Андре Сенторенс

Семнадцать лет в советских лагерях

Andrée Sentaurens

Dix-sept ans dans les camps soviétiques

* * *

© Editions GALLIMARD, Paris, 1963

Печатается с разрешения издательства Editions Gallimard

© Д. Белановский, перевод с французского, послесловие, 2021

Иностранцы в ГУЛАГе

Книга Андре Сенторенс на русском языке

Воспоминания иностранцев, прошедших ГУЛАГ, в большинстве случаев публиковались в России спустя десятилетия после их написания.

Так, книга Густава Герлинг-Грудзиньского «Иной мир» о советском лагерном мире впервые вышла в России в 2011 году, спустя 60 лет после первой публикации на английском языке и более 30 лет после первой публикации на русском языке в лондонском издательстве.

Книга воспоминаний «лагерного врача» Ангелины Рор «Холодные звезды ГУЛАГа» была издана в России в 2006 году – через семнадцать лет после первой публикации в Австрии.

Книга Андре Сенторенс «Семнадцать лет в советских лагерях» также выходит в издательской программе Музея истории ГУЛАГа и Фонда Памяти через 58 лет после публикации в Париже в 1963 году в издательстве Gallimard. Долгие годы она хранилась в спецфондах библиотеки Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и была недоступна для широкого читателя.

На Западе издания такого рода прошли волной в середине 1950-х годов, после смерти Сталина, следующая волна пришлась на конец 1980-х – начало 1990-х годов: вспышка интереса к литературе ГУЛАГа понятна, это годы «перестройки».

Поначалу в числе этих публикаций были воспоминания только иностранных коммунистов – тех, кто прибыл в 1920-е и 1930-е годы в Советский Союз, поддерживая молодое государство, строящее социализм, верящих в коммунистические идеалы и обвиненных по традиции в шпионаже во время Большого террора. Позже стали появляться и воспоминания переживших сталинские лагеря после Великой Отечественной войны.

В числе переведенных на русский язык – изданные уже в 2000-х годах книги Иштвана Эркеня «Народ лагерей» о венгерских военнопленных, Шарля Митчи «Тамбов. Хроника плена. 1944–1945» о судьбе эльзасских французских военнопленных, насильственно призванных в немецкую армию, Юзефа Чапского «Старобельские рассказы. На бесчеловечной земле» о судьбе поляков, попавших в советский плен в 1939 году.

Но, наверное, сегодня самым запоминающимся иностранцем, пережившим ГУЛАГ, можно назвать Жака Росси и его книгу «Справочник по ГУЛАГу» 1991 года издания.

Судьба Андре Сенторенс отличается от судьбы других иностранных авторов, переживших ГУЛАГ. Она не была коммунисткой, была далека от политики, когда в двадцать лет впервые приехала в Россию. Ничего не предвещало того ада, который предстояло пережить: тюремное заключение и два срока в лагерях – Темлаге, Кулойлаге, Ягринлаге и Вятлаге.

Французское издание воспоминаний Андре Сенторенс неспроста попало на полку спецхрана. Острый и критический ум молодой свободолюбивой француженки позволил многое запомнить и подметить: страх, ложь, пропаганда и насилие бытовали не только за колючей проволокой в Советском государстве рабочих и крестьян.

Двадцать первую главу воспоминаний Андре назвала «Я снова свободна», а последнюю – «Конец кошмара». Андре после долгих лет лагерей и ссылок удалось вернуться на родину. А мы возвращаем читателю незаслуженно забытое имя мужественной женщины – Андре Сенторенс.

Российское издание книги воспоминаний Андре Сенторенс отличается от французского: мы дополнили его документами из архивов ЦА ФСБ и УФСБ по Архангельской области, редкими фотографиями из личных коллекций.

Книгу готовили к публикации более двух лет: помимо переводчика над ней работали научные и литературные редакторы, Центр Документации Музея истории ГУЛАГа, дизайнеры. Мы благодарим всех причастных к этому изданию.

Особую благодарность выражаем Василию Рудомино – за существенную поддержку архивных исследований и перевода книги, Дмитрию Белановскому – за самоотверженность в поисках личного архива Андре Сенторенс, дизайнерам – за стойкость и талант в создании книги, Музею современного искусства «Гараж» – за финансовую поддержку проекта и издательству АСТ – за партнерское участие.

Надеемся, что книга Андре Сенторенс откроет новую страницу в издательской программе Музея истории ГУЛАГа и Фонда Памяти – направление «Иностранцы в ГУЛАГе». Мы уже начали работать над переводами книг авторов-иностранцев, переживших сталинские лагеря, но еще не известных российскому читателю.

Устные свидетельства иностранцев в ГУЛАГе представлены в проекте «Мой ГУЛАГ»: mygulag.ru. Серия публикаций начинается с интервью немца Дитриха Шопена, выжившего в Озерлаге.

Роман Романов, директор Музея истории ГУЛАГа, руководитель Фонда Памяти

1. Славянский шарм

Я родилась в 1907 году на ферме недалеко от города Мон-де-Марсана. Мои родители были бедны. В нашей семье я была младшей из пятерых детей. Я полностью унаследовала характер своей старшей сестры Мари-Луизы, которая сейчас стоит и наблюдает из-за моего плеча за тем, как я пишу эти строки.

Наш отец умер, когда мне исполнилось пять лет, и матушка вела хозяйство одна. Ее жизнь была суровой, очень суровой, но те редкие минуты, которые ей удавалось выкроить из утомительной работы, она посвящала мне, своей любимице. Несмотря ни на что, у меня было счастливое детство. Сестра Жанна была для меня второй мамой, а нашу очаровательную и улыбчивую сестру Марию (теперь она живет в Нью-Йорке) я иногда выводила из себя. Но больше всех я обожала брата Жана, заменившего мне рано ушедшего отца. Увы, я недолго находилась под его опекой: мне было всего семь, когда брат погиб в первых сражениях войны 1914 года.

В то время в сельской местности еще не существовало таких бытовых удобств, как сегодня. Размеры нашего маленького участка вынуждали нас жить на самообеспечении, и я бывала чрезвычайно горда, когда мне поручали пасти стадо из шести коров или возвращать в загон домашних птиц. По правде сказать, я не особенно страдала от отсутствия друзей-сверстников и хорошо играла сама с собой. Старшие сестры всегда были заняты работой, и мне приходилось самой рассказывать себе разные истории. Эта привычка мне очень пригодилась много лет спустя в карцерах и тесных одиночках тюрем.

Свободолюбивая и своенравная, я с трудом переносила школьную дисциплину. В классе я вела себя так же озорно, как и дома, за что часто бывала наказана. Когда мне исполнилось тринадцать лет, я без сожаления распрощалась со своей учительницей. Я и слушать не желала о том, чтобы продолжать учебу, и тогда матушка сочла благоразумным отправить меня в город Ош, где работала портнихой моя сестра Жанна. Должна признаться, я оказалась неспособной к портняжному ремеслу, и это очень раздражало сестру. Однажды Жанна крепко отругала меня за какую-то оплошность. Мой главный недостаток – на меня нельзя давить. И когда сестра закончила меня распекать, я уже приняла решение: уезжаю. Не слишком задумываясь о своих дальнейших планах, я скопила денег на билет в вагон третьего класса. Зимним утром 1922 года я села в поезд до Парижа. Мне было пятнадцать лет, в моей сумочке лежало четыре франка.

В то время Луиза, одна из моих кузин, работала горничной в зажиточном доме на авеню Оперá. Благодаря ей мне удалось устроиться няней в семью корсиканцев, проживавших на рю Даниэль Лезюэр. Переполненная счастьем, я не могла поверить тому, что наконец-то стала парижанкой. Я служила у своих первых хозяев до июня 1924 года, а когда мне исполнилось семнадцать, я уже возомнила себя настоящей барышней, и мне хотелось заработать побольше денег, чтобы стать более свободной. Я нашла место прислуги на рю Вожирар.

Мне едва исполнилось восемнадцать, когда однажды утром я увидела в витрине булочной объявление о сдаче комнаты на той же улице – рю Вожирар, 148. Собственное жилье сулило мне желанную свободу. Кто мог тогда предположить, что несколько строк этого объявления решат мою судьбу и, вместо того чтобы осуществить свою мечту и стать свободной женщиной, я на долгие годы окажусь в заключении?

Комнату сдавала некая мадам Кестер, проживавшая в восьмикомнатной квартире вместе со своей дочерью Ольгой. Я не знала, чем зарабатывают на жизнь эти русские женщины, бежавшие из России после революции. Они вели весьма скромный образ жизни. Мадам Кестер прекрасно говорила по-французски, ей было не более сорока, но из-за крупного телосложения она выглядела старше своих лет. Она радушно приняла меня, хотя ее немного позабавила моя застенчивость. Указанная в объявлении комната находилась на восьмом этаже, и, поскольку удобств в ней не было, мадам Кестер предложила мне пользоваться их кухней для готовки и стирки. Войдя в дом, я ощутила знакомую семейную атмосферу, по которой соскучилась после отъезда из Мон-де-Марсана. Кроме того, мне очень понравилась Ольга, почти моя ровесница, с которой нам суждено было подружиться.

Мон-де-Марсан. Здание мэрии. Начало XX в. Из архива А. Ляфуркада

Мон-де-Марсан. 2018. Фото Д. Белановского

Не могу сказать, по какой причине Кестер, будучи эмигранткой, поддерживала тесные отношения с некоторыми сотрудниками советского полпредства. Правда, тогда подобные вопросы меня почти не занимали. Все свободное время я проводила с Ольгой. У нее было французское гражданство, и ее недавно приняли в Оперá танцовщицей, где она выступала под сценическим именем Ольга Кирова. Вероятно, под ее влиянием я отказалась от места домработницы и поступила ученицей в переплетную мастерскую на рю Пантеон. Мне нравилась атмосфера рю Монтань-Сент-Женевьев и бульвара Сен-Мишель. Сейчас я думаю, что это были лучшие годы моей жизни. После работы я спешила в дом к Кестерам, где часто помогала Ольге готовить танцевальные костюмы. Иногда мне случалось сопровождать ее в Оперá и присутствовать на репетициях.

Как-то вечером, выйдя из своей мансарды, чтобы, как обычно, провести вечер с мадам Кестер и ее дочерью, я неожиданно встретила у них посетителей. Боясь показаться нескромной, я хотела было вернуться к себе, но меня удержали, и я с трудом выдержала несколько часов, слушая, как хозяйки болтают по-русски с гостями – двумя пожилыми грузинками, которых сопровождал молодой, но уже склонный к полноте человек с типичной восточной внешностью. Мне объяснили, что юноша изучает в Париже медицину, а эти две дамы приехали из Тифлиса[1] его навестить. Таково было мое первое настоящее знакомство с русскими.

Дом в Париже на рю Вожирар, 148, где Сенторенс снимала комнату у Э. Кестер и О. Кировой. 2018. Фото Д. Белановского

После того вечера посетители из России стали заходить к мадам Кестер все чаще. Хотя с тех пор прошло много времени, я прекрасно помню приятную молодую супружескую пару Крыленко. Мадам Крыленко[2] работала в советском полпредстве. Это была женщина невысокого роста с невыразительной внешностью, а вот ее муж, статный мужчина, выдававший себя за американца, произвел на меня сильное впечатление. Неосознанно я постепенно вошла в этот славянский мирок, где каждый норовил привлечь к себе внимание. Наибольший интерес ко мне проявлял Фрадкин, молодой инженер, также работавший в советском полпредстве на рю Гренель. Черноглазый и не по годам седой, он выглядел очень милым, но вызывал жалость, поскольку был вынужден ходить с тростью: одна нога у него была немного короче другой. Он пытался за мной ухаживать, но я быстро его отвергла: в моих деревенских генах сохранилось отвращение к уродству и увечьям.

Радикальные перемены в моей жизни произошли в канун Рождества 1925 года. В тот вечер мадам Кестер устроила вечеринку, и в числе тех, кто еще не был завсегдатаем этого дома, мне представили улыбчивого молодого человека с приятной внешностью. Ему было около тридцати, звали его Алексей Трефилов. Он плохо говорил по-французски, и мы с трудом понимали друг друга. В этом блестящем, как мне тогда казалось, обществе меня считали хорошенькой, и я заметила, что Трефилов оказывает мне больше знаков внимания, нежели другим присутствующим на вечеринке дамам, что, разумеется, мне льстило. Останься я на семейной ферме, была бы сейчас вынуждена принимать ухаживания соседских крестьян, – думала я в свои восемнадцать лет и радовалась тому, что считала бесспорным успехом.

Ольга Кирова. Фото из газеты L’Ouest-Éclair. 1935

Эмма Кестер. 1921. РГАСПИ

Поднимаясь к себе на рассвете, я представляла свое будущее в розовых тонах и грезила о том, как торжественно вернусь в Мон-де-Марсан с мужем, который вызовет всеобщее восхищение. Очевидно, я слишком высоко воспаряла в своих мечтах, но, как я уже говорила, мне было всего восемнадцать лет. Я знала, что произвела впечатление на Трефилова, и не удивилась, когда 1 января 1926 года он пригласил меня на прием в советское полпредство. С трепетом в сердце я вошла в большой, залитый светом зал, полный людей. Впервые в жизни я ела икру и пила водку. Сейчас не могу сказать, оценила ли я их вкус. Неожиданно наступило всеобщее молчание: на эстраду вышел человек и принялся по-русски декламировать стихи. Это был молодой мужчина с крупными чертами лица, c буйной и вместе с тем аккуратно расчесанной шевелюрой. То, что он читал, звучало настолько эмоционально, что сидевшие рядом дамы то и дело утирали слезы. Я дождалась, пока раздадутся аплодисменты, и спросила Трефилова, как зовут этого господина. Он ответил, что это Маяковский.

Именно в тот вечер, провожая меня из полпредства на рю Вожирар, Алексей признался, что хотел бы познакомиться с моей семьей. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: он готовился просить моей руки. Сидя за туалетным столиком в своей комнате, я так воодушевленно пела, что соседка поинтересовалась, что происходит.

Алексей Трефилов. 1920-е гг. АВПРФ

С 1 января мы с Алексеем уже вели себя как помолвленные. Никогда раньше я не слышала того, что он рассказывал мне во время наших бесконечных прогулок по Парижу. Его слова заставляли меня взглянуть на мир другими глазами. Моя жизнь превратилась в настоящую сказку. Не проходило и вечера, чтобы Алексей не приглашал меня в ресторан, в кино или театр. Я все больше и больше привязывалась к этому человеку и уже считала его своим будущим мужем. Мадам Кестер была в курсе моей идиллии и поощряла меня. Только Ольгу не воодушевляла перспектива моего союза с одним из ее соотечественников. Она не говорила ничего конкретно, лишь отпускала ироничные замечания. Ее предостережения были мне не вполне понятны и лишь выводили меня из себя. Через некоторое время меня спросили, не желаю ли я выйти замуж за русского? Должна признаться, я никогда не задумывалась о национальности Алексея. Для меня он был таким же, как и все остальные, я не видела причин не доверять ему. Алексей никогда не говорил со мной о политике, во-первых, потому что у нас были другие темы для разговоров, а во-вторых, потому что политика меня не интересовала. Я ничего не знала о коммунизме и, честно говоря, даже не думала о том, что мне предстоит жить среди коммунистов. Я помню, как во время прогулки вдоль Сены Трефилов сравнил ее с Москвой-рекой. Это слово – «Москва» – я нашла весьма благозвучным. Когда же мой спутник поинтересовался, не соглашусь ли я, в случае необходимости, поехать в Россию, я воскликнула, что, если потребуется, поеду за ним хоть на край света. Я была искренна. У меня, ездившей лишь по маршруту Мон-де-Марсан – Париж и обратно, идея познакомиться с Россией совершенно не вызывала отторжения, как раз наоборот. Я уже представляла, как однажды вернусь в Ланды[3] и очарую родных своими рассказами и подарками.

Так прошла зима. Видит Бог, мне не на что было жаловаться, однако в глубине души я помнила давние предупреждения моей матушки относительно ухаживаний молодых людей и уже начинала думать, что Алексей запаздывает с предложением руки и сердца. Однако мои отношения с Трефиловым были вполне целомудренными, и я не слишком беспокоилась на сей счет. Как-то мартовским вечером, возвращаясь с работы, я поднималась по лестнице в свою комнатку, когда у входной двери Кестер с удивлением обнаружила мать Ольги, преградившую мне путь. Она взяла меня за руку и, не говоря ни слова, повела к себе. Это было странно, но за несколько месяцев общения с русскими я успела привыкнуть к тому, что моя матушка назвала бы эксцентричным поведением. Мадам Кестер втолкнула меня в гостиную, где я увидела сидевшую в кресле Ольгу, что-то невнятно пробормотавшую в ответ на мое приветствие. Я решила, что она, должно быть, не в духе или повздорила с матерью, что случалось довольно часто. Тем временем мадам Кестер усадила меня напротив и торжественно объявила, что Алексей Трефилов, в отсутствие моей матери и дабы соблюсти приличия, попросил у нее моей руки. От неожиданности у меня перехватило дыхание, кровь прилила к щекам. Сделав неуместное замечание в адрес столь церемониальной атмосферы, Ольга грубо расхохоталась. Ее мать притворилась, что ничего не слышит, и важно спросила, какой ответ она должна дать Трефилову. Естественно, я ответила, что Алексей мне чрезвычайно симпатичен, я полагаю, что он меня тоже любит и что я не вижу препятствий к тому, чтобы стать его женой. Тут мадам Кестер дала волю своей экспансивной натуре: расцеловав меня, она заявила, что очень рада моему решению и уверена, что я буду счастлива с Трефиловым. Мы смеялись и плакали, как две идиотки, в то время как Ольга вносила разлад в наш дуэт. Она назвала нас сумасшедшими, а потом начала упрекать мать в том, что та вмешивается в чужие дела. Обескураженная, моя хозяйка расплакалась, но это уже были не слезы радости. Я не понимала, что происходит. Тогда Ольга стала умолять меня подумать о том, куда я еду. Она говорила, что я даже не представляю себе, какой будет моя жизнь в СССР, если я отправлюсь туда со своим мужем, и что мне лучше выйти замуж за кого угодно, только не за большевика. Но влюбленной ли девушке прислушиваться к голосу разума! Тогда я наивно предположила, что подруга просто завидует мне, но теперь понимаю, что, будучи более здравомыслящей, чем ее мать, она догадывалась о том, что ожидает меня в случае, если я стану Андре Трефиловой. Как я могла поверить ее предостережениям, если все русские, которых я встречала, были так любезны со мной, так хорошо воспитаны? Когда Ольга наконец поняла, что не сможет меня переубедить, она вышла из комнаты. С ней ушел и мой последний шанс избежать череды грядущих несчастий.

Мне еще не было девятнадцати, поэтому на мой брак требовалось согласие матери, которой я немедленно написала. Не сомневаюсь, моя бедная матушка, не слишком понимая, что означает этот брак, недоумевала, почему бы ее дочери не взять себе в мужья француза, но, уже привыкшая к моим выходкам, не стала возражать против нашего союза. Убедить сестер оказалось труднее, особенно Мари-Луизу: грозная старшая сестра закатила мне скандал, рассудив, что если я выйду замуж за русского, то она меня уже никогда не увидит. Луиза была упрямой, но и я была такой же. Она прекрасно это понимала и в конце концов дала свое согласие. Итак, 10 апреля 1926 года в мэрии XV округа Парижа я стала мадам Алексис Трефиловой. Свидетелем с моей стороны была подруга с работы, со стороны жениха – секретарь советского полпреда Безухов. Алексей и слышать не хотел о венчании. Хотя я не была особенно религиозной, без церковного благословения этот брак, как мне казалось, был недействительным.

Свидетельство о браке Андре Сенторенс и Алексея Трефилова, выданное в Париже 10 апреля 1926 года. Из архива Жерара Посьелло

Свадебный ужин состоялся в советском полпредстве на рю Гренель. Я восхищалась подарками, которые мне преподносили, и впервые оценила приветливость, доброжелательность и радушие русских, не стеснявшихся в выражении своих самых искренних чувств. Со временем, однако, мне предстояло понять, что не все советские чиновники походили на консула. В конце банкета он произнес в мою честь чрезвычайно трогательную речь. Из вежливости гости, говорившие по-французски, продолжали объясняться на моем языке, чтобы я чувствовала себя комфортно. Но я была слишком счастлива, чтобы чего-либо опасаться.

Медовый месяц мы провели в Мон-де-Марсане. Трефилов назвал мой отчий край прекрасным, а семью приятной. Матушка и сестры пришли в восторг от того, что я смогла найти себе такого замечательного мужа. Даже Мари-Луиза вынуждена была изменить свое мнение. В тот момент и речи не было о моем отъезде в Россию, и все единодушно сочли нашу брачную авантюру радостным поворотом судьбы.

Все ошибались.

2. В советском полпредстве

Алексей был небогат, а я и подавно; мы поселились в комнатке, которую он снял прямо перед нашей свадьбой, в квартире на рю Вожирар, где я когда-то жила. Я солгала бы, если б сказала, что не была счастлива. Я любила своего мужа и была уверена в том, что и он любит меня так нежно, насколько это возможно, – в то время еще не проявился его эгоизм и исключительная преданность партии. По крайней мере, я тогда еще ничего этого не замечала, и несколько недель после нашей свадьбы мы испытывали восторг, присущий всем молодоженам. Я стремилась лучше узнать Алексея. Уступая моим просьбам, он понемногу рассказывал о том, как жил до нашего знакомства. Я считала его умным человеком (и сегодня так считаю). Слишком поздно я смогла понять, что он был одним из тех бесхарактерных людей, каких мне немало потом довелось встречать в СССР. Именно в этой бесхарактерности и кроется причина воцарившейся в России безжалостной диктатуры. Если хочешь жить, тебе нужно скрывать свою индивидуальность, как преступление, и независимость, как предательство. Нужно подчиняться приказам, выслушивать выговоры, отвечать улыбкой на унижения и молчать, молчать, молчать!

Возможно, Трефилову импонировало мое крестьянское происхождение, ведь он и сам был выходцем из деревни. Так же как и я, он получил лишь начальное образование, но, в отличие от меня, переживал из-за того, что пробел в образовании лишал его возможности претендовать на более серьезную карьеру. Насколько я понимаю, Алексей рассчитывал сгладить этот недостаток, вступив в партию еще во время революции 1917 года. Карьерным устремлениям Алексея поспособствовало его назначение на должность охранника наркома иностранных дел СССР Чичерина[4], который, впав в немилость, вынужден был сидеть взаперти в своей московской квартире. Алексей прекрасно справился с ролью неприметного тюремщика и в качестве награды за труды был назначен в штат советского полпредства[5] в Литве. Оттуда его и направили в Париж, после того как Франция признала советское правительство[6]. Я была еще достаточно наивна, чтобы радоваться этому. Только спустя годы я поняла, что Трефилов прежде всего был советским чиновником, а все остальные люди, даже собственная жена, не имели для него большого значения. В этом мне еще предстояло жестоким образом убедиться.

Но весной 1926 года все было замечательно, и я считала своего мужа самым соблазнительным из всех мужчин. Первый «звоночек» прозвенел по вине той, что нас познакомила, – мадам Кестер. Однажды вечером, возвратившись домой, Алексей обнаружил на своем столе записку – стихотворение, написанное по-русски. В какой-то момент мы подумали, что это один из приятных маленьких сюрпризов Ольгиной матери. Но, увидев, как Трефилов бледнеет, читая это сочинение, я заподозрила, что происходит неладное. Положив лист бумаги на прежнее место, он выглядел ошеломленным и все время повторял: «Она сошла с ума, с ума, с ума…» Затем, уставившись на меня, спросил: «Какая муха ее укусила?»

