину за помощь, которую она оказала в процессе подготовки этого материала.

61

См. характерную «диалектическую» игру в «мы», позволяющую объединять исследователей и высшее руководство, но дистанцироваться от «чиновников» и политиков низшего уровня: Горшков М. К. «Средний класс сегодня в массе своей – бедный»: Интервью директора Института социологии РАН // Коммерсантъ-Деньги. 2016. № 13 (1071). С. 15–17.

62

Я бы выделил здесь работы Т. И. Заславской, О. И. Шкаратана, Н. Е. Тихоновой, Т. М. Малевой, Л. Н. Овчаровой, очень много сделавших для описания социальной структуры российского общества. Весьма полезной для знакомства российской публики с различными подходами к исследованию социальной стратификации была и остается ранняя монография: Радаев В. В., Шкаратан О. И. Социальная стратификация. М.: Аспект Пресс, 1996.

63

Примером подобной тщательной и корректной работы можно считать, например, монографии: Тихонова Н. Е. Социальная стратификация современной России: опыт эмпирического анализа. М.: Ин-т социологии РАН, 2007; Ее же. Социальная структура России: теории и реальность. М.: Ин-т социологии РАН; Новый хронограф, 2014, а также сборники статей Института социологии РАН, подготовленные ею совместно с М. К. Горшковым.

64

См.: Константинова О. С. Динамика статусных самооценок населения России в 1994–2011 году // Вестник общественного мнения. 2012. № 3–4 (113). С. 186–195.

65

Некоторым исключением можно считать недавнюю дискуссию на круглом столе в «Либеральной миссии» о книге Дарона Аджемоглу и Джеймса Робинсона «Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты». (М.: АСТ, 2015): URL: http://www.liberal.ru/articles/7049.

66

Постановка подобных вопросов дана, например, в книге С. М. Липсета «Политический человек: социальные основания политики» (М.: Мысль, 2016), ставшей предметом обсуждения на семинаре «Либеральной миссии» (29.02.2016). URL: http://www.liberal.ru/articles/7036.

67

Иллюзия успешного транзита поддерживалась в 2000-е годы устойчивым ростом реальных доходов населения (6–8 % в год с 2002 по 2008 год, после кризиса 2009–2010 годов этот рост возобновился в 2011–2012 годах). Консервативная идеология самосохранения действующего режима во многом оправдывалась политикой роста «среднего класса», который виделся кремлевскими политтехнологами гарантом «стабильности» положения в стране. Лукавость этой посылки состояла в том, что «средний класс» рос за счет увеличения госсектора и социальных групп населения, зависимых от власти. Массовые демонстрации протеста в 2011–2013 года разрушили эти иллюзии стабильности власти, что привело к резкому ужесточению внутренней политики, усилению репрессий против оппонентов и независимых организаций гражданского общества, установлению цензуры и монопольного контроля над СМИ, выборным процессом, судебной системой и т. п. Волна патриотической мобилизации и обострившейся конфронтации с развитыми странами Запада, обеспечившие консолидацию населения с властью, окончательно сняли вопрос о среднем классе как концептуальной проблеме развития общества, факторе эволюционной динамики. Уже не только сам факт «средности» при попытках фиксировать социально-структурную идентичность, но и масштабы поддержки руководства страны указывают на исчезновение каких-либо признаков структурной дифференциации и автономизации отдельных сегментов общества, слабость судебной системы как необходимого условия институционализации социального плюрализма. При отсутствии очевидных маркеров социальной дифференциации (появления оформленных больших социальных групп с четким групповым самосознанием, идентичностью, артикулированностью своих интересов, причем не только сугубо материальных, но и «идеальных» – защиты своих коллективных ценностей, отличных от ценностей других групп, соответственно, престижа и авторитета членов группы именно в качестве их обладателей или носителей, репрезентантов этих идеалов и устремлений, статуса и т. п.) не подлежат сомнению микросоциальные и микростатусные различия внутри групп, обусловливающие борьбу или конкуренцию за ресурсы, за признание других членов (большинства в группе). Это показывают все микросоциальные исследования и групповые дискуссии.

68

Результаты этих замеров представлены в серии статей, опубликованных в 1994–2014 годах в нашем журнале: Косова Л. Б. Представления о статусной динамике и социально-политические установки // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. 1994. № 4. С. 20–22; Ее же. Разочарование в реформах в различных статусных группах // Там же. 1995. № 4. С. 36–37; Ее же. Социальные реформы и динамика статусов // Там же. 1997. № 6. С. 37–39; Ее же. Деньги или власть? Каналы мобильности в российском обществе // Там же. 1999. № 3 (41). С. 24–26; Ее же. Три меры времени или динамика субъективных оценок статуса // Вестник общественного мнения. 2006. № 2 (82). С. 25–31; Ее же. Общество ненакопления // Там же. 2009. № 31(99). С. 56–64; Ее же. Основания успеха: результаты сравнительного анализа оценок субъективного статуса // Там же. 2014. № 3–4. С. 118–126. См. также: Красильникова М. Д. Социальная динамика в переходных обществах // Там же. 2004. № 5 (73). С. 37–47; Ее же. Динамика общественных статусов за 20 лет // Там же. 2002. № 5 (73). С. 33–39.

69

Но они также оказываются не только самыми лояльными по отношению к действующему режиму власти, но и самыми закрытыми для общества.

70

Важно подчеркнуть, что такие колебания оказываются не следствием влияния рынка или циклов экономического подъема и спада, динамики рынка труда, как в развитых странах, а изменениями в политике и распределительных возможностях властей.

71

Распределение ответов на вопрос: «На какую ступеньку из лестницы в 10 позиций, вы бы поставили себя и свою семью?», если 10 – самая низшая ступень, а 1 – самая высшая.

72

Источник: Косова Л. Б. Указ. соч. См. также: Ее же. Основания успеха: результаты сравнительного анализа оценок субъективного статуса // Вестник общественного мнения. 2014. № 3–4. С. 118–126.

73

См.: Хачатуров А. Д. Бедных у нас – две трети страны. Россияне тратят более половины доходов на еду – и готовы дальше затягивать пояса: Интервью М. Д. Красильниковой // Новая газета. 20.04.2016. URL: http://www.novayagazeta.ru/economy/72760.html.

74

Кувшинова О. В. Средний класс в России увеличивается за счет чиновников и силовиков, обнаружил Независимый институт социальной политики (НИСП) // Ведомости. 04.04.2013. URL: www.vedomosti.ru/newsline/news/10766651/strana_chinovnikov. Как показывают опросы в более высоких статусных и потребительских группах (чаще это маркетинговые исследования потребителей люксовой или дорогой товарной группы – автомобилей, загородных коттеджей и т. п.), по своим идеологическим, политическим или ценностным установкам и ориентациям эта новая путинская «элита» мало или практически ничем не отличается от массы населения (если не считать чисто экстенсивного увеличения параметров потребления – все то же самое, но дороже). Ее представителей можно назвать «нуворишами» или «мещанами во дворянстве», но по социально-антропологическим характеристикам эти люди такие же носители советской ментальности (сознания, сохранившего все травмы и комплексы советской дефицитарно-распределительной экономики), что и основная масса населения. Дальше патримониалистских стереотипов и рамок реальности их запросы и представления не выходят, что, собственно, и составляет главную проблему с точки зрения эволюции посттоталитарной России. Поэтому анализ социальной структуры не требует включения в рассмотрение контекста политических процессов, изменений базовых институтов – суда, гражданского общества, тайной полиции, а стало быть, социально-государственных рамок экономических процессов. Процессы структурно-функциональной дифференциации должны оцениваться и изучаться с учетом выделения специализированных социальных групп, их правовой и социальной автономии, а значит, контекста формирования или подавления институциональных механизмов обмена, коммуникаций в обществе, обязательном условии – становления гражданского общества.

75

См. об этом также: Овчарова Л. Н. Динамика доходов и неравенство богатства // Семь тощих лет: российская экономика на пороге структурных изменений: Материалы круглого стола / под ред. К. Ю. Рогова. М.: Фонд «Либеральная Миссия», 2016. С. 57. URL: http://www.liberal.ru/articles/7035). При анализе связи дохода и социально-демографических характеристик респондента выделяются два решающих признака, дифференцирующих социальное положение (морфологию) опрошенных: региональные (пространственные, урбанистические, геоэкономические и т. п.) характеристики и полученное образование (главным образом – наличие качественного высшего образования). По сути, это означает слабость и разорванность рынков труда в России, точнее – отсутствие общероссийского рынка труда, единого социально-экономического пространства. Его формирование блокируется и подавляется не столько низким потенциалом горизонтальной мобильности населения (ограниченностью его ресурсов), сколько специфической структурой управления, организацией власти и ее политическими интересами, ограничивающими вертикальную мобильность населения.

76

Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Grundriss der verstehenden Soziologie. 5. Aufl. Tübingen: Mohr, 1972. S. 532. «Классы не являются сами по себе общностями (Gemeinschaften – общинами, социальными ассоциациями)» (Ibid. S. 533). «Мы можем говорить о классе там и тогда, где 1) у множества людей проявляется общий специфический причинный компонент их жизненных шансов, и в той мере, в какой 2) этот компонент представлен исключительно интересами владения благами и их приобретения, 3) при условиях рынка товаров или рынка труда (“классовом положении”)» (Ibid. S. 531).

77

Weber M. Op. cit. S. 531.

78

«<…> общим для понятия класса следует всегда считать то, что характер (die Art) шансов на рынке является той самой инстанцией, которая представляет собой общее условие судьбы отдельного индивида» (Weber M. Op. cit. S. 532).

79

«Жизненная судьба» – важное понятие в социологии и мировоззрении Вебера. В моей несколько вольной трактовке оно означает осознание безальтернативности институциональных и этических рамок поведения и существования индивида, понимание предопределенности и границ своего выбора в конкретной, данной, то есть исторически обусловленной ситуации действия. Предопределенность задана выбором ценностей, норм поведения индивида. Примеры «судьбы» – растущая бюрократизация современной жизни, «борьба богов» (неупразднимость человеческих потерь при выборе той или иной ценностной перспективы – конфликта национальных, политических, нравственных, экономических и тому подобных интересов, окрашивающих существование современного человека).

80

Weber M. Op. cit. S. 177; см. также: Ibid. S. 532, 538–539. Классовая борьба начинается, как пишет Вебер, лишь «с присвоения» этих возможностей.

81

Таким образом, проблематика социальной морфологии теряет признаки привычной пирамидальной схемы. Если и надо как-то условно визуализировать это новое представление о морфологии общества, то ближе всего к ней была бы «гроздь винограда» – агрегат смежных смысловых миров со своими ценностными и нормативными перспективами, соединенных общими коммуникативными посредниками: рынком, СМИ, знаниями, образованием, аффективными механизмами (искусством) и пр.

82

Недавний пример: массовое одобрение и поддержка аннексии Крыма и всей антизападной и антиукраинской политики Путина, выражаемые открыто, несмотря на ясно осознаваемые негативные последствия этого политического курса не только для общественного благосостояния России в целом, но и конкретно для самих респондентов. Говорить, что здесь проявляется лишь страх перед возможными репрессиями или в более слабой форме – «неприятностями» лично для респондента, не приходится. Нет оснований сомневаться в сильных коллективных аффектах, захватывающих население в общественных ситуациях такого рода. Так, большинство утверждает, что ответные российские санкции (которые наносят больший урон благосостоянию россиян, чем исходно введенные западными странами) следует сохранять, вопреки явному нарастанию кризиса и снижению уровня жизни, вызванного им.

83

Weber M. Op. cit. S. 28.

84

Отсюда часто встречающее недоумение у наблюдателей-несоциологов, тех, кто следит за публикациями «Левада-Центра», по поводу радикального «противоречия», фиксируемого в опросах: безусловный респект по отношению к занимающему высокий пост политику или функционеру (министру, генеральному прокурору, депутату, президенту и т. п.), в сочетании с более или менее откровенной убежденностью в его лживости, аморализме, злоупотреблениях властью, причастности к коррупции и прочим свойствам, которые осуждаются в обществе.

85

В первую очередь речь идет о материальных интересах – стремлении к увеличению доходов или о защите уже имеющихся активов, собственности. Вебер отделяет от экономических интересов вопросы прав или групповой или корпоративной солидарности, поддержание ценностно-нормативной системы группы, межгрупповых границ и барьеров, поскольку все эти аспекты социальных отношений санкционированы другими институтами. Сама по себе такая постановка вопроса о строении социума заставляет говорить уже не только о непосредственной структуре целевых действий (стремлении к прибыли или повышении цены наемного труда), но и о поддержании определенного социального образа жизни, включающего и образцы «необходимого» потребления. Это, в свою очередь, требует установления «генетических связей» между ценностными представлениями, определяющими «авторитетность» самого социального статуса (власть, престиж, честь, признание достоинства, независимо от личности его занимающего), и идеологическими или религиозными установками, этикой, рамками политических представлений и действий, а также техниками социализации, характером мобильности и многим другим, тем, что предопределяет целевое поведение в сферах, которые воспринимаются как функциональные, как маркирующие группу (поведение капиталистически ориентированных предпринимателей, наемных работников, государственной бюрократии, свободных интеллектуалов и т. п.).

86

Так, например, он оперирует понятием «демагог», с одной стороны, остраняя античный смысл этого слова путем применения его для описания обстоятельств поведения уже во внегреческих контекстах, допустим, используя его для описания харизматического лидерства – поведения древнеизраильских пророков, а с другой – лишая его негативных коннотаций, характерных для современных политики и словоупотребления. Подобные трансформации исходной семантики слов свойственны и обычной языковой практике: слово «благородство» исходно означало лишь высокое аристократическое происхождение или предполагало облако смыслов, связанных с поведением тех, кто «благороден», однако с течением времени оно все более теряло свой узко сословный смысл (аскриптивный характер), приобретая благодаря этому универсалистские («психологические») характеристики «достойного» поведения человека, оцениваемого этически. В этом случае подобные черты поведения воспринимаются как качества конкретной личности, уже безотносительно к происхождению индивида, даже наоборот, при отрицании зависимости достоинств от родовитости.

87

Можно добавить – крепостных или «государственно зависимых работников» (В. Заславский), как при социализме. См.: Заславский В. Л. От неосталинского государства до постсоветской России (1970–2000). СПб.: Изд-во ЕУ СПБ, 2019. С. 85–109.

88

В центре социологии Вебера стояла проблема «судьбы западной рациональности», то есть той уникальной констелляции различных факторов и эволюционных обстоятельств, которые стали причиной возникновения «рациональных» институтов современности: рационального (промышленного, предпринимательского) капитализма, экспериментальной науки, формального права, светских, интенсивно развивающихся искусства и музыки, политики, массового управления, городской организации и других явлений социальной жизни. Поэтому для подобной исторически ориентированной социологии понятие «сословие» (der Stand) было вполне адекватным для решения задач сравнительно-типологического анализа, оперирующего различными конструкциями уходящих или уже исчезнувших социальных форм и сопоставления их с современными типами взаимодействия. Поэтому, если условно исходное понятие der Stand означало эквиваленты различных «закрытых» и иерархических социальных образований (в новой терминологии – «эксклюзивных» социальных взаимодействий), легитимированных традицией, религиозными верованиями, обычаем и тому подобным (касты, монашеские или рыцарские ордена, родоплеменные архаические «классы», вроде римского деления на патрициев, всадников, плебса, вольноотпущенников, рабов и т. п.), то конечный вариант этих конструкций должен представлять понятие «статуса» в современном терминологическом смысле, то есть функциональной позиции в определенной организации или иерархической структуре. Важно при этом лишь то, что значение такого взаимодействия возникает не из действий самих участников, это не «субъективно полагаемый смысл» действующих лиц, вкладываемый ими в намерения другого или приписываемый ими партнеру, а придаваемый взаимодействию «извне», другими инстанциями и акторами. Поэтому «честь» или авторитет, престиж квалифицированного (сертифицированного в своей компетентности государством или корпорацией) чиновника, специалиста в своей области, преподавателя, адвоката, судьи, министра обусловлена не его личностью, а занимаемой им в соответствии с определенными правилами позицией, функцией, ролью, непосредственно привязанной к статусу. Такая трактовка не противоречит сути веберовского подхода или характеру его аналитической работы.

89

Weber M. Op. cit. S. 534.

90

Слово die Ehre имеет широкое семантическое поле, включающее не только «честь» в аскриптивно-иерархическом плане (дворянскую, офицерскую и т. п.), но и «уважение», и «почитание», «почести», «репутацию» (включая «девичью честь»), а значит – соединение внутреннего сознания собственного достоинства и внешних форм его социального признания. Последнее обстоятельство особенно существенно для социологического рассмотрения.

91

Weber M. Op. cit. S. 538–539.

92

Или «руководства, способа ведения жизни», как можно перевести веберовское понятие Lebensführung (Weber M. Op. cit. S. 538). Еще раз подчеркну: речь идет не о нынешнем понятии «качества жизни», с которым его иногда путают, а о ценностно-обусловленном социальном порядке, лежащем вне рамок целевого или инструментального поведения, то есть не подчиняющегося критериям или соображениям пользы, оптимальности, эффективности, интересам. Характер «ведения жизни» может быть традиционно крестьянским (подчиненным требованиям неизменности обычая или условиям физического выживания), а может быть – демонстративно-потребительским, как его описывал Т. Веблен, характерным для групп, стремящихся к признанию своего статуса или ориентированным на гедонизм, поиски экзистенциального смысла или переживания «качества жизни», как у «хиппи» или «яппи» (в наших или советских условиях – модель «митьков» или «поколения дворников», внутренней эмиграции), или он может быть ориентированным на модель методического самоконтроля (как в науке), внутреннего дисциплинирования (аскезы) в качестве соответствия каким-то внутренним религиозным задачам и пр. Важны в социологическом плане лишь последовательность и верность неким принципам или взглядам, задающим тон в выстраиваемой целостности представляемой жизни.

93

Weber M. Op. cit. S. 538.

94

Ibid.

95

Ibid.

96

Ibid.

97

Weber M. Op. cit. S. 234–244, 520–229.

98

Вебер использует здесь свой собственный термин – Vergesellschaftung, исходящий из различения «общности» (или «общины» – Gemeinschaft) и «общества» (Gesellschaft) Ф. Тенниса. Но в отличие от теннисовских типологических понятий статичных структурных образований, веберовское понятие указывает на процессуальный порядок «общества»: взаимодействие акторов в определенных рамках или социальном контексте – непрерывающейся значимости формально-правового закрепления норм действия, а значит, внутренне осознанной индивидом связи интересов и правил взаимодействия, возможности апелляции к суду, к общему порядку жизни, построенному на ограничении частного или корпоративного, в том числе и государственного произвола. Таким образом, уже в самой системе понятий, в которых Вебер предлагает обсуждать вопросы социальной структуры, заложены представления о структурно-функциональной дифференциации социума. Тем самым внимание исследователей переключается от исключительно «вертикальной структуры» (как это было у Тенниса или у Маркса и др.) к необходимости сочетания разных – и вертикальных, и горизонтальных измерений социальных образований. Понятно, что процессы структурно-функциональной дифференциации (интенсивного развития социума) могут идти только при условии формализации институциональных сфер, то есть существования разделенных в своей компетенции и уравновешивающих друг друга властей, широкого представительства и участия населения в публичной жизни и других атрибутов современного общества, гарантирующих частному человеку неотчуждаемые права и отсутствие произвола властей.

99

Weber M. Op. cit. S. 539.

100

«Пространство как проклятие России», о котором говорили многие русские философы, означает, что это не географический фактор, а социальный: консервация примитивной и к настоящему времени ставшей архаической системы государственного управления. По существу, это и есть российское «проклятие пространства», то есть опрокидывание (проекция) архаической и централистской вертикали власти на «географическую» и социально-пространственную плоскость отношений.

101

Управления по схеме «центр – периферия», где за центром записана функция целеполагания, команды, а за периферией – ее исполнения, а значит, периферия сама по себе лишена значений самодостаточности.

102

См.: Луман Н. Дифференциация (Общество общества IV). М.: Логос, 2006.

103

Сознание «средности» (социальной однородности, бескачественности, невыделенности, уравнительности) – это не случайные признаки, а симптомы «советского человека», описанного в работах по одноименному проекту Левады, «социальная плазма», которой легко манипулировать, но очень трудно изменить. Это результат специфической посттоталитарной институциональной системы и социокультурной репродукции репрессивной власти, подавляющей процессы функциональной дифференциации и формирования групповых автономий. Размытость или неопределенность – симптом сохранения или инерционности старой системы стратификации (а не признак «несформированности» новой социальной структуры). Тоталитарные режимы советского типа могли функционировать только при условии масштабной и долговременной политики массовизации общества, намеренного разрушения прежних или каких-либо вновь нарождавшихся «естественных» (традиционных, аскриптивных или культурно обусловленных) социальных барьеров между статусами, сословиями, группами. Поэтому нынешнее обозначение себя некоторой частью населения (более образованными группами респондентов) в качестве представителей «среднего класса» – не более чем заимствование ярлыка, присвоение знаков того, что «мы – нормальные», что «у нас все как в развитых», то есть западных «странах». По существу, это лишь один из симптомов догоняющей модернизации, демонстративное присвоение знаков чужих образцов поведения.

104

См.: Советский простой человек…

105

Гудков Л. Д. «Доверие» в России: смысл, функции, структура // Наст. изд. Т. 1. С. 359–469.

106

Статья написана в 2018 году.

107

К числу первых работ, ставящих задачи комплексного изучения вопросов массового отношения к судебной и правовой системе в России, принадлежат исследования Фонда прикладных политических исследований «ИНДЕМ» («Информатика для демократии»).

108

Настоящая статья воспроизводит основные положения этой серии исследований. Каждая волна населенческих опросов (2010, 2011, 2012, 2013 годов) проводилась по общероссийской репрезентативной выборке взрослого населения (N = 2000 человек, от 18 лет и старше). В общей сложности за четыре волны были опрошены почти 10 тыс. человек (по общенациональной репрезентативной выборке), включая людей, участвовавших в судебных процессах с разных сторон и по разным делам (N = 300 в каждой волне). Повторные замеры практически не выявили какой-либо значимой динамики отношений людей к судебной системе, предполагавшейся в то время, когда началась «судебная реформа». Массовые установки относительно такого важнейшего социального института, как советское или российское правосудие сложились очень давно и не меняются от сезона. Подробнее об этих исследованиях см.: Гудков Л. Д., Дубин Б. В., Зоркая Н. А. Российская судебная система в мнениях общества // Вестник общественного мнения. 2010. № 4. С. 7–43; Ворожейкина Т. Е., Гудков Л. Д., Зоркая Н. А., Овакимян А. Г. Мониторинг отношения российского населения к судебной реформе и судебной системе // Там же. 2014. № 3–4. С. 13–69. Одновременно с этими опросами проходило анкетирование предпринимателей, фиксирующие их отношение к судебной системе в целом и специально – мнения об Арбитражном суде, наиболее развитой в правовом отношении форме российского судопроизводства (в наибольшей степени независимой от власти, а потому ликвидированной уже в 2014 году). См.: Хахулина Л. А. Доверие бизнес-сообщества арбитражным судам и оценка арбитражной судебной системы // Там же. 2011. № 4. С. 32–45; Хахулина Л. А., Караева О. С. Мониторинг отношения бизнес-сообщества к судебной реформе и арбитражной системе судопроизводства // Там же. 2015. № 1. С. 12–32. Отчеты и материалы этого проекта находятся в архиве «Левада-Центра». В описании проблемной ситуации я опираюсь на все эти материалы.

109

Гудков Л. Д. Отношение к правовым институтам в России // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 2000. № 3 (47). С. 30–39.