Я с трудом нашла слова для ответа. Алексей объяснил мне, что стихотворение мадам Кестер было злобным антисоветским сочинением. Мой муж до смерти боялся подобных историй, опасаясь скомпрометировать себя, поэтому он мог бы замять это дело, если бы поэтессе не пришла в голову безумная мысль послать свое сочинение в полпредство на рю Гренель. Сегодня я все еще спрашиваю себя: что побудило ее пойти на этот шаг? Как бы там ни было, события быстро приняли дурной оборот, и у прежних знакомых мадам Кестер начались серьезные неприятности. Так, моего бывшего поклонника инженера Фрадкина срочно вызвали в Москву; безликой мадам Крыленко также было предписано вернуться в СССР. Но она, должно быть, догадывалась о грозившей ей участи. Однажды они с мужем[7] вышли из полпредства, и никто из русских не смог их задержать. Я узнала впоследствии, что в отместку брат мадам Крыленко, в то время генеральный прокурор[8], был отстранен от должности. Трефилов был в ярости. Он взял с меня слово порвать всякие отношения с мадам Кестер, и в июне 1926 года мы переехали на рю Лекок. Я с грустью вспоминала о своих бывших друзьях и особенно об Ольге, c которой мне больше не суждено было увидеться. Я знаю, что сейчас она живет в Канаде и вышла там замуж.

Я была слишком юной, чтобы изводить себя ненужными сожалениями, и настолько влюблена в Алексея, что соглашалась с ним во всем. Не настало еще то время, когда я начала задавать себе вопросы. С другой стороны, мне хватало личных забот, и я не слишком беспокоилась о том, что нас с Алексеем не касалось напрямую. К тому же я была беременна, и мы с мужем часами обсуждали наше будущее и будущее нашего сына – мы не сомневались в том, что наш первый ребенок непременно будет мальчиком. Мой сын появился на свет 28 января 1927 года. Он родился в семье, уверенной в завтрашнем дне. Мы назвали его Жоржем. Алексей воспротивился крещению ребенка, и это обидело меня даже больше, чем отказ от венчания. Моя семья испокон веков была католической, и я восстала против такого решения, посчитав его несправедливым. Трефилов же высмеял меня, назвав это предрассудками, и не уступил. Это был наш первый настоящий конфликт, но Алексей постарался, чтобы я о нем забыла, – удвоил свою нежность ко мне и нашему малышу. Некоторые сослуживцы мужа прислали нам поздравления, но подарки я получила только от своей семьи. Моя матушка, приехав из Мон-де-Марсана, естественно, нашла нашего сына лучшим ребенком на свете. К сожалению, заниматься воспитанием Жоржа в Париже было практически невозможно, поэтому мы доверили его моей сестре Жанне: она жила в Оше и была счастлива нянчиться с племянником.

Я больше не работала в переплетной мастерской на рю Пантеон, но, так как жалованья Алексея нам не хватало, он устроил меня телефонисткой в советское торгпредство. Новое занятие пришлось мне по душе. Однако, к моему большому удивлению, сослуживицы – жены французских коммунистов – отнеслись ко мне весьма холодно. Я приступила к работе в сентябре 1927 года и, несмотря на все свои старания, так и не смогла сблизиться ни с одной из них. Кажется, они мне завидовали. Поскольку мой муж работал в полпредстве, они, должно быть, полагали, что меня специально устроили сюда шпионить, и держались молчаливо, опасаясь потерять работу. Когда три года спустя я уезжала в Россию, они не скрывали своего облегчения.

Мы с Трефиловым работали так же, как и мелкие французские служащие, и наслаждались обществом друг друга, но самой большой радостью для меня было читать письма о Жорже от сестры Жанны. Отъезд в Россию становился событием все менее и менее вероятным, и, должна сказать, я не жалела об этом. Алексей же, напротив, жаловался на то, что не может повидать родных. Мне не в чем было упрекнуть мужа, но с каждым днем атмосфера вокруг меня становилось все более и более удушливой. Во мне крепло убеждение, что у нас с Алексеем никогда не будет того единства взглядов, какое я встречала у своих соотечественников. Меня шокировали сотни разных мелочей, но я не могла объяснить себе причину своего раздражения. Вероятнее всего, дело было в том, что я не понимала язык, на котором говорил Трефилов, а ему часто стоило большого труда передать свои чувства на моем языке; кроме того, я усиленно пыталась донести до него свои взгляды на те или иные вопросы. Если для выражения нежности достаточно ограниченного набора слов, то совершенно иное дело – обсуждение важных вопросов. Пока мы были влюбленными молодоженами, Алексей пытался обучать меня русскому языку, но то ли из-за того, что ему не хватало педагогических навыков, то ли потому, что я сопротивлялась обучению, мне не удавалось освоить чрезвычайно трудное русское произношение. Что касается грамматики, то она казалась лабиринтом, где я сразу и окончательно терялась. Друзья мужа старались в моем присутствии говорить по-французски, но стоило мне отвернуться, как они переходили на русский, и я сходила с ума, пытаясь понять, о чем они говорят.

Так протекала наша жизнь, в целом довольно безрадостная и серая, и временами мне трудно было признаться себе в том, что мое счастье, возможно, было не таким полным, каким я представляла его вначале. Единственным временем, когда мы по-настоящему могли отдохнуть, был наш совместный отпуск. Сначала мы ехали в Мон-де-Марсан, чтобы провести несколько дней с матушкой, а затем в Ош, к сестре Жанне. Только тогда у нас была возможность побыть с нашим ребенком. С каждым возвращением в Париж я испытывала привычную боль: зачем заводить детей, если ты не можешь видеть, как они растут? Сидя в вагоне поезда, направлявшегося в столицу, я размышляла о том, что не смогу позволить себе завести еще детей до тех пор, пока не улучшится наше материальное положение.

Здание российского посольства (бывшего советского полпредства) в Париже. 2018. Фото Д. Белановского

Ситуация изменилась в апреле 1929 года, когда муж объявил, что мы переезжаем из нашей квартиры на рю Лекок в здание советского полпредства на рю Гренель, 17, где нам предоставили трехкомнатную квартиру. В тот момент мне и в голову не приходило, что я оказалась на пороге тюрьмы, напротив, я очень гордилась тем, что буду жить в такой шикарной квартире. Узнав о нашем переезде, мои французские сослуживицы по торгпредству стали еще менее дружелюбны. Многие из них проживали в скверных жилищах, и меня упрекали в том, что я наслаждаюсь недоступными им преимуществами. Мне дали несколько выходных для переезда на новое место. Должна признаться, я не ощутила никакого дурного предчувствия, перешагнув порог советского полпредства. Я даже не осознала, что теоретически уже нахожусь на территории СССР.

Окна нашей столовой выходили на рю Гренель, и я не чувствовала себя полностью отрезанной от мира, к тому же почти ежедневно я встречала соотечественников по дороге на работу и обратно. Из комнаты открывался вид на посольский дворик, и наблюдать за тем, как въезжают и выезжают машины, было для меня некоторым развлечением.

На нашем этаже проживали и другие сотрудники полпредства, в частности, секретарь полпреда Наталья Смирнова со своей дочерью, которой было не больше восьми лет. Мы сразу же крепко подружились. Наталья, уроженка Воронежа, была блондинкой с добрым, очаровательно близоруким взглядом. К моменту нашего знакомства ей только исполнилось двадцать восемь лет. Мы быстро сблизились еще и потому, что она пребывала в некоторой изоляции от коллектива: ее отношения с полпредом вызывали подозрения у коллег, опасавшихся, что Наталья может ему на них донести. Тогда я еще не знала, что доносительство стало в новой России страшным злом, с которым мне, к сожалению, суждено будет многократно столкнуться в будущем. Наталья приехала из советского полпредства в Осло. По-норвежски она говорила так же великолепно, как и по-французски. Благодаря ей я не чувствовала себя одинокой на рю Гренель.

А вот с другими обитателями этажа, Ершовым и его женой, мне не привелось завязать столь же приятное знакомство. Ершов служил ночным охранником, а его жена, полная блондинка с пучком на затылке, работала домашней прислугой. Она не говорила ни слова по-французски, и для меня это было прекрасным поводом не заходить к ней. При встречах мы только раскланивались друг с другом. Если Ершова была просто несимпатична, то ее муж внушал мне настоящий страх. Этот блондин с блуждающим взглядом всегда выглядел так, будто кого-то выслеживает. Однажды, зная, что я одна, он вошел без стука, внимательно осмотрелся вокруг, как будто искал что-то, и вышел, не сказав ни слова. Ершов вполне прилично говорил по-французски, и я не постеснялась высказать ему, что думаю о его поступке, но он, похоже, не слушал и никак не отреагировал на мои слова. Я сообщила Алексею о хамстве Ершова, но, к моему изумлению, Трефилов лишь пожал плечами и не сделал ничего, чтобы положить конец столь оскорбительному поведению. Думаю, именно с этого момента я начала испытывать некоторое чувство дискомфорта. В первый раз я поняла, что русские живут в соответствии с чуждыми мне правилами и я ничего не смогу с этим поделать. Наталья, выслушав мой рассказ об инциденте с Ершовым, посоветовала мне проявлять осторожность. Эта единодушная пассивность привела меня в замешательство. Наталья не могла сказать о том, что Ершов был сотрудником ГПУ[9], об этом я узнала уже в Москве.

Работники полпредства, с которыми я поддерживала дружеские отношения, удивлялись отсутствию у меня интереса к событиям в СССР. Но в то время женщины, особенно моего положения, совершенно не занимались политикой (им еще не скоро предстояло получить право голоса). Трефилов[10], как и его друзья, заходившие к нам в гости, ничего мне не рассказывали о России. На все мои вопросы он отвечал одинаково:

– Сама увидишь, когда там будешь.

И мне действительно предстояло со временем самой все увидеть. С какого-то момента я стала обращать внимание на то, что все знакомые советские граждане (возможно, за исключением Алексея) не испытывали особого желания вернуться на родину. Я скажу неправду, если стану утверждать, что меня совсем не беспокоило столь безразличное отношение этих людей к своей стране, но их безразличие совпадало с моими собственными ощущениями, так что я особо об этом не думала. С течением времени я испытывала все меньшее и меньшее стремление жить в СССР, жажда приключений и путешествий прошла. Все, что я видела, что чувствовала, о чем догадывалась, все вызывало во мне смутное ощущение опасности. Я еще не понимала природу своей тревоги, но, кажется, одного этого чувства было достаточно, чтобы остаться во Франции, даже если нам и предстояло всю жизнь довольствоваться только поездками в Мон-де-Марсан и Ош.

Сейчас, по прошествии трех десятков лет, понимая многое из того, что мне довелось узнать за это время, я думаю, что враждебность Ершова по отношению ко мне объяснялась тем, что я пользовалась благосклонностью полпреда и его жены.

Советский полпред Валериан Довгалевский[11] в 1928 году был одним из самых симпатичных русских людей, каких мне довелось встречать, и к тому же человеком западноевропейской культуры. Прожив много лет во Франции до падения царского режима в России, он возвратился на родину в 1917 году. После этого он занимал несколько ответственных постов за границей, пока не сменил Раковского[12] в Париже. Довгалевскому было около сорока. Среднего роста, тучный, приветливый и веселый, он выглядел жизнелюбом и постоянно выказывал доброжелательное отношение ко мне. Очевидно, он предвидел, чтó ожидает меня в СССР. Этому прекрасному человеку суждено было умереть от рака в Скандинавии.

Встреча В. Довгалевского (в центре) на Северном вокзале в Париже. Справа от него: дочь Ирина, жена Анна, первый советник полпредства СССР Г. Беседовский. Октябрь 1929. Фото из журнала «Иллюстрированная Россия».

Анна Довгалевская стала для меня скорее другом, чем начальницей. Она была почти ровесницей своего мужа. Анна носила короткую стрижку, и перед нежностью ее ясных голубых глаз невозможно было устоять. Она была исключительно привлекательной женщиной и одевалась с большим вкусом. Однако уже во время наших первых встреч я обратила внимание на то, что ей было не по себе от окружения, в котором она оказалась не по своей воле. Получив образование во Франции, она говорила по-французски лучше меня. Довольно часто жена полпреда приглашала меня на чай тет-а-тет. Своих соотечественников она никогда не принимала – ей претило даже обращение «товарищ». Вспоминаю, как однажды вечером, готовясь к приему на Елисейских полях, Анна поинтересовалась моим мнением относительно ее туалета. Я осыпала ее комплиментами – она и в самом деле выглядела восхитительно – и призналась, что мечтаю о таком же роскошном наряде. В ответ она с огорчением сказала, что ничего из этого гарнитура ей не принадлежит. Платье было предоставлено ей в пользование советским дипломатическим корпусом, так как у ее мужа не было средств, чтобы одевать свою жену в соответствии с протоколом, принятым на международных дипломатических раутах. Сверкавшие на шее и руках украшения были взяты напрокат, а ее собственные драгоценности давно конфискованы. Из всего ансамбля ей принадлежало только норковое манто.

У Довгалевских была пятнадцатилетняя дочь Ирина, по натуре скрытная и замкнутая девушка, понять ее было нелегко. Семейная жизнь полпреда текла спокойно до того дня, пока из Норвегии не приехала его личный секретарь Наталья Смирнова. С этого момента обстановка стала напряженной. Однажды после полудня, прогуливаясь недалеко от рю Гренель, я заметила полного господина в пальто с поднятым до глаз воротником. Мне показалось, что я узнала Валериана Довгалевского, но он был один, без охраны, и я решила, что обозналась. Вечером я рассказала об этом эпизоде Наталье, и она попросила не говорить никому, даже мужу, о том, что я видела. Это действительно был полпред – они с Натальей по обыкновению встречались в отеле. Однако шила в мешке не утаишь – вскоре о происходящем узнали все, включая мадам Довгалевскую и ее дочь. Последняя не вынесла вида своей несчастной матери и вернулась в Москву. Позднее мне довелось с ней встретиться при более драматичных обстоятельствах. У Анны Довгалевской был сын от первого брака, и она часто ездила в Россию, чтобы повидаться с ним. Наталья же во время ее отсутствия занимала место жены рядом с полпредом, не полагающееся ей по статусу. При попустительстве Валериана Довгалевского она вела себя настолько беззастенчиво (даже во время официальных приемов), что это не могло не смутить иностранных дипломатов.

Подобное поведение вызывало раздражение Москвы, которая стала требовать, чтобы Наталья заключила фиктивный брак. Этой хитрости было, разумеется, недостаточно, чтобы успокоить жену полпреда. Анна посчитала себя униженной и, рассудив, что ее дальнейшее пребывание в Париже не имеет смысла, немедленно вернулась в СССР. Ее отъезд меня очень огорчил, но я не могла винить в этом Наталью, которую очень любила.

Несмотря на описанные выше события, задевавшие меня рикошетом, моя жизнь продолжала идти своим чередом. Нельзя сказать, что между мной и Алексеем были какие-то разногласия, но в мое сердце постепенно закрадывалось недоверие. Ни за что на свете я не согласилась бы кому-то рассказать об этом, особенно своей семье: я была слишком горда, чтобы признаться даже себе в том, что совершила ошибку и сожалею.

В июне 1928 года я присутствовала на роскошном приеме, устроенном Довгалевским в честь авиатора Леваневского[13] и не менее прославленного капитана ледокола «Красин» Самойловича[14] – участников операции по спасению полярной экспедиции итальянского генерала Нобиле[15].

Мало-помалу я вновь обрела независимость, которой располагала до замужества. Довольно часто, когда Трефилов был занят на посольских приемах, мы с Натальей отправлялись гулять по Парижу. Кабаре «Черный кот» стало одним из наших любимых мест, и мы славно проводили там время. Алексей, вероятно, не одобрял наши отлучки, но не осмеливался упрекнуть меня: ему было известно о том, какое влияние оказывает Наталья на полпреда. Я сильно привязалась к своей новой подруге и испытывала раздражение от того, что не могла болтать с ней по-русски, и, когда в торгпредстве открылись курсы русского языка, я записалась на них с большим энтузиазмом. Увы, уже через несколько дней я потеряла к занятиям всякий интерес и ушла, убежденная в том, что этот язык мне недоступен. Я ни за что не поверила бы, если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что через несколько лет русский станет мне почти родным.

Меня удивляло одно обстоятельство: сотрудники полпредства никогда не пели. От мужа, мадам Кестер и их друзей я слышала (и могу это подтвердить), что русские очень хорошо поют, и их песни, часто грустные, мне необычайно нравились, хоть я и не понимала слов. На рю Гренель я слышала только, как немногочисленные французские сотрудники полпредства исполняют «Интернационал». Впрочем, чаще всего они пели неискренне, скорее желая продемонстрировать рвение, нежели выразить чувства.

В июле 1928 года произошло событие, так и оставшееся для меня загадкой. Рассказываю о нем потому, что оно свидетельствует о добром расположении ко мне полпреда. Я была занята в торгпредстве, когда мне позвонили из полпредства и сказали, что меня требует Довгалевский. Полпред сообщил, что к нему должен явиться с визитом некий важный французский политик, и попросил, чтобы именно я приготовила кофе и подала ликеры в Розовой гостиной. При этом он взял с меня обещание никому не рассказывать об этой встрече. Подавая кофе, я узнала посетителя. Это был Аристид Бриан[16]. Он производил впечатление пожилого, уставшего и не совсем здорового человека. Бриан курил сигарету, зажмурив глаза. Пока я их обслуживала, они не произнесли ни слова. Я никогда и никому не рассказывала об этой встрече, даже мужу, но сейчас, когда Довгалевского и Бриана нет в живых, это уже не имеет значения.

В 1929 году в полпредстве появился молодой человек, сразу завоевавший всеобщую симпатию. Звали его Григорий Беседовский[17], он был военным атташе и прибыл из Токио, где занимал тот же пост. Чуть за тридцать, среднего роста – он мог показаться непримечательным, если бы не его неистощимое остроумие. При встрече со знакомыми он обязательно отпускал какую-нибудь шутку. Беседовского можно было узнать издалека: он носил кепку «по-ленински», на затылке. Квартира, где он жил с женой и двенадцатилетним сыном, располагалась на третьем этаже, прямо над апартаментами посла.

Беседовские часто бывали в гостях у второго секретаря полпредства Гельфанда[18] и его жены. Вскоре по полпредству стали ходить слухи о военном атташе. По крайней мере, об одном можно было сказать с уверенностью: с момента своей последней поездки в Москву Беседовский начал вызывать подозрение. Кроме того, нельзя было не заметить, что с ним из СССР приехали странные люди, которых все сторонились. Я в то время еще не знала, что это агенты ГПУ. Беседовский часто не ночевал дома, о чем его жена-полька поведала своей подруге мадам Гельфанд, а та, в свою очередь, поделилась этой историей с мужем. Гельфанд посоветовал жене не вмешиваться не в свое дело. Позже я поняла, что Гельфанд был доверенным лицом Беседовского и наверняка знал о его планах.

Однажды в полдень ко мне зашла вконец обезумевшая Наталья Смирнова: она только что стала невольным свидетелем яростного спора между полпредом и Беседовским. При виде молодой женщины они тут же смолкли, и Довгалевский грубо отослал свою секретаршу, что было на него не похоже. Мы с Натальей долго думали, пытаясь понять, что все это значит. Я рассказала об инциденте Трефилову, но он приказал мне помалкивать и не забивать голову мыслями о военном атташе, что, разумеется, лишь удвоило мое любопытство.

Как-то вечером, примерно в шесть часов, проходя по посольскому дворику, я столкнулась с Беседовским, на нем был темно-коричневый костюм и кепка того же цвета. Впервые этот очаровательный и общительный человек прошел мимо меня, не сказав ни слова. Однако я успела заметить глубокую царапину на его правой щеке. Каково же было мое удивление, когда на следующее утро я прочла в парижской газете о том, что той ночью Беседовский бежал из полпредства: ему удалось оторваться от преследователей и перебраться через смежную с посольством Италии стену. Уверена, что из посольства он мог бежать только через маленькую дверь в стене сада, прямо напротив окон кухни квартиры Довгалевского. Меня тут же охватило беспокойство: что будет с женой и сыном Беседовского? Вскоре я узнала, что беглец обратился к французским властям с просьбой предоставить ему убежище и предпринять необходимые шаги для воссоединения со своей семьей. Три дня спустя, в четвертом часу, французские полицейские явились на рю Гренель и вызволили мадам Беседовскую с сыном.

С этого момента мои глаза стали открываться. Я хотела, чтобы мне кто-нибудь объяснил, что сделал Беседовский, но сталкивалась только с каменными лицами и всеобщим молчанием. Казалось, будто кто-то отдал приказ, и никто не осмеливался делать даже малейшие намеки на эту историю. Сотрудники ГПУ, казалось, удвоили свою бдительность. Атмосфера на рю Гренель становилась невыносимой. В довершение всего несколькими неделями позже меня исключили из штата торгпредства, и я была вынуждена проводить все время в стенах полпредства. Однако, несмотря ни на что, я все еще любила мужа, ошибочно полагая, что, пока он поддерживает меня, со мной все будет в порядке. Более того, так как я не отказалась от французского гражданства после замужества, я была уверена: что бы со мной ни произошло, французское правительство меня защитит. Я ошибалась.

Валериан Довгалевский. Национальная библиотека Норвегии

Григорий Беседовский после бегства из советского полпредства. Фото из журнала «Иллюстрированная Россия». Париж, 12 октября 1929

Но если в полпредстве не говорили о деле Беседовского, то в Кремле его, несомненно, должны были обсуждать. Так, однажды из Москвы пришел приказ немедленно отправить в СССР второго секретаря полпредства Гельфанда, начальника шифровального отдела Топашевского, первого секретаря консульства и нескольких сотрудников советского торгпредства, в том числе и Трефилова. Я категорически отказалась уезжать, не попрощавшись со своей семьей, и Валериан Довгалевский разрешил отложить наш отъезд.

Я не разошлась с Алексеем, и это означало, что мне надо было смириться с мыслью о том, что, уезжая в Россию, я отправляюсь в ссылку. У меня не было серьезных причин порывать с Трефиловым, если не считать его несколько странного характера, который мне так и не удалось до конца понять. Он был хорошим и внимательным спутником жизни. И потом я поклялась мэру следовать за своим мужем, а еще я помнила, что Алексей, прежде чем просить моей руки, предупредил меня о возможном переезде в СССР. Несмотря на смутное беспокойство, мне казалось, я не имею права отказаться от своих обязательств. Ах! Если бы Валериан Довгалевский или его жена, или Наталья проявили мужество и честно сказали, что меня ожидает, может быть, я поступила бы по-другому. Но эти люди слишком долго прожили в страхе и не могли довериться постороннему.

Наш сын Жорж вернулся из Оша от моей сестры, и это отвлекло меня от мрачных мыслей. Однако вскоре серьезные события вновь захватили наше внимание, не давая сосредоточиться на собственных проблемах. В январе 1930 года Париж внезапно взорвался от негодования в связи с похищением Кутепова[19] – русского генерала в изгнании и издателя журнала для антисоветски настроенных соотечественников. В похищении подозревали сотрудников ГПУ из полпредства. Ходили слухи о том, что они убили Кутепова и сожгли его труп в котельной. Должна сказать, в то время на рю Гренель я не замечала ничего необычного, и если несчастного Кутепова туда действительно привезли, то это было сделано тайно.

Андре Сенторенс с сестрой Жанной и маленьким Жоржем. Париж, 30 июня 1928. Из архива Жерара Посьелло

Наш отъезд в Москву был уже бесповоротно назначен на 25 февраля в 23.50, но 23 февраля полпреда предупредили о возможной манифестации перед входом в его резиденцию. Довгалевский приказал всем оставаться на своих местах и быть готовыми погасить свет к десяти часам вечера. Когда мы с сестрой ложились спать, мы полагали, что все обойдется, однако в два часа ночи нас разбудили крики манифестантов, раздававшиеся под окнами: «Советские убийцы – вон!» Выходя из квартиры, я столкнулась с Чишковым, сотрудником секретного отдела, приехавшим на смену Ершову, отозванному в Москву после бегства Беседовского. Закрыв лицо руками, он издавал жалобные стоны или принимался жестикулировать как сумасшедший.

Напуганная этими манифестациями, смысл которых был ей непонятен, Жанна 24 февраля отправилась обратно в Ош. Опасаясь за нашего ребенка, она попросила у Алексея разрешение взять Жоржа с собой, но он отказал ей, заявив, что, пока он жив, его жена и сын не будут ни в чем нуждаться. Если он был искренен в тот момент, то только это его и оправдывает. Автомобиль должен был отвезти Жанну на Аустерлицкий вокзал. Целуя сестру на прощание, я не предполагала, что пройдет целых двадцать шесть лет – и каких лет! – прежде чем мы увидимся вновь.

День 25 февраля я полностью посвятила тому, чтобы в последний раз прогуляться по Парижу, но это была вовсе не прощальная прогулка – я верила, что скоро приеду во Францию в отпуск. Я сказала «до свидания», а не «прощай» всем, кого любила. С большим удовольствием мы с Алексеем прошлись по магазинам, в которых он купил много вещей и продуктов, будто мы отправлялись в самое сердце Африки. Лишь он один понимал, насколько это важно…

Пока я прощалась с Довгалевским, перед входом в полпредство началась новая крупная демонстрация. Она продолжалась до восьми часов вечера, и, чтобы расчистить рю Гренель, потребовалось вмешательство пожарных. Валериан Довгалевский сказал, что очень огорчен тем, что подобные инциденты происходят накануне моего отъезда. Я уже знала, что в Москве сложности с квартирами, и обратилась к полпреду с просьбой гарантировать мне приличное проживание. Он выдал мне документ, подтверждавший, что я имею право на приемлемое жилье. Когда я уже собиралась уходить, Довгалевский взял мои руки в свои и взволнованно произнес: «Бедная вы моя…» Догадывалась ли я, что его излишняя скрытность обернется для меня тюрьмой… Если бы он узнал перед смертью, что со мной случилось, не сомневаюсь, что, как порядочный человек, он испытал бы угрызения совести. Но судьба распорядилась так, что я покидала полпредство в тот момент, когда на улице бушевала возмущенная толпа. На лицах стоявших рядом со мной русских застыло еще незнакомое мне тогда выражение, которое я позже буду часто замечать в России, – выражение страха. Опасаясь актов насилия со стороны парижан, никто из персонала полпредства не осмелился проводить меня до Северного вокзала. В 22.30 я вышла одна, с сыном на руках. Напуганный Алексей отправился на вокзал заранее, будучи уверенным, что там его в случае необходимости защитят.

Страница рукописи книги А. Сенторенс, глава 2

Когда поезд тронулся, я почувствовала, как в моей груди образовалась пустота. Мне было двадцать три года. Когда я вернусь в Париж, мне будет уже пятьдесят.

3. Москва

26 февраля 1930 года, в три часа утра, я пересекла свою первую границу. С момента отъезда из Парижа мне не спалось: я испытывала беспокойство от мысли, что совершаю ошибку, покидая родину. Стук колес, казалось, доносил прерывистый голос, пытавшийся убедить и шептавший: «Не уезжай… Не уезжай… Не уезжай…» Я представляла себе, как с каждой минутой увеличивается расстояние, отделяющее меня от Парижа. Меня обуревали безумные идеи – например, резко вскочить и дернуть стоп-кран прежде, чем сонный Алексей сообразит, что происходит. Жорж спал у меня на коленях, и теперь я понимаю, что только этот теплый живой комочек помешал мне выйти на первой же станции. Это было глупо, но я думала, что не имею права лишить ребенка отца. Мне казалось, со временем сын будет мне благодарен за то, что я не разрушила нашу семью. В этом, как и во всем другом, я жестоко ошиблась. Согласившись на эту ссылку ради ребенка, я сделала первый шаг к тому, чтобы навсегда его потерять.

Из экономии Алексей купил билеты в вагон третьего класса. Это немного обидело меня: все-таки я считала себя сотрудницей советского правительственного ведомства. Но в купе, кроме нас, никого не было, и я могла удобно устроиться на полке, хотя заснуть мне так и не удалось.

Бельгийские таможенники и сопровождавшие их полицейские, проверив паспорта, сказали нам несколько любезных слов, но я никогда не забуду, каким взглядом посмотрел на меня один из них. В его глазах я увидела одновременно и сострадание, и суровость. Мне показалось, он сожалеет о том, что я уезжаю из Франции в Россию, и в то же время упрекает меня за предательство. Алексей же ничего не почувствовал. Будь я посмелее, я заговорила бы с этим бельгийцем, но что я тогда могла ему сказать?

На германской границе чиновники были предельно корректны и холодны. Очевидно, они ненавидели нас, но не выходили за рамки своих обязанностей. Один коммунист, очевидно, завидовавший тому, что мы едем в Россию, принес нам в вагон пива и отказался брать за него деньги. Он не говорил ни по-русски, ни по-французски, и мы вынуждены были ограничить нашу «беседу» улыбками и похлопываниями по плечам. По всему было видно, что он одобряет мое решение уехать в коммунистический рай…

Почти не помню, как мы проехали Германию. Я начала испытывать страшную усталость. Когда подошла очередь предъявить паспорта польским таможенникам и пограничникам, я решила, что уже нахожусь на территории СССР. Алексей с улыбкой разубедил меня. Польша мне запомнилась лишь большими серыми, частично заснеженными равнинами. Наконец я по-настоящему осознала, что нахожусь уже слишком далеко от Франции. Когда мы подъезжали к советской границе, Алексей оживился. Но мне показалось, его возбуждение не было вызвано радостью от возвращения домой. Сегодня я понимаю, что он немного опасался за свое будущее, ведь он и его коллеги из полпредства были отозваны обратно в СССР. Хотя большие чистки в России еще не начались, ошибок в то время уже почти не прощали.

На границе вагоны отцепили, их окружили солдаты, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками. В такой компании мы и оказались на русской земле. Нас привели в деревянный барак, в центре которого стояла чугунная печь. Вдоль стен барака стояли лавки, мы с Алексеем сели на одну из них. С этого момента – 27 февраля 1930 года, два часа утра – дороги назад уже не было…

Русские пограничники, взглянув на мой паспорт, вели себя вполне любезно и стали смеяться, когда поняли, что я не понимаю ни слова по-русски. Они хотели потрепать Жоржа по голове, но малыш заверещал – он был голоден и замерз. Таможенники не стали открывать мой багаж, и я вернулась на свою лавку. Ко мне подошла скромно одетая пожилая женщина. На отличном французском она попросила меня помочь ей (мой багаж не досматривали) пронести золотые часы и две бутылки одеколона. Воспользовавшись тем, что пассажиры образовали живой щит между нами и солдатами, женщина быстро засунула в мои вещи флаконы и драгоценности. Несмотря на гудящую печку, мы продрогли, а начавшаяся снежная метель законопатила все окна. Усталость лишь усилила чувство тревоги и вновь повергла меня в уныние. Я грубо оборвала своего мужа, когда он подошел спросить, все ли со мной в порядке. К его удивлению, я разрыдалась, когда он объявил, что нам предстоит ехать еще двадцать семь часов по железной дороге до Москвы.

Наш поезд тронулся в путь в четыре часа ночи. Если из Парижа мы ехали практически одни, то сейчас в наше купе набилась толпа мужчин и женщин, по большей части отвратительно одетых, а то и вовсе в лохмотьях. Ошеломленная, я подумала, что мы едем в компании нищих. Смутившись, Алексей пояснил, что это обычные советские сельские и городские жители.

Как только поезд останавливался на какой-нибудь станции, из него тут же вываливались пассажиры и, расталкивая друг друга, пытались проникнуть в привокзальный буфет, откуда они всякий раз возвращались с пустыми руками, за исключением случаев, когда мы останавливались в крупных городах. Там им удавалось раздобыть себе бутерброды из клейкого черного хлеба с ломтиками соленых огурцов или с тонким слоем варенья. Забившись в углы и плотно прижавшись друг к другу, мужчины, женщины и дети принимались тут же с жадностью поедать свою скудную пищу. Я чувствовала тошноту. Время от времени любопытные пассажиры заходили в наше купе, чтобы взглянуть на меня и Жоржа. Они задавали многочисленные вопросы Алексею, затем вновь принимались разглядывать меня, и почти на всех лицах я могла прочитать чувство жалости к нам. Я расплакалась: жалость со стороны этих несчастных казалась мне худшим из возможных предзнаменований. Муж попытался меня успокоить, но встретил отпор. Меня охватила ярость, и я заявила ему, что если такова его Россия, то я немедленно возвращаюсь во Францию. В тот момент Трефилов, должно быть, был рад, что я не говорю по-русски и никто вокруг нас не понимает французский.

Эта кошмарная поездка завершилась в одиннадцать часов утра понедельника – наш поезд прибыл в Москву.

На платформе нас встретили московские родственники Алексея – две тетки, Анна и Наташа, младшая сестра Дуня и младший брат Василий. Две женщины и молодой человек приняли нас очень радушно, и у меня стало теплее на душе. Только Дуня казалась безразличной и не проявляла никакого интереса даже к ребенку, над которым вовсю кудахтали тетушки.

Ненадолго ко мне вернулся душевный покой, но я едва не потеряла сознание, увидев крошечную комнату Наташи. Одиннадцать квадратных метров – и здесь нам бог знает сколько времени предстояло жить вшестером, не считая Жоржа. Даже на самых бедных фермах в моих родных Ландах я не видела ничего подобного, никто у нас не осмелился бы разместить самую нищую семью батрака в подобной лачуге. Ночью Наташа, Анна, Дуня и Василий спали на полу, уступив нам кровать. Несмотря на усталость, я долго не могла заснуть от чувства стыда и отчаяния. Алексей, чувствуя мое состояние, попытался убедить меня, что скоро все наладится, но я повернулась к нему спиной, и он оставил меня в покое и мирно заснул. Он вновь «превратился» в русского, если вообще когда-нибудь хоть на секунду прекращал им быть.

Первое жилище супругов Трефиловых в Москве – Милютинский переулок, 10. 2020. Фото Д. Белановского

Утром я узнала, что мы обитаем на третьем этаже в шестикомнатной квартире, где проживают двадцать человек. На всех приходилась одна кухня и один туалет. В общей кухне у каждой семьи был свой столик с примусом. Меня поразило, что во время приготовления еды не было слышно ни звука, кроме звона кастрюль. На кухне соседи не разговаривали друг с другом и на мои вопросы отвечали весьма уклончиво. Я тогда еще не знала, что молчание было одним из типичных признаков страха, царившего в этом пролетарском раю. Люди предпочитали молчать, чтобы на них не донесли.

Я по-настоящему душевно привязалась к Наташе Калистратовой, самой молодой из теток Алексея. Это была женщина лет сорока, блондинка. Наташа всегда относилась ко мне с большой нежностью. Когда она была рядом, я ощущала ее моральную поддержку. Наташа работала помощником библиотекаря в Московском торговом институте и получала двадцать пять рублей в месяц. Другая тетка, пятидесятилетняя Анна Ермакова, проявляла меньший интерес к моей персоне. Эта унылая уставшая женщина, похоже, уже никем не интересовалась. Всю свою жизнь она проработала кухаркой в зажиточных домах и, кажется, теперь с тоской вспоминала о прежних временах. Она, видимо, предпочла бы остаться «рабыней» богатых людей, как называл ее Алексей, нежели ценить подаренную ей свободу – свободу не есть, когда испытываешь голод, свободу не иметь угла, где можно побыть наедине с собой. Анна много работала, и именно на ней лежала обязанность вести хозяйство сестры и племянников. Кроме того, она заботилась о своем сыне Николае, который учился на инженера и вместе с женой-студенткой и двухлетним ребенком занимал восьмиметровую комнатку возле кухни. Время от времени, когда мы собирались за скудным обедом, тетя Аня уединялась в углу и погружалась в свои мысли – должно быть, вспоминала о том, в каких комнатах она жила у своих прежних хозяев. Меж тем как официальная пропаганда убеждала ее в том, что она счастлива.

Очередь за хлебом по карточкам. Москва, 1929. РГАКФД

Василий Трефилов, восемнадцатилетний брат мужа, внешне был похож на русских, которых я видела в кинофильмах. Это был полный молодой человек, весельчак и шутник, собиравшийся стать агрономом. Несдержанный по характеру, он не стеснялся говорить все, что думает о советской власти, и мой муж устраивал ему грандиозные скандалы, опасаясь, как бы кто-нибудь не подслушал, что говорит его младший брат. Между ними часто вспыхивали яростные споры, особенно когда Василий позволял себе говорить о том, что политика партии превратилась в тиранию и если так будет продолжаться, то нужно устраивать новую революцию. Для Алексея, убежденного коммуниста, подобные рассуждения были самым настоящим кощунством и приводили его в дикую ярость.

Дуня Трефилова была младшей из сестер Алексея. Ее мать умерла, когда ей было пять лет, и Дуню воспитывала тетя Наташа. Дуня пошла в школу в десять лет. Эта девушка была представителем нового поколения, не знавшего никакого другого строя, кроме советского.

Молчаливая, часто неуживчивая, она, по-видимому, относилась ко мне как к непрошеному гостю. Каждый раз, когда мы с мужем начинали спорить, Дуня принимала его сторону, и я неделями с ней не разговаривала.

Я, естественно, не была экипирована для московской зимы, и на следующий день после нашего приезда мне нужно было обязательно раздобыть пару галош. Но, чтобы купить их, требовалась карточка, которой у меня не было, и тетя Наташа отдала мне свою.

По сравнению с Парижем Москва показалась мне довольно невзрачным городом. По узким улицам вместо привычных такси ездили тряские извозчики – в этих экипажах нужно было крепко держаться, чтобы не выпасть наружу. Я сразу обратила внимание, что здешние люди вели себя чрезвычайно скованно, и оттого их лица приобретали еще более озабоченное и хмурое выражение. Позже я поняла, что такие лица у людей – от голода. Мне особенно запомнилась одна булочная, в которую выстроилась длинная очередь москвичей. Люди входили в магазин небольшими партиями и ждали, когда вынесут подносы с пирожками. Пирожки немедленно раскупали стоявшие в начале очереди. Впрочем, все эти магазины ничем не отличались друг от друга: прилавки были пусты, и я спрашивала себя, почему люди так упорно требовали товар, который им не могли продать.

К счастью, Алексей предусмотрительно захватил с собой из Парижа много консервов. Этот запас помог нам продержаться первые дни, иначе я не знаю, чем бы мы питались. Вероятнее всего, ничем. Без банок сгущенки Жорж наверняка не выжил бы.

Что еще поражало в Москве, так это обилие церквей. Они были одна прекраснее другой, особенно когда лучи солнца сверкали на их позолоченных куполах. Все церкви независимо от времени дня были заполнены верующими. Я никогда ни в ком не видела такой набожности, как в русском народе в 1930 году.

На Алексее лежала не только обязанность обеспечить нас пропитанием – ему нужно было еще найти работу и добиться, чтобы нам дали квартиру, обещанную Довгалевским перед нашим отъездом с рю Гренель. Однажды утром Алексей ушел, преисполненный надежды на помощь Министерства иностранных дел. Когда он вернулся, мы поняли по его лицу, что все пошло не так, как ожидалось. Мы засыпали его вопросами, и он признался, что ему устроили служебную проверку и отныне ни одно из его требований не удовлетворят, пока он не пройдет «промывку мозгов» и не докажет, что достоин продолжать службу в советских государственных органах. Из объяснений, которыми он нас удостоил, стало ясно, что «промывка мозгов» была чем-то вроде очень подробного допроса. Я узнала, что Гельфанд будет проходить через ту же процедуру одновременно с Трефиловым, и это меня немного успокоило. Я хорошо знала Гельфандов еще со времен работы в парижском полпредстве. Гельфанд, элегантный человек тридцати лет, был женат на богатой эстонке, дочери управляющего завода рыбных консервов в Риге. Его высокая красивая жена страдала близорукостью, отчего ее взгляд порой становился немного мечтательным. Их дочь Раймонда родилась во Франции. Сам факт вызова Гельфандов на беседу навел меня на мысль, что все это как-то связано с делом Беседовского.

В ожидании беседы Алексей становился все более и более нервным. Его стычки с Василием практически не прекращались, да и мы с ним спорили без конца. Жизнь становилась мучительной, и больше всего меня раздражало то, что я не могла понять: боялся муж этой «промывки мозгов» или, наоборот, хотел ее? Вероятно, и то и другое. Алексей хорошо знал, что если он не пройдет проверку, то не сможет найти работу. С другой стороны, он достаточно хорошо представлял себе нравы советских органов, чтобы понимать: если они заведомо решили, что он виновен, то его уже ничто не спасет. Трефилова вызвали на разговор только в апреле.

В отличие от того, что стало происходить потом, эти «промывки мозгов» не были секретными, на них мог присутствовать любой из членов семьи. Я решила пойти с Алексеем. Мы вошли в зал Министерства иностранных дел. На лестнице мы столкнулись с Гельфандами – казалось, они нервничали куда меньше, чем мой муж. В просторной приемной, куда нас провели, мы увидели длинный, покрытый красным сукном стол, на котором стоял поднос со стаканами и графином. За столом сидели четыре человека. На стенах висели портреты Ленина, Сталина, Маркса и Энгельса.

Гельфанда допрашивали первым. Из того, что мне нашептывал Алексей, я поняла, что Гельфанда обвиняли в сообщничестве с Беседовским, с которым тот был знаком. Если он был осведомлен о ночных похождениях военного атташе и его ссорах с женой, то почему не сообщил об этом полпреду? Значит, он разделял взгляды предателя? Гельфанд, будучи человеком умным и хитрым, быстро догадался, откуда ветер дует, и искусно выкрутился, поклявшись честью коммуниста, что никогда не подозревал Беседовского в намерениях бежать из полпредства. А что касается ночных похождений, то тогда считалось, что за этим стоит любовная интрижка. Гельфанд высмеял своих дознавателей, отметив, что ему всегда советовали не вмешиваться в супружеские споры своих соседей. Короче, с него сняли все подозрения и вскоре назначили советским послом в Риме, откуда он больше не вернулся. А я так никогда и не узнала, постигла ли его там смерть или же он выбрал свободу.

Алексей еще больше побледнел и задрожал, когда подошла его очередь. На него немедленно посыпался град вопросов. Когда мы возвратились домой, муж рассказал, какие вопросы ему задавали и как он на них отвечал. Сначала его атаковали относительно моей персоны:

– Что за женщину вы привезли в СССР? Какова ее психология?

– Я привез в СССР пролетарку крестьянского происхождения.

– Чем вы занимались во время вашего пребывания во Франции?

– Я учил французский.

– Что думает французский рабочий класс о бегстве Беседовского и похищении Кутепова?

– Это достаточно деликатный вопрос. К сожалению, упомянутые вами события вызвали недовольство во французском обществе. Отказ России выплатить долги Франции только усугубил это недовольство. Однако не приходится сомневаться в том, что рабочий класс с энтузиазмом поддержит формирование первого пролетарского правительства.

Трефилову также задавали вопросы относительно его отношения к политике партии в целом и внутриполитической ситуации в Советском Союзе. Но Алексей, отсутствовавший в России четыре года, почти ничего не знал о том, что произошло в стране за эти годы. Он ничего не знал, например, о первой пятилетке. Констатировав эти пробелы в знаниях и у других чиновников вроде Алексея, партийная дисциплинарная комиссия установила, что коммунисты, прожившие долгое время за границей, почти полностью оторвались от линии и политики партии. В результате было решено большинство из них испытать на деле, отправив в деревню для пропаганды коммунистических идей и особенно для понуждения крестьян вступать в колхозы.

Из-за меня, а также из-за опасений, что я захочу немедленно вернуться во Францию, Алексея не только не отправили в деревню, но еще и назначили на скромную должность в секретном архиве Наркомата иностранных дел. И жизнь в нашей комнате с ее теснотой и скованностью с каждым днем становилась все более тягостной.

Однако судьба распорядилась так, что в апреле 1930 года одна из моих французских подруг, мадам Айкубовка, накануне отъезда в Грецию с мужем-чиновником уступила нам свою комнату на улице Маркса и Энгельса, 10, на первом этаже жилого дома, бывшего когда-то гостиницей «Европейской». Мы воспряли духом. Разумеется, это была лишь одна комната, но два ее окна выходили в сад Коммунистической академии. Оттуда открывался восхитительный вид на храм Сердца Господня[20], в то время его как раз начали сносить, выполняя одно из постановлений первого пятилетнего плана. На освободившемся месте должны были построить Дворец Советов. В сорока квартирах нашего дома проживало около трехсот человек. На каждом этаже располагались два туалета и одна общая кухня. Центральное отопление и водоснабжение работали только в последних комнатах. Бывшая гостиница «Европейская» была закреплена за работниками Наркомата иностранных дел и ГПУ.

Спустя несколько дней после нашего переезда, гуляя с Жоржем, я увидела большую толпу людей, собравшихся на какую-то торжественную похоронную процессию. В последний путь покойника сопровождала музыка. Хоть я не очень разбирала русские слова, мне все же удалось понять, кем был покойник, которого с такой помпой несли на Красную площадь. Одна женщина, говорившая по-французски, поняв, что я иностранка, сказала, что хоронят Надежду Васильевну Аллилуеву[21], вторую жену Сталина. Эта доброжелательная русская женщина объяснила мне, что происходит, и не стала скрывать, о чем думает она сама и остальные. Хозяин СССР убил свою вторую жену, с которой познакомился в Тифлисе еще до первого брака с Екатериной Сванидзе[22]. С момента приезда в СССР я начала испытывать страх, и то, что я сейчас услышала, ужаснуло меня еще больше. Кто же такой Сталин и как он мог избавиться от матери собственных детей?

Тщетно я расспрашивала членов своей семьи о Надежде Васильевне Аллилуевой – никто мне так и не ответил. Они делали вид, что ничего не знают, а Алексей, по своему обыкновению, призывал всех к осторожности. Однажды днем, когда мы с Наташей остались одни, она поведала мне, что Надежда Васильевна Аллилуева пыталась быть ярой коммунисткой, подобно своему отцу Аллилуеву, железнодорожному рабочему из Петербурга, но так и осталась верующей и набожной. Она восстала против своего мужа, потому что его первый пятилетний план предусматривал борьбу с христианством в России путем сноса церквей, высылки священников, монахов и верующих. Надежда Аллилуева была против коллективизации и раскулачивания. По мнению Наташи и ее соотечественников, Надежда заплатила жизнью за свою приверженность вере, которую исповедовала с детства, и за свою любовь к крестьянам.

Тем временем другое событие отвлекло меня от грустных размышлений о Надежде Васильевне Аллилуевой. Однажды утром по Москве поползли слухи о самоубийстве Маяковского. Я вспомнила его выступление в нашем полпредстве в Париже. Он был чрезвычайно популярен, и многие русские декламировали поэму о советском паспорте, написанную им во время поездки в Америку. В этих стихах Маяковский гордился тем, что был гражданином Советского Союза.