110

Сразу подчеркну: как показали результаты исследования, в общественном сознании отсутствует понимание, что в России идет какая-то реформа судебной системы. Обычные люди этого не заметили. Дело не плохой информированности общества, а в стойком недоверии даже в самых образованных и социально ангажированных группах к усилиям нынешней власти что-то поменять в нынешней институциональной системе. Инициированное президентом принудительное слияние Высшего Арбитражного Суда РФ и Верховного Суда РФ, вызвавшее недоумение или отрицательное отношение правоведов, очень недолго обсуждалось в СМИ и прошло при полном равнодушии общественности.

111

Основными источниками знаний об устройстве и работе судов в России для большинства опрошенных выступает телевидение: криминальные новости (их отметили 63 %) или программы типа «Суд идет» (57 %), а также телесериалы и кинофильмы (22 %). На третьем по значимости месте идут газеты, журналы (на них указали в среднем 32 %). Неформальные источники информации: разговоры со знакомыми и родственниками, имевшими контакты с судом, отметили около четверти опрошенных (особенно важны такие собеседования для жителей столицы, для предпринимателей). 7 % опрошенных используют для этого интернет (среди самых молодых респондентов, учащихся, а также предпринимателей на интернет указали 14–16 %). Специализированная литература используется лишь 5 % опрошенных. Как пишет в указанном выше отчете об исследовании Б. Дубин, «реальность происходящего сегодня в судах и судебной системе, как и картина происходящего в стране, в обществе в целом, для большинства россиян срежиссирована телевидением, его основными, наиболее распространенными и контролируемыми со стороны государства каналами». Здесь и далее, если не указано иное, результаты опроса приводятся в % от всех опрошенных в каждом замере.

112

Наиболее общим выражением этих представлений массы можно считать почти тотальную убежденность в коррумпированности чиновников, политиков, судей, то есть в коррумпированности (порче) всего государства.

113

Пик зарегистрированной преступности приходится на начало 1990-х годов. Точность статистических данных здесь очень относительна, поскольку, как утверждают авторитетные российские криминологи, лишь 1 из 7–8 сообщений о преступлении или правонарушении получает регистрацию в полиции.

114

Такие мнения имеют вполне реальные основания: в практиках советского времени ограничивался массовый доступ к основным правовым документам, кодексам законов, не говоря уже о подзаконных актах и инструкциях. Сегодня это кажется диким, но до распада СССР это было нормой – свободно купить Уголовный или Трудовой кодекс или получить к ним доступ в массовых библиотеках было крайне сложно, возникало множество затруднений, хотя официальных запрещений, естественно, не было.

115

В этом плане ЕСПЧ в Страсбурге оказывается для граждан России последней. идеальной инстанцией защиты нарушенных прав – о нем знают примерно 60 % населения (что сопоставимо с «информированностью» о высших судах РФ).

116

Наибольшие затруднения у респондентов проявились в оценке авторитетности Общественной палаты и правозащитных организаций, деятельность которых очень скупо освещается на федеральных каналах телевидения (и в последнее время чаще в негативном ключе как «иностранных агентов»). По отношению к ним зафиксирован наибольший процент отказов от ответов.

117

Индексы строились как сумма процентной доли ответивших «полностью доверяю» и половины от ответивших «скорее доверяю» за вычетом половины процентной доли, давших ответ «скорее не доверяю» и всей доли ответивших «совершенно не доверяю».

118

Статья написана в 2020 году.

119

Weber M. Politik als Beruf. Gesammelte politische Schriften. Tübingen: Mohr, 1971. S. 507. См. также: «Современное государство – это союз господства, организованный как учреждение, который успешно монополизировал легитимное физическое насилие как средство господства внутри определенной сферы, объединив для этой цели в руках своих руководителей практические средства его реализации» (Ibid. S. 511).

120

Гудков Л. Д. Идентичность и институциональное насилие. Армия в постсоветской России // Вестник общественного мнения. 2003. № 1. С. 28–44; № 2. С. 35–51.

121

URL: https://www.levada.ru/2017/11/07/otnoshenie-k-politsii/; URL: https://www.levada.ru/2011/12/02/kriminalnaya-politsiya/

122

Однако самое важное, может быть, скрывается за резким сокращением самих обращений в полицию: если в декабре 2007 года вынуждены были обращаться в полицию 24 % опрошенных, в октябре 2017 года лишь 12 % (соответственно, не имели повода взаимодействовать с полицейскими 66 и 75 %, 10 и 13 % не помнят или отказываются от ответа).

123

Вот сообщения только за один день (17.01. 2020) о насилии и пытках в полиции: URL: https://polit.ru/news/2020/01/17/spb_law/; URL: https://t.co/LKfizwFoTH; URL: pic.twitter.com/1KcGYkUJds; URL: https://novayagazeta.ru/articles/2018/07/20/77222–10-minut-v-klasse-vospitatelnoy-raboty; URL: https://novayagazeta.ru/articles/2020/01/18/83512-tyuremschiki-sadisty-v-sude-pochemu-ih-tak-malo; URL: https://novayagazeta.ru/tags/pytki. Систематическую хронику такого рода событий публикуют только правозащитные организации: правозащитный Центр «Мемориал», Московская Хельсинкская группа, хроника «За права человека» Льва Пономарева, «ОВД-Инфо» и др. В январе 2020 года только 7,1 % заключенных и их родственников не сталкивались с нарушениями при оказании медпомощи в СИЗО и колониях. Такую статистику озвучил фонд «Русь Сидящая» по результатам двухлетнего исследования. URL: https://precedent.tv/article/20838/tolko_71__zaklyuchennyh_i_ih_rodstvennikov_ne_stalkivalis_s_narusheniyami_pri_okazanii_medpomoschi_v_sizo_i_koloniyah?utm_source=yxnews&utm_medium=desktop&utm_referrer=https%3A%2F%2Fyandex.ru%2Fnews.

124

См.: Гилинский Я. И. Социология о пытках в современной России. URL: http://index.org.ru/nevol/2006–10/gili_n10.html; Его же. Милиция – это организованная преступная группировка. URL: https://www.dp.ru/a/2009/08/06/JAkov_Gilinskij_Milicija; Антропология насилия / отв. ред. В. В. Бочаров, В. А. Тишков. СПб.: Наука, 2001 и др.

125

Об этом можно судить по прорывающимся время от времени актам насилия в отношении полиции (таким, например, которые стали известны из дела «приморских партизан»), нападениям боевиков на сотрудников МВД на Северном Кавказе или эксцессам, нередким вспышкам ярости толпы и ее готовности к самосуду.

126

Подробнее см.: Гудков Л. Д., Зоркая Н. А., Кочергина Е. В. Насилие в правоохранительных органах: конфликты, давления, пытки // Вестник общественного мнения. 2019. № 1–2 (128). С. 122–123. Данная статья написана на материалах отчета по этому исследованию.

127

См.: Гилинский Я. И. Социология о пытках в современной России.

128

По данным Генеральной прокуратуры РФ, 51 % всех заключенных составляют мужчины в возрасте 25–39 лет, 33 % всех заключенных имеют начальное и основное общее образование, 36 % – среднее профессиональное, 70 % заключенных – люди без постоянных источников дохода. См.: URL: http://crimestat.ru/social_portrait.

129

О принципах построения типов адаптации см.: Гудков Л. Д., Зоркая Н. А., Овакимян А. Г. Городской класс: потенциал адаптации или готовность к изменениям // Вестник общественного мнения. 2014. № 3–4. С. 86–90.

130

См. Пресс-выпуски «Левада-Центра»: URL: https://www.levada.ru/2020/01/17/zhit-normalno/; URL: https://www.levada.ru/2020/01/20/politzaklyuchennye/.

131

Я привожу для облегчения восприятия суммарные ответы тех, кто не чувствует себя «человеком, чья жизнь и социальное положение обеспечены функционированием правовых институтов». Степень этой неуверенности в данном случае принципиальной роли не играет, важна лишь доля уверенных в гарантированности своего существования и возможностях защиты своих прав.

132

Впервые опубликовано: Вестник общественного мнения. 2016. № 3–4. С. 29–51.

133

Оправдания для подобного участия в выборах могут приводиться самые разные – от возможности малых дел и помощи конкретным группам населения или отдельным людям до обретения опыта участия в электоральных кампаниях и подготовки к реальным выборам когда-нибудь в будущем, когда режим начнется разваливаться сам собой. В любом случае ни новые идеи, ни принципы не были в этот раз стержнем программных выступлений оппозиции.

134

Получение единоросами абсолютного большинства в Государственной думе означает, что нынешний режим полностью готов к изменению Конституции и отмене тех статей, которые должны были гарантировать необратимость демократического развития страны, недопустимость восстановления тоталитаризма в России. Прежде всего это касается двух вещей: запрещения установления единой государственной идеологии (условия необходимого, но недостаточного для развития демократии) и утверждения приоритетности международного права по отношению к российскому законодательству. После этого будут пересмотрены и другие важнейшие положения конституционного порядка переходного периода, касающиеся усиления правового иммунитета действующей власти. Понятно, что значимость положений Основного закона страны по мере укрепления путинизма год от года слабеет, что после принятия целого ряда репрессивных законов (в 2012–2016 годах) они к настоящему времени носят исключительно декларативный характер, поскольку правоприменительная практика за 25 лет далеко ушла от этих исходных принципов. И тем не менее статус законов прямого действия пока еще имел некоторое сдерживающее значение в качестве пусть и символического, но барьера против перерождения нынешнего государственного строя в тоталитарный порядок.

135

Как и 20 лет назад, лидеры демократов должны были бороться не со своими идеологическими противниками, а с апатией своих сторонников. Об этом см.: Левада Ю. А. Человек политический: сцена и роли переходного периода // Левада Ю. А. От мнений к пониманию… С. 98.

136

Разумеется, не все недовольные режимом Путина могут быть причислены к сторонникам демократии, правового государства, к либералам. Среди настроенных антипутински можно найти и коммунистов (пенсионеров), и националистов, и людей с совершенно смазанными или эклектическими политическими и идеологическими установками.

137

См., например, характерные пассажи и объяснения проигравших: «Сергей Жаворонков: Первый фактор – это официальная пропаганда и официальная лживая социология, которая била людей несколько лет по башке и объясняла, что рейтинг Путина 86 %, что все решено, ходить никуда не надо. Но, кстати, официальные итоги выборов, где со всеми Чечнями “Единая Россия” набрала только 54 % голосов, показывают, что сказки про 86 % были ложными. И второе <…> “диванная партия” и совершенно вредительская деятельность, которую на протяжении последнего полугода вел Алексей Навальный и его соратники. Они последовательно “мочили” “Яблоко” и ПАРНАС». URL: http://www.svoboda.org/a/28002477.html.

138

В 1993 году явка составляла 54,8 %, в 1995 – 64,7 %, в 1999 – 61,8 %. Подробнее о легитимности выборов см.: Кынев А. В. Два раза в год // Ведомости. 05.12.2016. Интересно, что взвешивание, «по Шпилькину», массива данных, полученного в ноябре опроса «Курьер», проведенного по нашей стандартной технологии (попытка введения поправочных коэффициентов на фальсификацию, предложенных С. Шпилькиным на семинаре в «Левада-Центре»), дает либо полное отсутствие изменений в распределении мнений, либо минимальные смещения в ответах респондентов на «политические» вопросы анкеты (на 1–2 пп.), которые трудно интерпретировать, поскольку они ниже величины статистически допустимых колебаний.

139

См.: Алмонд Г., Верба С. Гражданская культура. Политические установки и демократия в пяти странах. М.: Мысль, 2014. С. 26–46.

140

В данном контексте не приходится разбирать то, каковы эти интересы или характер заинтересованности, формы или типы зависимости от власти, каковы расчеты голосующих за власть.

141

Уже вопросы: «Почему?»; «Что стоит за этим?» – открывают достаточно широкие проблемные зоны понимания и отсутствия удовлетворительного концептуального или теоретического объяснения. Никакого серьезного анализа (социологического, психологического, психоаналитического, культурологического или какого-то другого) фасцинации репрессивного режима или конвенционального принятия институционального насилия, массового оппортунизма в России после 1991 года не было. И этим интеллектуальная ситуация здесь отличается от положения в других странах – двух Германиях, Италии, в меньшей степени – Венгрии, Румынии или Чехии, прошедших через тоталитаризм.

142

Прежде всего это относится к радикальному изменению отношения к политике Путина в среде, условно называемой «верхним слоем российского среднего класса», где антипутинские настроения после Крыма сменились на столь же выраженное ее одобрение. Можно рассуждать о компенсаторном эффекте демонстрации национального возрождения или восстановления Россией утраченного было статуса великой державы, чрезвычайно важном для бенефициариев потребительского бума, мысленно тем самым уравнявших себя с гражданами других «нормальных стран» («Мы уже живем, как вы, так почему же вы нас так презираете?»), или выдвинуть какие-то другие варианты объяснения, но пока удовлетворительной интерпретации наблюдаемых перемен в массовом сознании нет.

143

В массе населения подобных сомнений нет и по причине полного равнодушия к средствам альтернативной в сравнении с официозом репрезентации реальности, и из-за отсутствия потребности участия в политике, интереса к ней, вообще – к деятельности гражданского общества, которая воспринимается как борьба за власть. От прежнего перестроечного интереса к политике осталась лишь некоторая озабоченность тем, будет ли власть выполнять свои социальные обещания или нет, и если да, то в какой степени.

144

Скандалы, связанные с обнаружением огромных сумм денег у сотрудников Следственного комитета, губернаторов и других лиц из высшего руководства, аресты высокопоставленных чиновников и тому подобное воспринимаются именно как «проявления всеобщего разложения и коррумпированности власти» (например, так думали 64 % опрошенных в ноябре 2016 года), мнение о том, что это «единичные случаи, нетипичные явления для высшего руководства страны» разделяют лишь 27 %. Это становится понятным, если участь, что в год поступают примерно 800–900 сообщений о подобных событиях, тиражируемых всеми информационными каналами в стране. И это образует хронический негативный фон для восприятия внутренних событий в стране – растущего социального неравенства, инфляции, сокращения доходов населения и др.

145

На вопрос, надо ли отправить в отставку правительство сейчас (после скандала с Улюкаевым), только 33 % согласились с подобным предложением, 51 % были против и 15 % затруднились с ответом.

146

Немного больше социального воображения и аналитических способностей у ангажированной публики позволили бы ей понять, что разные члены этого «противоречия» играют разную функциональную роль в поддержании принудительного консенсуса в массовом сознании: один комплекс представлений предназначен для самоидентификации этой группы (не связанной с реальными обстоятельствами существования), другой – для практического поведения в повседневной действительности деспотического государства.

147

Хотя решение подобных проблем российское население в массе своей видит лишь в ужесточении наказаний для коррупционеров и чиновников, злоупотребляющих своим положением. Насилие и жестокость здесь лишь воспроизводят репрессивный характер самого государства по отношению к населению. Это не изменение структуры институтов и организации неразделенной власти, а лишь мифологизированное представление о справедливости и о природе власти – переворачивание вектора насилия (надежда на доброго царя или спасителя).

148

Я не берусь судить о его виновности или невиновности, речь в данном случае идет только об общественном резонансе, вызванном арестом министра, чего до сих пор еще не было в постсоветской практике.

149

Примерно так, по сведениям редакции «Новой газеты», высказался руководитель Следственного комитета А. Бастрыкин, недовольный публикациями ее журналиста: он увез его в лес и объяснял ему, кто он и что его ждет: «Тебя убьют [я убью], а я буду расследовать это дело» (Смирнов С., Артемьев А., Винокурова Е. Разговор один на один в лесу. Новая газета обвиняет главу СК Александра Бастрыкина в угрозе убийства замглавреда издания Сергея Соколова. URL: https://www.gazeta.ru/politics/2012/06/13_a_4624173.shtml). И не нужно долго убеждать людей, что подобные угрозы не пустые слова: убиты С. Магнитский, А. Политковская, Б. Немцов, осуждены А. Навальный и его брат, посаженный за него, идут показательные процессы по «болотному делу», осуждены краснодарские экологи, пытавшиеся обратить внимание общественности на злоупотребления губернатора А. Ткачева и так далее, не говоря уже о «профилактической» работе Минюста или Роскомнадзора, ФСБ в отношении организаций «иностранных агентов» или вообще «нежелательных организаций». Этот ряд примеров может долго продолжаться, так как речь идет о систематическом подавлении любых протестных голосов против режима.

150

Отсюда участившиеся заявления депутатов Государственной думы о том, что критика коррупции – это способ разрушения российского государства, одна из тактик «цветных революций» по дестабилизации России. «Борьба российских властей с «пятой колонной» Запада, с «иностранными агентами», полностью оправдана, считают 40 % опрошенных россиян (ноябрь 2016 года), 35 % затруднились ответить на соответствующий вопрос, и лишь 25 % видят в этом стремление власти «защитить себя от критики со стороны общества», полагая, что «в стране нет никакой пятой колонны». Лидеры оппозиционных партий и координационных комитетов протестного движения не смогли добиться согласия в стратегии и тактике дальнейших действий и утонули во взаимных обвинениях, утратив доверие и поддержку значительной части недовольных положением вещей в России. Власть воспользовалась этими разногласиями (отчасти ею же спровоцированными) для дискредитации оппозиции, заявляя, что это не политики, озабоченные нуждами и проблемами простых людей, а всего лишь – политиканы, демагоги, рвущиеся к власти, использующие обычных людей как средство для достижения своих целей (скрытый смысл этой риторики заключался в том, что «они – такие же, как мы», а потому – какой резон менять одних демагогов и жуликов на других?). Проекция массовых представлений о власти на оппозицию придает этим заявлениям убедительность.

151

Что самым беззастенчивым образом эксплуатируется режимом, навязывающим обществу угрозу «цветных революций», инспирированных Западом.

152

Это означает, что уже в самой структуре понятий, которыми оперирует мышление этого субъекта, апеллятивное коллективное «мы» подавляет и вытесняет коммуникативное «я» или «мы». Другими словами, мы имеем дело со структурой коллективной ментальности, в которой нет идеи участия и взаимодействия, ответственности, а значит – коммуникативной этики, установки на солидарность, эмпатию и социального воображения. Подробнее об этом см.: Habermas J. Theorie des kommunikativen Handelns. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1981. Bd. 1; Kommunikatives Handeln. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1986; Фливберг Б. Хабермас и Фуко – теоретики гражданского общества // Социологические исследования. 2000. № 2. С. 127–136.

153

Реакции такого рода имеют много общего с инфантилизмом и подростковой девиантностью, например, с демонстративным вандализмом уличного поведения. Это – не просто самоудовлетворение от нарушения принятых норм, праздник непослушания, это символическое утверждения себя, своего присутствия в глазах сверхзначимого «другого» – воображаемого «Запада», США и т. п.

154

Нельзя привести более сильные аргументы в защиту обоснованных сомнений в наличии среднего класса в России, критики официозной идеологии времен президентства Медведева. Этот «средний класс», который российские социологии и экономисты вместе с кремлевской пропагандой объявили основой стабильности действующего режима, оказался начисто лишенным чувства собственного достоинства или способности к рождению идей и ценностей, которые могли бы свидетельствовать об автономности или самодостаточности этой группы.

155

Правильнее было бы сказать – «социального множества», учитывая аморфность и социальную рыхлость этих групп.

156

В научной среде отсутствует согласованное или общепринятое понятие путинского режима. Ни одно из циркулирующих в литературе понятий посткоммунистических режимов (такие определения, как «авторитарный», «гибридный», «персоналистический», «плутократический» и др.) не являются сколько-нибудь удовлетворяющими для описания возникших после краха коммунизма систем господства. Такое положение само по себе оказывается теоретической проблемой, для решения которой пока не предложено сколько-нибудь пригодных средств. О сложности концептуализации подобных режимов более подробно см.: Мадьяр Б. Анатомия посткоммунистического мафиозного государства. На примере Венгрии. М.: НЛО, 2016. С. 6–20.

157

То, что доступно читателям немецкой газеты, недоступно пониманию наших «профессионалов»: «Чем маргинальнее в политическом плане та или иная позиция, тем с большей аллергией она относится к фактам» (Alard von Kiilitz: «Wo es keine gemeinsame Faktenlage gibt, wird nur noch űber Wirklichkeitsbilder gestritten. Nicht mehr űber Handlungsoptionen. Die Lűge lӓhmt die Politik. (Die Zeit. 25. August 2016. S. 48). Заголовок статьи: «Где нет общего основания фактов, там все еще спорят об образах действительности. Но не о вариантах действия. Ложь парализует политику»).

158

Нельзя сказать, что для недоверия нет оснований: деятельность основных прокремлевских служб опросов общественного мнения и ряда других организаций, сотрудничающих с государственными ведомствами, подчинена задачам пропаганды и оптимизации политических технологий, разрабатываемых управлением внутренней политики администрации президента, или интересам региональных властей. Проблемы, значимые для общества, здесь если и затрагиваются, то лишь косвенным образом, а потому получают искаженное отражение. Это вполне очевидно, и публика не требует особых доказательств их объективности или неангажированности. На это указывают с достаточной ясностью как выбор тематики массовых опросов, так и формулировки диагностических вопросов, не говоря уже о выступлениях руководителей этих служб. Можно ли пользоваться их данными и доверять качеству получаемой ими информации? На этот вопрос однозначно ответить нельзя. Как бы я не относился к работе этих служб, должен сказать, что в целом их результаты показывают достаточно устойчивые тренды и значимые колебания в массовых настроениях, которые, при вполне оправданном критическом отношении к этим обслуживающим власть организациям, могут приниматься во внимание заинтересованными аналитиками (если только последние в состоянии интерпретировать подобные материалы). Умение отделять ценностную или идеологическую ангажированность полстера от содержательности полученного материала, то есть критически оценивать способы получения эмпирических данных, выявляя предметное содержание результатов опросов, это социальная способность, обусловленная развитостью публичной сферы, навыков ведения дискуссии и анализа. Проблема, на мой взгляд, заключается именно в этом: в ограниченности ресурсов социальной рефлексии и возможностей интерпретации анализа процессов в российском обществе. Отдельный индивид (не социолог, не специалист, не профессионал), разумеется, не в состоянии проделывать такие процедуры проверки. Удостоверять качество полученной работы может только само профессиональное сообщество (рамки которого выходят за границы национального государства – в противном случае мы получаем очередную лысенковщину), а достоверность работы самого профессионального сообщества зависит уже от его авторитета в образованной среде – академических кругах и у околонаучной публики, репутация которых складывается на протяжении длительного времени. В нашем случае российская социологическая общественность молчит и не вмешивается в эти словопрения по разным причинам – оппортунизма, своей государственной принадлежности (и в силу этого неизвестности и неавторитетности для широкой публики). Последний скандал с мстительным увольнением с государственной службы свежеиспеченных академиков яснее ясного говорит о ничтожности авторитета Академии наук и отсутствия у нее хоть какой-то автономии. Нельзя сказать, что она этого не заслужила. Так или иначе, мы выходим на проблему функции социального знания в обществах разного типа, социальных предпосылок производства знания и структуры общества как априорного условия его значимости. Другими словами, это проблема социальной эпистемологии и общественного контекста отношения к социальному знанию и социальных характеристик его востребованности.

159

Интересно, что позиция либеральных политиков в данном случае полностью совпадает с самыми массовыми установками в отношении к СМИ и другими источникам информации. Так, заявление В. Милова на семинаре («Русский национализм и его политическое измерение» 21.01.2016) в «Мемориале» дословно совпадает с высказыванием респондентки о СМИ на фокус-группе, проведенной в «Левада-Центре»: «Я доверяю только тем данным, которые совпадают с моим мнением».

160

И одновременно начался очередной этап прессинга «Левада-Центра»: в 2013 году прошли несколько комплексных проверок деятельности центра, задачей которых был поиск доказательств заказного характера исследований, связи зарубежного финансирования и манипулирования результатами опросов в политических целях. Проверку осуществляли сотрудники прокуратуры, Минюста, МВД (отдел по борьбе с экстремизмом), налоговой службы. Нельзя не подчеркнуть для нашего анализа синхронность этих явлений – кризиса доверия либералов и попыток государства уничтожить организацию.

161

Травин Д. Я. Просуществует ли путинская система до 2042 года? СПб.: Норма, 2016. С. 308.

162

Там же. С. 309.

163

Травин Д. Я. Указ. соч. С. 311–312.

164

Там же. С. 312.

165

Там же. С. 307.

166

Об этом см.: Гудков Л. Д. Метафора и рациональность как проблема социальной эпистемологии. С. 277–350).

167

Примечательно, что та же логика характерна и для представителей властных институтов: в доносе на «Левада-Центр» руководителя «Антимайдана», тогдашнего сенатора, а сейчас депутата Государственной думы Д. Саблина и в «Акте проверки» деятельности «Левада-Центра» Минюстом, перешедшим дословно в текст постановлений судов, признавших «Левада-Центр» «организацией, выполняющей функции иностранного агента». Сочетание «получение денег от иностранных организаций» за выполненные исследовательские работы и «публикация результатов социологических опросов», содержащих нелестные для власти или депутатского корпуса мнения людей, заведомо толкуются как политическая деятельность, осуществляемая в интересах других стран и имеющая целью подрыв основ конституционного строя России. Это зеркальное отражение утверждений о купленных прокремлевских социологах. В обоих случаях – и в отношении демократов к социологическим опросам, и в обвинениях представителей правоохранительных органов (Минюста, прокуратуры), – проступает одна и та же мыслительная стратегия: опросы общественного мнения – заведомое манипулирование другими, чисто инструментальное воздействие на других; это не знание, не ресурсы для прояснения структур взаимодействия в обществе, не само «общество» как таковое, а использование «другого» / «других» как ресурса для собственного действия, реализации своих утилитарных интересов. Крайности сходятся, и в данном случае это обстоятельство интересно как социальный факт.

168

Гудков Л. Д. Проблема повседневности и поиски альтернативной теории социологии // ФРГ глазами западногерманской социологии. С. 296–329.

169

«Когда рейтинг в 85 % и более превратился в обыденность, немало близких нам людей стали объявлять, что они этого не приемлют. Часть обвиняли “Левада-Центр” в методических ошибках, часть – в том, что он продался, часть заявляли, что этот рейтинг – бессмыслица и его надо перестать измерять, часть – что его, по крайней мере, не надо публиковать. В “Левада-Центре” с пониманием относятся к таким реакциям. В них много горечи и боли, но они же – знак нежелания отказываться от ценностей и идеалов, с которыми эти люди выходили на многотысячные митинги в давнем и недавнем прошлом. <…> Есть своя слабость в том, чтобы отказываться принимать эти реалии (знаем, нашу слабость видят в том, что мы их принимаем). Есть свое мужество в том, чтобы принять эти социальные импульсы за данность и не отворачиваться от них, так это положил Юрий Левада. Но свое мужество отчаяния есть и в том, чтобы пытаться сохранить свои устои хотя бы тем, что отказывать новым реалиям в реальности. Мы понимаем: для этих людей настоящее – ненастоящее. Это помогает им сохранить веру в то, что еще придет настоящее будущее – такое, как надо» (Левинсон А. Г. Заоблачный рейтинг как элемент массового сознания // Ведомости. 26.05.2015. URL: http://www.vedomosti.ru/opinion/columns/2015/05/26/593616-zaoblachnii-reiting-kak-element-konstruktsii-massovogo-soznaniya).

170

См., например, дискуссию «Можно ли верить / доверять социологии?», состоявшуюся 15.09.2016 г. в Сахаровском центре, где подобные аргументы представляли Е. Шульман и Г. Юдин. URL: http://www.sakharov-center.ru/discussions/?id=2722. О проблеме «доверия / недоверия» и их особенностях в СССР и РФ см.: Хоскинг Дж. Доверие. История. М.: РОССПЭН, 2016; Гудков Л. Д. «Доверие» в России: смысл, функции, структура // Наст. изд. Т. 1. С. 359–460. Порождаемое недоверие – это исторически определенное явление, результат или реакция на систематическую политику Кремля, разрывающую межгрупповые связи и коммуникации и подавляющую возможности рационализации текущего положения дел, прежде всего – возможности открытого обсуждения политики. Институциональная система власти, имеющая в основе своей насилие (хотя бы в форме лжи или безальтернативной демагогии) порождает с неизбежностью структуры негативной идентичности как базиса общества, что, в свою очередь, компенсируется символизмом «большого» (имперского) стиля, государственно-национальным величием. Большой стиль великой державы здесь важен как условие освобождения индивида от ответственности за положение дел в тех сферах, которые монополизирует власть, принуждающая к коллективным идентичностям и символам. Одно не может существовать без другого.

171

Обсуждение очередного провала социологов, на этот раз американских, возникло после победы Трампа и было охотно подхвачено в России но потом так же быстро угасло, когда после подсчета голосов выяснилось, что Х. Клинтон получила на 2.5 млн голосов больше, чем ее конкурент, и социологи дали в целом правильный прогноз.

172

Бесспорно, корректность используемых методов организации массовых опросов, адекватность формулировок диагностических вопросов, гипотезы и другие подобные вопросы, разумеется, могут и должны обсуждаться, качество получаемых данных подлежит систематической дисциплинарной критике и проверке. Валидность получаемых научных данных определяется только в рамках соответствующих теорий, которые задают характеристики того, что такое «факт», как он производится (то есть указания на генетические процедуры отбора и сопоставления имеющихся концепций), где проходят границы значимости эмпирических высказываний, доступность для релятивизации и т. п. О чем, видимо, критики социологии не подозревают. Поэтому в данном случае речь идет о более общих мотивах отторжения от социологического знания, которые не затрагивают план профессиональной экспертизы качества социологических опросов. Предшествующая эпидемия неприятия массовых опросов (в профессиональном плане столько же безграмотная, как и нынешняя) была связана с посылкой, что количественные методы в социологии общественного мнения не «работают», что «подлинное знание» можно получить только путем качественных методов – в ходе глубинного неформализованного интервью, включенного наблюдения или в ходе групповых дискуссий.

173

Здесь надо подчеркнуть, что не все те, кто недоволен путинским режимом, могут быть отнесены к «среднему классу», особый тип негативного отношения к действующей власти наблюдается, например, среди социально депримированных групп населения (пенсионеров, бедных, особенно в провинции, где сильнее распространены остаточные советские или государственно патерналистские представления).

174

Социология знания и идеологии убедительно показывает взаимосвязь интенсивного производства знания с процессами социально-функциональной дифференциации общества. Идущая от К. Маркса идея анализа производства знаньевых форм в прямой зависимости от тех или иных интересов социальных групп (классов) оказалась эвристически очень продуктивной для социологической разработки. Поэтому она воспринята не только последователями Маркса, но и оппонентами марксизма – М. Вебером, рассматривавшем процесс рационализации как поле взаимодействия идей и интересов, Г. Зиммелем (в его работах по социальной дифференциации, социологии денег, аффектов), З. Фрейдом, К. Маннгеймом («Идеология и утопия») и нынешними социологами науки, литературы, религии, моды, молодежи, элиты и др. Но исходным, конечно, для ранней социологии было вполне эмпирически наглядное многообразие новых форм человеческих отношений, типов людей, возникающее в конце XIX – начале XX веков, которое исследователи пытались превратить в операциональное множество социальных ролей, ставших основанием для целых направлений и парадигм в социологии (понимающей социологии, символического интеракционизма, феноменологической социологии, социологии культуры и др.). В России мы имеем дело с обратным по характеру процессом – последовательной примитивизацией взглядов на общество, ставшей заметной с установлением путинизма.

175

Гомогенизация (политика уравнения социальных различий, достижение социальной однородности) общества ведет к стерилизации ресурсов групповой идентичности, подавлению сознания особости своих интересов и, соответственно, потенциала автономности и необходимости репрезентации в публичном поле своих прав и воззрений. См.: Гудков Л. Д. Парадоксы социальной структуры в России // Наст. изд. Т. 2. С. 150–215. Именно отсюда возникает склонность оперировать натуральными (в методологии науки их называют «гипостазированными») целостностями, тотальностями, у которых нет артикулируемого субъекта высказывания («народ», «общество в массе своей», «Запад», «Россия» и т. п.), а значит – нет и выделенного или контролируемого субъекта действия, поскольку сам квантор общности («все», «в реальной жизни», «на самом деле» и пр.) закрывает возможности критических вопросов. Политическая демагогия так эффективна, поскольку она работает именно с понятиями, происхождение которых заведомо скрыто, а их прослеживание логически запрещено (вроде идеологем: «интересы государства» или «национальные интересы»). Если только начать разбираться с подобными конструкциями, то можно очень скоро придти к заключению, что за ними нет никакого содержания, кроме интересов тех, кто у власти и кто претендует на то, чтобы метонимически отождествлять себя и соответствующую понятийную «тотальность»: «государство», «нацию», «страну», «историю», «нравственность».

176

Об этих явлениях много писал наш коллега Б. Дубин.

177

Надо бы вслед за Пушкиным раз за разом повторять: мы (структуры самоидентичности образованного слоя) ленивы и нелюбопытны. Но обычно обидность этой констатации нейтрализуется тем, что такое определение относится «к ним», а не «ко мне», социальная игра заключается в перемещении барьера или ключа значимости, в том, что «я-то, само собой разумеется, иной, но они все…»

178

Здесь было бы уместным вспомнить рассуждение Ф. Ницше о том, что культурные артефакты не являются «сущностями», но они наполнены «историей».

179

Для нашего разбора важно отметить два обстоятельства: отсутствие собственно публичных – научных или общественных дискуссии ведет к тотальным подозрениям и безапелляционному характеру обвинений; и то, и другое связано: невозможность дискуссий и выбор самого примитивного объяснения, мотивированного стремлением символически уничтожить, дискредитировать оппонента, а не придти к некоторому консенсусу в понимании. Невольно вспоминается диагноз О. М. Фрейденберг: «Всюду, во всех учреждениях, во всех квартирах чадит склока, это порождение нашего порядка, совершенно новое понятие и новый термин, не переводимый ни на один культурный язык. Трудно объяснить, что это такое. Это низкая мелкая вражда, злобная групповщина одних против других <…> разжигание низменных страстишек одних против других. Напряженные до крайности нервы и моральное одичание приводит группу людей в остервенение против другой группы людей, или одного человека против другого. Склока – это естественное состояние натравливаемых друг на друга людей, беспомощно озверевших <…> Склока – альфа и омега нашей политики. Склока – наша методология» (Пастернак Б. Л. Переписка с Ольгой Фрейденберг. Нью-Йорк; Лондон: HBJ, 1981. С. 291). Тотальность этих базовых установок образует общий фон негативного понимания человека, как у демократов, так и у представителей власти. Оно нашло отражение в законе об иностранных агентах, когда обвинители освобождаются от необходимости доказывать основательность своих заключений, а вместо это довольствуются самой общей посылкой «объективной возможности», не требующей аргументации и подтверждения фактами (вроде коллективной вины народов, классов, этносов и т. п.), равно как и в реакциях кремлевских комментаторов на внесение «Левада-Центра» в реестр иностранных агентов: «Получали деньги от американского университета? Так о чем речь – “кто девушку танцует, тот ее и имеет…”».

180

Персонажи романа А. и Б. Стругацких «Понедельник начинается в субботу». Понятно, что они представляют собой пародию на советскую антропологическую модель «каждому по потребностям». Но стоит принять во внимание то, что такая модель человека исходит из идеи «чистого листа», абсолютной пластичности и возможности делать с человеком все, что представляется важным, исходя из идеологии или интересов господствующего класса (такое представление, кстати говоря, присутствует и у Д. Травина, абсолютизирующего влияние пропагандистской машины для промывания мозгов. Поэтому его рассуждения, лишенные агрессивной демагогии многих «профессиональных социологов», так показательны и интересны). Такое идеологическое представление, отрицающее реальность фактических социальных отношений и связей, обусловлено многими факторами: сильнейшей эрозией и распадом традиционной сословной социальной структуры, социальными катастрофами двух мировых и гражданской войн, чекистским террором и прочими катаклизмами советского времени, закрепившими аномию в качестве массового нигилистического отрицания культуры. Но именно такого рода резидуумы и лежат в основе советской ментальности, прежде всего в сознании и административной культуре бюрократии (а значит – интеллигенции как образованного чиновничества) и воспроизводятся в настоящее время как административной и политической обслугой режима, так и оппозицией.

181

В ноябрьском опросе 2016 года эту норму подтвердили те же 52 % опрошенных.

182

Критический анализ этой модели см. в статьях Левады «Проблемы экономической антропологии К. Маркса» и «Культурный контекст экономического действия» (Левада Ю. А. Статьи по социологии. С. 61–87).

183

С 1998 года доля экономических активов, принадлежащих или контролируемых государством, выросла с 26 до 70 %. Мнение, что «спецслужбы выполняют очень важную роль и их нынешние полномочия вполне отвечают этой роли», разделяли 58 % опрошенных; не согласны с этим («спецслужбам дана слишком большая и бесконтрольная власть») лишь 23 % (ноябрь 2016 года).

184

К сожалению, приходится повторять эти социологические азы, поскольку даже у части университетских преподавателей, выступающих с критикой исследований «Левада-Центра» (по отношению к другим исследовательским институтам она не ведется, может быть, в силу косвенного признания значимости работ нашей организации), зачастую отсутствуют основы профессионального социологического видения. Сочетание начетничества с леность ума блокирует интерес к действительности, выхолащивая в России социологию как науку. Я бы назвал это теоретической «эндемической неразумностью», имеющей, разумеется, не личное, а коллективное происхождение.

185

Подчеркну еще раз: дело, собственно, не в социологии, а в нетерпимости к мнениям или позициям, отличающимся от собственной. Стоит задуматься над агрессивной манерой комментариев под публикациями материалов на сайтах, например, «Эха Москвы», «Радио Свобода» или других независимых изданий, предоставляющих поле для высказываний читателей. Преобладает воспаленный тон уничтожающей оппонента ненависти, характерной для этой публики, легкость соскальзывания дискуссии к матерному языку и «опусканию» другого. И это не «кремлевские тролли», а обычные слушатели.

186

Ср. нападения членов НОД, «Антимайдана», казачков, «офицеров России», православных хоругвеносцев на участников различных протестных пикетов, на школьников-конкурсантов в «Мемориале», на Л. Гозмана и другие подобные «происшествия».

187

Их статус можно назвать «трансцендентальным», их регулятивная значимость соотносится с референтными значениями, не имеющими семантики насилия и связи с утилитаризмом. Как говорил Кант, это «незаинтересованные» установки и отношения.

188

«Значимое отсутствие» осознается только в системе коммуникаций с другими обществами или информацией из других стран, что становится неизбежным по мере распада режимов «закрытого общества», после краха СССР, появления интернета или роста общей грамотности, включая и знание иностранных языков, появления продукции массовой или элитарной культуры, если она не маркирована как идеологически вредная. Это некое «томление» по вере, демократии, утопия лучшей жизни, воплощенная в том числе и в образе идеального Запада.

189

Парадокс заключается в том, что люди живут гораздо более разнообразной и сложной по своим мотивам, нюансам взаимодействия, богатству эмоциональных состояний частной жизнью. Но все это многообразие лишено определенности, четкости, маркированности, структурности осознанного восприятия и осмысления. Отсюда невроз китчевой сентиментальности, обильно представленной на телеэкранах и, видимо, пользующейся повышенным спросом со стороны аудитории, испытывающей дефицит образцов для самоидентификации и уверенности в себе.

190

При этом либо не сознается, либо не принимается во внимание, что характер их реализации отвечает прежде всего интересам руководства страны.

191

Дело не в том, «объективно правильной» или «неправильной» была та посылка. Важно, что ее латентными следствиями было воспроизводство государственно-патерналистского сознания масс, в данном случае – представления о необязательности участия (и ответственности) масс. «Власти лучше нас знают, как надо и что делать, мы политикой не занимаемся, а если и включаемся в какие-то акции и демонстрации, то всегда только с разрешения и с санкции начальства». Поэтому политика реформ сопровождалась массовым сознанием: «я не могу влиять на политические решения», «сам по себе я ничего изменить не в состоянии», или иначе – «сделать ничего нельзя» (впрочем, верно также и в форме: «даже если бы и мог, не хочу и не стал бы»). Ср. интеллигентское: «я испытываю отвращение к политике», «я вне ее», «она меня не интересует» и т. п. Это не элитарно-эстетская позиция человека, закрывшегося от всех в башне из слоновой кости, а массовый оппортунизм (или низовая обывательская трусость), характерные для всех авторитарных или тоталитарных режимов.

192

Трудно удержаться от сопоставления с ситуацией, предшествующей приходу нацистов: «<…> режим Брюнинга явился первым опытом и, так сказать, моделью того образа правления, который с той поры получил распространение во многих странах Европы: полудиктатуры под именем демократии для защиты от настоящей диктатуры. Тот, кто даст себе труд подробно изучить период правления Брюнинга, без труда обнаружит, что здесь имелись образчики всех элементов, которые в результате неизбежно делают вышеупомянутый тип правления предварительной школой того, что он, собственно, должен подавлять. Эти элементы – деморализация своих собственных сторонников; выхолащивание своей позиции; приучение к несвободе; идейная безоружность перед вражеской пропагандой; передача инициативы противнику и, наконец, капитуляция в тот момент, когда все упирается в вопрос о власти». «Далеко не каждый в Германии, кто стал нацистом, ясно сознавал, кем он на самом деле стал» (Хафнер С. История одного немца. Частный человек против тысячелетнего рейха. СПб.: Изд-во И. Лимбаха, 2016. С. 98–99, 115).

193

Липсет С. М. Политический человек. Социальные основания политики. М.: Мысль, 2016. С. 115–212.

194

Впервые опубликовано: Вестник общественного мнения. 2018. № 3–4. С. 207–257.

195

Совсем недавно я натолкнулся на такие же аргументы в только что вышедшей на русском языке книге Х. Арендт: «Если исходить из того, что большинство наших действий имеют утилитарный характер и что наши злодеяния берут начало в некотором “преувеличении” личной выгоды, то мы вынуждены заключить, что этот конкретный институт тоталитаризма недоступен человеческому пониманию. Если же, с другой стороны, отвлечься от любых норм, которых мы обычно придерживаемся, и рассматривать исключительно фантазмы идеологических утверждении расизма в их логической чистоте, то нацистская политика истребления оказывается более чем осмысленной. <…> Существенной оказывается их [лагерей] антиутилитарная функция, тот факт, что даже крайне критические ситуации в ходе военных действий не могли оказать влияния на эту “демографическую политику”. Нацисты как будто бы были убеждены, что поддерживать работу фабрик смерти было важнее, чем выиграть войну». Арендт Х. Методы социальных наук и изучение концентрационных лагерей // Арендт Х. Опыты понимания 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм. М.: Ин-т Гайдара, 2018. С. 397–398.

196

«Объективными» их можно считать в силу того, что они присущи абсолютному большинству населения, горизонт существования которого определен практическими заботами повседневной жизни. Диапазон их невелик (из-за ограниченности самих запросов): от пожеланий «жить не хуже других» до норм физического выживания («средств хватает только на еду»). Они «реальны», поскольку на них в своих политических заявлениях ориентируются руководство и ведущие политики, обещающие в своих долгосрочных планах повысить благосостояние и качество жизни населения России.

197

См.: Общественное мнение – 2016. М.: Левада-Центр, 2017. С. 138–140. Табл. 14.15–14.19, 14.1.11–14.1.20; Общественное мнение – 2017. М.: Левада-Центр, 2017. С. 35. Табл. 3.1.9–3.1.10, 9.2.5. Граф. 9.5.1. В сентябре 2018 года авторитет (влиятельность) социальных институтов в общественном мнении распределялся следующим образом: 1) армия (66 %); 2) президент (58 %); 3) ФСБ и другие виды политической полиции (50 %); 4) религиозные организации, РПЦ (48 %) и т. п. Профсоюзы, политические партии, парламент, правительство называли от 16 до 27 %. На сайте «Левада-Центра» доступны аналогичные данные за 2018–2019 годы.

198

См.: Общественное мнение – 2017. С. 35. Табл. 3.1.14–3.1.16.

199

«Недемократические режимы не просто de facto ограничивают свободу меньшинств, но и, как правило, четко прописывают юридические ограничения, оставляя простор для интерпретации таких законов не объективным независимым органам, а самим правителям, которые к тому же применяют их крайне избирательно» (Линц Х. Тоталитарные и авторитарные режимы. Введение // Неприкосновенный запас. 2018. № 4. С. 4).

200

О необходимости «жертвы», соучастия в преступлении, убийстве или изгнании «козла отпущения» как условия конституирования коллектива и поддержания солидарности см.: Жерар Р. Насилие и священное. М.: НЛО, 2000; 2-е изд. 2010; Его же. Козел отпущения. СПб.: Изд-во И. Лимбаха, 2010.

201

Адамс Ч. Влияние налогов на становление цивилизации. М.; Челябинск: Социум-Мысль, 2018. Гл. 38 «Для чего предназначены конституции». С. 543–557. Сегодня в России с 1 рубля доходов государство забирает себе в виде различных налогов более 65 копеек: налог на доходы физических лиц (13 %) платит сам гражданин (считается, что «лично», но обычно эти суммы автоматически вычитаются при получении зарплаты, гонораров и прочих денежных поступлений); еще три налога платит работодатель (в Пенсионный фонд России – 22 %, в Федеральный фонд обязательного медицинского страхования – 5,1 %; в Фонд социального страхования – 2,9 %). Далее идет налог на добавленную стоимость – 18 % (с 2019 года – 20 %), который платят все потребители. Итого – 63 %. Кроме того, к ним нужно прибавить имущественные налоги (на недвижимость, землю и др.), транспортный налог на автовладельцев и компании, занимающиеся грузоперевозками (включая сборы на «Платон»), которые опосредованно ложатся на всех потребителей, акцизы на топливо, вино, табак, штрафы и т. п.

202

В советское время (даже не при Сталине, а уже при Хрущеве) налоги на частников, личные подсобные хозяйства колхозников и горожан в малых городах и поселках городского типа разоряли страну, вели к бегству сельского населения в города, создав условия для хронического голода или дефицита продуктов питания.

203

См. аналитический доклад: Кынев А. В., Зубаревич Н В., Рогов К. Ю. Стресс-тест на пол-России. Технологии электорального доминирования и их ограничения Анализ региональных выборов 2018 года. URL: https://www.liberal.ru/anons/7275 и Рогов К. Ю. Дрейф на льдине, не похожей на Крым // Новая газета. 09.01.2019. URL: https://www.novayagazeta.ru/articles/2019/01/08/79126-dreyf-na-ldine-ne-pohozhey-na-krym.

204

См., например, одно из многих подобных заявлений, сделанных Гарри Каспаровым: «Мы присутствуем при агонии режима Путина» (Радио «Свобода». 14.12.2018. URL: https://www.svoboda.org/a/29654496.html). Следует отметить, что чем меньше поддержка таких партий, тем более категоричным становится тон прогнозов их политических лидеров. При этом сам по себе гипотетический уход Путина у говорящих не вызывает сомнений. Одновременно заметно усилился и градус славословия на федеральных каналах телевидения в честь бессменного президента и его великих свершений.

205

Здесь и шантаж западных стран угрозой применения ядерного оружия, и провоцирование конфликтов в разных частях мира, и демонстративное военное сотрудничество с Ираном и другими диктаторскими режимами, и поддержка правых сил в Европе, и хакерское вмешательство во внутренние дела разных стран. В какой степени такие угрозы являются пропагандистским блефом, присущим тоталитарным режимам, а в какой представляют собой реальную опасность для мирового сообщества и населения России, сказать невозможно.