Рассказывали, что после возвращения на родину он был совершенно подавлен произошедшими в России переменами и заявлял о том, что политика Сталина вызывает ненависть к СССР за границей. Оказавшись неспособным творить в атмосфере доносительства и политических репрессий, поэт наложил на себя руки, сказав друзьям: «Мне проще умереть, чем жить»[23].

15 мая 1930 года меня вызвали в московское отделение милиции и сообщили, что по решению Верховного Совета я признана советской гражданкой и теперь могу получить паспорт (в СССР этот документ заменяет удостоверение личности)[24]. Не могу сказать, что меня особенно обрадовало это известие. Разумеется, это узаконивало мое положение, и я становилась менее зависимой от своего мужа, так как теперь могла получать продуктовые карточки. Однако, выходя из участка, я чувствовала, что этот паспорт и эта натурализация создадут мне когда-нибудь серьезные препятствия к возвращению во Францию. Я стала понимать мышление людей, от которых отныне зависела. Алексей и его семья поздравили меня с советским гражданством, но, как ни старалась, мне не удавалось выразить чувство радости по этому поводу – я его не испытывала. Вдобавок ко всему наши отношения с Алексеем начали серьезно ухудшаться. Он уже был совершенно не похож на того услужливого человека, каким я его знала в Париже. Полностью слившись со своей страной, он стал тем, кем, собственно, никогда и не переставал быть: фанатиком-коммунистом. Решения Верховного Совета были для него божественными указаниями, требующими беспрекословного подчинения. Я уже упоминала в начале этой книги, что у меня тяжелый характер и что я не склонна сдерживаться. Я не собиралась безропотно подчиняться ни Верховному Совету, ни своему мужу. Я хотела самостоятельно разбираться во всем и высказывать собственное мнение – а именно к этому советская власть относилась как к преступлению.

Страница рукописи книги А. Сенторенс, глава 3

Вот, к примеру, что в 1930 году можно было приобрести в Москве по карточкам:

400 г хлеба в день;

400 г крупы в день;

300 г мяса в неделю;

400 г сахара в месяц;

200 г жиров в месяц.

Иными словами, человек был обречен на то, чтобы ежедневно есть кашу и каждый день вставать и ложиться с пустым желудком. Вероятно, для того чтобы продемонстрировать отсутствие дефицита продуктов, советское руководство открыло громадные магазины, где можно было найти все, что душе угодно. Только там нельзя было ничего купить, ведь ни у кого не было денег, по крайней мере у работающих людей. Поэтому эти великолепные заведения, как правило, пустовали.

Кооперативы были государственными, и нужно было выстоять многочасовую очередь, чтобы приобрести товары по карточкам. Чаще всего, когда после ночи, проведенной перед дверьми магазина, подходила твоя очередь, прилавки были уже опустошены. Квалифицированный рабочий получал не больше двухсот – двухсот двадцати пяти рублей в месяц, а жалованье моего мужа, служащего, составляло только сто пятьдесят рублей. Из этой суммы ему надо было еще платить партийные и профсоюзные взносы, а также подписываться на разного рода облигации[25]. При этом цены в государственных магазинах были следующими:

сливочное масло – 100 руб. за кг;

ветчина – 100 руб. за кг;

колбаса – 50 руб. за кг;

макароны – 15 руб. за кг;

яблоки – 100 руб. за кг;

сыр – 75 руб. за кг;

сахар – 30 руб. за кг;

конфеты – 200 руб. за кг.

Голод приобретал характер эпидемии. В июле 1930 года он достиг такого масштаба, что Алексей решил отправить меня с Жоржем к своему отцу в Каширу, что в ста километрах от Москвы: там у Трефиловых было хозяйство. Я отнеслась к этой идее с большим воодушевлением, так как проводила все дни в тщетных попытках раздобыть хоть какую-нибудь еду. Незнание русского языка еще больше усложняло мою задачу: я не могла объяснить работникам кооперативов, что мне нужно. Я очень боялась, что сын будет страдать от недоедания.

4. Странствия

Мои свекор и свекровь проживали в Кашире, в районе Домнинки, в достаточно большом хозяйстве, доставшемся им по наследству. У них было три рабочие лошади, две коровы, пятнадцать баранов и двадцать кур. Ютясь в тесной избе, Трефиловы жили продукцией своего хозяйства.

Свекор Иван Трефилов был крепким человеком шестидесяти лет, рано овдовевшим, делившим дом с двадцатилетним сыном Борисом, несовершеннолетней дочерью Марией и отцом, которому перевалило за восемьдесят. В Кашире Трефиловы считались зажиточными крестьянами, и, если бы не помощь Алексея, их бы давно признали кулаками. По определению Шеболдаева[26] (расстрелянного в 1930-х), кулаком считался крестьянин, отказавшийся продавать свое зерно государству. Если Трефиловы ничего не продавали, то только потому, что им нечего было продавать, а доходов от собственного хозяйства еле хватало на то, чтобы выжить. Им, должно быть, оказывали особую протекцию, так как они смогли избежать массовых репрессий 1927–1930 годов, организованных Сталиным в соответствии с принципом: «Надо крепко опираться на деревенскую бедноту и договориться с середняками для уничтожения кулаков как социального класса». Когда я приехала в Каширу, свекор рассказал мне по секрету об уничтожении не менее трех миллионов крестьян. Не знаю, была ли эта цифра точной, но Алексей, всегда гордившийся политикой коммунистического руководства, признался мне однажды, что в 1928 году колхозные угодья насчитывали 1 400 000 гектаров, а к 1930 году эту цифру надеялись довести до 30 миллионов гектаров. Методы, с помощью которых они собирались достичь этих показателей, не вызывали у моего мужа практически никакого беспокойства.

В Кашире я провела несколько безмятежных месяцев. Тишина полей помогла мне отвлечься от московской суеты. Жорж пил парное молоко и рос как на дрожжах. Мои родственники показались мне чрезвычайно порядочными людьми. Новый режим еще не успел их испортить, но они, как и все знакомые русские со скромным достатком, похоже, не интересовались ничем, кроме своих семейных дел. От их пассивности у меня, уроженки департамента Ланды, закипала кровь. Они соглашались со всем, даже не думая протестовать, и предпочитали лишь жаловаться. Старики с ностальгией вспоминали царские времена, а старухи молили о помощи Казанскую икону Божией Матери.

Мне уже несколько наскучило жить в Кашире – плохо понимая русский язык и не имея возможности произносить элементарные фразы, я была обречена практически на постоянное одиночество, – хотя, стоило мне подумать о женщинах, стоящих в очередях на московских улицах в надежде раздобыть себе немного еды, как скука рассеивалась. Так прошла зима 1930–1931 годов. Я в последний раз наслаждалась покоем – потом мне уже никогда не доведется его испытать. Когда мы желали друг другу счастливого Рождества, я и представить не могла, что никогда больше не увижу ни этот край, ни Ивана, ни Бориса, ни Марию Трефилову…

Вспоминая свое деревенское детство среди крестьян, работавших в поле не разгибая спины, я с удовольствием предлагала помощь родственникам мужа, чтобы показать им, что француженка тоже умеет обращаться с вилами и граблями. Они, со своей стороны, были рады тому, что я умею доить коров, и считали, что Алексей поступил правильно, отправив меня к ним. Они намекнули мне, что хотели бы, чтобы мы с Жоржем остались у них жить. Весна в России, пожалуй, еще более упоительна, чем где-либо еще, ведь зима здесь настолько сурова, что при первых погожих деньках испытываешь чувство радости, незнакомое моим соотечественникам. Необъятные зеленые пространства вокруг Каширы обладали каким-то удивительным умиротворяющим свойством. Я пребывала в сладостном оцепенении, когда однажды, погожим утром мая 1931 года, появился Алексей. А с моим мужем и Москва напомнила о себе. Несколько удивившись тому, что он взял отпуск в это время года, я предположила, что ему на работе дали разрешение приехать за мной. Я уже приготовилась поставить жесткие условия нашему возвращению, когда Трефилов сообщил мне, что находится в Кашире с официальным заданием.

Я уже писала выше, что советские чиновники, возвращавшиеся из-за границы, считались неблагонадежными вследствие их политического невежества, неадаптированности к советскому образу жизни и жизни в деревнях, где им предстояло заниматься пропагандистской работой. Именно с этой целью Алексея и направили в Каширу. На него возложили ответственность за организацию колхоза. Мой муж считал, что ему сделали особое одолжение, поручив идеологическую работу в деревне. Я так не думала, но всячески воздерживалась от того, чтобы высказывать свое мнение.

Узнав о том, что Алексей собирается делать в Кашире, его семья отнеслась к этому без малейшего энтузиазма; начались ожесточенные споры, перессорившие моего мужа с отцом и братом. По привычке Алексей впадал в ярость, его не только выводила из себя невосприимчивость близких родственников к новым идеям, но он еще опасался провалить свою работу, что могло окончательно скомпрометировать его в глазах партии, особенно если станет известно, что его родные являются ярыми противниками этих идей.

В помещении школы было устроено собрание. Будущие члены колхозного руководства, назначенные заранее, единогласно выбрали председателя правления, которое также было сформировано до начала собрания. Пришедшие на собрание крестьяне не слишком понимали, что происходит, но из страха голосовали «за» каждый раз, когда от них требовалось высказать свое мнение. То, что Иван, Борис или Петр назначались на ту или иную должность, крестьянам было абсолютно все равно – лишь бы их оставили в покое. Они еще не догадывались, что Иван, Борис и Петр избирались именно для того, чтобы лишить их покоя.

Председательствовал на собрании Алексей. В своем выступлении, составленном особым отделом ЦК Коммунистической партии (текст требовалось выучить наизусть), он перечислил преимущества колхозного строя: минимальные расходы, сокращенный рабочий день, более справедливое распределение прибыли, общественная собственность на средства производства, возможность приобретать материалы, которые в Кашире частным образом купить было нельзя и т. д. Присутствующие на это никак не реагировали – для них было совершенно очевидно, что им предстоит передать свое имущество в колхоз, где они уже будут не хозяевами, а исполнителями приказов главного агронома. Для большей части этих мелких собственников подобная перспектива означала лишение каких бы то ни было прав, поскольку из хозяев они превращались в сельскохозяйственных рабочих. Еще они знали, что получаемые доходы будут делиться между государством и крестьянами в соответствии с отработанными трудоднями. Председатель колхоза, главный агроном и счетовод должны были также изыскивать свои оклады из доходов колхоза.

Моего ограниченного словарного запаса (к тому же Алексей накануне растолковал мне суть своего выступления) оказалось достаточно, чтобы понять что к чему и теперь следить за реакцией людей, внимательно слушавших его в переполненном помещении. Я ощущала, как напряженно они пытаются представить свое будущее. Меня поразил контраст между выражением лица Алексея и его отца. Эти два человека представляли не только два разных поколения, но два мира, два несовместимых образа жизни, одному из которых предстояло проиграть. К сожалению, ни у кого не было никаких иллюзий относительно исхода битвы. Не говоря ни слова, не выражая ни одобрения, ни протеста, крестьяне один за другим поднимались и выходили из зала с поникшими головами. Когда мы возвращались домой, я больше не могла скрывать от мужа своего возмущения. Меня изумляло то, как он лгал этим бедолагам – односельчанам, знакомым ему с детства, – убеждая в том, что им будет лучше без собственного имущества и они будут счастливы, работая бесплатно на государство. Но, как обычно, Алексей уклонился от дискуссии, ограничившись ответом:

– Замолчи! Тебя это не касается! И вообще, это должно быть именно так, а не иначе.

В очередной раз я поняла, что человек, чью фамилию я носила, отказался от своего собственного мнения. Каковы бы ни были приказы, распоряжения, декреты и решения партии, Алексей беспрекословно исполнял их, ничуть не сомневаясь в необходимости слепо повиноваться, что было для него так же естественно, как дышать или есть. Вся эта история с колхозом увеличила пропасть между мной и мужем настолько, что ее уже невозможно было преодолеть.

Сразу после собрания в Кашире был организован колхоз. Крестьян, не пожелавших в него вступать, стали нещадно облагать налогами, так что в итоге перед ними встал выбор: либо уступить, либо умереть от голода. Трефиловы первыми записались в колхоз: присутствие Алексея и страх перед властями сделали свое дело. У них забрали все имущество, и вскоре их лучший конь по кличке Як сдох от недоедания.

Понятно, что при таких обстоятельствах Кашира потеряла для меня всякую привлекательность. В моральном смысле она стала более несчастной, чем Москва, и голодали здесь почти так же, как в столице. Стоило появиться Алексею в Кашире, как все в ней пришло в упадок. Я была близка к тому, чтобы возненавидеть мужа так же, как я ненавидела партию, которая сделала его своим рабом и умела править лишь при помощи нищеты и преступлений.

В октябре мы вернулись в Москву.

В то время руководство страны, испытывая большой дефицит в иностранной валюте, вновь открыло магазины, где продавалось все что угодно, но за золото, драгоценные камни, бижутерию, дорогие меха[27]. Так образовался гигантский рынок, управляемый и контролируемый государством. Чтобы купить еду, москвичи распродавали последнее, что им удалось сохранить. Это продолжалось до 1935 года. У дверей таких магазинов можно было увидеть, как взрослые люди и старики плакали от стыда, продавая семейные реликвии ради возможности купить сахар, мясо или чай. Некоторые, не выдержав, уходили, когда наступала очередь предъявлять то, что они принесли с собой на продажу, но неизбежно возвращались, не в силах сопротивляться постоянному чувству голода.

Несмотря на нормирование продуктов, которое ужесточалось с каждым днем, снабжение Москвы продовольствием становилась все хуже и хуже. До отъезда в Каширу я постоянно боялась, что не смогу прокормить сына[28]. Правительство распустило слух, что дефицит продовольствия вызван не ошибками и нерадивостью чиновников, а отсутствием гражданской сознательности крестьян, прятавших зерно вместо того, чтобы отдать его официальным сборщикам. Поэтому было решено, что члены партии, при поддержке ГПУ, будут проводить обыски в избах. Разумеется, Трефилова назначили в одну из этих банд. Он уехал в феврале 1932 года, я отказалась ехать с ним. С меня было достаточно, я испытывала лишь одно желание – вернуться во Францию с моим сыном.

Очередь перед открытием Торгсина. Москва, 1932. РГАКФД

Никогда не забуду, какое плачевное зрелище представляли собой одетые в рубище крестьяне – крестьяне, которые якобы прятали у себя продовольствие! – они просили милостыню на московских улицах, потому что не имели права получать еду по карточкам. Они приносили с собой тщательно припрятанное яйцо или стакан молока и пытались обменять их на хлеб. Порой мне случалось соглашаться на этот обмен ради удовольствия выпить немного молока или съесть яйцо.

Алексей вернулся в апреле довольный собой и своей партийной работой. У меня уже не было сил ссориться с ним – я понимала, что это совершенно бессмысленно. Я просто объявила ему о своем желании развестись и вернуться на родину с Жоржем. Мой муж не был вспыльчивым человеком, а может быть, многолетняя жесткая партийная дисциплина сделала его более покладистым. Он лишь пожал плечами и произнес:

– Ты хочешь развестись? Отлично! Но я не понимаю, как ты сможешь выжить в Москве без меня. Надеюсь, голод заставит тебя вернуться. Что касается Жоржа, то о том, чтобы он уехал с тобой, не может быть и речи. Мой сын никогда не будет расти в капиталистической стране. Я его отец и хочу воспитать его в своей идеологии.

Крестьяне, обменявшие молоко на хлеб, возвращаются из Москвы домой. Москва, 1929. РГАКФД

Но меня не так-то просто было сломить, и Алексей отлично это понимал – он изучил меня достаточно хорошо за те шесть лет, что мы были женаты. Я настаивала на разводе и получила его 9 апреля 1932 года. Закон признавал за мной право жить с сыном и обязывал Алексея выплачивать пятнадцать процентов от заработка до тех пор, пока Жоржу не исполнится восемнадцать лет. Разумеется, Трефилову пришлось проглотить эту горькую пилюлю. Он отомстил мне, запретив вывозить сына за пределы России. Если я не хотела потерять сына, то должна была остаться в СССР. Скрепя сердце, я вынуждена была уступить.

Через несколько дней после того, как мы расстались, Алексей съехал с нашей квартиры и вернулся к своим теткам. Спустя несколько дней он пришел ко мне с просьбой: учитывая трудности с продуктами и то, что на семьдесят пять рублей в месяц я едва могла прокормить себя и Жоржа, разрешить ему отправить мальчика в Каширу, где тот будет находиться на свежем воздухе и пить столь необходимое ему молоко. Проявив слабость и согласившись, я оказалась одна в городе, плохо владея языком и понимая лишь половину из того, что мне говорили, практически без денег и, главное, без работы.

Но даже в самые трудные моменты мне всегда подворачивался шанс преодолеть неудачи и выжить. В мае, через пять-шесть недель после развода, я наконец нашла работу помощника библиотекаря в Книжной палате на Новинском бульваре, 20. В результате я получила право на красную (рабочую) карточку и месячный оклад в сто двадцать рублей. Этой суммы мне хватало, чтобы питаться в течение одной недели в месяц, в остальное время я постепенно распродавала свои пожитки. Но главное, я обрела счастье быть свободной. Однако хорошо известно, что спокойствию рано или поздно приходит конец. Однажды вечером, возвратившись с работы, я обнаружила под дверью уведомление из Наркомата иностранных дел, предписывавшее мне освободить квартиру в течение суток на том основании, что я разошлась с Трефиловым и больше не имею права занимать жилплощадь, закрепленную за работниками Наркоминдела. В шоке от мысли оказаться на улице я бросилась в наркомат, где показала подписанное Довгалевским обязательство предоставить мне приличное жилье в СССР. В ответ на это чиновники, иронично улыбаясь, уверяли меня, что Довгалевский может отдавать распоряжения только в Париже, в Москве же его полномочия сильно ограничены и что я обязана выехать из квартиры, как мне предписано, в противном случае меня оттуда выселят. Я отказалась выезжать, но в сентябре, во второй половине дня, примерно в шесть часов вечера, когда я собралась штопать свое платье, вломились три участковых милиционера и, не дав времени на сборы, выкинули меня на улицу. Так я познакомилась на практике с советскими законами и их исполнителями.

Меня приютила подруга, а на следующий день я написала заявление на имя наркома иностранных дел Литвинова[29]. Почти сразу же меня пригласили на прием к заместителю Литвинова Крестинскому[30]. Выслушав мою историю, этот высокопоставленный чиновник был ошеломлен тем, как со мной поступили. Как мне стало понятно позже, тогда я впервые оказалась под перекрестным огнем беспощадной борьбы за влияние между ГПУ и другими ведомствами. Крестинский вызвал к себе начальника отдела городского строительства Москвы Семенова и распорядился, чтобы мне безотлагательно предоставили жилье и бесплатно перевезли мои вещи. Я вышла из наркомата, воодушевленная и полная благодарности Довгалевскому: я больше не буду ночевать в подъезде! Более того, визит к чиновнику – и это была обратная сторона медали, о чем мне довелось узнать позже, – позволял надеяться на благосклонное отношение ко мне советской власти в случае, если я когда-нибудь снова окажусь жертвой несправедливости. Все, что я видела на протяжении двух последних лет, так и не развеяло моих иллюзий: я все еще была искренне убеждена, что русские по-прежнему считают меня иностранкой, француженкой, достойной уважительного обращения.

Спустя несколько дней после встречи с Крестинским я получила официальное письмо из наркомата, подписанное Дмитрием Андреевым, уведомлявшее о том, что мне предоставлено жилье на окраине Москвы, в районе Сокольники, на улице Стромынка, 23. Еще плохо читая по-русски, я не придала значения тому, что имя Алексея Трефилова также фигурировало в документе. Это означало, что мой бывший муж имел право занять половину выделенной мне комнаты! Когда же я осознала опасность этой ловушки, то пришла в жуткую ярость и категорически отказалась соглашаться на предложенный вариант на том основании, что Трефилов никогда не прилагал никаких усилий к тому, чтобы найти жилье для меня с сыном. Я добьюсь своего и буду жить одна.

Эта пятнадцатиметровая комната была частью трехкомнатной коммунальной квартиры с ванной, общей кухней, водопроводом, газом и центральным отоплением. В одной из комнат площадью восемнадцать квадратных метров проживала мать с сыновьями и невесткой. В другой обитала вдова с тремя детьми школьного возраста. Окно моей комнаты выходило во двор. Мои отношения с новыми соседями были такими же, как и с обитателями других московских домов. Мы не стремились завязывать дружеские отношения и старались выходить из своих комнат только лишь в случае крайней необходимости, чтобы как можно реже видеть друг друга. Все панически боялись доносов. Общение сводилось к резким взаимным упрекам, доходившим до ссор: каждый жилец обвинял других в неэкономном расходовании электричества и воды.

Обосновавшись в Сокольниках, я испытывала только одно желание – забрать сына и быть вместе с ним. 5 ноября 1932 года я попросила в Торговой палате два выходных, чтобы съездить в Каширу за Жоржем. Мой развод с племянником тети Наташи никак не отразился на наших с ней отношениях, и я посчитала необходимым позвонить ей с Павелецкого вокзала перед отправлением поезда и спросить, не хочет ли она что-нибудь передать своим родственникам. Когда Наташа поняла, что я говорю с ней из вокзального телефона-автомата, в ее голосе вдруг послышались интонации беспокойства. Я почему-то подумала о том, что она хочет, но не решается признаться мне в чем-то сокровенном. Охваченная беспокойством, я стала засыпать ее вопросами, и она в конце концов сказала, что мне не стоит ехать в Каширу, что это очень утомительная поездка в такое время года… что я рискую простудиться в плохо отапливаемых вагонах… могу заболеть… Все эти доводы звучали слишком фальшиво, чтобы их принять. Поддавшись моей настойчивости, Наташа все же призналась, что Жоржа нет в доме деда и что она мне все объяснит при личной встрече.

Ничего не оставалось, как немедленно отправиться к ней. Наташа открыла дверь и обняла меня со слезами на глазах. В тот момент я подумала, что мой ребенок умер и что она не осмеливается мне об этом сказать. Но, видя мою растерянность, Наташа немедленно меня в этом разубедила. С Жоржем все было хорошо. Она провела меня в свою комнату, и я увидела, что здесь только что пили чай. Я узнала чашечку своего сына и показала ее Наташе.

– Здесь был Жорж?

Она молча кивнула головой.

– Давно?

– Около часа назад.

– Алексей вывез его из Каширы?

– Да.

– Почему? Он не имел на это права!

– Я ему это тоже говорила, но он и слушать не желал…

В бешенстве я направилась к двери, говоря:

– Я подам в суд на Трефилова!

Наташа догнала меня.

– Не стоит, начальство на его стороне!

– Ну, это мы еще посмотрим!

Тогда она тихо произнесла:

– Алексей уехал… Уехал из Москвы…

– С Жоржем?

– С Жоржем.

– Куда?

– В Улан-Батор… Его туда командировали.

– Где это?

Она сделала неопределенный жест:

– В Монголии… у дикарей, у черта на рогах.

Силы покинули меня, и я рухнула на кровать. Монголия! Я вспомнила, что это где-то рядом с Китаем, в тысячах километрах от Москвы. И у меня, естественно, нет возможности туда поехать. Алексей отлично все спланировал и осуществил. Мне оставалось лишь ждать его возвращения, чтобы попытаться вернуть моего сына, но будет ли он по-прежнему моим ребенком?