206

Широко разрекламированные нацпроекты, ставшие важной частью популярности президента, оказались невыполненными, как и предсказывали эксперты; новые обещания и планы, еще менее подкрепленные какими бы то ни было реальными расчетами и ресурсами, лишенные каких-то конкретных показателей, воспринимаются обществом все с большим равнодушием.

207

См. серию статей Н. Петрова в «Ведомостях» (от 22.08.2018, от 30.08.2017 и от 05.09.2017): Петров Н. Путинская перестройка. URL: https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2017/08/23/730610-putinskaya-perestroika; Его же. Репрессии стали механизмом контроля элиты. URL: https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2017/08/30/731537-repressii-kontrolya-eliti; Его же. Методы репрессий отрабатываются в регионах. URL: https://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2017/09/06/732503-metodi-repressii.

208

Достаточно указать на законопроект о наказании за проявление неуважения к чиновникам, который вначале получил отрицательный отзыв в ряде ведомств, но затем был одобрен ими же и прошел уже вторые чтения в Госдуме. Правда, после некоторых разъяснений это закон применяется только к тем, кто оскорбил Путина или проявил неуважение к нему.

209

Так было в момент вспыхнувших, казалось бы, совершенно неожиданно массовых антипутинских демонстраций после выборов 2011 года, давших повод многим политологам упрекать социологию в неспособности прогнозировать массовые волнения и изменения. Как кажется, больше оснований было бы винить в этом самих политологов, занятых описанием «недостойного правления». Предостережения о быстром исчерпании протестного потенциала из-за отсутствия социальной организации движения и неспособности к консолидации, вытекающие из социологического анализа общества и его институциональной системы, не принимались во внимание, равно как и националистический характер первых выступлений против системы (Кондопога, Манежная и др.). Вера в предопределенность и неизбежность демократических и рыночных изменений ограничивали и без того скудный теоретический ресурс наших политологов.

210

«Нормальная развивающаяся страна», по определению А. Шлейфера и Д. Трейсмана (Shleifer A., Treisman D. A Normal Country // Foreign Affairs. 2004. Vol. 84. № 2. P. 20–38; рус. пер.: Эковест. 2004. Т. 4. № 1. С. 44–78). Резкая критика подхода авторов последовала почти сразу же: Розенфилд С. Ненормальная страна // Эковест. 2004. Т. 4. № 2. С. 350–366. Даже в 2008–2009 годах в дискуссиях на «Ходорковских чтениях» в предлагаемых сценариях эволюции России преобладали варианты умеренного реформизма. Суждения о неизбежности усиления репрессий в России, вытекающие из логики самого путинского режима, воспринимались тогда аудиторией с большим скептицизмом и сопротивлением.

211

Гудков Л. Д. Природа «путинизма» // Вестник общественного мнения. 2009. № 3 (101). С. 6–21.

212

По ряду соображений я привожу лишь те высказывания, которые прозвучали в «солидной» российской печати, не вызывающей упреков в «экстремизме» или «продажности». См., например: «Его считают ключевой фигурой огромной постсоветской бандитской клептократии и самым богатым человеком на планете… Хоть он и выглядит как домовой эльф Добби, на самом деле он безжалостный тиран», – писал Борис Джонсон в декабре 2014 года, за полгода до своего назначения министром иностранных дел Великобритании. URL: https://www.vedomosti.ru/politics/galleries/2018/07/09/775021–10; «Побывавший с визитом в Москве в составе делегации членов конгресса США сенатор Джон Кеннеди заявил, что иметь дело с российским правительством все равно что “иметь дело с мафией”, сообщает Associated Press. Делегация американских законодателей впервые с 2016 г. побывала в Москве с 30 июня по 4 июля, об итогах поездки сенатор рассказал 9 июля в Вашингтоне. “В России нет политической философии. Это как задаваться вопросом, в чем состоит политическая философия мафии”, – сказал Кеннеди. “Их философия – это деньги и власть. Такова философия Путина. Он правит железной рукой. Он диктатор”, – добавил сенатор». URL: https://ria.ru/world/20180710/1524277823.html; URL: https://www.rbc.ru/politics/10/07/2018/5b44444f9a7947d31ed31d51; http://nsn.fm/hots/posetivshiy-rf-senator-ssha-sravnil-pravlenie-putina-s-mafiey.html. «Главный импульс и вектор все более ярого и реваншистского национализма в официальной политики российского государства является реставрационным, а не революционным, как в фашизме». Умланд А. Является ли путинский режим фашистским? Западно-российский клинч? Текущие споры о «фашизма» и «империализме» Кремля // Гефтер. 07.05.2018. URL: http://gefter.ru/archive/24860?_utl_t=fb); см. также: Umland A. Russischer Nationalismus. Der postsowjetische politische Diskurs und die neue faschistische Gefahr // Phase 2. Zeitschrift gegen die Realität. 13.01.2019. URL: https://phase-zwe.org//hefte/artikel/russischer-nationalismus‐644/.

213

Иноземцев В. Л. Вставай, страна огромная: как фашизм возвращается 70 лет спустя. URL: http://daily.rbc.ru/opinions/politics/22/06/2015/5582da729a794713ec1a6b91.

214

«Слово “фашизм” теперь – на фоне глобального подъема крайне правых демагогов вроде Дональда Трампа, Марин Ле Пен, Виктора Орбана, Нарендры Моди и Реджипа Тайипа Эрдогана – вертится у всех на языке. <…> Мы все глубоко инвестировали себя в идеологию и психологию фашизма» (Чаудхари А. С., Шапп Р. Рейх суперменеджеров. Американские ученые против американских политиков: вердикт без суда? // Los Angelos Review of Books. 2016. November. № 7. Рус. пер. на сайте «Гефтер» от 06.12.2017).

215

См.: Dawisha K. Putin’s Kleptocracy: Who Owns Russia? N.Y.: Simon & Schuster, 2014; Путинская клептократия: интервью c Карен Давиша // Радио «Свобода». 29.08.2017; Mommsen M. Das Putin-Syndikat. München: C. H. Beck, 2017. «То, что крадут клептократы, – это доходы, денежные потоки. Дальше идет хищническое государство, когда вы не просто нелегально перенаправляете потоки доходов, но и забираете чужую собственность, раздавая ее другим членам своей “политической семьи”». «”Мафиозное государство” – это не просто клептократия, а хищнический режим, где процветает ярко выраженное централизованное рейдерство. Это то, что случилось в России и в Венгрии» (Мадьяр Б. Мафиозное государство Россия уже прошло точку невозврата. URL: https://www.colta.ru/articles/mosty/18126-balint-madyar-mafioznoe-gosudarstvo-rossiya-uzhe-proshlo-tochku-nevozvrata).

216

В ведущих российских университетах такой подход почти единодушно считается единственно научным; здесь совпадают интересы тех преподавателей, которые механически следуют за западной социальной мыслью, и властей, нуждающихся в признании России «нормальной развивающейся» страной, такой же, как «все» или как многие другие (что должно снять упреки в эксцессах авторитарного плутократического правления). Другими словами, проблема в том, как соединить «нормальную страну» и «великую державу». Первая трактовка предназначена для условно внешнего потребителя (российского обывателя, смотрящего на себя как бы «чужими глазами» и тем самым идентифицирующегося с этим «мнением»), вторая – для внутреннего, горделивого.

217

«Мы должны пересмотреть и по-иному оценивать роль коррупции в обществе, в меньшей степени подчеркивая ее негативные свойства и в большей степени ее способность служить антидотом к идеологическому фанатизму» (Riesman D. Some Observation on the Limits of Totalitarian Power // Riesman D. Abundance for what? And other Essays. N. Y.: Anchor Books, 1965. P. 80). В основу цитируемой статьи положен доклад, прочитанный им в Нью-Йорке в 1951 году на 2-й конференции по тоталитаризму, организованной Американским комитетом за свободную культуру. Первая публикация доклада: The Antioch Review. 1952. Vol. 12. № 2. P. 155–168.

218

Самым известным в советское время «документом» такого рода, а именно свидетельством сосуществования разновременных культурных и временных пластов, нормативных систем, адаптивных механизмов, гетерогенных социальных и моральных представлений складывающегося тоталитарного социума, следовало бы считать романы И. Ильфа и Е. Петрова «12 стульев» (1928) и в еще большей мере «Золотой теленок». Работа над последним началась в 1928 году, публикация, первоначально за рубежом, – в 1931-м, в СССР – в 1933-м. Пример А. И. Корейко, скромного служащего советской бюрократической конторы «Геркулес», позволил авторам обозначить схемы крупномасштабных коррупционных операций и взаимоотношений, напоминающих сегодняшние махинации высших российских чиновников и олигархов. Можно сослаться на совсем раннюю работу Б. Д. Бруцкуса «Проблемы народного хозяйства при социалистическом строе» (Экономист. 1922. № 1–3); вскоре после этой публикации ее автор был выслан из России по распоряжению Ленина в числе других пассажиров «философского парохода»), в которой он, задолго до Я. Корнаи, делал вывод о неизбежной дефицитарности формирующейся советской социально-экономической системы, вытекающей из самой сути государственного директивно-планового распределения. Хронический дефицит, который он как экономист-практик фиксировал эмпирически и каждодневно, таил в себе непременный административный произвол и бюрократические злоупотребления, которые с течением времени должны были закрепиться в виде статусных привилегий и социального неравенства. Еще более радикально-критические выводы в это же время (в 1922 году), обоснованные уже чисто теоретически, были сделаны Л. фон Мизесом «Die Gemeinwirtschaft: Untersuchungen űber den Sozialismus» (рус. пер.: Мизес Л. фон. Социализм. Экономический и социологический анализ. М.: Catalaxy, 1994; М.; Челябинск: Социум, 2016). Впрочем, в каком-то смысле не менее «авторитетным» свидетельством, можно считать работы тех же лет самого В. Ленина, где он пишет о необходимости систематических чисток госаппарата и борьбы с советскими бюрократами.

219

Обвинения в «идеологической предвзятости» (тоталитаризм как оценочное понятие, как идеологический инструмент холодной войны), с моей точки зрения, сыграли здесь вторичную роль. Главное – невозможность на тот момент концептуального развития понятия.

220

Э. Френкель описывает нацистское «двойное государство» как амальгаму или множество секторов с собственными, хотя и ограниченными суверенитетами. Фюрер играет здесь роль арбитра между разными силовыми структурами и группами интересов (Fraenkel E. The Dual State: A Contribution to the Theory of Dictatorship. N. Y., London, Toronto: Oxford University Press, 1941); см. также: Neumann F. L. Behemoth: The Structure and Practice of National Socialism. N. Y.: Oxford University Press, 1942 (рус. пер.: Нойманн Ф. Л. Бегемот. Структура и практика национал-социализма 1933–1944. СПб.: Владимир Даль, 2015); Kershaw I. Popular Opinion and Political Dissent in the Third Reich: Bavaria, 1933–1945. N. Y.: Clarendon Press of Oxford University Press, 1983.

221

«Я буду обсуждать апатию, коррупцию, свободное предпринимательство, преступность и тому подобные угрозы системы безопасности Советов» (Рисмен Д. Указ. соч. С. 78).

222

Приводимые здесь и ниже работы никоим образом не претендуют на какую-либо библиографическую полноту, это не более чем способ напомнить читателю о времени появления самых авторитетных исследований и дискуссионных компендиумов, таких как: Masse und Demokratie / Hrsg. von A. Hunold, Stuttgart: Erlenbach-Zűrich, 1957; Lipset S. M. Political man: The social bases of Politics (1960; рус. пер.: Липсет С. М. Политический человек: Социальные основания политики. М.: Мысль, 2016); Almond G., Verba S. The civic culture. Political Attitudues and Democracy in Five Nations (1963; рус. пер.: Алмонд Г., Верба С. Гражданская культура. Политические установки и демократия в пяти странах М.: Мысль, 2014); Parlamentarismus / Hrsg. von K. Kluxen. Köln: Kiepenheuer & Witsch, 1967; Huntington S. Political Order in Changing Societies (1968; рус. пер.: Хантингтон С. Политический порядок в меняющихся обществах. М.: Прогресс-Традиция, 2004); Putnam R. D. The Beliefs of Politicians: Ideology, Conflict, and Democracy in Br. Englewood Cliffs. N.J.: Prentice-Hall,1976; Putnam R. D., Aberbach J. D., Rockman B. A. Bureaucrats and Politicians in Western Democracies. Cambridge, MA: Harvard University Press; 1981; Demokratie am Wendepunkt. Die demokratische Frage als Proekt des 21.jahrhunderts. Berlin: Siedler Verlag, 1996 (особый интерес представляют опубликованные здесь статьи К. Оффе, К. фон Бейме, А. Этциони, Ч. Тэйлора, К. Брахера, П. Харди и других именитых авторов). Я хотел бы подчеркнуть еще одно обстоятельство: разрыв во времени оригинальных первоизданий подобных работ и их перевода на русский язык, соответственно, длительность времени (лаг) вероятной рецепции идей авторов более широкой публикой в России, с одной стороны, а также кем был подготовлен перевод – с другой (МШПИ, фонд «Открытое общество» Дж. Сороса, позднее РОССПЭН и «Либеральная миссия»). Особых дискуссий в России вокруг самих работ, критического разбора их или адекватности, пригодности выдвинутых принципов и подходов для российской проблематики не было. В очень охлажденном и догматическом виде эти идеи представлены лишь в некоторых: Пшеворский А. Переходы к демократии // Путь. 1993. № 3 (URL: http://read.virmk.ru/p/Pshevorski.htm); Его же. Демократия и рынок. Политические и экономические реформы в Восточной Европе и Латинской Америке. М.: РОССПЭН, 1999.

223

Дерлугьян Г. М. Демократия как озеро. Предисловие // Тилли Ч. Демократия. М.: Ин-т общ. проектирования, 2007. С. 7.

224

Первая статья Основного закона ФРГ звучит так: «Достоинство человека неприкосновенно. Уважать и защищать его – обязанность всей государственной власти».

225

Отвечая на это, Линц указывал, что ограниченная гетерогенность разных групп интересов в условиях тоталитарных режимов не меняет характера этой системы. «Плюрализм тоталитарных систем – это не общественный плюрализм, а плюрализм политический, причем исключительно внутри правящей политической элиты <…> участники этих конфликтов искали и находили союзников среди военных, бюрократов и бизнесменов, но было бы большой ошибкой считать перечисленных выше людей или организации представителями донацистских структур германского общества (курсив мой. – Л. Г.). То же самое, вероятно, можно сказать и о борьбе разных фракций Политбюро или ЦК после смерти Сталина» (Линц Х. Указ. соч. С. 30).

226

Берлин (1953), Венгрия (1956), Чехословакия (1968), Польша (1956, 1970), появление «Солидарности», отрывочная информация о массовых волнениях в СССР, самым известными из которых были события в Новочеркасске.

227

См., например, солиднейший компендиум: A New Handbook of Pоlitical science (Oxford: Oxford University Press, 1996), подготовленный Р. Гудиным и Х. В. Клингеманном, представляющий собой аналитический обзор основных проблемно-тематических разработок и концептуальных подходов в политологии, существовавших в середине 1990-х годов. Как пишет инициатор и научный редактор русского издания Е. Шестопал, к моменту перевода на русский язык «американоцентризм современной политической науки в определенном смысле уже исчерпал себя. Несомненны успехи американской и западноевропейской политологии как в постановке, так и в трактовке многих проблем современного политического процесса. Но исследователи стран бывшего второго и третьего мира не могут прямо воспользоваться теоретическими наработками, сделанными на материалах индустриально развитых демократий» (Политическая наука: новые направления. М.: Вече-Москва, 1999. С. 11). Трактовка политического поведения в западной политологии поэтому строилась преимущественно на аналогиях с экономическим поведением (модели «рационального выбора», различия в поведении «избирателей-вкладчиков» и «избирателей-потребителей») (Там же. С. 277) и т. п. Характерная черта эпохи: этот уникальный энциклопедический ридер издан при финансировании и поддержке фонда «Открытое общество» Дж. Сороса, спустя несколько лет объявленного в России нежелательной организацией, «ведущей подрывную деятельность против российского государства».

228

Подробнее об этом см.: Тилли Ч. Указ. соч.

229

Шульман Е. Демократизация по ошибке. Как самосохранение власти приводит к переменам. URL: http://carnegie.ru/commentary/74926.

230

См., например, интересные работы Н. Коровицыной – историка процессов социальной трансформации в Чехословакии: Коровицына Н. В. Агония соцмодернизации. Судьба двух поколений двух европейских наций. М.: Наука, 1993; Ее же. Среднее поколение в социокультурной динамике Восточной Европы второй половины ХХ века. М.: Наука, 1999; Ее же. Восточноевропейский путь развития: социокультурные контуры. М.: Наука, 2003; Ее же. «С Россией и без нее»: восточноевропейский путь развития. М., Наука, 2003; Ее же. «Бархатные» революции как феномен массового сознания восточноевропейцев // Революция 1989 г. в странах Центральной и Юго-Восточной Европы. Взгляд через десятилетие. М.: Наука, 2001.

231

Эти обстоятельства, разумеется, не являются гарантией успешности перехода к демократии, даже при условии вступления в европейские структуры. См.: Крыстев И. [Крастев И.]. «Превращение» Центральной Европы. Почему подражание Западу неизбежно ведет к национальному ресентименту // IPG. Международная политика и общество. 30.01.2019. URL: https://www.ipg-journal.io/rubriki/evropeiskaja-integracija/statja/show/prevrashchenie-centralnoi-evropy‐715/.

232

Huntington S. P. The Third Wave: Democratization in the Late Twentieth Century (1991; рус. пер.: Хантингтон С. Третья волна. Демократизация в конце XX века. М.: РОССПЭН, 2003); Патнэм Р., Леонарди Р., Нанетти Р. Чтобы демократия сработала: гражданские традиции в современной Италии (1993; рус. пер.: М.: Ad Marginem, 1996, Библиотека МШПИ); Huntington S. P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order (1996; рус. изд.: Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М.: АСТ, 2003).

233

См., например, характерную для этого подхода работу Х. Айзенка «Психология политики» (1954; рус. пер.: М.: Мысль, 2016), впервые изданную на русском языке фондом «Либеральная миссия».

234

Ср. с этим творчество российских писателей-циников: В. Сорокина, Э. Багирова и др.

235

Linz J. J. Totalitarianism and Authoritarian Regimes // Handbook of Political Sciences / Ed. F. Greenstein, W. N. Polsby. Addison; Wesbey. 1975. Vol. 3. P. 175–411. Совсем недавно вышел перевод части этой работы в журнале издательства НЛО: Линц Х. Тоталитарные и авторитарные режимы. Введение // Неприкосновенный запас. 2018. № 4. С. 16–62. Цитаты даются по этой публикации. До недавнего времени я не встречал в отечественной литературе (если не считать изложения его концепции в университетских учебных курсах политологии) попыток работать с его типологией режимов, тем более пытаться применить ее как основу для разработки инструментов эмпирического анализа или объяснения текущих социально-политических процессов и явлений.

236

«Общества различаются не только тем, как в них устроена политическая жизнь, но и устройством властных отношений в иных сферах» (Линц Х. Указ. соч. С. 17).

237

Линц Х. Указ. соч. С. 17. И далее: «Можно выделить множество подтипов, различающихся тем, кто участвует в ограниченном плюрализме и как эти участники организованы, а также уровнем и типом их участия. Мы будем различать: бюрократическо-милитаристские авторитарные режимы, формы институционализации авторитарных режимов, которые мы называем “органическим этатизмом”; мобилизационные авторитарные режимы в постдемократических обществах, примером которых во многих отношениях является итальянский фашизм; мобилизационные авторитарные режимы в государствах, только что обретших независимость; наконец, посттоталитарные авторитарные режимы. Разумеется, эти идеальные (в веберовском смысле) типы не описывают в полной мере ни одного конкретного режима, поскольку в реальности политические режимы возникают усилиями лидеров и общественных сил, имеющих противоречивые представления о государственном устройстве, причем приоритеты и общие представления о цели у них постоянно меняются. Любой режим – результат явных и скрытых разнонаправленных тенденций, поэтому всегда представляет собой смешанную форму. Тем не менее близость к той или иной форме всегда имеется. В этом смысле в рамках нашей типологии трудно точно поместить даже какую-то одну страну в каждый конкретных момент» (Там же).

238

В российских политологических работах, описывающих действующий режим, линцевская типология недемократических режимов, в том числе его конструкция авторитарного правления, практически не используется в качестве операционального инструмента анализа (возможно, в силу ясности своей системы референции и самоцензуры), хотя охотно цитируется в общих университетских курсах. Эпигонский характер российской политологии отразился в том, что такого рода инструменты (авторитаризм и ему подобные) некритически, то есть без специальной проработки были использованы для анализа процессов постсоветской эволюции. Чужой проблемно-смысловой контекст был перенесен на постсоветскую тематику, что привело к множеству интеллектуальных тупиков и ложных ходов.

239

Такого рода методологические недоразумения, обусловленные разной направленностью и задачами исследовательской работы в разных дисциплинарных областях, чрезвычайно характерны и труднопреодолимы, поскольку связаны с профессиональными установками или ценностными конвенциями группового самоопределения. Наиболее примечательными в этом плане оказались работы американских историков-«ревизионистов», продемонстрировавших гораздо большую сложность устройства повседневной жизни и репрессивных практик в странах классического тоталитаризма, отсутствие идеологического монолитного единства общества и государства и т. п. Все это очень важные и доказательные вещи для критики тоталитаризма, если только рассматривать тоталитаризм как эмпирическое описание конкретной системы господства в отдельной стране.

240

Само слово «тотальный» в научный оборот в специфическом политическом контексте было введено в 1923 году Дж. Амендолой и П. Гобетти для характеристики фашистского движения в Италии и почти сразу же было подхвачено Б. Муссолини, который придал ему позитивный идеологический смысл. Через несколько лет понятие «тоталитарный» и производные от него – «тоталитаризм» и другие прочно вошли в состав научного словаря социальных наук. Анализ теорий, составляющих парадигму тоталитаризма, см.: Випперман В. Европейский фашизм в сравнении, 1922–1982. М.; Новосибирск: Сибирский хронограф, 2000. Гудков Л. Д. «Тоталитаризм» как теоретическая рамка: попытки ревизии спорного понятия // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. М., 2001. № 5. С. 19–29; № 6. С. 20–29. Появление этой статьи было вызвано потребностью пересмотреть имеющиеся концептуальные средства для описания формирующегося режима Путина. См. также: Gudkov L. Russia – A Society in Transition? // Telos. 2001. Summer. № 120. P. 9–30.

241

Рукопись Арендт была закончена в 1949 году, когда архивные материалы о советской системе были малодоступны, о чем она пишет в предисловии к своей работе. Арендт относит к тоталитарным режимам только гитлеровский нацизм и сталинизм, не считает тоталитарными ни режим Франко, ни итальянский фашизм, ни другие диктаторские или деспотические системы. Немецкое, несколько расширенное издание вышло в 1955 году. После второго американского издания (1958) книга была переведена на более чем 70 языков.

242

Работы В. Гуриана, Л. Бассо, Л. Стурцо, Ф. Боркенау, Ф. Л. Нойманна, В. Райха, И. Силоне, А. Кестлера, Дж. Оруэлла, Л. Б. Н. Шапиро и других авторов – философов, политологов, психоаналитиков, писателей.

243

Значительно позже, уже после появления «Архипелага ГУЛАГ» А. Солженицына, поле тоталитаризма стало расширяться за счет работ о практиках коммунистов в других странах (в странах Восточной Европы, в Китае при Мао Цзедуне, во Вьетнаме, в полпотовской Камбодже, в Латинской Америке, в Африке и др.). См.: Куртуа С., Верт Н., Панне Ж.-Л., Пачковский А., Бартошек К., Марголин Ж.-Л. Черная книга коммунизма [95 миллионов жертв большевизма]. М.: Три века истории, 2001.