Поскольку я уже не могла рассчитывать на помощь советского государства, ставшего соучастником похищения моего сына, то решила обратиться к французскому консулу. Несколько раз я рассказывала ему свою историю и говорила о том, что хочу вернуться во Францию вместе с сыном. На это мне ответили, что только русские могут дать мне разрешение забрать Жоржа. Отныне я стояла перед очень простым выбором: либо одной уехать из России, либо остаться в СССР до возвращения Алексея и попытаться добиться справедливости – получить свидетельство о разводе, где будет указано, что Жорж остается со мной. Я выбрала второй вариант и стала ждать. Ожидание длилось три с половиной года, и все это время я не получала никаких известий о своем малыше.

Итак, я постепенно стала безропотно покоряться судьбе советских женщин. Но я была упрямой и не желала уступать Трефилову. В какой-то момент ему придется вернуться, и уж тогда ему от меня не отвертеться. Разумеется, порой меня охватывало отчаяние, и в эти минуты я была готова к тому, чтобы обратиться за французской визой. Я думала о своей матери, о сестрах, о родной ферме, о Париже.

Все мне казалось таким далеким, далеким… чуть ли не из другого мира. Но еще был Жорж, мое дитя, которого я вынашивала, растила, лелеяла… Какая мать согласилась бы навсегда расстаться со своим сыном? И я прекрасно понимала, что если вернусь во Францию, то уже никогда не увижу родного мальчика. Тянулись унылые дни, недели, месяцы, годы. Моим единственным достижением было то, что к концу 1933 года я уже бегло говорила по-русски. В мае 1934 года я с радостью приняла предложение Книжной палаты отправиться вместе с коллегами в Сталинабад[31], столицу Таджикской Республики, для организации народной библиотеки.

Можно догадаться, что у меня не было ни малейшего представления ни о том, что такое Республика Таджикистан, ни о том, где она находится. Поэтому я спешно отправилась на собрание, организованное руководством Книжной палаты, где нас проинструктировали относительно поездки и рассказали о крае, куда нам предстояло ехать. Я узнала, что Таджикистан – одна из пяти крупнейших советских республик в Средней Азии, что остальные четыре называются Казахстан, Киргизия, Узбекистан и Туркмения; что Таджикистан расположен к северу от Индии и Афганистана и к востоку от Китая. Насколько я поняла, советское руководство хотело установить жесткий контроль над молодежью этих азиатских республик, заставить молодых людей взяться за учебу, чтобы в будущем заменить ими русских наместников. Вероятно, они надеялись на то, что библиотека в Сталинабаде поможет таджикам выучить русский, что даст им возможность продолжить учебу, стать инженерами и пропагандистами новой веры. Но нам заранее не сообщили – мы узнали об этом уже на месте, – что в январе 1934 года Москва отправила в Таджикистан, на станцию Ханака в двадцати километрах от Сталинабада, колонну тракторов для совместной обработки земель. Верховный Совет поставил во главе политического руководства Агу Махмудова, чтобы сломить сопротивление коренных жителей. Новая власть начала конфисковывать земли и заставлять таджиков работать в колхозах. Это привело к кровавым мятежам, которые ГПУ подавляло с невероятной жестокостью. Такова была обстановка, в которой мы оказались.

Одна из моих коллег по работе попросила на время отъезда сдать комнату ее другу Бойкову, жившему с восемнадцатилетним сыном, студентом рабфака. Я, естественно, согласилась выполнить просьбу и встретилась с Бойковым. Его история наглядно свидетельствует об отношении советской власти к своим первым солдатам. Бойков был тщедушным человеком сорока лет, сутулым, с впалым лицом и не по возрасту седым. Такое же унылое и безропотное выражение лиц мне потом часто приходилось видеть у заключенных. Царский суд приговорил Бойкова к двадцати годам каторги за политическую пропаганду. После того как он отсидел десять лет в тюрьме и был освобожден революцией 1917 года, никто им больше не интересовался, у него не было даже крыши над головой. Он работал на металлургическом заводе, и каждый вечер ему приходилось обращаться с просьбой к кому-нибудь из коллег, чтобы те позволили переночевать хотя бы на полу в комнате.

Путь занял десять дней. Мы прибыли в Ханаку, где уже было построено наше культурное учреждение. На всем протяжении этого утомительного путешествия мы видели, как повсюду свирепствует голод. Правда, в ходе нашего «турне» я впервые попробовала черепашье мясо.

Деревянное здание, куда нас поселили, состояло из четырех комнат. В просторном зале на полках были расставлены книги и брошюры, в соседней комнате, называемой читальным залом, находился громадный стол, покрытый красным сукном, вокруг которого стояли стулья. На стенах висели портреты Ленина, Сталина, Ягоды и Ворошилова. Слева от входа находился кабинет библиотекаря, бакинского турка. В глубине коридора располагался просторный актовый зал с четырьмя окнами, где проходили заседания пропагандистов и работников ГПУ.

В Ханаке я работала семь часов в день: утром с шести до девяти и с пяти до девяти вечером. Днем температура нередко поднималась до пятидесяти пяти – шестидесяти градусов, чем и объясняется такой режим работы.

Мне и моим коллегам хватило нескольких дней, чтобы понять, что таджики нас ненавидят. Ввиду того что русские мгновенно вызывали к себе недоверие и враждебность местного населения, Москва делала своими ставленниками в республике преимущественно коренных жителей, но только тех из них, кто перед возвращением в Сталинабад прошел в столице курс политической учебы и «промывку мозгов». К бунтовщикам применялись одинаковые методы независимо от того, были это таджики или русские. Для того чтобы кнутом или пряником загнать мусульман в колхозы, устраивались бесконечные обыски и реквизиции (крестьяне часто прятали скот в пещерах). Ставленники Москвы имели право забивать для себя понравившийся им скот, а хлебопекарное производство находилось в их единоличном распоряжении.

Вечерами, когда мы собирались потанцевать и попеть, мы видели, как в наши окна с отчаянием и ненавистью заглядывают одетые в лохмотья таджики, у которых только что забрали последнего барана. Из страха я почти не выходила из библиотеки – казалось, ненависть окутывает нас как нечто материальное и осязаемое. Здесь я испытывала страх значительно более сильный, чем в Москве. Неоднократно меня останавливали мужчины с горящими от возбуждения глазами и спрашивали:

– Ты русская?

– Нет, нет, не русская!

Тогда они отпускали меня, провожая взглядом и, вероятно, спрашивая себя, не солгала ли я им.

Дорога на Сталинабад лежала через карьер, где почти ежедневно ставленники Кремля подвергались нападениям, а иногда случались и убийства, что, в свою очередь, влекло за собой жесточайшие репрессии. Я стала считать дни до своего возвращения в Москву.

Несмотря на все это, я подружилась с одним молодым таджиком. Жестами он дал понять, что русские солдаты казнили много людей, а его родителей повесили на дереве. Этот несчастный был в таком отчаянии, что я достала припрятанный в пекарне хлеб и отдала его голодным детям. Короче говоря, я лишний раз убедилась в том, что повсюду, где советская власть устанавливала свои законы, царили нищета и страх.

Наконец настал день возвращения. Утром, когда мы должны были выехать из Ханаки, в библиотеку зашел мой молодой мусульманин и сказал мне примерно следующее:

– Ты уходишь, но ты трудно переходить карьер. Я твой начальник, провожать тебя, тебя не убить…

Возможно, благодаря защите этого парня – его имени я так и не узнала – мы беспрепятственно добрались до Сталинабада. Столица Таджикистана оказалась красивым городом с прекрасным парком и окруженными пальмами кафе, до некоторой степени еще сохранившими свой прежний вид. В прошлом, вероятно, посетители кафе наслаждались здесь восхитительными шербетами. Дома утопали в цветах, а голод на фоне этого пышного цветения выглядел еще более отвратительным. Некогда этот край специализировался на производстве сумок и обуви из красной кожи. Наконец сентябрьским утром 1934 года мы со вздохом облегчения сели в вагон поезда, отправлявшегося в Москву. Чем дальше удалялись мы от столицы Таджикистана, тем быстрее забывались пережитые нами мучения. Теперь у нас было время предаться воспоминаниям.

Мы ненадолго остановились в Ташкенте[32]. Этот город запомнился мне утопающими в садах домиками и необъятными зарослями винограда. На вокзале продавались только фрукты, и мы всерьез начали испытывать чувство голода. После Ташкента мы въехали в пустыню, где время от времени на глаза попадались верблюды, груженные мешками с солью. Наше путешествие было безрадостным, единственное, что нас интересовало, – это станции, где можно было купить съестное. Но несчастные оборванцы, предлагавшие нам маисовые лепешки, были ужасающе нечистоплотны. Достаточно было взглянуть на их руки, чтобы тебя стошнило от одной мысли об их стряпне. Поездка проходила в условиях изнурительного голода. Если нам, официально командированным из Москвы, нечего было есть, то что можно говорить о несчастных местных жителях, которых лишили всего! В Туркмении мы вообще не смогли найти никаких продуктов. Через шесть дней мы прибыли в Казахстан и остановились на небольшой, но крайне оживленной станции. Поезд был переполнен пассажирами, стояла невыносимая духота. Нам удалось купить вареную картошку, и, так как нашей следующей остановкой должен был быть Самарканд, мы надеялись купить там селедку к нашей картошке. И вот мы уже подъезжаем к Куйбышеву, столице Приволжского края, через сорок восемь часов будет Москва. Но меня мало интересовал пейзаж: я заболела, съев в Самарканде слишком много абрикосов.

20 сентября 1934 года, в десять часов утра, мы вернулись в Москву.

5. Николай Мацокин

25 сентября я вселилась в свою комнату, забрав ее обратно у бедолаги Бойкова. Он безропотно съехал, покорившись своей горестной судьбе, а я вернулась на работу. Архив администрации Книжной палаты, в котором я работала, находился в Библиотеке имени Ленина, и в мои обязанности входил поиск книг из списка на уничтожение. Среди авторов этих преданных анафеме работ были не только философы, историки, писатели, но и политики типа Каменева, Зиновьева, Троцкого, Бухарина[33], Иванова. Когда я заканчивала свою работу по отбору книг, приезжал грузовик и увозил их неизвестно куда.

В ноябре 1934 года Москва в очередной раз проснулась в страхе: накануне стало известно, что милиция получила приказ о тщательной проверке всех удостоверений личности и паспортов[34]. Каждый гражданин должен был предъявить свидетельство о рождении и трудовую книжку. О том, какую цель преследуют эти меры, можно было догадаться по последним шести вопросам, которые в каждом районе милиционеры задавали явившимся в участок.

1. Когда вы приехали в Москву?

2. По каким причинам?

3. Почему вы уехали из колхоза?

4. Кто вас принял, разместил и предоставил вам жилье?

5. Чем занимаются ваши родители? Состоят ли они в колхозе?

6. Есть ли в вашей семье высланные или находящиеся в заключении кулаки? Если да, в каких отношениях вы с ними находитесь?

Это анкетирование, проводившееся по распоряжению руководства страны, объяснялось тем, что голод и нищета в деревнях вынуждали молодежь бежать в города. Оформленная по знакомству прописка давала беглецам возможность получить удостоверение личности и трудоустроиться. Однако по документам, имеющимся в милиции, легко было понять, кто есть кто и откуда. Из-за бегства молодежи в колхозах оставались только старики и инвалиды. Верховный Совет должен был срочно принять меры для того, чтобы остановить это смертельное кровотечение в деревнях. Лица, тайно проникшие в Москву, подлежали немедленной высылке, въезд в столицу им был навсегда запрещен. Что же касается родственников сосланных на Соловецкие острова[35] кулаков, то их арестовывали и отправляли в Сибирь.

В отделении милиции толпилось так много людей, что если бы я и пришла туда за пару часов до открытия (а отделение начинало свою работу только в девять часов утра), то должна была бы отстоять в очереди три часа. Я уже достаточно хорошо понимала русский язык и по разговорам вокруг догадалась, что эти мужчины и женщины были в ужасе от перспективы быть высланными из Москвы. Я хорошо запомнила одну женщину. Когда она вышла из кабинета, где ее только что допрашивали, все вокруг замолчали. Она плакала вместе с тремя детьми, цеплявшимися за ее юбку. Я подошла к ней и тихо спросила о причине ее отчаяния. Ее муж был накануне арестован НКВД, а она, дочь сосланного на Соловки кулака, должна была покинуть Москву в течение десяти дней и оказаться неизвестно где, без средств к существованию, без крыши над головой и без работы.

Подошла моя очередь. В кабинете за столом сидели трое мужчин, я отдала им свой паспорт, и они, увидев, что он выдан по распоряжению Центрального комитета, сказали, что все в порядке, и не задали ни одного вопроса.

2 декабря в Москве, как бомба, разорвалась новость об убийстве генерального секретаря ЦК Кирова[36] неким человеком по фамилии Николаев. Повсюду говорили о том, что Сталин в бешенстве: он очень любил Кирова и расценивал его убийство как покушение на самого себя. Несмотря на страх перед НКВД и доносчиками, в народе ходили слухи, и люди не стеснялись говорить о том, что Николаев выполнял приказ Ягоды. Установился режим террора, и каждый день в газетах можно было прочитать о том, что назначенный вчера нарком уже сегодня сменился кем-то другим. Это то, что позже назовут «Большим террором». Люди стали бояться ходить на работу. Никто не был уверен в том, сможет ли он сегодня вернуться домой. На улицах постоянно видели сотрудников НКВД, заходящих в дома, и не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что там происходит. Прохожие ускоряли шаг: достаточно стать случайным свидетелем, чтобы угодить в тюрьму.

25 декабря 1934 года я встречала Рождество с друзьями, у которых познакомилась с Николаем Мацокиным, профессором Института востоковедения в Москве. Вечеринка получилась славной, продукты купили вскладчину – в то время трудно было представить себе, что рядовой гражданин может накормить нескольких гостей. Спустя пару дней Николай Мацокин пригласил меня в театр на постановку пьесы Николая Гоголя «Ревизор». В тот момент я не знала, что Мацокин уже провел четыре года в тюрьме и был освобожден в 1934 году по случаю праздника Первого мая. Мне было известно только, что он был женат на моей соотечественнице Эрнестине Жоффруа, с которой познакомился в Харбине. Она была на десять лет старше его. Когда мы возвращались из театра, Мацокин рассказал, что расстался с женой и сейчас занимается разводом. Наученная собственным опытом, я настоятельно посоветовала ему изучить все детали, прежде чем принять это важное решение. Но он был серьезно настроен на расторжение брака и привел достаточно веские личные причины для такого решения. Мацокин добился развода значительно легче, чем я, и теперь, когда он получил свободу, ничто уже не мешало развитию наших отношений.

Это знакомство оказало мне большую моральную поддержку и не позволило поддаться панике, охватившей многих моих знакомых. В январе 1935 года состоялся закрытый процесс над последователями Зиновьева, обвиненными в убийстве Кирова[37]. Им всем вынесли приговоры, но газеты не раскрывали никаких подробностей, ограничившись перечислением приговоров.

Николай Мацокин удивлялся, почему его не арестовывают: складывалось впечатление, что Ягода под различными предлогами повторно бросает в тюрьму тех, кто вышел из заключения. Все эти дни мы жили в страхе, и, когда Николай опаздывал на свидание на несколько минут, я начинала сходить с ума, уверенная, что он попал в лапы НКВД. Но шли недели, а беда обходила Мацокина стороной. Он уже начал надеяться, что власти о нем забыли или наверху поняли, что он невиновен в преступлениях, за которые отсидел четыре года в тюрьме. Когда Николай обрел уверенность в будущем – а в СССР нельзя строить долгосрочных планов, – к нему вернулся вкус к жизни и научным занятиям. Он признавался мне, что боится одиночества и мечтает о домашнем уюте – радости, ранее недоступной ему.

В марте 1935 года Николай Мацокин попросил моей руки, но по французским законам я не была разведена и предпочла просто сожительствовать с ним. С точки зрения законов моей страны новый брак мог помешать мне вернуться на родину, а возвращение на родину было моей тайной мечтой. Кроме того, я слишком обожглась в браке с Трефиловым и не хотела снова связывать себя обязательствами, не зная, что меня ожидает, и не оценив на деле того, с кем могла бы попытаться изменить свою судьбу. 10 апреля Мацокин переехал ко мне в Сокольники, и я была удивлена количеству книг, которые он привез с собой.

Между Алексеем и Николаем была огромная разница. Если первый не интересовался ничем, кроме партийной жизни, то второй – утонченный, начитанный, интеллигентный – принимал близко к сердцу все беды и невзгоды, выпавшие на долю русского народа. Мы с Мацокиным жили в полнейшей гармонии, и благодаря ему я обрела уверенность в жизни. Я уже строила планы возвращения во Францию вместе с Жоржем и Николаем, который стал бы ему идеальным отцом.

Нашу совместную жизнь с Николаем несколько облегчало то, что мы оба работали. После возвращения из Сталинабада меня перевели из Книжной палаты в Энергетический институт имени Молотова. В этом институте было три факультета: энергетический, радиотехнический и электромеханический.

Николаю Мацокину было уже под пятьдесят. Ничто в его внешности не свидетельствовало об исключительной личности, если бы не глубокий и нежный взгляд его черных глаз. Как и все, кто прошел тюрьму, он выглядел старше своих лет, причем это впечатление еще усиливалось сединой. Его отец был украинцем, врачом-дерматологом из Киева. Мать имела польские корни, но я никогда не встречалась с его родителями – они вместе с тремя своими детьми пропали без вести во время революции.

С детских лет Мацокин проявлял исключительные способности к языкам. В Восточном институте во Владивостоке, где Николай изучал китайский и японский, он оказался настолько способным студентом, что получил стипендию для продолжения образования в Токио. В 1915 году он поступил в японский императорский университет, но после революции Москва перестала платить стипендию: новая власть разорвала дипломатические отношения со Страной восходящего солнца. Чтобы продолжать обучение, Николай вынужден был работать. Ему довелось быть и журналистом, и школьным учителем, и тренером по дзюдо. В тридцать восемь лет, в 1924 году, Мацокин представил в Токийском литературном институте свою работу «Японские глаголы и фонетика», и ему тут же предложили место профессора. В 1928 году Мацокина пригласили в советское полпредство на должность переводчика, но из-за большой занятости Николай мог работать там не более трех часов в неделю. Новый режим нуждался в интеллектуальной элите, и Мацокину предложили вернуться в Россию, где ему обещали самое лучшее место. Все расходы по его репатриации советское правительство брало на себя. Мой будущий спутник жизни колебался, ибо не слишком верил этим обещаниям, но Кремль надавил на своего посла в Токио, чтобы тот убедил упрямца. В конце концов Мацокин принял предложение. В первые недели 1929 года Николай прибыл во Владивосток и поселился с женой на превосходной вилле на ведущем к морю проспекте. В сентябре того же года Мацокин был назначен профессором Московского института востоковедения, но, к его великому изумлению, их с женой поселили в полуразрушенном бараке, расположенном в самом бедном районе столицы. Николай отремонтировал барак на свои средства, превратив его в настоящую квартиру со столовой, кабинетом, кухней и ванной. Весело справили новоселье; среди гостей новоиспеченного профессора была некая англичанка, с которой он познакомился во время одной из своих поездок. Через несколько дней эта англичанка объявила ему о своем отъезде во Владивосток и попросила дать ей на несколько часов пишущую машинку, чтобы напечатать какие-то документы. Был февраль 1930 года. Из вежливости Николай с женой проводили гостью на вокзал, но буквально перед отходом поезда агенты ГПУ арестовали и англичанку, и Мацокина.

В то время в Москве проходил процесс «Промпартии»[38], на котором в числе прочих осудили известного профессора Рамзина[39]. Его обвиняли во вредительстве и антисоветской агитации в среде интеллектуалов. Этот процесс был реакцией Сталина и Ягоды на действия технократов, виновных в экономической контрреволюции. На процесс съехались журналисты со всего мира. «Железного занавеса» еще не существовало. Когда прокурор предоставил Рамзину слово для защиты, тот заявил: «Я горжусь тем, что принадлежу к буржуазии, и меня бесполезно просить работать в другом окружении».

Сталин хотел уничтожить Рамзина[40], но тот был настолько популярен, что его приговорили к десяти годам тюремного заключения на Лубянке. Студенты Рамзина устроили большой скандал, требуя освобождения профессора, которого считали своим кумиром. В отместку Ягода арестовал многих представителей интеллигенции, и Мацокин должен был неизбежно оказаться одной из жертв. Под предлогом того, что некая англичанка, которой он одолжил пишущую машинку, была японской шпионкой, его обвинили в сотрудничестве с врагом и приговорили к десяти годам заключения. В январе 1931 года Николая посадили в тюрьму на Лубянке, откуда он вышел в 1934 году. В сентябре того же года Мацокин восстановился в Институте востоковедения, но чувствовал, что за ним следят. Японцам, обеспокоенным его молчанием, отвечали, что он умер.

В январе 1936 года Николай узнал, что некая женщина, собиравшаяся уехать из Москвы, сдает двадцатидвухметровую комнату по адресу: Матросская тишина, 15. Уплатив кругленькую сумму, он заключил с ней сделку. В соседней восьмиметровой комнате целыми днями орал громкоговоритель, мешая Мацокину работать. Несколько раз он обращался к нашей соседке Зайцевой с просьбой приглушить звук, но она и слушать об этом не желала. Дело закончилось тем, что Николай пожаловался в домоуправление, и соседку обязали не включать радио на полную громкость. Этого она нам уже простить не смогла. Вообще, мадам Зайцева была весьма занятной женщиной с особым источником постоянного дохода. Статная, сильная, привлекательная, только что перешедшая тридцатилетний рубеж, она проживала с четырьмя детьми в возрасте от полутора до десяти лет, прижитыми ею от разных отцов. Вот как эта чадолюбивая мать обеспечивала их содержание: летом высокопоставленные коммунисты проводили отпуск в домах отдыха, куда мадам Зайцева всегда находила возможность устроиться на работу; там она старалась установить интимные отношения с мужчинами, способными отчислять часть заработка на содержание своих внебрачных детей; когда же наша героиня сталкивалась со злостным неплательщиком или человеком с неразвитыми отцовскими чувствами, она направлялась вместе со всем своим выводком в Верховный Совет, где, во избежание скандала, затрагивающего известных людей, потерпевшей выплачивали деньги.

Из-за мадам Зайцевой наша жизнь оказалась менее комфортной, чем мы предполагали. Однако мы с Николаем были очень привязаны друг к другу и создали в нашей скромной комнате атмосферу тепла и уюта. Счастью этого изолированного маленького мира не мешали даже звуки соседских громкоговорителей…

Мацокин продолжал преподавать, любимая работа помогала ему избегать постоянных тревог – весь 1936 год террор не останавливался ни на минуту. Самой мне было нечего бояться: я не имела никаких проблем с советскими властями и никогда не интересовалась политикой. Как и все москвичи, я была осторожна и старалась держать свое мнение при себе: мне было известно, что в каждой организации есть, по крайней мере, один человек, сотрудничающий с НКВД и обязанный писать доносы на коллег. А вот положение Николая вызывало большое беспокойство. Я не верила, что советские органы забудут его тюремное прошлое и перестанут относиться к нему как к подозреваемому. То, что Мацокин был невиновен, не играло никакой роли. Единственным, что имело значение, было то, что он в свое время уже сидел в тюрьме. Пока мы жили вместе, я дрожала от страха за своего друга и почти каждый день испытывала самую настоящую агонию, следя за тем, как движутся стрелки настенных часов, а Николая все нет и нет. Зная о моих страданиях, он старался как можно реже опаздывать, но почти всегда задерживался после занятий либо со студентами, либо на собраниях преподавателей.