244

Я не имею в виду одноименные разделы в учебных университетских курсах по истории политических учений. Из вышедших относительно недавно (но все же почти 15 лет назад!) серьезных работ российских авторов могу упомянуть только книгу: Работяжев Н. В., Соловьев Э. Г. Феномен тоталитаризма. Политическая теория и исторические метаморфозы. М.: Наука, 2005 (тираж 480 экз.).

245

Линц многократно предупреждает, что различия между «авторитаризмом» и «тоталитаризмом» условны и гораздо менее значимы, чем различия между демократическими и недемократическими режимами. Линц Х. Указ. соч. С. 5.

246

Надо говорить именно о «парадигме», поскольку на протяжении ХХ века сложилось множество различающихся теорий или версий тоталитаризма, объединяемых не столько общим словом «тотальный», сколько своеобразием репрессивных систем господства, возникших в это столетие. Изменения в системе политической власти (кадры, практики, законодательство, административное управление), обозначившиеся в последние годы правления Ельцина, и в особенности с приходом к власти Путина, резко расходились с прежним курсом команды «демократов и реформаторов», что потребовало возвращения к теориям тоталитаризма и их пересмотра с учетом новых явлений.

247

Кори Р. Страх. История политической идеи. М.: Территория будущего, 2007. С. 122–123.

248

К этому же пониманию тоталитаризма был близок и Дж. Оруэлл. Ср. отрывок из его «1984»: «Новояз должен был не только обеспечить знаковыми средствами мировоззрение и мыслительную деятельность приверженцев ангсоца, но и сделать невозможными любые иные течения мысли. <…> Новояз был призван не расширить, а сузить горизонты мысли, и косвенно этой цели служило то, что выбор слов сводили к минимуму. Выразить неортодоксальное мнение сколько-нибудь общего порядка новояз практически не позволял; еретическое высказывание, разумеется, было возможно – но лишь самое примитивное, в таком примерно роде, как богохульство <…>. Но это высказывание, очевидно нелепое для ортодокса, нельзя было подтвердить никакими доводами, ибо отсутствовали нужные слова. Идеи, враждебные ангсоцу, могли посетить сознание только лишь в смутном, бессловесном виде, и обозначить их можно было не по отдельности, а только общим термином, разные ереси свалив в одну кучу и заклеймив совокупно» (Оруэлл Дж. 1984 и эссе разных лет. М.: Прогресс, 2001. С. 200, 207).

249

Поэтому у нее политика ограничена определенными институциональными рамками и сферами (конкуренцией парламентских партий в соответствии с установленными четкими правовыми нормами, под защитой независимого суда и свободы прессы). В этом ее трактовка принципиально отличается от децизионистского понимания политики как борьбы за власть в любой форме и в любой сфере, характерного для всех недемократических репрессивных режимов. Но как раз такое представление полностью доминирует в России, разделяемое и властями, и их критиками.

250

Проблемы, которые принесло появление нового, бесструктурного массового общества, в первую очередь явления тотальной мобилизации, довольно рано, еще до Второй мировой войны, были диагностированы европейскими философами и интеллектуалами. Об этом, каждый по-своему, писали Х. Ортега-и-Гассет, Э. Юнгер, К. Шмитт и др. Но оценивали они их очень по-разному. Если Ортега-и-Гассет утверждал, что «масса – это всякий и каждый, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особой мерой, а ощущает таким же, “как и все”, и не только не удручен, но доволен собственной неотличимостью» (Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс. М.: AST Publishers, 2016. URL: https://www.litmir.me/br/?b=81182&p=1), то Шмитт на этом выстроил вполне оригинальное тоталитарное учение о праве и об абсолютном суверенитете власти (государства), политики, конституированное от идеи «врага», которое во многом было реципиировано нацистами.

251

Актуальность такой постановки вопроса крайне значима для российской публики, которая не дозрела до обсуждения подобных моральных проблем. Достаточно указать на функционирование нашей судебной системы, Басманного суда или прокуратуры, которая абсолютно бесстрастно, чисто формально подбирает юридические обоснования для осуждения тех, кого вышестоящие инстанции считают нежелательными элементами или у кого они намерены отнять собственность. В данном случае дело, конечно, не в масштабах преступлений (кто в данном случае может квалифицировать такое поведение «правоохранительных органов» и защитников закона, как преступление, или даже квалифицировать действия судьи Данилкина как отвратительное в моральном плане?), а в самом принципиальном характере функционирования акторов социального института, сохраняющего все особенности тоталитарной системы.

252

Кори Р. Указ. соч. С. 143–144; Арендт Х. Банальность зла. С. 188–189.

253

«Эйхман искренне верил в авторитет лучших людей общества, в то, что их мнения были достойны уважения и подражания. А еще у них была власть, так что все это заставило его присоединиться к верованиям, сопровождавшим эту власть. Эти парные элементы в идеологическом структурировании Эйхмана – искреннее и инструментальное, мораль и карьеризм – были нераздельны, поскольку в глазах Эйхмана успех был нравственным благом, стандартом, по которому оценивалось достоинство людей» (Кори Р. Указ. соч. С. 146–147).

254

Эта недооценка «позитивных» латентных значений тоталитаризма закрывает возможности для понимания сохранения рудиментов тоталитаризма (например, одобрения Путина при явно негативной оценке нынешнего государства в целом).

255

Fridrich C. J., Brzesinsky Z. Totalitarian Diсtatorship and Autocraсy. Cambridge: Harvard University Press, 1965. Число признаков тоталитарного синдрома, первоначально ограниченное шестью, в дальнейшем постоянно увеличилось. Авторы (главным образом К. Фридрих) добавляли все новые характеристики, пытаясь учесть и замечания критиков, и новый материал, полученный историками в ходе работы в архивах.

256

На деле идеология не только будущего, но и прошлого, точнее, создающая замкнутую в себе и все объясняющую собой диалектику причин и следствий.

257

Такое понимание сохраняется даже у наших ведущих историков сталинизма, например у О. Хлевнюка, внесшего значительный вклад в описание и документирование становления и функционирования тоталитарного режима. См: Хлевнюк О. В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы М.: РОССПЭН, 1996; Его же. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры. М.: РОССПЭН, 2010.

258

В истории тоталитарных режимов представлены разные варианты воспроизводства власти – верхушечный переворот (например, разгром троцкистской оппозиции Сталиным, уничтожение Берии его более слабыми конкурентами после смерти Сталина, разгром «антипартийной группы» Хрущевым и отстранение в дальнейшем самого Хрущева, смерть Брежнева и случайный перебор кандидатов в преемники, что включает совершенно другие интересы поддерживающих систему господства групп – сохранения власти, иммунизация номенклатуры от террора и тому подобные, частичная деидеологизация режима, дискредитация и опорочивание предшественников или, реже, по принципиальным особенностям природы самих тоталитарных режимов как парадоксальной реакции на кризис модернизации – партикуляристское архаическое по форме наследование родственниками вождя (как в Северной Корее, на Кубе, в Азербайджане) или внутриклановых или аппаратных интриг в узком кругу высшего руководства (как в Китае, Туркмении, Узбекистане). Борьба за власть в высшем эшелоне тоталитарных режимов при этом может порождать заговоры и покушения на вождей (Гитлер), в редких случаях успеха – силовое их устранение (Муссолини, Каддафи). Но, как правило, диктатор предупреждает такие сценарии внутренними чистками или устранением потенциальных конкурентов, если они набрали слишком большой политический вес и ресурсы влияния.

259

Линц Х. Указ. соч. С. 20

260

Как пишет Випперман, «идеологический момент был обусловлен как антифашизмом, так и антикоммунизмом. После 1945 г. “демократическое” понятие “тоталитаризм” получило статус государственно-идеологического принципа, поскольку борьба с тоталитаризмом была закреплена в Основном законе ФРГ» (Wipperman W. Totalitarismustheorien. Die Entwicklung der Diskussion von den Anfängen bis heute. Darmstadt: Primus Verlag, 1997. S. 111). См. также: Випперман В. Европейский фашизм в сравнении; Умланд А. Теоретическая интерпретация фашизма в работах В. Виппермана // Социологический журнал. 2000. № 1–2. С. 205–210.

261

Griffin R. D. The Nature of Fascism. London: Routledge, 1993; International fascism: theories, causes, and new consensus / Ed. by R. Griffin. London: Arnold, 1995; Siegel А. Introduction // The Totalitarian Paradigm After the End of Communism. Toward a Theoretical Reassessment. Amsterdam; Atlanta, GA: Rodopi, 1998. P. 24–35; Stalinism and Nazism. Dictatorships in Comparison / Ed. by J. Kershaw and M. Lewin. Cambridge: Cambridge University Press, 1997; Gregor A. J. The Faces of Janus: Marxism and Fascism in the Twentieth Century. New Haven: Yale University Press, 2000; Idem. Interpretations of fascism. New Brunswick: Transaction books, 2007; Hohendahl P. U. Critical Theory and the Challenge of Totalitarianismus // Telos. 2006. Summer. P. 8–31 (тематические номера посвящены как раз проблематике перехода немецкого общество от тоталитаризма к демократии: Germany after the Totalitarianismus. 2006. №. 135–136).

262

Кун Т. Структура научных революций. М.: Наука, 1975; Гудков Л. Д. Метафора и рациональность как проблема социальной эпистемологии. Ч. 2: От рациональности сущего к субъективной рациональности. С. 277–350.

263

Направленность познания, обусловленную теоретическим интересом исследователя, его проблемной ситуацией, не следует путать и смешивать с практическими оценками исследователей: регулятивная роль ценностей исследователя («познавательный интерес») играет роль прожектора, направляющего внимание в условиях темноты на те или иные обстоятельства, подлежащие отбору и последующей интерпретации в категориях принятых или разрабатываемых теорий и концепций. Практическая оценка, напротив, никак не связана с процессами познания (отбора и объяснения), ее значимость определяется ситуацией практического действия (взаимодействия с другими).

264

Причем это никак не связано с философскими позициями мыслителей. Так, критический рационалист К. Поппер полагает, что причины тоталитаризма следует искать в самих истоках европейского мышления, например в платоновской идее социальной инженерии (Поппер К. Открытое общество и его враги. М.: Культурная инициатива, 2009). Со своей стороны, ведущие авторы франкфуртской школы М. Хоркхаймер и Т. Адорно (Диалектика Просвещения. Философские фрагменты. М.; СПб.: Медиум; Ювента, 1997) возводили причины тоталитаризма к просвещенческому техническому рационализму как основе тотального овладения миром.

265

Например, анализа неуместности уже после Февральской революции у сторонников партии конституционно-демократических реформ сочетания имперских политических целей (борьбы за проливы, войны до победного конца) с формированием парламентаризма, и это в условиях затянувшейся и истощившей все ресурсы мировой войны, как это было у П. Милюкова и других.

266

Заславский В. Л. Постсоветский этап изучения тоталитаризма: новые направления и методологические тенденции // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 2002. № 1 (57). С. 47.

267

Эта методологическая посылка – рассмотрение тоталитарных типов господства, исходя из перспективы или логики их воспроизводства, соответственно, требование описывать их в языке развития (= структурно-функциональной дифференциации), сохранения или разложения прежней системы отношений господства, интеграции или социального контроля – позволяет автору говорить о третьем этапе развития тоталитарных исследований, начавшемся в середине 1990-х годов и отличающемся от двух предыдущих: «а) характером организации научной работы и предоставлением публике ее результатов; б) введением некоторых новых методологических принципов; в) появлением новых тем и направлений исследования, которые по разным причинам не были раньше в центре исследовательского внимания <…> Анализ функционирования и дегенерации режимов советского типа становится принципиальным направлением современных тоталитарных исследований» (Заславский В. Л. Указ. соч. С. 49).

268

Исключением является блестящее исследование правовых и политических практик переходного периода в посттоталитарных странах, которое проделала Евгения Лёзина (Лёзина Е. Проработка тоталитарного прошлого. Политика памяти и переходное правосудие как инструменты демократической трансформации. М.: НЛО, 2021).

269

После распада СССР во всех странах бывшего соцлагеря в первый период постсоветского существования наблюдалось резкое сокращение военных расходов, развал армии и военно-промышленного комплекса, ослабление милитаристской и экспансионистской риторики. Тем не менее склонность к применению вооруженных сил для решения политических задач сохранилась во всех бывших регионах СССР, кроме республик Балтии, более модернизированных и цивилизованных. В России готовность к насилию стала очевидной уже летом и осенью 1993 года при подавлении силовым образом выступлений номенклатурной реакции, негласном участии в вооруженных конфликтах в Абхазии и в Нагорном Карабахе, чеченских сепаратистов в 1994–2009 годах, блокировании вступления Грузии в НАТО в 2008-м, Украины – в ЕС в 2014-м и т. п.) Использование армии для решения чисто политических конфликтов и столкновении групп интересов означало первоначально несознаваемый, а потом все более открыто заявляемый отказ от возможности или перспективы развития современных институтов власти (формирования системы сдержек и противовесов, компромиссов, правовой регуляции, а значит, последовательного ограничения произвола и всевластия «исполнительной ветви» государственного аппарата). Было бы крайне близоруким полагать, что последствия концентрации власти у Администрации президента и подчиненного ей правительства свелись к двум никому, кроме военных, не нужным многолетним войнам на Кавказе. Напротив, фактическое поражение российского руководства в чеченской войне и явная слабость громадной, но деморализованной армии в короткой войне с Грузией резко усилили влияние самых консервативных институтов – генералитета и политической полиции, подчинивших себе аппарат, отвечавший за стратегию государственной политики. Это привело к приоритетному росту расходов на армию и ее перевооружение (без изменения в сравнении с советскими временами концепции военно-стратегического противостояния с демократическими странами), увеличению затрат на органы безопасности, к централизации управления и доминированию геополитической ментальности в руководстве страны. В 2010-е годы имело место резкое усиление военных расходов, реанимация геополитического мышления и пропаганды в качестве базы для легитимации режима и усиления внутреннего контроля над обществом. Рецидив тоталитаризма подготовлен и новой программой военных расходов (как и неудачей военной реформы). У других бывших республик СССР – Грузии, Молдавии, а также Армении и Азербайджана, пребывающих в состоянии перманентного вооруженного противостояния – вооруженные столкновения были обусловлены нерешенностью вопросов национально-территориального деления. Во всех случаях они привели к истощению этих стран и частичным потерям территории. В Узбекистане, Таджикистане реставрация тоталитаризма (или, может быть, правильнее сказать, реконфигурация среднеазиатской советской системы господства) была стимулирована войной с исламской оппозицией и ее разгромом.

270

Путинская риторика «стабильности», «порядка», позднее – суверенитета и национального возрождения, православного традиционализма, «особого пути» или «русской цивилизации», антизападничества, на первый взгляд, воспроизводит характеристики позднебрежневской идеологии консерватизма, фазу эрозии миссионерского, революционистского учения (получившего слабый импульс к обновлению при Хрущеве) и трансформацию его в имперский русский национализм. Однако ее функции совершенно иные: путинизм как идеология предназначен для легитимации вторичного тоталитаризма, оправдания политики реставрации системы тотального господства и дискредитации самой идеологии реформ, критики идеи перехода России к демократии и устранения групп, заинтересованных в изменении системы.

271

Головачев Б. В., Косова Л. Б., Хахулина Л. А. Формирование правящей элиты в России // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 1995. № 6. С. 18–24; 1996. № 1. С. 32–38; Гудков Л. Д., Дубин Б. В. Посттоталитарный синдром: «управляемая демократия» и апатия масс // Пути российского посткоммунизма. М.: Моск. центр Карнеги. 2007. С. 8–63; Гудков Л. Д. Перерождение коммунистической номенклатуры // Россия на рубеже веков, 1991–2011. М.: РОССПЭН, 2011. С. 116–133.

272

«Концепция» отличается от «теории» лишь одним – теория «конституирует» эмпирические факты в форме строгих, методологически проработанных и подлежащих обязательной проверке понятий-терминов; для концепции, дающей толчок к построению индуктивистских теорий, это требование еще не обязательно или не всегда выдерживается.

273

Хантингтон С. Третья волна: демократизация в конце двадцатого века.

274

Гудков Л. Д., Дубин Б. В. Российские выборы: время «серых» // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 2000. № 2. С. 17–29. Позволю себе напомнить приводимый в одной нашей старой статье диагноз российской ситуации, данный К. Райс (тогда еще не ставшей госсекретарем США): «Если Е. Гайдар утверждает, что в стране “произошла полномасштабная социальная революция <…> Радикально изменилась система политических институтов и экономических отношений…”, то Райс полагает, что 90-е годы оказались временем упущенных возможностей. Она пишет “…старая советская система развалилась, и некоторые основные факторы демократического развития уже сформировались <…> Но эти элементы не институционализированы <…> а баланс власти до такой степени смещен в сторону президента, что тот зачастую управляет страной посредством указов <…> Экономика страны не становится рыночной, а трансформируется в нечто иное. Широкое распространение бартера, квазибанки, миллиарды рублей, припрятанные за границей или в домашних кубышках, причудливые схемы приватизации, обогатившие так называемых реформаторов, – все это придает российской экономике прямо-таки средневековый оттенок” <…> Обстоятельства, сдерживающие развитие российского общества, не сводятся, по ее мнению, к экономике или политической системе, а к самому образу мышления. “Сдвиги же культурного характера, которые в конечном счете и создают условия для построения полноценного гражданского общества и рыночной экономики, могут растянуться на время целого поколения” (Райс К. Во имя национальных интересов // Pro et Contra. 2000. Т. 5. № 2. С. 115). Насчет поколения она слишком оптимистична» (Гудков Л. Д., Дубин Б. В. Конец 90-х: затухание образцов // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 2001. № 1. С. 15–30).

275

Учет характера социализации здесь особенно важен, поскольку время социального «импринтинга» для поколения Путина и его ближайшего окружения (рождения 1950–1953 года) – С. Иванова, Н. Патрушева, В. Фрадкова, В. Черкесова, А. Бортникова и других – приходится на брежневский переворот и отстранение Хрущева, разложение коммунистической идеологии, страх и усталость от сталинского террора, от обстановки хронической мобилизации. Это также начало реанимации фрондирующей (но очень тихо) интеллигенцией русского национализма и православия. Конец эсхатологической мобилизующей идеологии и желание нормализации повседневной жизни, всеобщее недовольство дефицитарным социализмом, застойным потребительским аскетизмом способствовали распространению, с одной стороны, идеологического релятивизма и цинизма, а с другой – служили оправданием чиновниками, принадлежащими к закрытой среде особой бюрократии, своих привилегий «этосом госслужбы», что возвышает их до «нового дворянства». См.: Солдатов А. А., Бороган И. П. Новое дворянство: Очерки истории ФСБ. URL: https://www.rulit.me/books/novoe-dvoryanstvo-ocherki-istorii-fsb-read‐ 217403–1.html.

276

«Убежденные или декларативные демократы считают себя обязанными поддерживать заведомо антидемократические действия властей (или по меньшей мере, смиряться с ними, находя оправдание собственной слабости), а воинственно-патриотически воспитанные и ориентированные деятели вынуждены учитывать экономические и международные реалии, в какой-то мере использовать лексику и набор средств “демократического происхождения”. В результате поверхность общественной жизни приобретает как бы закамуфлированный вид, и это непосредственно сказывается на распределении оценок общественного мнения» (Левада Ю. А. Перспективы человека: предпосылки понимания // Левада Ю. А. Ищем человека… С. 278).

277

«Негативное восприятие перемен – долговременный общий фон восприятия населением прошедших изменений и перспектив дальнейшего развития. Этим определяется и политическая слабость активных сторонников “курса реформ…” Тем самым сохраняется устойчивая почва для дискредитации реформ и реформаторов, для попыток вернуть страну к ситуации “до 1985 года”, по крайней мере, символически» (Левада Ю. А. Перспективы человека: предпосылки понимания. С. 272). Доля «сожалеющих» о распаде СССР составляет в среднем 61 % (в опросах, проведенных на протяжении четверти века – с 1991 по 2018 год). Максимум (72–72 %) приходится на 1999–2001 годы.

278

Подробный анализ формирования фашистских движений в Европе см.: Манн М. Фашисты: Социология фашистских движений. М.: Пятый Рим, 2019.

279

Здесь интересна роль А. Коржакова, личного охранника Ельцина из КГБ, как и значение охранников Путина, ставших кадровым ресурсом для назначений на ключевые позиции регионального и ведомственного управления.

280

Волков В. В. Силовое предпринимательство, ХХI век: экономико-социологический анализ. СПб.: Изд-во ЕУСПБ, 2012.

281

См. характерное рассуждение известной журналистки, опубликованное не в сетях, а в открытой печати: «Нынешнее государство не имеет на самом деле единого мозга, из которого оно управляется. Оно в какой-то степени не имеет мозга вообще. Ему, как динозавру, мозг заменяют инстинкты – хватательный, стрекательный и оборонительный. Кроме того, это государство принципиально сдается в аренду социально близким. Если вы меня спросите, кто такой член путинской элиты – это человек, который может взять в аренду кусочек государства. <…> Если ты убьешь, украдешь, опозоришься – с тебя никогда не спросят. Спросить могут, только если ты сделал что-то хорошее. <…> Бесспорно, творцом этой уникальной системы является лично Путин. Это его детище. Это его архитектура. Это новый феодализм, в котором приближенным и избранным делегируется право на насилие не потому, что государство не хочет творить насилие само, – оно хочет и может. Но потому, что оно не всегда хочет отвечать. Система выстроена так, чтобы не отвечать» (Латынина Ю. Л. Зомби-ленд Россия // Новая газета. 24.012019. URL: https://www.novayagazeta.ru/articles/2019/01/24/79293-zombi-lend-rossiya).

282

Трифонова П. О., Петлевой В. Э. Список Белоусова для взимания сверхдоходов может быть дополнен // Ведомости. 10.08.2018. URL: https://www.vedomosti.ru/business/articles/2018/08/10/777892-spisok-belousova-vzimaniya-sverhdohodov-mozhet-dopolnen.

283

Академия ФСБ, как заявлено на ее сайте, ведет свою историю от созданных в апреле 1921 года «постоянно действующих курсов по подготовке сотрудников для службы в органах ВЧК». С 1952 год это вуз (Высшая школа МГБ) с трехгодичным обучением. «В настоящее время Академия ФСБ России является крупным многопрофильным учебно-научным центром. На ее кафедрах работают 40 академиков и членов-корреспондентов, более 150 профессоров и докторов наук, свыше 500 доцентов и кандидатов наук. Этот мощный научно-педагогический состав готовит кадры не только для ФСБ России, но и для Федеральной службы охраны Российской Федерации, Службы внешней разведки Российской Федерации, Министерства обороны Российской Федерации, некоторых других ведомств, а также осуществляет подготовку, переподготовку и повышение квалификации специалистов для органов безопасности. Ученые Академии принимают активное участие в разработке комплексных целевых программ, научной экспертизе и подготовке законодательных и иных правовых актов федерального уровня. Академия быстро реагирует на изменения политической и оперативной обстановки в стране и мире, ведет значительную научно-исследовательскую работу в интересах образовательного процесса и практической деятельности органов безопасности, постоянно совершенствует учебно-методическую базу, разрабатывает новые формы и виды обучения, хранит и укрепляет лучшие традиции защитников Отечества» (URL: http://www.academy.fsb.ru/index_history.html). То же самое можно сказать и о закрытой системе МВД – ведомственных университетах и Академии (URL: https://mvd.ru/upload/site120/folder_page/006/882/693/Istoriya_Akademii_upravleniya_MVD_Rossii_2018.pdf; https://xn – l1aeji.xn – b1aew.xn – p1ai/).

284

См. серию публикаций «Extra jus» в «Ведомостях» сотрудников Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге: В. Волкова, К. Титаева, И. Четвериковой, А. Дмитриевой и др.

285

«Призрак “экономического материализма”, многократно опровергнутого историей ХХ в., сослужил скверную службу реформаторам, утешавшим себя и страну тем, что с изменением хозяйственных отношений все остальное само собой уладится и расцветет. Эта иллюзия привела по меньшей мере к двум тяжелым ошибкам: во‐первых, это невнимание к нуждам простого, “массового” человека, лишившее реформаторов шансов на массовую поддержку, а во‐вторых, это надежда на “реформаторский” потенциал недемократических властных структур и персонажей, приведшая к тому, что реформаторы трижды (при трех президентах) упустили возможность обрести собственное политическое лицо. Утраченные иллюзии перестроечных и последующих лет околореформенных конвульсий – это не просто массовое разочарование в демократических идеях и лозунгах, это показатель неудачи той элитарной квазихаризматической, а на деле – бюрократической структуры, которая исполняла роль движущей силы общественных перемен. Реформаторы имели высшие показатели общественного доверия в самый трудный переломный момент 1991–1992 гг., но даже не попытались превратить кредит доверия в систему гражданских организаций, нормально работающих институтов» (Левада Ю. А. Ищем человека… С. 279).

286

Гудков Л. Д., Дубин Б. В., Зоркая Н. А. Российская судебная система в мнениях общества // Вестник общественного мнения. 2010. № 4 (106). С. 7–43; Гудков Л. Д., Зоркая Н. А., Овакимян А. Г., Ворожейкина Т. Е. Мониторинг отношения российского населения к судебной реформе и судебной системе // Там же. 2014. № 3–4 (118). С. 13–69; Никитинский Л. В. Ментовское государство как вид. Неправительственный доклад в ВШЭ, март – апрель 2009 г. (URL: https://web.archive.org/web/20090714123738/; URL: http://www.ruj.ru/authors/nikitinskiy/090319–1.htm). Об исследованиях «Левада-Центра», посвященных отношению общества к полиции см.: Гудков Л. Д., Дубин Б. В., Леонова А. С. Милицейское насилие и проблема «полицейского государства» // Вестник общественного мнения. 2004. № 4 (72). С. 31–47; Гудков Л. Д., Дубин Б. В. Приватизация полиции // Там же. 2006. № 1 (81). С. 58–71.

287

После ограничения полномочий суда присяжных доля оправдательных приговоров опустилась до 0,2 %.

288

О проблемах российского федерализма см.: Захаров А. А. E pluribus unum: Очерки современного федерализма. М.: МШПИ, 2003; Его же. Унитарная федерация. Пять этюдов о российском федерализме. М.: МШПИ, 2008.

289

См. закрытые документы «Единой России», содержащие описание некоторых технологических способов работы в условиях «управляемой демократии». URL: http://infopressa.com/2018/09/07/v-vyborah-pobejdaet-tot-kto-kontroliryet-ih-hod-sekretnyi-izbiratelnyi-plan-shtaba-edinoi-rossii/; URL: https://mbk.sobchakprotivvseh.ru/region/sekretnyj-plan-shtaba– edinoj-rossii/

290

Волков Д. А., Гончаров С. В. Российский медиаландшафт – 2017: основные тенденции использования СМИ. М.: Левада-Центр, 2017; Kachkayeva A. G. Glamour Totalitarism the Television Industry in the epoch of stability (2004–2007) // World of Media. Yearbook of Russian Media and Journalism Studies. M.: MediaMir, 2009; Gudkov L. Traces of Defeat. Why the Propaganda Effect Will Be Felt for a Long Time Yet Journal // Russian Politics & Law (Russian Politics at the End of 2015: Continuing Deinstitutionalization). 2016. Vol. 54. Is. 4. P. 386–394. URL: http://dx.doi.org/10.1080/10611940.2016.1207466. Ср.: «В России все идет обыкновенным порядком: есть провинции, в которых почти не знают того, что у нас два года продолжается война. Нигде нет недостатка ни в чем: поют благодарственные молебны, танцуют и веселятся. <…> Народ, который поет и пляшет, зла не думает» (Екатерина II в письме к Вольтеру (1770)(.

291

Волков Д. А., Гончаров С. В. Российский медиаландшафт – 2019. Телевидение, пресса, интернет, социальные сети. Третий отчет по исследованиям «Левада-Центра». URL: https://www.levada.ru/2019/08/01/rossijskij-media-landshaft‐2019/.

292

Слово «особый» должно всякий раз писаться курсивом и произноситься с подчеркнутой аффективностью. Здесь уместны ассоциации и с «особистами», и с нуминозным отношением к власти в целом и к отдельным чиновникам как людям, наделенным экстраординарными качествами и т. п.

293

Открытого восстановления «единой государственной идеологии», записанной в Конституции, наверное, не будет, однако многочисленные поправки, внесенные президентской комиссией в феврале – марте 2020 года и уже одобренные ГД, региональными ЗК, СФ, фактически это узаконили, хотя последний бантик на этом конституционном пироге еще не завязан – изменения должны получить всенародный «одобрям-с» после общего голосования за них. Я бы отметил в этом плане как вещь принципиального характера политический стиль, стилистику этих изменений и поправок: лицемерие и наглость здесь сочетается с откровенной трусостью политического руководства, боящегося открыто заявлять о намерениях узурпации власти, проводящего свои интересы контрабандой или в духе «спецопераций». Провести некоторые свои важнейшие нормативные установления тайком, под «прикрытием», замаскировав суть демагогией заботы о людях, их нравственности, памяти народа и прочими пошлостями, чтобы потом использовать полученный результат для открытого принуждения подданных к исполнению от имени «народа».

294

Об оправдании афганской войны и пересмотре политической оценки решения о вводе советских войск в Афганистан см.: Снегирев В. Н. Отрешение // Новая газета. 08.02.2019. URL: https://www.novayagazeta.ru/articles/2019/02/07/79464-otreshenie?utm_source=push.

295

Дарсавелидзе Н. К. Память и памятники // Знамя. 2007. № 11; Ее же. Новые памятники в центре Москвы и на окраине // Отечественные записки. 2008. № 4 (43). Главный храм ВС РФ, который собирается строить С. Шойгу, «облачен» в военную форму: «История России, независимость которой выкована в войнах с иноземными захватчиками, неразрывно связана с историей храмостроительства: в память о защитниках Родины испокон возводились храмы-памятники, часовни, памятные знаки и целые православные архитектурные ансамбли. Для объединения всех православных верующих военнослужащих воздвигается Главный храм Вооруженных сил Российской Федерации» (URL: https://hram.mil.ru/). «“Идеей создания главного храма Вооруженных сил России является морально-психологическое обеспечение войск, и в храме будут проходить военные показательные мероприятия”, – пояснил РБК руководитель центра по изучению проблем религии и общества Института Европы РАН Роман Лункин. “Сам храм является идеологическим символом военного величия России, освященного православной идеей. И храм строится не для прихожан и не вокруг прихода. У храма другая идея создания”» (URL: https://www.rbc.ru/society/04/09/2018/5b8e74c29a7947d199ba2fae).

296

Вряд ли кого-то может удивить деятельность генерал-лейтенанта КГБ – ФСБ Л. Решетникова по увековечиванию памяти генерала Деникина и его соратников, разыскивающего следы их жизни в эмиграции и т. п. Долгое время он занимал пост руководителя РИСИ, готовившего доклады для высшего начальства о подрывной или шпионской деятельности НКО, академических институтов, общественных организаций, благотворительных фондов, вносимых впоследствии Минюстом в реестры «иностранных агентов». Именно на основании такого доклада «Левада-Центр» был объявлен иностранным агентом («…под видом проведения опросов его сотрудники создавали агентурную сеть для оппозиции и одновременно передавали нужную информацию американцам»). Дело не в том, что это бред и наглое вранье. Важно, что это используется, превращается в политическое действие. Как говорил один из персонажей «Героя нашего времени»: «в вашей галиматье, однако, есть идея…».

297

URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0 %9F%D0 %BE%D0 %BB%D0 %BE%D0 %BD%D1 %81 %D0 %BA%D0 %B8 %D0 %B9,_%D0 %A1 %D0 %B5 %D1 %80 %D0 %B3 %D0 %B5 %D0 %B9_%D0 %AE%D1 %80 %D1 %8C%D0 %B5 %D0 %B2 %D0 %B8 %D1 %87; параллель ему составляет в своем роде «человек без культуры», например, вице-адмирал Балтфлота И. Мухаметшин, который стал посмешищем (но лишь в неподцензурных сетях), заявив недавно о ненужности Канта («писал какие-то непонятные книги, которые никто из здесь стоящих не читал и никогда читать не будет»; «предал свою родину). URL: https://ura.news/news/1052361903 (3.12.2018). В советское время он не решился бы так открыто демонстрировать свое невежество.

298

См.: Простой советский человек: опыт социального портрета; Левада Ю. А. От мнений к пониманию… С. 391–570; Его же. Ищем человека… С. 233–380.

299

Авен П. О. Время Березовского. М.: АСТ, 2018.

300

История русских медиа 1989–2011. Версия «Афиши». М.: Афиша, 2011.

301

Urban G. Gesprӓche mit Zeitgenossen: Acht Dispute űber Geschichte und Politik mit R. Aron, G. Mann, L. Kolakowski, A. Toynbee u. a. Weinhem-Basel: Beltz Verlag, 1982. S. 128.

302

Статья написана в 2019 году.

303

Например, такие статьи Ю. Левады, как «К проблеме изменения социального пространства-времени в процессе урбанизации». «О построении модели репродуктивной системы (проблемы категориального аппарата)», «Социальные рамки экономического действия», «Культурный контекст экономического действия», «Проблемы экономической антропологии у К. Маркса», «Игровые структуры в системах социального действия», «Советский человек и западное общество». См.: Левада Ю. А. Статьи по социологии. С. 39–122, 177–189.

304

Левада здесь не исключение: такое же невнимание проявлено и к работам Е. Мачкова, немецкого социолога и политолога, родившегося в Польше, но давно уже живущего и преподающего в университетах Германии. Он, независимого от работ «Левада-Центра», описывал схожие явления на материале Польши и ГДР.

305

В последние годы, после неизбежной паузы, вызванной уходом поколения, начинается работа по описанию, систематизации и разбору этих идеологических образцов. Постепенно растет интерес академических кругов к тоталитарному искусству и архитектуре, официальной риторике и культуре этого времени. Появляется все больше публикаций, посвященных этим темам. См., например: Соцреалистический канон: сб. ст. / сост. Х. Гюнтер, Е. Добренко. СПб.: Академический проект, 2000; Паперный В. З. Культура Два. 25 лет спустя. М.: НЛО, 2006.

306

Гудков Л. Д. Тоталитаризм как теоретическая рамка // Гудков Л. Д. Негативная идентичность. М.: НЛО, 2004. С. 381.

307

Было бы теоретически интересным в этом плане сравнить траектории эволюции режимов Кубы и Китая, чтобы выявить различия в их адаптационных стратегиях.

308

Ср. с этим церемониальное поведение абсолютного большинства российских избирателей во время электоральных кампаний.

309

Часть этих характеристик позднее превратится в массовую «простоту» советского человека, которая подробно разбиралась в работах исследовательской группы проекта: Гудков Л. Д. Феномен «простоты»: О национальном самосознании русских // Человек. 1991. № 1. С. 9–22.

310

Прерывается общая для модернизирующихся стран закономерность универсализации групповых образцов сословно «правильного», «приличного», достойного поведения (происходящих, конечно, из сословных кодексов этикета, чести, благородства, образованности, верности и тому подобного поведения), благодаря чему они, освобождаясь от аскриптивных маркировок «прирожденности», становятся объектом присвоения другими, статусно более низкими группами. Из традиционно-сословных они превращаются в нормативные характеристики «должного», «воспитанного», «культурного», «всеобщего» одобряемого социального поведения.

311

Речь не только об исчезновении дворянской культуры, но и «буржуазной» (купеческой), предпринимательской культуры «деловых людей», нормах отношений в среде интенсивно формировавшегося российского капитализма. Она полностью исчезло уже к середине 1920-х годов, а выжившие были вынуждено отказаться от своих представлений. Осталось послевкусие «измены» как нормы современности. Грубо говоря, нормы набоковской среды или среды Рябушинских заместились зощенковской и ильфопетровской. Русская православная церковь (РПЦ) как религиозное ведомство, обеспечивающее ритуально-обрядовое единство этноконфессиональной общности «русских», не совершила то, что сделали (в истории) другие христианские церкви, а именно: разорвали первичные социальные связи внутри кровнородственных отношений (семьи, рода, этнической группы), заменив их универсалистскими общностями в вере, в морали, предполагающей субъективное понятие греха, а значит, и субъективного сознания ответственности (вины). В Европе вышедшая из религиозного сознания мораль сняла прежние перегородки и барьеры между отдельными группами по аскриптивным основаниям или сословиями, но РПЦ (по самому определению) как раз именно этого и не делала, не хотела и не могла делать, подчеркивая всякий раз ведомственный и этнический характер обслуживаемой общности. Поэтому «вера» здесь опиралась на ритуал, церемониал, на механизмы селекции и исключения чужого, нового, на магическое сознание, а не на этические проблемы и механизмы. Справедливости ради добавлю, что в советское время у нее не было и соответствующих возможностей, даже если бы она хотела работать в миру.

312

Сбережения, по данным опросов «Левада-Центра», год назад имелись у 29–30 % населения, в настоящее время число тех, у кого они имеются, сократилось до 20–22 %. Размер сбережений невелик и у основной массы не превышает эквивалента текущего потребления в течение 3–6 месяцев обычной жизни. Но дело не только в ограниченности фактических ресурсов (хотя это очень существенное обстоятельство), но и в слабости установки на накопление, бережливость, обусловленных неуверенностью в завтрашнем дне и стойком недоверии к институциональной системе, не позволяющей планировать собственную жизнь, не поддерживающей сознание «долгого времени», идею строительства собственной жизни.

313

Об особенностях и последствиях руководства массовым чтением см.: Гудков Л. Д., Дубин Б. В. Литература как социальный институт. 2-е изд., доп. М.: НЛО, 2020; Их же. Интеллигенция. Заметки о литературно-политических иллюзиях. 2-е изд. СПб.: Изд-во И. Лимбаха. 2008. С. 11–103.

314

Гуревич А. Я. История в человеческом измерении (Размышления медиевиста) // Новое литературное обозрение. 2005. № 75. С. 38–39.

315

Под этим понимается прежде всего человек, наделенный «здравым смыслом» (тоже социально очень определенной категории, возникающей в Англии не ранее середины XVIII века). Хотя сегодня мы бы скорее сказали, что «человек вообще» – это представитель в первую очередь «среднего класса», то есть «автономный» индивид, включенный во множество социальных связей и отношений с различными социальными группами и институтами, а потому относительно свободный от каждого из них, руководствующийся собственным представлением о том, как он должен себя вести в своей частной или публичной жизни, обязанный своим благополучием и статусом самому себе, полученному образованию, профессиональной деятельности, а стало быть, и уважающий себя за это.

316

Эта мысль принадлежит Г. Риккерту, впервые высказавшему ее в своих лекциях о Канте: Rickert H. Kant als Philosoph der modernen Kultur. Tübingen: Mohr, 1924.

317

Как писал Дж. Оруэлл еще в августе 1941 года, «современная Германия продвинулась по пути науки куда дальше, чем Англия, но стала куда более варварской страной. Многое из того, во что верил Уэллс, материально осуществлено в нацистской Германии. Там порядок, планирование, наука, поощряемая государством, сталь, бетон, аэропланы – и все это поставлено на службу идеям, подобающим каменному веку. Наука сражается на стороне предрассудка» (Оруэлл Дж. Лев и Единорог: Эссе, статьи, рецензии. М.: МШПИ, 2003. С 176).

318

Это, собственно, и обеспечило резкую интенсификацию разработок в области философии и методологии науки, истории науки, но в конечном счете дискредитировало философию как науку, парализовало ее развитие, оставив в ее законной власти лишь некоторые области эпистемологии.

319

Чтобы не перегружать текст иллюстративными ссылками, отошлю читателя только к последним из недавно переведенных работ такого рода: Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М.: Языки славянской культуры, 2005; Шартье Р. Письменная культура и общество. М.: Новое изд-во, 2006.

320

Гегель в свое время подчеркивал важность «забывания» как элемента действия селективных механизмов в истории, условия организации культуры или науки (в его категориях – «развития мирового Духа»).

321

Примечательно, что исходная установка этнометодологов, их критическое отношение к «большой социологии», представленное в манифестах «гуманистической», «радикальной» и подобной социологии, базировалась на требовании принимать во внимание прежде всего горизонт повседневности, «жизненного мира» обычного человека, то есть тот план реальности, где нивелированы различия между профаном и специально обученным исследователем, вооруженным абстрактными теоретическими понятиями и категориями, ничего общего не имеющими с заботами и нуждами «реальных людей». Иначе говоря, в качестве основания для социальных наук выдвигалось обыденное, аморфное, неконцептуализированное представление о человеке. Подробнее см.: Гудков Л. Д. «Культура повседневности» в новейших социологических теориях. М.: Информкультура, 1988; Его же. Проблема повседневности и поиски альтернативной теории социологии // ФРГ глазами западногерманских социологов: Техника – интеллектуалы – культура. М.: Наука, 1989. С. 296–329.

322

Конечно, важную роль в возникновение таких слепых пятен на карте гуманитарных исследований в России сыграла деградация общества, пережившего эрозию или распад моральных систем регуляции, утрату чувствительности общества или его элиты к подобным вопросам, стирание различий между образованными «носителями культуры» и социальным низом. Но даже если бы, предположим, кто-то попытался проанализировать всерьез значимость подобных механизмов поведения в российском прошлом и настоящем, я думаю, что у него это не получилось бы, поскольку для этого у него не было бы нужных аналитических инструментов.

323

Гудков Л. Д. Метафора и рациональность в перспективе социальной эпистемологии.

324

Обычно ссылаются на второе, значительно переработанное и расширенное издание его книги: Mehnert K. Sowjetmensch: Versuch eines Portraets nach dreizehn Reisen in die Sowjetunion, 1929–1959. 2. Aufl., Stuttgart: Fischer Verlag, 1967. Интересно, что почти сразу же эта книга была издана на русском языке ограниченным тиражом для партийной верхушки, как это обычно делалось в отношении авторов, получивших известность на Западе (от Э. Хемингуэя до С. Хафнера): Менерт К. Советский человек. М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1959. Рассылалась по специальному списку.

325

Смирнов Г. Л. Советский человек: формирование социалистического типа личности. М.: Политиздат, 1971.

326

Попытки найти соответствие между социальным характером и общественным порядком или экономической системой делались с самого возникновения социологии как науки. В 1920–1930-х годах американские социологи были озабочены выявлением «базовой личности» – социального характера, типичного для данной социально-экономической системы. В 1945–1946 годах группа социальных психологов и философов под руководством Т. Адорно стремилась описать черты «авторитарной личности», фашизоидного человека. В свернутом виде представления о доминирующем типе социальных отношений лежат и в позднейших типологиях политической культуры. См., например: Almond G., Verba S. The Civic Culture: Political Attitudes and Democracy in Five Nation. Princeton N. Y.: Princeton University Press, 1963 (Гл. 1, в особенности раздел «Типы политической культуры»; рус. пер.: Алмонд Г., Верба С. Гражданская культура: Политические установки и демократия в пяти странах. С. 26–31). Написанные Левадой в 1980-е годы статьи, на первый взгляд, представляют собой разборы общих проблем антропологии и теории репродуктивных систем, не имеющие отношения к тоталитаризму. Во многом это объяснялось цензурными соображениями, поскольку в это время действовал запрет на публикацию его работ. По сути же, они были концептуальными разработками будущей программы исследований. См. разделы «Методология исследования социальных процессов» и «Советский человек и его воспроизводство» в кн.: Левада Ю. А. Время перемен. Предмет и позиция исследователя. М.: НЛО, 2016. С. 188–547.

327

Основу антропологических конструкций в социальных и гуманитарных науках чаще всего составляли генерализованные, «чистые» модели простых социальных действий или социальных ролей, например «человек экономический» (структура целерационального действия); автор, поэт, художник как «гений» в филологии или искусствоведении (социальная роль творца новых образно-экспрессивных средств, получающих значение образца, которому следовали другие); «человек традиционный» – носитель традиции, обладатель всей полноты норм и знаний в примитивных обществах и т. п. В отличие от них, Левада исходил из идеи сложного, рефлексивного или реципроктного («игрового») социального действия, соединяющего императивы и нормы разных институтов или групп, как основы для конструкции человека в идеократическом социуме. Здесь важно, что этот человек не может быть описан только как беспринципный конформист или только как фанатик или сведен еще к какой-то одной характеристике поведения.

328

Можно прочертить траекторию подобной идейной эволюции: например, от фильмов типа «Добровольцы» Ю. Егорова (1958) или «Коммунист» Ю. Райзмана (1958), «Чистое небо» Г. Чухрая (1961), «Коллеги» А. Сахарова (1962; по пьесе В. Аксенова, 1959) к таким лентам, как «Зеркало» А. Тарковского (1974), «Премия» С. Микаэляна (1974; по пьесе А. Гельмана), «Афоня» (1975) и «Осенний марафон» Г. Данелии (1979), «Остановился поезд» В. Абдарашитова (1982) или «Полеты во сне и наяву» (1982) Р. Балояна. В литературе этому же процессу соответствует как «идеологически выдержанная» серийная продукция (романы-эпопеи) руководства Союза писателей, так и резко отличающаяся от нее «лейтенантская» военная проза (Г. Бакланов, К. Воробьев), городская «молодежная» (В. Аксенов) и деревенская литература (В. Белов, В. Астафьев, В. Распутин, В. Тендряков, Ф. Абрамов), рассказы А. Солженицына (1962) или повести Ф. Искандера (начиная с его «Созвездия Козлотура», 1966). За четверть века образ «победителя» полностью оказался вытесненным образом «жертвы» или человека, потерпевшего моральный и жизненный крах.

329

См.: Советский простой человек: опыт социального портрета на рубеже 90-х… Ей предшествовало немецкое издание книги, а в 1994 году книга вышла по-французски. В несколько сокращенном виде, уже только в России (без бывших союзных республик) опросы повторялись в 1994, 1999, 2004, 2008 и в 2012 годах. Отдельные тематические блоки (ксенофобия, религиозные установки, историческая память, отношение к власти, к смерти, представления о времени, отношение к Западу и пр.) включались в регулярные ежемесячные опросы общественного мнения и позже, вплоть до последнего времени (до 2017 года), что позволяло получать динамические ряды данных (тренды), фиксировать устойчивость массовых реакций и анализировать симптоматичные изменения. См: Левада Ю. А. От мнений к пониманию; Его же. Ищем человека…

330

Хотя бы домодерной повседневностью в удаленных от крупных городов деревень, в которых проживало более половины населения страны, вытягиваемого в силу внешних обстоятельств (войны, принудительных работ на «великих стройках коммунизма», репрессий и т. п.) в зоны социальной «перековки».

331

По очень приблизительным подсчетам, за первые 30 лет советской власти погибло свыше 56 млн человек (из примерно 190 млн населения СССР), из которых 42 млн приходится на Вторую мировую войну.

332

Зима В. Ф. Голод в СССР 1946–1947 годов: происхождение и последствия. М.: Наука, 1996. По его данным, в этот период голодало около 100 млн человек.

333

Самый простой способ – «терпение», то есть пассивное самоограничение, снижение запросов – задан обстоятельствами жизни в условиях террора и массовых репрессий, жесткой регламентации или привязки к месту работы.