В июле 1936 года умер Максим Горький. По этому поводу был объявлен большой траур, все газеты и журналы печатали дифирамбы в адрес покойного писателя. Руководство страны официально восхваляло достоинства этого человека из народа, но москвичи, доверявшие друг другу, шепотом говорили, что Горький убит по приказу Сталина, которому герой Нижнего Новгорода, очевидно, откровенно сказал, что думает о его методах построения счастливого общества.

Очень скоро еще одно событие привлекло внимание москвичей. Как-то августовским утром 1936 года столичные газеты вышли с крупными заголовками, извещавшими о начале народного суда над изменниками родины. Эти предатели – Зиновьев, Каменев и еще четырнадцать большевиков, соратников Ленина, Троцкого и Сталина – обвинялись в сотрудничестве с гестапо. Всем было очевидно, что их главная вина – неприятие сталинской диктатуры. Уже сам факт присутствия на процессе большого числа иностранных журналистов свидетельствовал о его масштабе. ЦК призвал советских граждан выразить единогласную публичную поддержку руководству страны, чтобы продемонстрировать всему миру: предателей ждет народное возмездие. В день открытия процесса было официально разрешено закончить рабочий день в четыре часа вечера, чтобы трудящиеся смогли выйти с манифестацией к Дворцу правосудия[41]. Все были ошеломлены, узнав о том, что обвиняемые признались во всех инкриминированных им преступлениях, даже самых абсурдных. Наивные граждане не понимали, как старые революционеры типа Зиновьева и Каменева могли вести себя подобным образом, и, конечно, не догадывались о том, что эти безумные признания были получены под пытками, о чем Хрущев сообщит на XX съезде КПСС. Все обвиняемые были приговорены к смерти.

Физическое устранение соратников по борьбе с царизмом еще больше опьянило Сталина. В стране начались повальные аресты, люди, которых ночью уводили чекисты, исчезали без следа. 26 сентября 1936 года, неожиданно и к всеобщей радости, мы узнали об аресте главы НКВД Ягоды[42]. Те, кто мог быть осведомлен о том, что происходит на самом верху, знали, что с момента убийства Кирова Сталин перестал доверять главе НКВД. Другие утверждали, что Сталин хотел избавиться от Ягоды, который был в курсе всех деталей подготовки покушения на Кирова и знал, кто организовал это преступление. Ягода был смещен со своего поста и заменен человеком по фамилии Ежов[43], чье имя было никому не известно. Страх начал понемногу утихать, а сотрудники НКВД, казалось, стали реже появляться на улицах. Люди надеялись, что Ежов окажется менее жестоким, чем его предшественник, и осенью 1936 года многие из тех, кого лично или их родственников не затронули репрессии, верили, что смогут избежать ареста.

К несчастью, у Николая Мацокина ситуация складывалась не лучшим образом. Помимо национальной трагедии – я имею в виду политические процессы, – мы переживали еще и личную драму: с каждым днем Николая все больше и больше охватывало чувство неуверенности и тревоги. Уже несколько месяцев он ощущал за собой плотную слежку. Когда он осторожно поинтересовался у друзей о причинах столь пристального внимания к своей персоне, ему ответили, что, вероятно, это происходит из-за того, что Сталин обратил свой взор на Дальний Восток. Я получила подтверждение этому предположению однажды утром, когда увидела, как на стене Энергетического института, где я работала, вывешивают плакат: ЦК комсомола, взывая к патриотизму своих членов, предлагал им записаться на курсы китайского и японского языков. Курсы предполагалось открыть в ближайшее время. Официально это объяснялось тем, что СССР должен защищать себя от угрозы японского милитаризма. Директор институтской библиотеки Татьяна Новикова попросила помочь ей подобрать учебники китайского и японского языков. Мы обошли все городские библиотеки, и только в Военной академии имени Суворова[44] смогли найти пятьдесят экземпляров грамматики восточных языков. Николай не верил, что эта кампания по изучению китайского и японского поможет ему найти работу, соответствующую его квалификации, скорее наоборот. Я не понимала, в чем причина его сомнений, но он не желал вдаваться в подробности, говоря, что, очевидно, только ближайшее будущее подтвердит или опровергнет его предположения.

В июне 1936 года Николая вызвали в Ленинград на заседание ученого совета и обвинили в том, что он систематически браковал дипломные работы студентов, в то время как другие преподаватели китайского и японского языков считали их заслуживающими внимания. Николай объяснил членам комиссии, что считает невозможным для себя принимать откровенно слабые работы. Неожиданно Мацокин нажил множество врагов среди студентов и преподавателей, оскорбленных его критикой. Комиссия была хорошо осведомлена о репутации Николая за границей и не осмелилась открыто действовать против него в тех вопросах, где его знания не подлежали сомнению. Но Мацокин возвратился из Ленинграда без малейших иллюзий. Он был убежден, что его арест остается лишь вопросом времени.

Однажды вечером, когда я, как обычно, ждала Николая, один из его бывших учеников, профессор Московского института востоковедения Ануфриев, предупредил меня, что Ленинградский институт готовится взять реванш над Мацокиным и попытается предъявить ему те же обвинения, что в свое время были выдвинуты против Рамзина на судебном процессе. В подтверждение этих слов Николая вскоре уволили из института, и он вынужден был зарабатывать на жизнь журналистикой. Московский Институт антропологии заказал ему статью для своего журнала, выходившего два раза в месяц. Мацокин написал эссе о нравах и законах японцев, от которой директор института пришел в восторг. Но каково же было удивление Николая, когда через несколько дней его статью вернули под предлогом, что он умышленно умолчал о том, что японские законы оправдывают изнасилование!!! Если после встречи с директором Мацокин почувствовал некоторое воодушевление, то теперь он был совершенно подавлен. Николай сжег отвергнутую статью и, усевшись в уголке, принялся перечитывать свою старую работу, тайно напечатанную во Владивостоке в 1929 году и озаглавленную «Я лежу в гробу».

Я тоже поддалась унынию: мой друг не мог устроиться на работу, и к тому же ему пришла пора менять удостоверение личности – пресловутый советский паспорт. В отличие от Мацокина я не интеллектуалка и всегда готова к борьбе. Я была вне себя, видя, что Николай не может зарабатывать на жизнь, несмотря на большой дефицит преподавателей китайского и японского. Жить вдвоем на мою скромную зарплату было невозможно. В довершение всех бед террор возобновился с еще большей силой – новый глава НКВД Ежов оказался ничем не лучше Ягоды.

Я взяла инициативу в свои руки и пошла к секретарю комитета комсомола, умоляя дать работу Мацокину и доказывая, насколько глупо даже с точки зрения интересов СССР отказываться от услуг такого преподавателя, как он. Секретарь признался мне, что не может самостоятельно принять столь ответственное решение. Он не против того, чтобы взять на работу Николая, но это будет возможно, только если за него поручится один коммунист и один беспартийный. Я говорила о бессмысленности подобного требования: вряд ли найдется сумасшедший, готовый поручиться за человека, находящегося не в ладах с властями. Должно быть, мои слова были настолько убедительным и горячими, что секретарь в конце концов согласился помочь организовать учебный курс для Мацокина. Ко мне вновь вернулась надежда, когда я увидела, что мой друг больше не сидит уныло в своем кресле, предаваясь невеселым мыслям. Теперь он работал по три часа в день на одном из факультетов Энергетического института, получая пятнадцать рублей за сорок пять минут (академический час). Такое расписание очень устраивало Мацокина: у него оставалось время готовиться к утренним лекциям.

Честно говоря, я боролась за восстановление Николая на работе не только, чтобы вывести его из летаргического состояния, но и чтобы улучшить наше материальное положение. Я хотела, чтобы он получил трудовую книжку (а он имел на нее право), – это помогло бы ему переоформить удостоверение личности и остаться в Москве. Главное, следовало добиться того, чтобы в новом паспорте больше не фигурировал регистрационный номер его тюремного дела, которое хранилось в архивах Лубянки и автоматически делало его подозреваемым всякий раз, как только он предъявлял документы.

Мои усилия увенчались успехом, и мы с чуть большим оптимизмом встретили 1937 год. Как оказалось, новый год ознаменовал конец всех надежд и начало нашего крестного пути.

В январе 1937 года еще один крупный судебный процесс потряс общественность. Это был суд над журналистом Радеком и Пятаковым[45] (помощником лучшего друга Сталина – грузина Григория «Серго» Орджоникидзе[46]), обвиняемых в создании «антисоветского троцкистского центра». Вместе с пятнадцатью другими обвиняемыми Радек и Пятаков повторили признания, прозвучавшие на процессе Зиновьева и его товарищей. Тринадцать человек были приговорены к смерти.

Мацокин предупредил меня, что с этого момента ситуация будет стремительно ухудшаться – на этот счет он уже не испытывал никаких иллюзий. Тщетно пыталась я приободрить его. Он был убежден, что ленинградские коллеги уже составили на него донос, чтобы тем самым скрыть свою некомпетентность. Но причиной ареста Николая стали его собственные научные исследования. Он занимался наукой с большим энтузиазмом, и в конечном счете это закончилось для него смертью. В конце января Мацокина вызвали в ЦК ВКП(б). В приглашении было написано, что ему нужно лишь назвать себя, чтобы его немедленно приняли. Мы ломали голову, что могла означать эта необычная фраза, и, когда мой друг отправился в Кремль, я с нетерпением ждала его возвращения. Достаточно было взглянуть на его лицо, чтобы понять: произошло нечто серьезное. Наверху знали, что Николай был превосходным картографом, и сам Сталин хотел, чтобы он нанес на карту Китая и Японии все известные ему стратегические пункты и дороги. Мацокин ответил, что не способен выполнить эту работу, так как все забыл за годы, проведенные в лубянской тюрьме. Сталин, пристально на него смотревший, не поверил лжи, и Николай прекрасно это понял. Тем не менее разговор не имел никаких последствий, и Николай смог беспрепятственно вернуться домой. Все эти дни мы жили в страхе, уверенные, что руководитель СССР обязательно отомстит. Как раз в это время неожиданно и по необъяснимым причинам умер Серго Орджоникидзе. Если, как говорили, Сталин «ликвидировал» своего грузинского брата, то что тогда ожидало нас?

В мае Мацокин отправился в Ленинград (это была его последняя попытка защитить свою репутацию), чтобы выступить на совещании Института востоковедения, где он намеревался доказать, что причина неуспеваемости студентов – в слишком сложных методиках преподавания, применяемых в институте. Он предложил директору института прислать к нему в Москву двух ленинградских студентов, чтобы те могли оценить разницу между двумя методиками обучения и выбрать лучшую. Его предложение было воспринято чрезвычайно сдержанно, и после возвращения Николай окончательно смирился с тем, что считал неизбежным.

В июне мы узнали, что маршал Тухачевский[47] и еще семь генералов Красной армии обвинены в шпионаже, приговорены к смерти и расстреляны после того, как признались во всем на закрытом процессе. Люди были настолько пресыщены этими ужасами, что уже не реагировали на них. Все «зарыли голову в песок», ожидая окончания бури и надеясь не попасть в число жертв.

17 июня моя коллега по работе Ольга Ильинская пригласила меня в Малый театр, где давали революционную пьесу. Я провела приятный вечер, но, возвратившись к себе, удивилась, что никто не ответил на мой звонок в дверь. Я вышла на улицу и увидела, что в окне нашей комнаты не горит свет. В обычных обстоятельствах я подумала бы, что Николай вышел, но, когда знаешь, что каждый день происходит вокруг, даже самое непродолжительное отсутствие близкого человека становится поводом для беспокойства. Я вновь поднялась по лестнице к двери и стала барабанить по ней кулаками, но никто так и не подошел. Обезумевшая, я побежала на Преображенскую площадь, где жила моя подруга Люба Сазонова. Я объяснила ей свою просьбу; она отправилась ко мне домой и спросила Николая Мацокина. Зайцева ответила, что Мацокина увезли в НКВД, а его комната опечатана. Итак, случилось именно то, чего так опасался Николай: он вновь оказался в лапах органов[48]. Выйдет ли он когда-нибудь оттуда?

В полной растерянности я едва дождалась рассвета у Любы. Она не могла надолго меня приютить, так как из-за своего прошлого вызывала подозрение у НКВД. Предоставляя мне крышу над головой, она сама себе подписывала ордер на арест. В очередной раз меня на несколько часов охватил ступор. Еще раз я поняла, что такое советское правосудие. Я оказалась выброшенной на улицу, абсолютно одна. Я позвонила тете Наташе, чтобы рассказать ей, что произошло, и тут она мне сказала, что Жорж вернулся. Я забыла о своей беде и бросилась к сыну.

Когда Наташа провела меня в комнату, Жорж сидел у окна. Увидев меня, он поднялся и сказал: «Здравствуй, мама…» Он меня не забыл! Как он вырос, мой Жорж! Ему было уже девять лет. Девять лет назад я, радуясь, произвела его на свет, а сейчас жизнь почти превратила меня в нищенку. Возможно, завтра я стану такой же побирушкой, как те клошары, которых мы с Трефиловым видели лежащими на душниках в Париже.

На следующий день после этой встречи мой бывший муж пришел ко мне на работу, чтобы извиниться за похищение Жоржа. Теперь он намеревался доверить заботу о сыне мне. Тогда я рассказала ему, что жила с Мацокиным и что его арестовали. Трефилов пожал плечами:

– А ты о чем думала, Андрюша? Его должны были рано или поздно вновь арестовать. Это было неизбежно!

То, что мне негде жить, его почти не волновало, по крайней мере внешне. Он хотел лишь поскорее расстаться со мной, узнав, что теперь и мне может грозить арест. Но я больше не испытывала желания возмущаться чем-либо. В тот момент главным для меня было узнать о судьбе Николая.

Я отправилась в приемную НКВД. У меня было две цели: выяснить, где сидит Мацокин, и добиться того, чтобы с моей комнаты сняли печати. Начальник 1-го отдела Петухов заявил, что я должна принести свидетельство о браке с Мацокиным, и только тогда они будут решать, можно или нельзя снять печати с двери. Чтобы заверить этот документ, управдом потребовал свидетельство о браке. Я сказала, что оно находится в моей комнате, куда я войти не могу. «Тогда принесите копию», – ответил он. При этом он прекрасно знал, что по советским законам мужчина и женщина считаются супругами, если прожили совместно какое-то время. Куда бы я ни обращалась, я везде упиралась в глухую стену.

Моим единственным утешением были воскресные визиты к Жоржу. Во время одного из таких посещений я заметила, что нижнее белье моего сына тщательно заштопано. Я спросила его, кто это сделал, но он не захотел отвечать. На следующей неделе Трефилов объявил мне, что намерен жениться, так как за ребенком кто-то должен ухаживать. Он остановил свой выбор на бывшей русской эмигрантке, с которой познакомился в Монголии. Именно этой женщине я обязана тем, что мой сын меня не забыл. Каждый вечер, укладывая его спать, она напоминала ему о том, что его настоящая мать живет в Москве. В начале июля я узнала, что Василий Трефилов арестован НКВД и даже его брат не знает, где он находится. Думаю, что, будучи трусом по натуре, Алексей даже не пытался наводить о нем справки.

В Энергетическом институте я работала с трех до одиннадцати часов вечера, что давало мне возможность заниматься поисками Николая. Ночами я отправлялась спать на скамейке на Северный вокзал[49]. Такой образ жизни серьезно подорвал мое здоровье. У меня поднялась температура, я с трудом дышала. Алексей решил отправить Жоржа в Каширу. Когда я на прощанье поцеловала сына на перроне, мое сердце сжалось, словно от дурного предчувствия.

Мне так и не суждено было увидеть Николая Мацокина. Шли дни, а я не получала никаких вестей о его судьбе. Я исхудала до неузнаваемости. В институте не знали об аресте Николая – был период отпусков. Коллеги объясняли мой болезненный вид беременностью. Несмотря на тщетные попытки найти Николая, я не сдавалась. Мой случай был не единственным – каждый день приемная НКВД была переполнена людьми. Петухов, открывая свой кабинет, отступал перед толпой несчастных, осаждавших его вопросами о мужьях, отцах и детях. Нас выгоняли из приемной, и мы отправлялись в Бутырскую тюрьму, в Лефортово или на Стромынку[50] продолжать поиски, однако все наши усилия были безрезультатны. По ночам на Северном вокзале собирались женщины, не знавшие, где переночевать. В 1937 году в СССР в каждой семье кто-то был лапах НКВД. И именно в этом году советская пресса ознакомила нас с основными положениями советской Конституции, принятой 12 декабря 1937 года[51]. С чувством горечи и отчаяния я прочитала:

«Советский гражданин имеет право на отдых, на труд, на свободу слова и печати.

Каждый гражданин имеет право на бесплатное образование, на бесплатную медицинскую помощь.

Гарантируется культурное развитие молодежи, материальное обеспечение в старости.

Каждый гражданин имеет право на защиту.

Никто не может быть арестован без санкции прокурора.

Депутаты не могут быть арестованы в период выборов».

Ложь! Ложь! Ложь!

Ночами на Северном вокзале люди шепотом передавали друг другу то, что им удалось узнать во время своих скитаний. Рассказывали о том, что, узнав о постоянных скандалах, устраиваемых женами, со слезами и проклятиями ходатайствующими за своих мужей, Сталин собрал заседание Политбюро и предложил арестовывать всех этих женщин на основании постановления 1932 года об уголовном наказании членов семей врагов народа. Но Сталину объяснили, что это постановление относится только к русским, чьи родственники остались за границей и отказались возвращаться в СССР. Тогда Сталин немедленно распорядился о том, чтобы на этих женщин (позже их будут называть «женщины из 1937 года») стало распространяться действие статьи 58–12 Уголовного кодекса, предусматривавшей арест за недоносительство на мужей, признанных врагами народа. По этой статье можно было получить наказание от трех до восьми лет тюремного заключения. Некоторые члены Политбюро, отказавшиеся подписать это постановление, якобы были арестованы. Это мне подтвердила жена одного из них, Марина Стриж, арестованная одновременно со своим мужем. По приказу Ежова увеличилось количество арестов и казней: теперь уже арестовывали женщин, детей, стариков. Многих расстреляли только потому, что кто-то из их дальних родственников был арестован НКВД. Повсюду на стенах общественных зданий можно было видеть плакат, на котором Ежов сжимал в громадном кулаке змею – символ врага народа. Подпись гласила: «Они подыхают, источая яд!»[52]

6. Лубянка

Рядом со зданием НКВД располагалась контора Комитета Международного Красного Креста, на дверях которой висела табличка: «Помощь политическим заключенным»[53]. Председателем комитета была мадам Пешкова, женщина лет сорока, темноволосая, худощавая, с хорошими манерами и очень приятная в общении. Она была бывшей женой Максима Горького, и по причине траура (ее сын погиб при загадочных обстоятельствах незадолго до смерти мужа)[54] не носила форму Красного Креста. Пешкова находилась в близких отношениях с Ягодой и, по слухам, имела на него большое влияние, но она бесследно исчезла, и о дальнейшей ее судьбе ничего не известно.

Оказавшись в невыносимой ситуации и понимая, что, как только в Энергетическом институте узнают об аресте Мацокина, меня уволят с работы, я обратилась к Пешковой за помощью и советом. Мне было очень стыдно за свой вид, но в туалете Северного вокзала не было совершенно никакой возможности помыться и переодеться. Несмотря на это, Пешкова, бегло говорившая по-французски, тепло меня приняла и, выслушав, сказала:

– Милочка, в иное время я бы сделала все возможное, чтобы помочь вам, и полагаю, смогла бы вытащить вас из этой неприятной ситуации. Но обстоятельства таковы, что моя контора может закрыться со дня на день. От всего сердца советую вам (но пусть это останется между нами) обратиться во французское посольство, и главное – будьте чрезвычайно осторожны!

Екатерина Павловна Пешкова. ИМЛИ РАН

Находясь в полном смятении, я бросила практически все попытки что-то узнать о судьбе Мацокина. Тем временем я продолжала жить как бродяжка на Северном вокзале. Время от времени, когда было уже совсем невтерпеж, я, не привлекая внимания, заходила к своей подруге Любе, чтобы привести себя в порядок. Пока я мылась, она стирала мое грязное белье. Потом я отправлялась на работу в Энергетический институт. Мои силы были на исходе. Я сопротивлялась, как только могла, но, живя в грязи, съедаемая вшами, полуголодная, я стала желать себе быстрой смерти.

Как-то Люба сказала мне:

– Ты должна попытаться попасть на прием к самому Ежову. Вот его адрес. Чем ты рискуешь в своем нынешнем положении?

Пойти на прием к Ежову было безумием, но, как мне сказала Люба, чем я рискую? В девять часов утра я уже стояла перед решетками здания на площади Дзержинского, где находился кабинет главы НКВД. У входа выстроилось так много охранников, что пройти внутрь было невозможно. Тем не менее я попыталась. Но едва я поднялась на две ступени, как меня тут же окружили энкавэдэшники. Даже сегодня я не понимаю, почему они меня отпустили.

31 августа 1937 года заведующая библиотекой Татьяна Новикова получила от директора института приказ о моем увольнении. Она имела мужество не подчиниться этому распоряжению, заявив, что у нее рука не поднимается нанести мне такой удар и пусть директор сам меня уволит. После этого она немедленно перевела меня в филиал библиотеки в Лефортово. Работа там была, что называется, «непыльная». В мои обязанности входило выдавать студентам книги, необходимые для углубленного изучения курса. Но я чувствовала, что за мной наблюдают, и как-то вечером, придя на работу, заметила, что библиотеку перерыли сверху донизу. Я поняла, что мои часы на свободе сочтены и нужно действовать. 25 сентября я отправилась в посольство Франции[55]. В то время в здании шел ремонт. В приемной меня встретил молодой человек, изъяснявшийся по-французски уверенно, но с сильным русским акцентом. На круглом столе лежала стопка парижских газет, но я не могла прочесть ничего, кроме заголовков, – слезы застилали глаза. Меня принял сутулый пожилой сотрудник. Я рассказала ему о своей истории и попросила помочь мне. Приложив палец к губам, он шепотом произнес:

– Принесите мне ваши документы, но торопитесь: они арестовывают женщин, чьи мужья находятся в заключении. Вас тоже могут арестовать с минуты на минуты. Напишите своей семье, и мы сделаем все необходимое; Франция вам поможет.

В этот же вечер я рассказала Любе о своих похождениях и о том, что я не могу достать бумаги, требуемые посольством, так как они находятся в моей опечатанной комнате. Люба посоветовала вновь обратиться к Петухову, но он отказался меня принять. Люба не привыкла отступать и заявила мне:

– Если хочешь найти выход из этой ситуации, иди к девяти часам утра во Дворец правосудия[56]. Генеральный прокурор Вышинский[57] приедет туда на черном «ЗИМе»[58] в сопровождении охраны. Не бойся, бросайся к нему, говори обо всем как можно быстрее. Если он заинтересуется, то выслушает тебя и займется твоим делом.

Я сделала все так, как мне посоветовала Люба, и провела часть ночи во дворике Дворца правосудия на улице Горького. В девять часов утра я увидела, как подъезжает «ЗИМ». Я дождалась, пока из машины первым выйдет телохранитель, и, когда генеральный прокурор СССР ступил на землю, выскочила из своего укрытия. Оттолкнув охранника, попытавшегося меня остановить, я схватила Вышинского за руку и завопила:

– Я француженка! Я совсем завшивела! Я живу на улице! Вы не имеете права! Я француженка!