334

См.: «фактор, структурирующий вертикально советское общество – мера допущенности к властным привилегиям и сопутствующим им информационным, потребительским и прочим дефицитам» ([Левада Ю. А.] Советский простой человек. С. 19).

335

«Простота» как характеристика «русских», получаемая в самоопределениях опрошенных россиян – это вовсе не открытость миру и готовность к его принятию, а примитивность социального устройства, отсутствие посредников между государством и человеком. См.: Гудков Л. Д. Этнические фобии в структуре национальной идентификации. // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. 1996. № 5. С. 22–27.

336

Гудков Л. Д. Парадоксы социальной структуры в России // Наст. изд. Т. 2. С. 150–215.

337

Тарифицированная система оплаты труда вне зависимости от его качества, сложности и производительности соединяется с обязательностью прохождения всеобщей службы в армии, тотальным охватом населения пропагандой (СМИ, учреждениями культуры) и, наконец, всеобщностью устрашения (карательной политической полицией).

338

Сознание превосходства (или своей исключительности) имело разные источники, исходило от разных исторических пластов культуры – православное сознание своей праведности (в отличие от католиков и протестантов) могло дополняться имперским высокомерием, а оно, в свою очередь, коммунистическим миссионерством и гордостью первого пролетарского государства, а далее – населения сверхдержавы и т. п.

339

«Главная особенность нормативных установок человека советского состояла в том, что они никогда не могли быть исполнены, более того, эта неосуществимость была всегда условием их существования. Все социальные механизмы принуждения, воспитания и контроля практически ориентировались на “производство” человека лояльного, демонстративно принимающего господствующие ценности. Реализация их не требовалась и не была возможной. Под громкими лозунгами все слои общественной пирамиды работали по одному и тому же принципу – самосохранения, выживания. Демонстративное принятие полной зависимости от всемогущего государства было условием сохранения определенной “ниши” для приватного, семейного существования. Подчинение всеобщему планированию – гарантией для некоторой хозяйственной автономии. Важно подчеркнуть взаимность “допусков“: тотальный государственный контроль не мог существовать без фактического признания приватной сферы, как и “плановая” система не могла обходиться без личного интереса и “теневого” продолжения» ([Левада Ю. А.] Простой советский человек. С. 30).

340

«В ситуации претендующего на тотальную власть патерналистского государства у человека (массового, среднего общественного человека) нет возможности для элементарного самосохранения без явной или подразумеваемой сделки с всемогущим партнером (сделки с дьяволом – чуждой и бесконечно могущественной силой). Но и “всемогущая” власть не может существовать без постоянных сделок с множеством “простых” людей, без признания их права на самосохранение. Отсюда – взаимная “снисходительность”» ([Левада Ю. А.] Простой советский человек. С. 31).

341

Отличие советской интеллигенции от западных элит заключается в том, что в функции интеллигенции не входит задача выработки новых образцов, обеспечения инновационного развития, поддержания ориентации на достижение максимальных результатов в своей области. Несмотря на внешнее сходство их профессиональных занятий, образования и тому подобного, они играют совершенно разную роль в обществе. В моральном плане отечественная элита, как это следует из социологических опросов, практически не отличается от основной массы населения в своих представлениях о человеке, в ценностных ориентациях и уровне своих запросов. В постсоветское время научная и культурная верхушка, ставшая «экспертным» сообществом, все в большей и большей степени подвергается деградации, постепенно отказываясь от собственно инновационных задач и все чаще ограничиваясь традиционалистской стилизацией имперского наследия.

342

Идеи элиты нет, но дефицит ценностной разметки социального пространства никуда не девается, а потому возникает масса слов-паразитов, маркирующих эти дефициты, но переводящие их исключительно в потребительский план: «элитное белье», «элитные двери», «элитный поселок» и т. п. Тем самым массовая культура (для которой эти маркировки – самая обычная вещь) выступает в качестве китчевой компенсации комплекса неполноценности общества, не знающего, что такое ценности.

343

Безусловно, это дает повод критикам говорить о зависимости такого способа анализа от определенных идеологических установок, об ангажированности исследователей, но справедливой подобная критика будет лишь в том случае, если она покажет, как искажается фактическая картина реальности в нашей интерпретации, то есть повторит интерпретацию полученных данных с других ценностных позиций.

344

[Левада Ю. А.] Простой советский человек. С. 8.

345

Обычная ошибка тех, кто рассуждает о реальности или нереальности «советского человека», заключается в том, что путаются две вещи: плакатный или идеологический образ и его рецепция или влияние на фактическое социальное поведение и отношения в обществе.

346

Как утверждалось в одной популярной советской песне: «Жила бы страна родная, и нету других забот».

347

См.: Гудков Л. Д. Страх как рамка понимания происходящего // Мониторинг общественного мнения. 1999. № 6. С. 46–53.

348

Часто описываемые как врожденные черты национального характера русских – лень, разгильдяйство, халтура, необязательность свойства – представляют собой приобретенные в определенных условиях и обстоятельствах навыки социальной адаптации к принуждению, воспринимаемому как бессмысленное насилие. Примечательно, что эти якобы «врожденные» качества полностью исчезают в тех сферах, в которых появляются мотивы осмысленной работы – для себя или для «общества», то есть там, где есть условия для самореализации (в науке или инновационных технологиях, в теневой экономике и т. п.). Здесь, вопреки всем разговорам об отсутствии у русских трудовой этики, действуют нормы и механизмы методического самодисциплирования, являющегося обязательным условием для эффективной и планомерной, институционально поддержанной деятельности.

349

Быстрое расширение социальной базы этого типа мы наблюдали в моменты возбужденного состояния общества, коллективной мобилизации, поднимаемой действием агрессивной пропаганды: в 2000 году – после терактов в российских городах и начала второй чеченской войны; в августе 2008 года – во время российско-грузинской войны и в 2014–2015 годах – после аннексии Крыма.

350

Социологический смысл этого эффекта апелляции к «предполагаемому большинству» давно известен социологам: у Э. Дюркгейма этот нормативный механизм носит название «коллективные представления», у Э. Ноэль-Нойман – «спираль молчания» и т. п.

351

См.: Левада Ю. А. Поколения ХХ века: возможности исследования // Левада Ю. А. Ищем человека… С. 33–44 (статья 2001 года); См. также его статьи «Заметки о проблеме поколений» (2002) и «Три поколения перестройки» (1995) (Там же. С. 25–32, 45–50).

352

См.: Левада Ю. А. «Человек» обыкновенный» в двух состояниях // Левада Ю. А. Ищем человека… С. 364–379 (статья 2005 года).

353

Например, признанный одним из самых авторитетных в этой области авторов Дуглас Норт выделял в качестве доминантной функции институтов установление правил: «ограничительных рамок, которые организуют взаимоотношения между людьми» (Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.: Начала, 1997. С. 17). Сужая сферу возможного поведения, они позволяют предвидеть актору последствия собственного поведения и поведения других, что снижает для него риски неудач, ущерба, обмана и тому подобных нежелательных обстоятельств действия. В такой трактовке мотивация институционального поведения с самого начала экономизируется и рационализируется по модели инструментального действия (цель – средства – учет последствий выбора средств для достижения целей или возможных издержек, связанных с этим). Такая модель интерпретации институционального поведения кажется эвристической и пригодной для объяснения экономического поведения в устойчивых на протяжении длительного времени и упорядоченных социальных обстоятельствах и не слишком адекватной для других институциональных сфер, где на первый план могут выходить другие типы социального действия – ценностно-рационального, традиционного, игрового и т. п. Но и по отношению к исследованиям экономики (как системы) эта модель должна использоваться с очень большими оговорками, поскольку она неявным образом вытесняет неинструментальные формы структуры взаимодействия.

354

Например, личные библиотеки царей – не институт, а императорская библиотека, становящаяся публичной, как это произошло с Публичной библиотекой в Санкт-Петербурге или библиотекой Румянцевского музея («Ленинкой»), превращаются в национальные библиотеки (социальные институты), поскольку вместе с публичным характером они получают режим работы, регламентируемый допуск читателей, внешнее финансирование, строго определенный порядок комплектования (в расчете на кого и что собирать и хранить, и как хранить), структуру фондов, закон о национальной библиотеке и пр. Национальные библиотеки, воплощая «объективный дух нации», идею полноты и «завершенности» национальной культуры, создают проективный фонд значений воображаемого сообщества нынешних или будущих читателей, программируя тем самым воспроизводство «нации» как культурного целого. Личная же библиотека князей или буржуазного семейства (частное собрание книг) не переживает смерти своего владельца и расформировывается, если только это не родовая библиотека представителей профессиональной династии (врачей, нотариусов, ученых, музыкантов), или если она не входит в качестве отдельного фонда хранения в состав более значимой публичной библиотеки. Поэтому многие личные дворцовые книжные собрания исчезли, а собрание Ватикана существует уже много веков. См. об этом: Karstedt P. Studien zur Soziologie der Bibliothek. Wiesbaden: Harrassowitz, 1954.

355

Я отвлекаюсь сейчас от того, какой именно это социальный институт – традиционный, например православная церковь, а значит, с неформальными, неформализованными и некодифицированными нормами социального контроля, осуществляемого всем сообществом или старейшинами, носителями традиций, или модерный, формализованный, структура которого дифференцирована в соответствии с четко выделенными компетенциями, социальными ролями, а значит, обеспечиваемый функционированием других специализированных институтов в соответствии с их доминантной функцией.

356

Gehlen A. Über die Geburt der Freiheit aus der Entfremdung // Gehlen A. Studien zur Anthropologie und Soziologie. Neuwied am Rhein; Berlin: Luchterhand, 1963; Idem. Der Mensch. Seine Natur und seine Stellung in der Welt. Frankfurt am Main: Athenäum, 1971. В этом плане разговоры о «ценностях» различных «культур», включая традиционные, не более чем бесконтрольная проекция современности на архаические сообщества.

357

Именно поэтому различные техники измерения ценностей в различных странах (включая и популярные методики Ш. Шварца, Р. Инглхарта, П. Хофстеде и др.) имеют очень ограниченный диапазон применения и должны восприниматься cum grano salis, поскольку существует очень серьезная опасность реификации измеряемых ими значений.

358

Из сказанного следует, что нет нужды доказывать специально, что «ценности» нельзя пересадить из одного общества в другое / другие, что их нельзя «пропагандировать» или им нельзя обучать (только как «ценностям»), что рецепция ценностей возможна только как формирование определенного институционального контекста, что, соответственно, предполагает трансформацию целой системы социальных механизмов, делающих возможными условия, в которых возникают субъективные формы саморегуляции (ценностные ориентации, совесть, эстетические предпочтения, мораль, вера, политические идеалы и гражданская ответственность и т. п.).

359

Допустим, если мы говорим об институте «здравоохранения», вокруг ценности «здоровье» складываются роли больного, врачей разной специализации, медсестер, фармацевтов, вспомогательного персонала, юристов, архивистов и др. Современной формой его социальной организации может быть только бюрократия, в традиционных культурах – социальные роли, возникающие вокруг фигуры «шамана», «целителя», «знахаря», «экзорциста» и т. п.

360

Ср. наблюдения, сделанные одними из самых интересных российских экономистов относительно характера социальных структур, возникающих в крупном бизнесе, в наиболее рационализированной (как кажется или как должно было бы быть) сфере социального поведения: «Специфика России 1990-х гг., отличающая ее не только от развитых стран, но и от наиболее успешных государств с переходной экономикой, состояла на наш взгляд, в трех моментах. Во-первых, эксклюзивные решения преобладали над универсальными. Во-вторых, точное исполнение большей части законов и иных нормативных документов было невозможно в принципе. В-третьих, поддержка крупного бизнеса была на протяжении большей части 1990-х гг. необходимым фактором сохранения политического строя и политической элиты. И лишь с конца 1999 г. ситуация значимо изменилась и стала ассиметричной: для крупного бизнеса отношения с государством все еще жизненно важны, для государства – уже нет» (Паппэ Я. Ш., Галухина Я. С. Российский крупный бизнес. Первые 15 лет. Экономические хроники 1993–2008. М.: Изд. дом ГУ-ВШЭ, 2009. С. 76).

361

Не случайно именно в конце 1960-х – начале 1970-х годов появились и стали быстро распространяться смещенные, вторичные игровые формы компенсаторной самореализации, временной эмансипации от государства: второй дом – дача, туризм, самиздат, клубы самодеятельной песни и т. п.

362

Перефразируя слова С. Марголиной, одной из самых заинтересованных и внимательных наблюдателей постсоветской жизни, к сожалению, недостаточно известной у нас, это явление можно назвать «вертикальной деревней» (Margolina S. Russland: Die nichtzivile Gesellschaft. Hamburg: Rowolt, 1994).

363

Для анализа неравномерности институционального развития или его последствий необходимо принимать во внимание специфику социализационных практик, с одной стороны, и формы социального контроля, включая и правовые их аспекты, и механизмы – с другой. Мало продекларировать (как это было в Конституции РФ) независимость суда, если нет соответствующих подсистем (допустим, специализированной службы по подготовке судей), то значимыми по-прежнему будут те инерционные практики, которые существовали до этого (рекрутирование судей по-прежнему будет идти из прокуроров и следователей, сотрудников судейского аппарата, обремененных грузом тех репрессивных представлений и связей с властью, которые существовали и в советское время). В данной статье эта проблема не рассматривается, но в дальнейшем я предполагаю вернуться к ней.

364

Паппэ и Галухина выводят специфику национальной модели крупного бизнеса в России из недифференцированности институциональной системы регуляции. Они выделяют следующие особенности подобной экономики: «а) нераздельность фактических отношений собственности и управления, собственность как обязательство, игнорирование прав и оттеснение пассивных собственников; б) непрозрачность для внешнего наблюдателя, искусственная запутанность и ситуативность формальных отношений собственности и управления; в) высокая степень зависимости от государства; невозможность выполнения формально зафиксированных правил в отношениях с ним, административный торг по поводу взаимных обязательств» (Паппэ Я. Ш., Галухина Я. С. Указ. соч. С. 67–68). Авторы делают важное и заслуживающее особого внимания примечание: «В России эти черты характерны и для среднего и для малого бизнеса, хотя для крупного они все-таки более значимы и выражены отчетливее» (Там же). Несколько ниже они пишут: «Непрозрачность и динамичность формальных отношений собственности и управления в российском бизнесе общеизвестны, однако масштабы и роль этого явления большинством исследователей, по-видимому, недооценивались. На наш взгляд, в 1990-е гг. эти отношения вообще были чисто ситуативными, то есть определялись не внутренними потребностями и стратегиями бизнеса, а были частью тактического реагирования на изменения внешних для него условий: экономического законодательства, соотношения сил между федеральными и региональными уровнями власти, конкретных отношений с теми или иными политиками или чиновниками. Поэтому изменения во многих случаях происходили со скоростью, не позволявшей внешним наблюдателям не только проинтерпретировать, но даже отследить их» (Там же. С. 71).

365

Самые важные для воспроизводства коллективного целого значения и смыслы могут быть выражены только на языке архаики и традиционализма (ср. имитацию высокого, церковно-славянского стиля в советском и российском гимне). Любой государственный церемониал (в России) воспроизводит в вырожденной и уродливой, редуцированной форме самые архаические ритуалы (погребения и воскрешения). Эти проблемы хорошо разобраны в первой диссертации А. Г. Левинсона «Опыт культурологического анализа проблем архаического города» (научный руководитель Ю. А. Левада. М.: ИКСИ, 1971), которую ему не дали защитить после чисток и разгрома ИКСИ в 1972 году.

366

Можно предположить, что высокий рейтинг первых лиц государства в значительной степени базируется на церемониальной почтительности к власти и глубоком равнодушии к тому, что происходит в верхах. На вопрос: «Согласны ли вы или нет с мнением: “Пока дела в стране идут благополучно, мне, в общем-то, безразлично, кто находится у власти?”» – абсолютное большинство опрошенных отвечало «согласен» (в 1998 году – 56 %, в 2008-м – 47 %); несогласных было, соответственно, 36 и 45 %.

367

Индексы доверия к институтам власти см.: Общественное мнение – 2008. М.: Левада-Центр, 2008. С. 58–59, 69, 72, 99, 116; Общественное мнение – 2019. М.: Левада-Центр, 2019. Разд. 3, 7, 9.

368

Левада Ю. А. Поколения ХХ века: возможности исследования // Отцы и дети: поколенческий анализ современной России. М.: НЛО, 2005. С. 39–60. «Принципиальная задача понимания – не в подборе подходящего обозначения, термина, а в том, чтобы вскрыть механизм взаимообусловленности позиций, которые представляются полярно. Скажем, желательным представляется такое сближение с внешним миром, которое несовместимо с привычным имперским самосознанием и потому кажется унизительным. Или принимаются демократические свободы, вынужденно дарованные властью, а потому с легкостью превращаемые в предмет властного манипулирования. Или признаются, пусть и с оговорками реформы, которые приводят к длительному падению жизненного уровня населения, и тем самым создают массовую почву для недовольства. Другая сторона действия тех же, по существу, механизмов – неоднократно обсуждавшееся соотношение декларативного (желаемого) и реального (вынужденного) поведения» (Левада Ю. А. Ищем человека… С. 274). Заимствования (главным образом технические или технологические, финансовые, образцы массовой культуры, на которые часто ссылаются как на признаки сближения России с развитыми странами современного мира, вступают в противоречие с архаическим формами социальной организации – ограничению доступа к властным позициям, апелляция к российским «духовным традициям» используется для дискредитации современности и пр.

369

[Левада Ю. А.] Советский простой человек. С. 24.

370

Быстрое распространение всякого рода суеверий, веры в магию, оккультное знание, гадание и тому подобное в конце советского времени привело к взрыву популярности всякого рода шарлатанов, вроде Кашпировского или Чумака, получивших в конце перестройки санкционированный доступ к телевидению. Более поздним аналогом этого можно считать миллионные очереди в Москве к привезенным мощам, поясам богородицы и прочим реликвариям. По данным наших опросов, веру в магию, приметы, предсказания будущего разделяют до 40 % россиян. Но распространению квазитрадиционализма может быть дано и другое объяснение: это не подъем архаических, то есть до-современных представлений, а формирование новых партикуляристских отношений, внешне похожих на традиционные формы регуляции. Примером подобных форм поведения может быть восстановление практик переписывания верующими евангелия, псалтири или других литургических текстов в сталинское время, поскольку соответствующих печатных текстов не было или они были под фактическим запретом.

371

На эту смену утопических представлений еще в 1992 году указал профессор Сорбонны А. Берелович, выступая на нашем рабочем семинаре в первом ВЦИОМе: от веры в светлое коммунистическое будущее массовое сознание переориентировалось на туманную модель воображаемой жизни как в «нормальных странах» (смутное сочетание потребительского изобилия и социальной защищенности от произвола государства). См.: Berelowitch A. L’Occidente o l’utopia di un mondo normale // Europe / Fondation Gramsci. 1993. № 1. P. 31–43.

372

Характерный пример устойчивости структур двоемыслия дают данные опросов о динамике численности верующих. На протяжении одного поколения общество, бывшее исключительно атеистическим, превратилось в демонстративно религиозное: число называющих себя «верующими» увеличилось с 16–19 % в 1989 году до 75–77 % к настоящему времени; крещены 75 %. Однако при этом в бессмертие души, в Страшный суд и другие обязательные догматы церкви верят не более 40–50 % россиян (из числа называющих себя «православными»), в бытие Бога – 50–60 %, причащаются – 5–8 %. Даже во время Великого поста, когда от верующих ожидается отказ от потребления мяса и других скоромных продуктов, более 70 % опрошенных россиян заявляли, что не собираются менять режим питания. Быстрая смена государственного атеизма на государственно поощряемую принадлежность к религии не означает глубокого усвоения христианской морали и веры; речь идет о замене внешней лояльности коммунистической власти на столь же внешнюю религиозность (обрядоверие, близкое к магическому язычеству): «русские – значит православные». Схожий характер имеет и патриотизм, сводящийся в основном к коллективным ритуалам, демонстрации национальной гордости, вроде ношения георгиевских ленточек, но сочетающийся с явным нежеланием людей нести ответственность за действия режима в Донбассе, Сирии и в других регионах.

373

Попытки депутатов Госдумы убрать из Конституции РФ статью о недопустимости государственной идеологии происходят с нарастающей частотой, хотя Кремль не торопится их формально поддерживать, не видя пока в этом необходимости.

374

Гудков Л. Д. Человек в неморальном пространстве // Наст. изд. Т. 1. С. 461–621.

375

Левада Ю. А. Ищем человека… С. 264.

376

Отсюда и явное одобрение большинством россиян перехода на «ручное управление» нынешнего правительства, путинской инсценировки разруливания конфликта в Пикалево.

377

Левада Ю. А. «Человек обыкновенный» в двух состояниях // Левада Ю. А. Ищем человека… С. 364–379. Структура ценностных ориентаций, символов, норм, горизонты ожиданий и запросов советского (постсоветского) человека менялись не так существенно, как это казалось в начале 1990-х годов.

378

Подобные элементы и мифологические конструкции неявным образом уже присутствовали в «секулярных» и «рационалистических» идеологических представлениях, вобравших в себя как бы в функции чисто риторических форм выражения предельные значения времени, пространства, жизни, смерти, присущие культурной архаике. Однако, как показывают специальные исследования, архаика оказывается не просто языком для выражения предельных смыслов, но и своего рода их «онтологией» в массовом обществе. Эти темы образуют предмет отдельного направления в исследованиях тоталитаризма – подхода к тоталитарным идеологиям как «политическим религиям». См., например, статьи С. Пейна, А. Хазанова, В. Усторфа и др.: The Sacred in Twentieth-Century Politics / еd. by R. Griffin, R. Mallett and J. Tortorice. Palgrave Macmillan, 2008.

379

Задержка моего поколения (может быть, не только моего?) придала его психическому складу своеобразные черты: пассивности, выжидательности, отказа от действия в рамках формальных правил и перенос активности в кружковую среду, то есть лишила способности к политическому активизму, кастрировав его дееспособность.

380

О рутинизации харизмы в традиционалистских обществах см.: Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Tübingen: Siebeck (Paul Mohr), 1972.

381

Паппэ и Галухина пишут, что «в 1990-е гг. ИБГ (интегрированные бизнес-группы) сконцентрировали внутри себя два весьма дефицитных на тот момент ресурса – ресурс компетентности и ресурс доверия» (Паппэ Я. Ш., Галухина Я. С. Указ. соч. С. 105).

382

Условно отвлечемся от разнообразия этнических обычаев, различий в техниках воспитания большого города и деревни и тому подобного, полагая, что эти различия будут лишь усиливаться, если принимать во внимание этнокультурные особенности и традиции социализации. Разумеется, я не собираюсь выводить из особенностей первичной социализации характер сложных и опосредованных социальных взаимодействий и их систем (как это когда-то делали ранние психоаналитики, связывающие социокультурный тип с особенности пеленания младенцев). Речь идет о другом: об установлении доверия только в виде непосредственных или квазинепосредственных персональных отношений, которые в дальнейшем выступают уже в качестве модельных для селекции более сложных механизмов формального (институционального) социального взаимодействия, импринтинга партнера. Дефициты доверия проявляются как неопределенность, неструктурированность пространства действия.

383

Гудков Л. Д., Дубин Б. В., Зоркая Н. А. Постсоветский человек и гражданское общество. М.: МШПИ, 2008. С. 14–18.

384

Margolina S. Op. cit. S. 54–101.

385

В России в структуре занятости доминируют работники неквалифицированного физического труда. Удельный вес их в России составлял еще недавно более 50 % занятых. Сегодня этот показатель, хотя и медленно сокращается, но остается чрезвычайно значительным. О. Шкаратан, исходя из проведенных им опросов, называет 46 %. См.: Шкаратан О. И., Ястребов Г. И. Социально-профессиональная структура и ее воспроизводство в современной России… М.: ГУ ВШЭ, 2007. О низкой квалификации основной части занятых в экономике и отсутствии существенного спроса на непрерывное образование и обусловленное этим требование повышения продуктивности труда говорили и писали ведущие российские специалисты в этой области. О прогрессирующим падении квалификации промышленного персонала см.: Капелюшников Р. И. Российский рынок труда сквозь призму предпринимательских опросов: ретроспективный анализ. М.: ИМЭМО РАН, 2006. С. 50–51. «Идет снижение доли профессионалов (специалистов с высшим образованием. – Л.Г.) в российской экономке. <…> Качество человеческого капитала остается достаточно низким и в среде руководителей <…> полупрофессионалов и других представителей нефизического труда. Все это свидетельствует о том, что российской экономике сегодня не нужны высококвалифицированные кадры даже в том количестве, в котором они уже имеются в российском обществе (Аникин В. А. Тенденции изменения социально-профессиональной структуры России в 1994–2006 гг. (по материалам RLMS) // Мир России. 2009. № 3. С. 119, 129–130).

386

Эти проблемы подробно рассматриваются в работах: Зоркая Н. А. Проблемы повседневной жизни семьи. «Бедность» как фокус восприятия повседневных проблем // Вестник общественного мнения. 2003. № 1 (63). С. 26–38; Ее же. Современная молодежь: к проблеме «дефектной» социализации // Там же. 2008. № 4 (96). С. 8–22; Ее же. «Ностальгия по прошлому», или какие уроки могла усвоить и усвоила молодежь // Там же. 2007. № 3 (89). С. 35–46.

387

Естественно, что доминирование роли семьи на фазах первичной социализации не обязательно ведет к блокированию или ослаблению значений формальных институтов. Можно привести прямо противоположные примеры, когда семья становилась в особых условиях ретранслятором и аккумулятором универсальных ценностей и достижительских мотиваций (но, правда, это бывает всегда на негативном фоне пассивного и патерналистского окружения). Такую роль играла на фазах первичной модернизации в Европе и Америке еврейская семья (в СССР и позже): в условиях антисемитского окружения она резко подчеркивала высшие универсальные ценности доминирующего общества (трудолюбия, работоспособности, образованности, аккуратности, бережливости, упорства, чистоплотности и т. п.), которые дети должны усвоить и добиться равного, если не большего успеха, нежели дети большинства. Они должны быть «первыми», если хотят добиться уважения, признания окружающих и освободиться от дискриминации среды. В меньшей степени такую социализационную роль в процессах модернизации могли иметь и некоторые церкви или религиозные организации, общины, закрытые клубы, ассоциаций (кроме вертикально устроенных).

388

См.: Дубин Б. В., Зоркая Н. А. Проблемы качества образования и установка на постоянное образование в современной России. Отчет об исследовании. М.: Левада-Центр, 2009. Табл. 14–15; см. также: Гудков Л. Д., Дубин Б. В., Левинсон А. Г. и др. Доступность высшего образования: социальные и институциональные аспекты // Доступность высшего образования в России М.: НИСП, 2004. С. 24–71; Аврамова Е. М. Доступность высшего образования и перспективы позитивной социальной динамики // Там же. С. 145–179, 158–163.

389

Подробнее см.: Бовина И. Б. Социальная психология здоровья и болезни. М.: Аспект Пресс, 2008.

390

Гудков Л. Д. «Пражская весна» 1968 года в общественном мнении России 2008 года // Неприкосновенный запас. 2008. № 4 (60). С. 140–144.

391

Ср. с этим анализ обществ догоняющей модернизации, добившихся успеха: Харрисон Л. Кто процветает?: Как культурные ценности способствуют успеху в экономике и политике. М.: Новое изд-во, 2009.

392

Слово «диктатор» здесь используется как синоним «коллективного Путина», то есть группировки, бесконтрольно правящей в соответствии с законами, которые она сама принимает и интерпретирует в своих интересах.

393

Гудков Л. Д. Дереализация прошлого: функции сталинского мифа // Pro et Contra. 2012. № 6 (57). С. 108–135.

394

Внешние заимствования (технологий, риторики гражданского или правового общества и прочих символов современности и т. п.), прежде чем они будут восприняты в повседневности, предполагают нейтрализацию или выхолащивание исходных смыслов и наделение воспринятого собственным значением, вписыванием заимствований в свой смысловой контекст. Именно благодаря изменению функциональной роли образца и происходит адаптация чужих категорий и понятий к отечественной реальности. Нынешний авторитарный режим Путина немыслим без разного рода идеологических элементов «большого имперского стиля» одновременно с риторикой «строительства управляемой демократии», «диктатуры закона», «гражданского общества» и борьбы «наших» (по существу, своего рода штурмовых отрядов правящей партии) с «фашизмом».

395

Подробнее см.: Левада Ю. А. Варианты адаптивного поведения // Левада Ю. А. Ищем человека… С. 202–212; Его же. Фактор надежды // Там же. С. 224–232.

396

Гудков Л. Д. Перерождение коммунистической номенклатуры // Россия на рубеже веков, 1991–2011. М.: РОССПЭН, 2011. С. 116–133.

397

[Левада Ю. А.] Элитарные структуры в постсоветской ситуации: введение // Гудков Л. Д., Дубин Б. В., Левада Ю. А. Проблема элиты в современной России. М.: Фонд «Либеральная миссия», 2007. Попытки ограничения террора в условиях тоталитарного режима оборачиваются замедлением вертикальной мобильности и скрытыми процессами децентрализации, латентной апроприации властных позиций, что создает сильнейшие напряжения на нижестоящих уровнях управления. В этом плане дефекты в репродуктивных структурах власти неизбежно вызывают периодические кризисы, преодолевать которые можно только силовым образом. Но разрушение верхушки, распад системы институтов, притом что значительная часть самих институтов осталась прежней (или подверглась минимальным, почти косметическим изменениям, переименованиям и т. п.) не означает, что начались интенсивные процессы социально-структурной, функциональной дифференциации, предполагающей автономизацию ведущих групп общества и их ценностей.

398

Заметное усиление репрессий в последние годы можно рассматривать как симптоматику нарастания подобных проблем. Характерно, что репрессии – избирательные, не массовые – проводятся не только, и даже не столько против оппозиции или участников протестных акций, сколько против высокопоставленных чиновников: губернаторов и их заместителей, заместителей министров, управляющих госкорпорациями, руководителей правоохранительных органов и т. п. Подобного рода чистки носят профилактический характер, препятствуют накоплению властных и управленческих ресурсов у бюрократии, что могло бы представлять угрозу для диктатора.

399

Левада Ю. А. Ищем человека… С. 246.

400

Там же. С. 276.

401

Впервые опубликовано под заголовком: Есть ли основания у теоретической социологии в России? // Вестник общественного мнения. 2009. № 1. С. 101–116. В основе этого текста – доклад на XVI симпозиуме «Пути России: современное интеллектуальное пространство: школы, направления, поколения». (М.: МВШСЭН, 23–24.01.2009). Небольшие добавления сделаны автором в 2021 году при подготовке книги к печати.

402

Поэтому, несмотря на отдельные успехи конференции, например на доклады культурологов в 2008 году, общий уровень представленных интеллектуальных разработок в 2008–2009 годах, на мой взгляд, заметно понизился.

403

См.: Мыслящая Россия: картография современных интеллектуальных направлений. М.: Наследие Евразии, 2006. Несмотря на претенциозность названия, сборник дает вполне определенное представление об «интеллектуальном ландшафте» российского общества и преимущественно (само-) критических оценках его состояния. Можно вспомнить также неудачные попытки М. Габовича в бытность его редактором журнала «Неприкосновенный запас» инициировать дискуссию, начатую В. Воронковым, о количественных и качественных методах и др. Поэтому правильнее было бы несколько переформулировать название моего доклада: «Есть ли основания для дискуссии о теоретических проблемах в российских социальных и гуманитарных науках?».

404

Вполне убедительной в данном отношении представляется позиция А. Филиппова, изложенная им в вышеупомянутом сборнике (Филиппов А. Ф. Теоретическая социология в России // Мыслящая Россия… С. 185–200).

405

Мне не приходилось видеть каких-либо критических высказываний в адрес Института социологии, ИСПИ, ФОМа и других социологических организаций, ведущих подобные массовые опросы. «Обличители» социологии общественного мнения не знают ни нашего ремесла, ни собственно предметных социологических теорий (теорий среднего уровня, по выражению Р. Мертона), что не мешает им самоуверенно высказываться о надежности и методики получаемых данных.

406

Дело не в конкретных лицах, сотрудниках РАНХиГС, Института социологии или Центра фундаментальной социологии ВШЭ, а в доминирующем умонастроении университетской профессуры, захватывающей и более широкие круги «образованной публики».

407

Вахштайн В. По ту сторону постсоветской социологии // Пути России. 2009. Т. XV. С. 17–39.

408

Weber M. Gesammelte Aufsätze zur Wissenschaftslehre. Tübingen: Mohr, 1968. S. 146–214, 489–540.

409

Weber M. Gesammelte Aufsatze zur Wissenschaftslehre. S. 180.

410

Ibid. S. 157.

411

Radkau J. Die Leidenschaft des Denkens. München: Carl Hanser Verlag, 2005. S. 181.

412

Ibid.

413

Гудков Л. Д. Проблема повседневности и поиски альтернативной теории социологии // ФРГ глазами западногерманской социологии. М.: Наука. 1989, С. 296–329.

414

Ожидать, что на соцфаке у Добренькова или в ИСПИ и подобных им организациях могут завестись «идеи», не стоит, это абсолютно исключено. Сила таких социологических функционеров не в идеях, а в несокрушимой корпоративной солидарности академической или университетской и государственно-управленческой, чекистской бюрократии, взаимной поддержке и защите чиновников от публичной критики и давления. Для примера сошлюсь на недавний проект «DOXA» о партийной принадлежности ректоров российских вузов (почти 100 % членство в «Единой России»), услужливую готовность ФНИСЦ РАН к сотрудничеству с РИСИ в разработке молодежной политики. Речь идет о «масштабном проекте «Молодежь и Россия будущего»: «Его цель – сформировать целостную картину видения российской молодежью образа будущего нашей страны в неразрывной связи с великой историей и достижениями предыдущих поколений, восприятия геополитической и культурно-цивилизационной роли России в мире» (URL: https://riss.ru/article/16440/).

415

Первым симптомом потребности в прояснении парадигмальных коллизий был бы рост интереса к философии науки, к философии познания, важность которой для теоретической работы в социологии невозможно переоценить, поскольку только философия в состоянии поставить вопросы смысла и границ познания. Но в России нет (и по многим причинам не может быть) оригинальной философии, тем более – связанной с теорией социального знания или социологии.

416

Так, например, В. Волков, протагонист методологии «практик», в своей содержательной («эмпирической») работе декларируемые им модели использует в очень ограниченной мере, оперируя главным образом самыми обычными способами социологической интерпретации. См.: Волков В. В. Силовое предпринимательство. М.: Летний Сад, 2002. Концептуальная основа его интерпретации коррупционного сращения полиции и бизнеса задана некоторыми идеями Ч. Тилли, Д. Гамбетты и других западных социальных ученых, хотя их практическая разработка, проделанная им применительно к российскому материалу, имеет оригинальный и нетривиальный характер. В других работах он вообще не пользуется понятиями «практик», обходясь общепринятым набором понятий социально-экономического анализа. См.: Волков В. В. Госкорпорации: очередной институциональный эксперимент // Pro et Contra. 2008. № 5–6 (43). С. 75–88. Примечание 2020 года: Вахштайн, одним из первых выступавший за новые методы и средства познания, став техническим исполнителем обычного заказного «барометра», занялся реализацией вполне рутинных массовых опросов по заданной заказчиками анкете и схеме. Многие из публицистов, заявлявших о своем «недоверии» социологическим опросам общественного мнения, которые показывали взрыв патриотической мобилизации после Крыма и скачок рейтинга популярности Путина, как только после 2018 года показатели пошли вниз, начали вновь цитировать и опираться в своих рассуждениях на данные «Левада-Центра», хотя ничего в методологии и технике его исследований не изменилось. Такая позиция выглядит не слишком принципиальной, но не вызывает общественной критики – люди продолжают слушать только то, что хотят услышать.

417

За образец какого-то нового подхода всегда в таких случаях берутся примеры из зарубежных исследований или манифестации западных авторов (чаще даже американцев или британцев, где проходили стажировку или защищались наши «молодые»). Именно это и заставляет подозревать, что дело не в «парадигмах» и «новых теориях», а в том, что говорящие мотивированы какими-то иными идеальными побуждениями, например борьбой за признание, конкуренцией за авторитет и влияние в академических кругах, а не озабоченностью решением каких-то предметных научных проблем. Разумеется, это не какая-нибудь вульгарная корысть, а борьба за чистую науку, свободную как от догматизма и номенклатурной скованности советской социологии, так и от политической или коммерческой зависимости исследователей постсоветского времени.

418

Редкие исключения лишь подтверждают общие заключения. Для меня образцами теоретической работы в российской социологии являются работы Левады. Хотя его идеи (общая концепция репродуктивных систем, сложных структур социального действия в обществах догоняющей модернизации и т. п.) и не были систематически изложены, при желании и интересе со стороны социологов они могли бы дать мощный импульс концептуальным разработкам. Другой пример – оставшиеся совсем без внимания труды Д. Б. Зильбермана, его гигантская по охвату материала и сложности типология культур, основанная на своеобразии идей, традиций и институтов. Мою высокую оценку этих достижений, конечно, можно рассматривать как проявление «кружкового патриотизма», это нетрудно, однако сам факт, что научная среда вытеснила идеи таких авторов, получивших признание у самых глубоких российских ученых, оспорить будет сложно.

419

Я не собираюсь давать обзор различных направлений и школ в отечественной социологии, и не столько потому, что это дело отдельной работы, а не выступления на конференции, сколько потому, что реально они не существуют. Есть по-разному работающие исследователи или даже отдельные группы ученых, есть центры, практикующие какой-то один набор методических приемов в описании ограниченного круга предметных вопросов. Но они не образуют воспроизводящихся направлений в науке и не тянут на статус оригинальной школы или хотя бы заимствованной парадигмы в науке. За последние 8–10 лет у ряда преподавателей поколения пятидесятилетних, в Петербурге или Москве наметился круг последователей из числа бывших студентов, в манере работы которых проступает общность полученного ими образования (я имею в виду, например, В. Волкова, О. Хархордина или В. Воронкова в Петербурге, А. Филиппова в Москве), но говорить о существовании разных школ или парадигм пока не приходится, в первую очередь потому, что они не выходят на уровень воспроизводящихся практик исследовательской работы, что нет устойчивости получаемых эмпирических результатов или теоретических интерпретаций нового материала. Здесь (в исследованиях), как и в целом в российской социологии, господствует безнадежная эклектика и приземленность в понимании собранного или анализируемого материала. Недавний III Всероссийский социологический конгресс лишь подтвердил подобное заключение. Мне могут сразу же возразить: как это не ведется теоретической работы, если соответствующие разделы в специализированных книжных магазинах заполнены свежей литературой. Даже в фойе нашей конференции продавался солидный том «Теория социологии». Но если посмотреть на то, что подается под этим названием, то мы увидим, что на 9/10 эти пухлые сборники представляют собой ридерз дайджесты, содержащие, без какой-либо аналитической интерпретации или разбора, фрагменты переводов работ западных авторов, никак не связанных с проблематикой актуальных исследований российского социума. Предназначены они, если судить по их «имплицитному читателю», то есть издательской и читательской адресации, студентам или молодым преподавателям в качестве иллюстративного материала или цитатников в рамках соответствующих университетских курсов. Не более того. Социологию (в ее настоящем смысле) скорее можно найти в работах заинтересованных и «преданных делу», как говорил М. Вебер, журналистов, чем в статьях социологических журналов. Примером такого институционального анализа для меня является блестящая книга военного обозревателя А. Гольца (Военная реформа и российский милитаризм. СПб: Норма, 2019).

420

Единственным исключением можно считать исследования общественного мнения, в частности проблемы изучения электорального поведения, где ангажированность участников весьма высока, а поле расхождений – в интерпретациях велико (несмотря на значительное сходство получаемых данных разными центрами, или напротив, как раз именно поэтому).

421

Это тема прозвучала в очень интересном интервью: Кон И. С. Настоящая общественная наука может существовать только в виде оазисов. URL: http://www.polit.ru/analytics/2009/01/20/kon.html.

422

При всей ограниченности условий и возможностей для социологической работы в советское время, ее внутренний смысл для некоторых из тех, кого мы сегодня относим к поколению отцов-основателей, был в полной мере определен стремлением к личностной эмансипации, к утверждению собственной свободы, личностного достоинства, которые непосредственно связаны с качеством и широтой познавательной деятельности. Соответственно, сама социологическая работа (при условии интеллектуальной порядочности) неизбежно окрашивалась в тона сопротивления тупому и репрессивному окружению. Понять тоталитарный социум означало (хотя бы в перспективе, в модусе отдаленной возможности) изменить существующее общество. Это та ценностная или этическая составляющая, которой начисто лишены молодые эпигоны постмодернизма и присутствие которой у людей старшего поколения так раздражает их.

423

Характерный пример: очень основательные работы А. Ф. Филиппова о К. Шмитте, являющиеся скорее исключением, чем правилом, среди российских историков социальной мысли, практически не восприняты профессиональным сообществом. Другими словами, никаких выводов, последующих концептуальных разработок из его анализа не сделано. В результате филипповский «Шмитт» так и остается частным случаем из немецкой истории, не имеющей отношения к российской действительности.

424

Одной из причин слабости нынешнего российского протеста (либеральной части общества), с моей точки зрения, является «соблазн надежды» – ограниченность ценностного горизонта, неявная оценка перспективы во временных категориях собственной жизни, «а что мне будет с этого», а не преданность либеральным идеям, идеализм мотивации, которая придает человеку сознание «достоинства».

425

Такой, как, например, у Вебера, доводившей его до полного нервного истощения и многолетней психической болезни.

426

Напротив, вся система профессиональной социализации в нынешней отечественной социологии направлена на развращение студента, на подавление у него самой возможности возникновения подобного интереса и следования ему в процессах обучения и самореализации. Непропорционально большой объем обучения маркетингу, политтехнологиям, пиару, упор на методику и технику обработки данных в ущерб исторической, гуманитарной и собственно теоретической подготовке – все это вполне сознательная и планомерная деструкция ценностной основы дисциплины. С результатами этого можно ознакомиться по взвешенному и обстоятельному анализу состояния российской социологии, данному в работах М. Соколова. См., например: Соколов М. М. Реформируем ли соцфак МГУ? Институциональные барьеры на пути студенческой революции. URL: http://www.polit.ru/analytics/2007/05/25/socfak.html; Его же. Российская социология на международном рынке идей. URL: http://www.polit.ru/science/2008/09/10/sokolov.html

427

В принципе, здесь возможно два направления теоретической работы: первое – разработка единого дисциплинарного языка описания и объяснения, «общая теория» (какой ее видели, например, Т. Парсонс или Н. Луман), а второе, прямо противоположное направление работы – методологический и генетический анализ практики эмпирической работы, изучение того, как в ходе черновой эмпирической работы происходит использование языка разных теорий, разных концепций, часто принадлежащих разным предметным регионам, разным пластам научной культуры.

428

Разумеется, эти задачи могут быть дополнены преподаванием разного рода курсов, обеспечивающих студента ресурсами профессиональной квалификации – знанием маркетинговых технологий, пиара, теорий организаций и менеджмента и прочего, всего, что сегодня требуют управляемый рынок и суверенная демократия.

429

Соответствующие пассажи и формулировки нетрудно найти в статьях и выступления руководителей социологических институтов Г. Осипова, В. Кузнецова, М. Горшкова, В. Жукова и других, опубликованных в «СоцИсе» или иных журналах. У А. Ослона эти аксиомы научной мотивации выражены более простодушно, а потому и более вульгарно: «социология должна заниматься обслуживанием лиц, принимающих решения». Но уж совсем в духе «Наших» эти установки науки представлены в хвастливом девизе сурковского ВЦИОМа: «Знать, чтобы побеждать». «Социология» в этом новом ВЦИОМе включена в состав политтехнологической машины обработки общественного мнения, ее задачи ограничены технологией сбора социальной информации, а использование последней и толкование полученных результатов отдано начальству или тем, кто ему исправно служит. Именно такая форма и проектировалась в середине 1960-х годов советским начальством: допустимы только методика и техника социальных исследований, а интерпретация (= общая социология) должна оставаться за истматом, то есть партийно-идеологическими инстанциями. Но, опять-таки добавлю, этому же преимущественно учат и в лучших российских университетах, а именно: технике обработки и статистического анализа данных.

430

Убедительными примерами унизительного состояния российской науки является реакция сообщества на высказывания В. Путина по вопросам истории и ее преподавания, на выступления А. Дугина или Т. Шевкунова.

431

Многие социологи не согласятся с моими определениями, полагая, что они слишком радикальны и депрессивны, однако мало кто возражает против такого типа институциональной организации социальных наук, что представляется мне более важным в данном случае.

432

Как говорил один из политтехнологов в сурковском окружении, приписанных к президентской администрации: «Нам не нужны ваши интерпретации, нам нужны данные, а интерпретировать мы сами будем».

433

Лучшим примером здесь являются разногласия по поводу наличия и размеров «среднего класса» в России. Мало кем осознается, что когда в отечественную практику, в отечественное преподавание, в отечественные исследования переносится западный материал, западные подходы, западные идеи, то этот материал вырывается из контекста их возникновения и разработки. Походы или концепции привносятся сюда как нечто совершенно готовое, чужое, абстрактно-отвлеченное, или, напротив, использование западных понятий и терминов тянет за собой латентный и плохо учитываемый пласт оценочных значений. Тем самым при работе с ними, при отождествлении понятий и реальности в наших обстоятельствах возникает эффект ложного опознания, последствиями которого становится неадекватное применение понятия.

434

Этим объясняется, в частности, и принципиальный для отечественной организации науки разрыв между практикой преподаванием и исследовательской работой. Разработка теорий связана преимущественно с историческим характером преподнесения материала западных концепций в учебных курсах (в европейских или американских университетах эти сферы более или менее соединены в одно целое). Поэтому даже вполне адекватные и серьезные аналитические работы по изложению концепций того или иного западного автора представляют собой не более чем пересказ его идей, данных– вне учета проблемной ситуации, в которой они возникли.

435

В строгом смысле слова смена поколений не меняет институциональную структуру отечественной науки.

436

Отсюда обращение к западным образцам подобного разбора, не слишком, впрочем, интересного в своих методических приемах см., например: Болтански Л. Тайны и заговоры. СПб.: Изд-во ЕУ СПб, 2019.

Content

Лев Гудков
Возвратный тоталитаризм. Том II

Раздел 2 Институциональные и культурные ресурсы регенерации репрессивного социального порядка

1917 год в структуре легитимности российской власти

Образ Сталина в общественном мнении России: структура тоталитарного символа

Парадоксы социальной структуры в России

Российское правосудие в структуре путинского режима: формализм, бездушие и аморализм

Институциональное насилие (на примере массового восприятия полиции)

Раздел 3 Есть ли еще возможности для диагноза?

Кризис «реальности» и социология

1. События и их «дереализация»: дискуссии о результатах выборов 2016 года

2. «Действительность» массовой мобилизации или поддержки авторитарного лидера

3. Недоверие к социологии

4. Конец идеологии и политической парадигмы демократического перехода

Вторичный или возвратный тоталитаризм

«Человек советский» в условиях перемен: к истории одного исследования

Вместо заключения Концептуальные возможности российской социологии

Примечания