Меня немедленно оттащили, но прокурор, перед тем как удалиться, знаком приказал своим людям отпустить меня. Через несколько минут симпатичная молодая женщина в темном пиджаке с орденом Ленина на лацкане вышла из Дворца правосудия, подошла ко мне и мягко спросила:

– Что вам нужно?

В слезах я стала рассказывать ей свою историю, но она очень быстро прервала меня, сказав:

– Следуйте за мной…

Я поднялась за ней по лестнице главного входа Дворца правосудия, и она провела меня в кабинет, находившийся справа на втором этаже. Когда я объяснила ей свою ситуацию, женщина вышла, попросив немного подождать. Она вернулась через минуту, чтобы провести меня к Вышинскому. Прокурор был худощавым человеком с пронзительным взглядом. Некоторое время он внимательно меня разглядывал, затем, сняв телефонную трубку, распорядился, чтобы через двадцать минут мне открыли мою опечатанную комнату. Он добавил, что считает совершенно недопустимым то, каким образом Петухов себя ведет в отношении гражданки Франции Сенторенс, и что это чудовищно и бесчеловечно вынуждать ее к бродяжничеству. Завершив разговор, он бросил трубку и, не глядя в глаза, жестом дал мне понять, что аудиенция окончена.

Андрей Януарьевич Вышинский. 1938. Фото из журнала «Огонек», № 3. 1938

Сотрудники НКВД открыли дверь моей комнаты. Управдом остановил меня в коридоре и посоветовал молчать, если я увижу последствия обыска. Энкавэдэшники перевернули мое жилище вверх дном, но, насколько ему было известно, ничего не нашли. Затем он добавил, что не смог мне выдать свидетельство, которое я от него требовала, только потому, что НКВД запретил ему это делать. Перед тем как впустить меня в комнату, чекисты конфисковали все, что принадлежало Мацокину, предупредив, что я не имею права уезжать из Москвы без разрешения.

15 октября меня окончательно уволили с работы, и теперь мне предстояло решать вопрос, как жить дальше. Ко мне пришла моя коллега по институту Ольга Ильинская и спросила, чем может помочь. На выходе ее остановил сотрудник НКВД и настоятельно посоветовал прекратить какие-либо отношения с женой врага народа. В тот же вечер она возвратилась в мою комнату и сказала:

– Мужайся, Андре. Мой отец, священник, сидит в тюрьме. Они меня не запугают, на все воля Божья. Я тебя еще навещу. Не падай духом. Доверься мне…

Я еще должна была заплатить за квартиру за те три месяца, что там не жила. Не успела я вселиться, как мне сообщили, что у меня двадцать четыре часа, чтобы решить этот вопрос, иначе меня выселят. От самой идеи вновь оказаться на улице мой разум помутился. Но где достать деньги? Чекисты не конфисковали библиотеку Мацокина, но запретили мне притрагиваться к ней, заявив, что в противном случае я буду нести за это уголовную ответственность. Но я хотела есть и боялась оказаться на улице. Черт с ними, с запретами! Я отнесла несколько книг букинисту и получила за них хорошие деньги. Так я собрала достаточную сумму, чтобы сохранить свое жилище и возобновить поиски Мацокина. Мне казалось, что если я сама смогла найти выход из затруднительного положения, то мне удастся и Николая вытащить из тюрьмы. И я вновь отправилась по знакомому пути, но в приемной НКВД не было уже почти никого, кроме старушек.

3 ноября 1937 года я снова пошла на прием к Петухову. Мой визит для него был явно некстати. Он встретил меня с таким презрением и злобой, что стало ясно: больше не стоит ждать от него дружеских советов. Увидев, как я вхожу в его кабинет, он закричал:

– Вы еще здесь? Забирайте ваши вещи и убирайтесь!

До меня не сразу дошел смысл его слов, возможно, потому, что чувство негодования затмило рассудок. А может, еще и потому, что я настолько возненавидела этих бездушных мучителей, что перестала верить в то, что они способны на малейшие человеческие проявления.

5 ноября я мирно спала, когда услышала звонок в дверь. Я включила свет и посмотрела на часы – было два часа ночи. Кому я понадобилась в такое время? Сразу забилось сердце от мысли, что вернулся Николай. Как сумасшедшая я вскочила с кровати, открыла дверь – и отпрянула в оцепенении: передо мной стоял солдат, вооруженный винтовкой со штыком. Он громко закричал:

– Руки вверх! Где ваше оружие?

Это было абсурдно, ужасно, нелепо! Инстинктивно, не зная, убьет он меня или нет, в полной растерянности от этой кошмарной сцены, я направилась к своей кровати, за мной шел этот солдат, а за ним в комнату вошли офицер НКВД и управдом. Офицер объявил:

– Андре Сенторенс, вы арестованы…

Он предъявил мне ордер на арест, приказал сесть и не двигаться, пока будет проводить новый обыск в этой жалкой комнате. Его добыча была довольно скудной: две анкеты из посольства Франции, свидетельство о браке с Трефиловым, свидетельство о рождении сына Жоржа, мой профсоюзный билет, множество писем от сестры Жанны (в одном из них она сообщала о смерти матери), семейные фотографии, фотографии, сделанные в Сталинабаде (в том числе фотография Аги Махмудова) и мое удостоверение личности, где черным по белому было указано, что я француженка.

Окончив обыск, офицер приказал солдату не выпускать меня из виду и вышел. Он вернулся примерно через час и сообщил со смущенным видом:

– Я пытался сделать все, что мог, но ничего не поделаешь, вы должны поехать со мной.

И, взяв мой чемодан, добавил:

– Вы, вероятно, уедете на несколько лет, так что возьмите с собой побольше вещей…

Но я была не в состоянии пошевелиться, и офицер сам сложил мое нижнее белье в чемодан и застегнул его. Часы пробили половину шестого, когда я вышла из комнаты, где предполагала начать заново свою жизнь. Все было кончено. Николай пропал без вести, меня увозят бог знает куда, мои жалкие пожитки разбросаны. Для тех, кто завтра, очевидно, займет мою комнату, все будет выглядеть так, будто мы никогда не существовали… Кажется, ни в какой другой момент я не испытывала такого чувства угнетенности, близкого к отчаянию и желанию умереть. Я настолько оцепенела, что даже не могла плакать. В машине офицер, видя мое состояние, посоветовал мне не бояться: он знал, что у советской власти ко мне нет личных претензий, а арестована я из-за своего мужа.

Через несколько минут мы прибыли к месту назначения – тюрьме НКВД на Лубянке.

Едва я ступила на землю, передо мной автоматически открылись ворота тюрьмы. Я перешагнула порог зловещего здания и поднялась на несколько ступеней, навстречу нам вышел охранник НКВД. Сопровождавший меня офицер, передав ему документы, найденные в моей комнате, ушел, а женщина в форме НКВД отвела меня в тесную кабинку, примерно полтора метра в длину и семьдесят сантиметров в ширину. Взяв мой чемодан, она достала из него бумажные салфетки, мыло, зубную пасту и щетку. Вернув мой похудевший багаж, охранница очень быстро и с заученной ловкостью, свидетельствовавшей о большом навыке, вынула шпильки из волос, срезала все крючки с платья и конфисковала часы и кольцо. Избавив меня от всего лишнего, она передала меня охраннику, и мы двинулись по лабиринту коридоров. От бесчисленных поворотов, спусков и подъемов у меня закружилась голова. Казалось, этот ужасающий переход никогда не закончится: я попала в ад, и мое наказание состоит в том, чтобы вечно идти по коридорам, ведущим в никуда. Наконец, охранник остановился перед дверью, открыл ее и мягко втолкнул меня внутрь. В камере размером пятнадцать квадратных метров содержалось около тридцати женщин. Догадавшись по моему акценту, что я иностранка, они закричали:

– Смотри-ка! Они уже стали арестовывать Коминтерн[59]!

Меня засыпали вопросами: кто я такая, откуда, сколько коминтерновцев уже арестовано. Мне стоило больших трудов убедить их в том, что я не имею отношения к Коминтерну. Однако мои страдания на этом не закончились – вскоре за мной пришел другой охранник, чтобы отвести в абсолютно темную камеру, где я осталась одна. Тогда мои нервы, уже несколько часов мучимые жестоким испытанием, не выдержали, и я стала выть от страха, словно зверь. Мой голос долгим эхом отражался от стен – я стала терять рассудок от своего повторявшегося крика. Вбежали охранники и, не применяя ко мне насилия, вернули в камеру, откуда привели несколько минут назад. Я так до сих пор и не понимаю, что означало мое короткое пребывание в этой мгле.

«Последний адрес» Николая Мацокина и Андре Сенторенс. Улица Матросская Тишина, 23/7. 2020. Фото Д. Белановского

Здание НКВД на Лубянской площади. Июль 1939. Фото Харрисона Формана (The New York Times). UMW Libraries, США

С самого утра в камере начиналась бесконечная суета. Заключенных без конца уводили, на их место тут же приводили других. Мы провожали одних и узнавали новости от вновь прибывших, это немного скрашивало наше существование. 6 ноября меня перевели в другую камеру размером двадцать два квадратных метра, где в центре стоял длинный обеденный стол со скамейками. Это достаточно тесное пространство было до отказа заполнено женщинами: их было не меньше пятидесяти. Естественно, никто не имел возможности лечь, поэтому установили очередность: каждая из нас могла одну ночь спать на скамейке, а другую – на полу.

Как-то к нам в камеру привели женщину на восьмом месяце беременности: несчастная кричала от отчаяния и рвала на себе волосы. Бедняжка оставила дома двух больных скарлатиной детей под присмотром парализованной бабушки. Эту женщину звали Рита Соловьева, она была киноактрисой и женой директора московского отеля «Интурист». Офицер, пришедший ее арестовать, видя, в каком она положении, прибег к хитрости:

– По вашей просьбе вы можете увидеться со своим мужем. Я уполномочен препроводить вас к нему, но поторопитесь…

Ничего не подозревавшая Рита последовала за ним, даже не успев одеться, не разбудив спавших малышей и не сказав ни слова матери, так как была уверена, что скоро вернется. Оказавшись в нашей камере, она обезумела настолько, что стала неистово биться головой о стену. Перепугавшись, мы стали звать надзирателей, чтобы они сжалились над этой несчастной, но они ответили, что ничем не могут помочь; единственное, что они сделали – принесли ей успокоительное.

Моей соседкой по камере была Нина, молодая студентка Института иностранных языков. Ее преступлением было то, что она познакомилась в Крыму с одним молодым англичанином, впоследствии арестованным за шпионаж. После бесконечных допросов Нину на несколько дней поместили в изолятор, откуда она вернулась в полуобморочном состоянии. Мы поняли, что ее пытали, но ей запретили рассказывать о том, что с ней произошло. В этой же камере сидела женщина по фамилии Левина[60], жена кремлевского доктора, обвиненного в отравлении Максима Горького и его сына, а также в том, что он не смог вылечить Серго Орджоникидзе.

7 ноября в СССР отмечалась двадцатая годовщина революции. В нашей камере царили спокойствие и тишина. Никто не испытывал желания разговаривать. Каждый думал о тех, с кем его разлучили. Многие сидели, опершись локтями о стол и обхватив лицо руками. Я думала о Жорже. Он не знает о моем аресте. Что он сейчас делает? Я не знала, который час, но по струйке света, просочившейся в нашу камеру, поняла, что уже утро. Очевидно, Жорж пошел с отцом на демонстрацию, на Красную площадь, чтобы приветствовать Сталина, этого палача!

Что случилось с моей дорогой Любой? Я вспоминала, как раньше она приходила к нам с Николаем на праздники. Она должна была зайти ко мне 6 ноября. Вероятно, Люба услышит о моем аресте и будет сильно огорчена. Она знает, что может мне доверять: меня никогда здесь не заставят признаться в том, что она моя лучшая подруга. Мы с Мацокиным познакомились с ней вскоре после того, как вселились в нашу комнату. Николай хотел установить телефон, но для этого нужно было раздобыть телефонный аппарат и найти свободный телефонный номер. Он поместил объявление в газете, и спустя несколько дней к нам явилась высокая молодая блондинка. Она представилась Любой Сазоновой и предложила нам свой телефон и телефонный номер.

Вскоре мы с Любой стали близкими подругами. Мы всегда ходили вместе в кино, а летом гуляли в парке «Сокольники». Люба жила вместе с девятилетней дочкой и матерью-инвалидом в однокомнатной квартире с кухней. Она служила секретаршей в каком-то планово-техническом управлении на Преображенской улице. Однажды вечером, летом 1936 года, Люба пришла к нам обедать и выглядела очень обеспокоенной. За кофе она рассказала Николаю, что на прошлой неделе в учреждении, где она работала, арестовали сто двадцать инженеров и некоторое количество служащих. Последним был ее непосредственный начальник. Она призналась нам:

– Я боюсь… не столько за себя, сколько за маму и дочь… Николай Петрович, если меня арестуют, прошу вас, помогайте моей маме, пока ребенка не заберут в детдом.

Я попыталась, как могла, ее успокоить, но она и слышать ничего не хотела. С того момента, как после процесса над Рамзиным арестовали ее мужа, молодого инженера, Люба была уверена, что скоро сама окажется в тюрьме. Арест начальника, казалось, говорил о том, что пришел ее черед идти по стопам мужа (его посадили в 1931 году, и с тех с тех пор от него не было никаких вестей).

В то раннее утро 7 ноября я думала о том, что Люба ошибалась: под угрозой оказалась не она, а мы с Николаем. Я констатировала это без горечи: у моего Жоржа были отец и мачеха, а в случае ареста Любы ее дочь и мама остались бы без поддержки. Боже, храни мою дорогую Любу!

8 ноября в нашей камере появилось странное существо. Это была женщина, литовка, настолько маленького роста, что ее можно было принять за карлицу. Она рассказала нам, что ее муж, шофер по фамилии Каплан[61], в 1917 году спас Ленина в Петрозаводске. В то время Ленин занимался пропагандой на Шепиловском заводе, но внезапно что-то пошло не так, и ему пришлось срочно оттуда бежать. Он наверняка был бы схвачен своими преследователями, если бы не увидел автомобиль Каплана. Каплан тогда был шофером директора завода. Ленин вскочил в авто и приказал ему:

– Поезжайте как можно быстрее!

Автомобиль рванул с места, и таким образом Ленин избежал больших неприятностей. После победы революции Ленин в знак признательности выдал своему спасителю «охранную грамоту» и назначил ему пенсию. Каплан и его жена были простыми людьми, но очень работящими. На свои сбережения они построили домик, провели электричество и стали заниматься разведением американских кур. В 1937 году Ежов, проигнорировав подписанную Лениным «охранную грамоту», объявил Каплана врагом народа и конфисковал все его имущество в пользу государства[62].

Через несколько минут в нашу камеру ввели еще одну женщину лет пятидесяти-шестидесяти с совершенно изможденным лицом; она выглядела испуганной и старалась держаться в стороне. Я заговорила с ней и узнала, что она – жена высокопоставленного военачальника Турникова. Новенькая рассказала, что ее муж тоже арестован; она опасалась, что это расстроит помолвку ее дочери с приемным сыном Ворошилова. Турникова пробыла с нами всего несколько часов, но позже я встретила ее еще раз.

Мое внимание привлекла хорошенькая молодая женщина лет двадцати с ярко выраженными азиатскими чертами лица. Она была женой Казарина, офицера НКВД и ближайшего соратника Ягоды. Ее мужа судили в те же дни, что и его начальника, а затем расстреляли.

Так тянулось время, мы делились друг с другом своими невзгодами. В нашей камере собрались представители всех слоев общества, коммунисты и антикоммунисты. Никто не мог спрятаться от произвола деспота, чье кровавое безумие превратило СССР в гигантскую тюрьму, где уничтожают всех, кого подозревают в малейшем сопротивлении воле тирана.

10 ноября в два часа ночи меня разбудили надзиратели. Мне велели надеть пальто и вывели из камеры. Один из них, державший в руке связку ключей, шел передо мной, другой – позади. Мы спустились по довольно крутой лестнице, затем пошли по коридору такой же ширины, что и лестница, затем еще один коридор… вскоре я потеряла им счет, мне казалось, этот переход длится бесконечно. Тюремщик, шедший впереди, на каждом повороте ударял связкой ключей, чтобы сообщить о нашем продвижении. Наконец мы вышли в довольно широкий коридор, пол которого был покрыт ковром, заглушавшим шаги. Слева я увидела высокие незарешеченные окна, а справа – целый ряд массивных деревянных дверей с медными решетками на окошках. Вероятно, это были камеры для особо важных заключенных. Мы прошли через стеклянную дверь и по красивой лестнице спустились в просторный зал на первом этаже. В стене зала находилось небольшое закрытое окошко. Тюремщик нажал на кнопку, и оттуда вылезла картонная карточка с обозначением времени прихода и ухода, даты и места для подписи. По завершении этих формальностей, конвоир втолкнул меня в кабинет 18, где стояли только стол и два прикрученных к полу стула. На стенах ничего не было. Привинченная к столу лампа освещала человека с монгольскими чертами лица[63], который что-то писал. Не поднимая головы, незнакомец жестом предложил мне сесть и затем двадцать минут не обращал на меня никакого внимания.

Карл Янович Смилга, следователь А. Сенторенс. Из архива Международного общества «Мемориал»

Он спросил мою фамилию так внезапно, что я вздрогнула. Впоследствии я поняла, что подобное обращение было продуманной тактикой: дать заключенному сначала расслабиться, чтобы затем неожиданно нанести удар. Я отказалась называть себя. Тогда следователь приступил к составлению протокола допроса, похожего на те, что мне устраивали в последующие годы. В частности, он задавал мне вопросы о моих близких друзьях и знакомых, о том, как я познакомилась с Мацокиным, каким образом получила анкеты из французского посольства, найденные при обыске, и по каким причинам я увеличила фотографию Махмудова. Я иронически ответила, что была влюблена в него, и это привело моего следователя в некоторое замешательство. Затем пришла моя очередь смутиться, когда он заговорил со мной о записке с подписью «Александр», обнаруженной во время личного обыска на Лубянке. Александр, молодой студент, был приемным сыном генерала Блюхера, арестованным в то же время, что и его отец[64]. Он провел много месяцев в подземных застенках Лубянки и смог освободиться только потому, что был еще несовершеннолетним. После возвращения в Энергетический институт Александр заходил ко мне: он посещал курс Мацокина и очень огорчился, узнав о его аресте. В записке, предъявленной мне следователем в качестве улики, Александр предлагал мне сходить в следующее воскресенье в Музей изобразительных искусств.

Перестав издеваться надо мной по пустякам с единственной целью вывести из себя, следователь заявил, что меня обвиняют в том, что я была сообщницей контрреволюционера Мацокина. Следователь сообщил мне, что свидетели Ануфриев и Ощепков[65] показали на следствии, что я разделяла взгляды своего мужа и помогала ему организовать отключение света по всей Москве, чтобы похитить Сталина под покровом темноты. Это было не только ложью, но еще и глупостью. Подобное обвинение звучало совершенно абсурдно. Я не постеснялась сказать это своему обвинителю, добавив, что считаю абсолютно невозможным, чтобы Ануфриев и Ощепков, изучавшие японский язык у Мацокина и не интересовавшиеся ничем, кроме учебы, могли говорить такие глупости. Они оба хорошо знали, что их преподаватель сосредоточен только на своей работе, а я никогда не вмешивалась в их лингвистические занятия, в которых ничего не понимала. Позже я узнала о смерти Ощепкова. Он не выдержал пыток на Лубянке, несмотря на то что преподавал дзюдо в Институте физкультуры.

В этот момент в комнату вошел какой-то человек в штатском и, пройдя за спиной следователя, через плечо прочитал мои ответы. Он яростно на меня набросился:

– Как вы смеете отрицать то, в чем вас обвиняют, в то время как Мацокин уже во всем признался?

Я потеряла хладнокровие, меня охватило бешенство:

– Вы лжец! Мацокин не мог признаться в том, в чем он невиновен. Нравится вам это или нет, но я буду повторять это, даже когда вы поставите меня к стенке!

Он ухмыльнулся:

– Ничего, дорогая, мы готовы вас туда отвести.

После такого допроса я возвратилась в свою камеру совсем обессиленная.

Через день меня вновь вызвали на допрос. Следователь спросил, намерена ли я по-прежнему отказываться отвечать на вопросы о Мацокине, и пригрозил, что, если я буду продолжать упорствовать, он будет вынужден принять в отношении меня более строгие меры. После чего добавил с ухмылкой, что я должна взять пример с первой жены Николая – мадам Жоффруа, которая сразу же во всем призналась. Вне себя я вскочила со своего стула:

– Я не изменю своих показаний, слышите! Мы с Мацокиным прожили вместе два года, и эти годы были для нас самыми счастливыми, мы не занимались политикой! Мацокин никогда не участвовал в антисоветских заговорах! Он вернулся из-за границы в 1929 году, через год его посадили в тюрьму, откуда он вышел в 1934-м. Когда и где он мог установить контакт с врагами режима?

– У него было достаточно времени это сделать!

– Все те, кто это говорит, лгут! В любом случае предупреждаю вас, что я ничего не подпишу!

15 ноября, в два часа утра, меня привели в кабинет следователя и дали ознакомиться с обвинительным заключением и протоколами допросов. Я категорически отрицала сотрудничество с контрреволюционными организациями, о существовании которых даже не подозревала. Следствие по моему делу было завершено.

Позже, когда я рассказала своим сокамерницам о том, что произошло, они в один голос говорили:

– После всего этого, дорогая, ты можешь рассчитывать на скорое освобождение!

Каждая из них тут же дала мне свой адрес, чтобы я могла сообщить их семьям о том, где они находятся. Все стали умолять: «Андре, поклянись, что если однажды ты вернешься во Францию, то ничего не утаишь о том, что ты здесь перенесла, ты поведаешь всем о том, что происходит в СССР, чтобы во всех странах знали, что такое так называемый пролетарский рай».

Выполняя данное обещание, я написала эту книгу, и не моя вина, что это произошло двадцать пять лет спустя.

5 декабря, после полудня, мне велели идти на выход с вещами. Мои сокамерницы бросились ко мне и стали целовать на прощание, умоляя не забыть их. Меня провели мимо строя солдат и завели в кабинет, где я раньше не была. В кабинете сидел капитан НКВД. Спросив мое имя, он протянул мне бумагу для подписи. Вот ее содержание:

СССР

МИНИСТЕРСТВО ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ (МГБ)[66]

Обвинительное заключение

Москва, 22 ноября 1937 г.

Особое совещание при МГБ от 22 ноября 1937 года рассмотрело дело гражданки Сенторенс (Андрэ Петровны), род. 1907, советской гражданки французской национальности.

Она осуждена по статье 58–12 (член семьи изменника родины) и приговорена к 8 годам заключения в специальном отделении МГБ. Личные вещи, ей принадлежащие, не конфискованы, она не лишена гражданских прав. Приговор обжалованию не подлежит.

Приговор вступает в силу с момента ареста 5 ноября 1937 г.

Прочитав этот чудовищный приговор, я покраснела и, скомкав бумагу, швырнула ее в капитана, который немедленно приказал отвести меня в камеру, находившуюся напротив той, где меня держали раньше. Я искала возможность сообщить бывшим сокамерницам, что меня осудили и я не смогу передать их послания семьям. Туалеты двух камер были разделены перегородкой, и с помощью азбуки Морзе я смогла установить контакт со своими сокамерницами. Используя тот же метод, они рассказали мне, что на моем месте сейчас находится Раковская, жена бывшего советского полпреда в Париже, занимавшего этот пост до Валериана Довгалевского и расстрелянного как троцкиста в 1936 году.

7 декабря меня перевели из Лубянки в Бутырскую тюрьму. В одной камере со мной находились двести осужденных женщин. В тот же вечер нас повели в душевую, и, вернувшись в камеру, мы с удивлением обнаружили новых сокамерниц, принадлежащих к разным монашеским орденам. Камера была настолько переполнена, что мы ощущали в ней себя как сельди в бочке.

Тем не менее я хорошо запомнила эту камеру в Бутырской тюрьме, потому что среди нас была знаменитая певица Ереванской оперы Катя Скидарова. Чтобы нас развлечь, она исполняла классические арии, и это приносило нам истинное утешение. Иногда мы подпевали хором. Мы разбили форточку и установили сообщение с мужской камерой, расположенной этажом ниже. Они назвали нам свои фамилии, а мы говорили им, как нас зовут, чтобы понять, есть ли среди нас знакомые.

9 декабря 1937 года все женщины, осужденные как враги народа, были переведены в Пугачевскую башню Бутырской тюрьмы. Я вместе с тридцатью другими сокамерницами оказалась в камере площадью двенадцать квадратных метров на четвертом этаже. В Пугачевской башне дни протекали однообразно, а вот ночи были ужасными: из-за стен доносились стоны и крики. Должно быть, там пытали каких-то несчастных, и, чтобы заглушить звуки, включали сирену.

12 декабря в последний раз мы услышали отзвуки бодрой музыки: Москва праздновала принятие сталинской Конституции. Читатель может догадаться, в каком состоянии духа мы размышляли над этим лицемерным маскарадом!

В ночь на 13 декабря нас вывели из Пугачевской башни, а затем и из Бутырки. Конвоиры получили приказ обращаться с нами как можно строже, чтобы избежать контактов со стоявшими у ворот родственниками.

Анкета арестованной А. Сенторенс из ее следственного дела. Ноябрь 1937. ЦА ФСБ

Приговор Особого совещания по делу Андре Сенторенс. 22 ноября 1937. Из следственного дела Андре Сенторенс. ЦА ФСБ

Когда мы прибыли на вокзал, нам велели сесть на корточки в снег, чтобы нас не видели посторонние люди. Пункт назначения держали в секрете. Часы, проведенные там, стали сплошным мучением. Было нестерпимо холодно, а многие из нас были одеты легко, потому что покидали дома в спешке. Наконец в три часа утра нас посадили в вагоны для скота. Всего семьсот женщин. Неожиданно мы услышали детские крики. Мальчишке удалось отвлечь внимание конвоя, и, в тот момент, когда закрывались двери вагона, он, думая, что узнал свою мать, закричал:

– Мамочка! Бабушка умерла! Любу отправили в детдом, а ее оттуда забрала какая-то бабка!

Мы так и не узнали, как звали этого ребенка.

7. Потьма

Рыдания этого неизвестного ребенка потрясли нас настолько, что мы сами начали плакать. В углу вагона я увидела Фрадкину: на ней было только легкое платье (ее арестовали в августе), и сейчас она пыталась согреться, прижавшись к Кате Скидаровой. Одна из женщин знаком предложила мне сесть рядом. Я узнала в ней одну из своих соседок по «Матросской Тишине», журналистку Грановскую. Мы прижались друг к другу, чтобы сохранить тепло. Вагон освещался всего одной лампочкой. В полу было проделано отверстие для туалета, но им можно было пользоваться только во время движения: как только поезд делал остановку, входил охранник и закрывал дыру. Он опасался того, что мы можем бросить туда письмо и оно попадет к родственникам, которые попытаются следовать за конвоем, чтобы узнать, куда нас везут.

Утром 13 декабря солдат выдал каждой заключенной пятьсот граммов черного хлеба, селедку и две конфеты. В нашем распоряжении также было ведро холодной воды. Это был наш ежедневный рацион во время этапа. Нам часто не хватало воды, но охрана отказывалась ее приносить под предлогом, что это дополнительная работа. Катя Скидарова утратила свой «бутырский» задор и забыла, что умеет петь. Нина Ромашева, напротив, сочинила во время нашего этапа из Москвы в Потьму песню и с бравадой спела ее, когда мы прибыли на станцию Явас[67], откуда заключенных доставляют в секретную тюрьму НКВД в Потьме[68]. Вот слова этой песни.

ЖЕНЩИНЫ

Мы приехали сюда

Привет!

Отбывать тюремный срок.

Привет!

И повсюду в разговорах

Привет!

Говорят о приговорах

Привет!

Одним дали восемь лет, другим пять

Привет!

И никто не знает почему

Привет!

Из-за чего ты в тюрьме?

Привет!

По собственной вине или из-за кого-то?

Привет!

Я в тюрьме из-за своего первого мужа.

Привет!

И жду ребенка от второго.

В Явас мы прибыли 15 декабря в два часа дня. Только в восемь часов вечера поезд отвез нас к лагерю.

Как и Нина Ромашева, Грановская была одной из самых энергичных заключенных, хотя ей уже перевалило за пятьдесят. Это была сильная, крепкого телосложения женщина, и седые волосы совсем ее не старили. Двадцатилетней девушкой она познакомилась с Грановским, пламенным революционером, который в 1915 году был главным редактором подпольной газеты «Искра». Ему помогали жена Ленина Надежда Константиновна Крупская и Коллонтай[69]. Несмотря на столь славное прошлое, Грановского и его жену арестовали в 1937 году как врагов народа. Во время допроса в Бутырской тюрьме молодой следователь спросил Грановскую:

– Где вы познакомились со своим мужем?

– Всю жизнь я работала рядом с ним, мы вместе участвовали в революции. Моя дочь родилась здесь, в тюремной больнице, и после родов мне предстояло воссоединиться со своим мужем. Меня приговорили к десяти годам каторги в Сибири, и только Октябрьская революция нас освободила. А сейчас я вас прошу больше не задавать мне вопросов – вы слишком молоды, чтобы иметь на это право.

Грановская умерла в Потьме в 1939 году в 1-м лагпункте. В 1951 году, во время моего недолгого визита в Москву, я спросила у ее дочери, знает ли она о том, что ее мать умерла двенадцать лет назад. Ей было об этом неизвестно. Когда я спросила, что произошло с ней после ареста ее родителей, она ответила, что все их имущество было конфисковано, включая квартиру, – она смогла сохранить за собой лишь одну маленькую комнату. Один из их друзей, работник НКВД, купил на аукционе предметы, принадлежавшие семье Грановских. Когда он пришел их забирать, то столкнулся с дочерью Грановской, отказавшейся отдавать ему некоторые личные вещи. Тогда в порыве ярости он схватил кастрюлю с кипятком и вылил ей на ноги. Следы от ожогов сохранились у нее до сих пор.

Таково чудесное советское правосудие, защищающее униженных и угнетенных…

Потьминский лагерь начинался с больших ворот, окруженных колючей проволокой. Начальник охраны пропускал всех по очереди. Каждая из нас держала в руках листок бумаги и зачитывала с него свою фамилию, статью и срок. Эта процедура удостоверения личности длилась до полуночи, затем нас повели в туалет, выдали нижнее белье и робы, а одежду, в которой мы прибыли, отправили на лагерный склад. Наконец нас отвели в столовую, где мы с большим удовольствием познакомились с симпатичной женщиной по фамилии Блюхер, которая обслужила нас по первому разряду, но не могла предложить ничего, кроме овсяной каши и стакана теплой воды. Старожилы Потьмалага приготовили нам постели. Я не могла сразу заснуть, несмотря на усталость от этапа и переживаний.

В нашем бараке было сто пятьдесят заключенных женщин. В пять часов утра началась перекличка, в шесть часов нам дали немного овсяной или ячменной каши. Ходить в другие бараки запрещалось, лагерная охрана делала постоянные проверки, чтобы пресечь такие визиты.

На следующий день после прибытия в лагерь меня вызвали к оперу (так называют начальника лагеря, работника НКВД).

Этот сотрудник органов имел право знакомиться с нашими личными делами. В моем он прочитал о том, что я бросила в лицо следователю свое обвинительное заключение. Опер заявил, что я должна быть наказана за этот проступок, что и произошло: меня на три дня отправили в медсанчасть работать прачкой. В больнице я познакомилась с Третьяковой, женой Поднишева, секретаря Серго Орджоникидзе. Третьякова была комедийной актрисой, сыгравшей роль тети Маши в фильме «Путевка в жизнь» в 1932 году. Сегодня этот фильм исчез с русских экранов, так как Третьякова, исполнившая в нем главную роль, была арестована в 1937 году как враг народа[70]. Эта несчастная была серьезно больна, и по этой причине ей разрешили специальное питание. Мадам Блюхер, начальница столовой, каждый день отправляла ей картофельный или свекольный салат. Третьякова, осознавая, что обречена, и видя мою молодость и крепкое здоровье, была рада предложить мне свою порцию – сама она уже не могла ничего проглотить. Она умерла от опухоли мозга в два часа ночи 1 января 1938 года у меня на руках.

Главный врач Осинова немного говорила по-французски и, заметив, как усердно я работаю, спросила, не хочу ли я остаться в медсанчасти на должности санитарки. Об этом можно было только мечтать: мне надоело целый день оставаться запертой в бараке без дела. И меня оставили. Я ходила в столовую без конвоя и брала еду для больных. Именно там я встретила Желебрикову, жену первого заместителя Ягоды, но с нами она оставалась недолго – ее срочно этапировали в Москву. С новым этапом в лагере появилась еще одна француженка по имени Регина Сташевская, жена советского посла Сташевского в Мадриде[71]. В момент ареста мужа в 1937 году Регина находилась в Париже, где возглавляла советский павильон на международной выставке. Она получила телеграмму от дочери, в которой говорилось, что отец серьезно заболел и что ей нужно срочно выехать в Москву. Но, как только Регина пересекла границу, ее арестовали и привезли на Лубянку. Ее девятнадцатилетняя дочь была обручена с офицером НКВД. Узнав об аресте своих будущих родственников, этот человек расторг помолвку, и юная Сташевская в отчаянии совершила самоубийство, отравившись газом. Регина узнала о смерти дочери только в 1940 году. Несмотря на все свои несчастья, моя бедная соотечественница слепо верила Сталину, убежденная в том, что тот не знает о том, что происходит в стране.

Все женщины, оказавшиеся в Потьме до нас, были арестованы в 1936 году. Большинство из них были женами старых большевиков. Сначала их отправили в Сибирь – в Омск, Томск, Иркутск, а оттуда в 1937 году этапировали в Потьму.

Тюрьмы потьминского лагеря[72] обнесены высокой оградой. Каждая тюрьма, или лагерный пункт, состояли из разных зданий, бараков, столовых, медсанчасти и пр. Тюрьмы были пронумерованы от 1 до 25, и любая из них могла вместить от двенадцати до тысячи трехсот заключенных.

В каждой тюрьме было родильное отделение. Детей, рожденных женщинами-заключенными, оставляли с матерями на первые девять месяцев, а затем отдавали в детдома, откуда теоретически мать могла забрать своего ребенка после освобождения из лагеря. Молодые мамаши, после того как у них отнимали детей, возвращались в бараки. Сцены расставания с детьми были ужасны, я видела, как женщины сходили с ума.

Пациентов, признанных неизлечимыми, обычно отправляли в Казанскую спецтюрьму НКВД. Для обычных больных было достаточно лазарета на десять коек. Разумеется, он всегда был заполнен: этапы прибывали из разных концов страны, и большинство заключенных были легко одеты. Многие умирали либо от воспаления легких, либо от пленочной ангины. Персоналу больниц было строжайше запрещено разглашать сведения о ежедневном количестве смертей. Умерших буквально сразу после того, как они издавали последний вздох, укладывали на запряженные лошадьми повозки и отправляли в Барашево (поселок в пятнадцати километрах от станции Явас). Там, в главной потьминской больнице, проводилось вскрытие. Свидетельство о смерти отправлялось в архивы НКВД.

Ежедневный рацион заключенного состоял из следующих продуктов: черный хлеб – 550 г; мясо или селедка – 25 г; овес или сухой ячмень – 25 г; жиры – 2 г; сахар – 20 г; овощи – 200 г.

Однажды во второй половине февраля 1938 года, утром, главврач сообщила мне, что по приказу опера меня переводят из 1-го лагпункта в 17-й, расположенный в тридцати километрах. Я прибыла туда по узкоколейке 19 февраля в десять часов, но мне еще предстояло пройти пятнадцать километров пешком. Вместе со мной приехали врач, две медсестры, две санитарки или сиделки, три поварихи и еще десять женщин без определенной профессии. Нашей задачей было подготовить прием нового этапа. Мы работали весь день и вечером оказались в бараке без электричества, приходилось довольствоваться пламенем печки. Надзиратели заперли нас. Усевшись вокруг огня, мы пели хором, некоторые исполняли революционные песни. На следующее утро после этой музыкальной вечеринки нашего доктора Софью Антоновну вызвал опер и объявил, что она ответственна за дисциплину в нашем бараке и что мы как враги народа не имеем права петь революционные песни и вообще в тюрьмах НКВД пение запрещено.

Через десять дней после нашего приезда в 17-й лагпункт прибыл крупный женский этап: семьсот грузинок, триста армянок и азербайджанок из Баку. Вместе с этим этапом к нам присоединились и некоторые узницы 1-го лагпункта. В числе прибывших была Нина Тухачевская[73] – жена расстрелянного годом раньше маршала Тухачевского, его сестра Ольга Шпилеринг – жена профессора Энергетического института, Каминская – жена министра народного образования Каминского[74]. С большой радостью я вновь встретила Катю Скидарову, Фрадкину и Регину Сташевскую. Среди новеньких была еще одна француженка – Мари; ее муж, бывший русский эмигрант, вернулся в Россию в 1935 году и работал шофером в посольстве Франции. Когда я впервые увидела Мари, хилую, безликую, я усомнилась в том, что она сможет долго выдержать лагерное существование. Но это была настоящая бретонка, упорная и упрямая, способная постоять за себя. К своему великому изумлению, в 1950 году, бродя вокруг посольства Франции в Москве, я увидела в окне Мари, вытиравшую пыль. Она не смогла возвратиться во Францию раньше меня.

Я также узнала, что Ирина Довгалевская, дочь посла, находится в 1-м лагпункте. Неужели все население сидит в тюрьмах? Ирина вышла замуж за инженера Северных железных дорог и жила в Москве. Мне не удалось близко подойти к ней и поговорить, но она передала мне, что ее мать умерла после операции.

Через два дня лагерь до отказа заполнился заключенными. Я же продолжала работать в медсанчасти, среди моих пациентов была страдавшая циррозом печени мадам Радек, жена журналиста, осужденного в январе 1937 года[75]. Семидесятилетнюю грузинскую аристократку Ардишвили госпитализировали с приступом диабета. Состояние ее здоровья было таково, что летальный исход мог наступить в любую минуту. Надзиратели все время заходили проверить, жива ли она еще. Они ждали ее смерти, чтобы разворовать вещи. Позже мы узнали, что сразу после окончания процедуры вскрытия ее обнаженный труп был брошен в общую могилу, а солдаты украли все, что попалось им под руку. Мы так протестовали против этого мародерства, что из Москвы пришел приказ, запрещавший снимать одежду с трупов.

Последние слова Ардишвили были адресованы мне. Она взяла меня за руку и стала умолять:

– Моя дорогая Андре, вы еще молоды, и я вам желаю вернуться на родину, но будьте осторожны, я вас прошу, будьте внимательны, следите за тем, что происходит вокруг вас, и обращайте это в свою пользу…

Я до сих пор с благодарностью вспоминаю о ней.

Весной 1938 года большинство из нас вновь обрело веру в будущее. Сталин лишил нас свободы, но не смог отнять волю к борьбе, и мы боролись!

Катя Скидарова помогала нам забыть о наиболее мучительных моментах нашего существования, исполняя арии из «Кармен», «Вертера», опер Чайковского «Евгений Онегин» и «Пиковая дама». Однажды начальник лагеря ворвался к нам в барак и отправил ее в карцер на три недели. Однако это заточение не сломило ее, и, вернувшись, она спела нам «Слышен звон бубенцов издалека». Чтобы дать Кате время прийти в себя после карцера, некоторые из заключенных женщин пересказывали нам романы или читали стихи Есенина. К сожалению, мы часто ложились спать голодными. Не менее четверти заключенных лагеря болели цингой. Видя, как список больных увеличивается с каждым днем, опер забил тревогу и сообщил об этом в Москву. Приехавшая вскоре медицинская комиссия столкнулась с недовольством грузинок. Одна из них, тбилисский адвокат, выйдя из строя, обратилась к москвичам:

– Граждане, я адвокат и знаю Уголовный кодекс! Разве можно бросить женщину в тюрьму без судебного приговора и без права на защиту! В сталинской Конституции разве не говорится о том, что советский гражданин имеет право на защиту?

Другая грузинка без особых усилий вырвала клок волос и зуб и продемонстрировала их комиссии:

– Вот что они со мной сделали, а ведь прошел только год с тех пор, как меня арестовали!

Трое женщин-врачей, членов контрольной комиссии, не смогли скрыть свои эмоции, и в тот же вечер их выпроводили из Потьмы.

Впоследствии к нам приезжали и другие комиссии, но опер позаботился о том, чтобы грузинки не попадались им на глаза.

В июне 1938 года мы ненадолго воспряли духом, узнав, что Сталин не только приказал прекратить аресты женщин[76], но и поставил Берию на место Ежова. Мы стали думать о возможном освобождении, однако не строили иллюзий. Из-за цинги многих из нас отправили в инвалидный лагерь № 21. В их числе была Фрадкина – она еще серьезно повредила ногу и передвигалась теперь с помощью палки. Так как 17-й лагпункт был уже полностью укомплектован, нам больше не присылали новых заключенных, и мы не знали ничего о том, что происходит на воле. Мы были очень грустны и подавлены. Каминская, Нина и Ольга Тухачевские убыли в неизвестном направлении.

В августе 1938 года опер вызвал Катю и спросил, не хочет ли она участвовать в военном празднике. Если она согласна, то пусть представит ему программу своего выступления. Катя вернулась к нам в некоторой нерешительности, но мы настоятельно советовали ей принять это предложение. Во время концерта Катя заменила два произведения из одобренного опером списка, одно – на арию князя Игоря из оперы Бородина, где князь просит султана дать ему свободу, и другое – на романс Чайковского о птичке, не желающей петь в клетке[77]. Когда раздались аплодисменты, опер встал и вышел из зала.

Мы все с нетерпением ждали прихода Кати. Вернувшись в барак, она, сияя, рассказала нам о том, как ловко обманула опера. Увы! Торжество оказалось недолгим – ее практически сразу этапировали в 1-й лагпункт, где дисциплина была значительно строже, чем у нас. Лишившись нашей дорогой утешительницы Кати, мы приютили кошек, и они немедленно принесли нам целый выводок котят.

1 января 1939 года мы пожелали друг другу счастливого Нового года, не слишком веря в исполнение этого пожелания. В конце января правительство решило провести перепись населения, и к нам несколько раз приезжали переписчики. Советская власть, производя тотальные аресты, лишила себя множества специалистов: инженеров, техников, врачей стало катастрофически не хватать. Сталин осознал свою ошибку и решил вернуть квалифицированные кадры на работу, чтобы реанимировать экономическое развитие и не отставать от цивилизованного мира.

Как-то июльским днем к нам в барак пришел рабочий чинить нары. Улучив момент, когда охрана не обращала на меня внимания, я спросила этого человека, что происходит в мире. Он сообщил об окончании войны с Финляндией[78], о том, что в нашем лагпункте готовят здание для размещения медицинской комиссии и что скоро нас отправят куда-то далеко на строительные работы. Когда я поделилась этой новостью с другими заключенными, мне не поверили: учитывая наше состояние здоровья, от нас нельзя было требовать тяжелой физической работы.

Спустя несколько дней нас неприятно удивил визит товарищей из НКВД. 15 августа из всех обитательниц 17-го лагпункта медицинская комиссия отобрала только семьсот женщин, остальные были настолько больны, что еле передвигались. Заключенных, признанных физически годными, разделили на две категории, но все они должны были уехать из Потьмы. Естественно, я была в их числе, потому что еще могла держаться на ногах. 1 сентября мы с радостью покинули потьминский лагерь. Наш этап остановился у 1-го лагпункта, к нам присоединилась новая колонна заключенных, и в самом ее начале я увидела Катю! Меня это не удивило: опер терпеть ее не мог и изыскивал все возможности, чтобы от нее избавиться.

3 сентября, не веря своим глазам, сквозь решетку нашего вагона для перевозки скота мы увидели залитую солнцем Москву. Рядом с нами стоял поезд Москва – Ялта. Грузинка Маро Шишниашвили воскликнула:

– У кого есть карандаш?

У меня нашелся карандаш, и мы написали крупными буквами на большом листе бумаги: «МЫ – ЖЕНЩИНЫ ИЗ 1937 ГОДА».

Страница рукописи книги А. Сенторенс, глава 7

Пассажиры поезда Москва – Ялта задавали нам вопросы о своих близких. И, к нашей большой радости, конвоир принес корзинку с едой, которую нам отправила старушка, разыскивавшая свою дочь с 1937 года. На стенах вагона мы могли прочитать имена наших предшественников и названия конечных пунктов их следования: Омск, Иркутск, Печора, Магадан… Нас было слишком много, чтобы НКВД просто так избавился от нас. После отправления поезда Москва – Ялта его место занял поезд Москва – Владивосток, и история повторилась. Мы шалели от радости, получая продукты, и охотно провели бы больше времени на московском вокзале. К сожалению, 4 сентября наш этап двинулся в путь, и по мере того как мы отдалялись от столицы, воздух становился все холоднее, а корзинки с провизией истощались. Сгрудившись в углу вагона, мы затянули песню.

Наш поезд двигался с черепашьей скоростью. На каждой станции он стоял часами. 10 сентября во время раздачи баланды мы увидели снег. Значит, мы двигались на север. На железнодорожной насыпи играл мальчуган, и мы крикнули ему:

– Малыш! Где мы находимся?

– В Вологде!

Через восемнадцать часов наш поезд должен был прибыть в Архангельск…

8. Кулойлаг и объект № 178

12 сентября 1939 года мы прибыли в Архангельск. Нас поместили во временный лагерь, как две капли воды похожий на потьминский, только вместо забора его окружали ряды колючей проволоки, что позволяло нам немного видеть внешний мир.

Нас тут же загнали в барак с наполовину разрушенной кровлей и большим сугробом посредине, образовавшимся от снега, обильно падавшего внутрь через огромный зияющий проем в крыше. Ледяной сквозняк свистел в нашей ветхой постройке, выдувая последние остатки тепла от печки, на которой с шипением таяли хлопья снега. В довершение к нашему бедственному и дискомфортному положению мы не знали, что нас ждет впереди: обречены ли мы, победив цингу, погибнуть от холода?

19 сентября я чистила картошку на лагерной кухне и заметила на столе кусок мяса странного цвета: в лучшем случае его можно было назвать малосъедобным. Повар после моих пристрастных вопросов признался, что это засоленная верблюжатина.

В этом временном архангельском лагере мы пользовались некоторой свободой. В отдалении от наших бараков стояло здание, обнесенное колючей проволокой. Заинтригованная, я попросила Маро Шишниашвили узнать у ее соотечественников, кто находится за этой оградой. Вскоре нам сообщили, что там содержатся прибалты, считавшиеся политически опасными. С тех пор прошло уже много лет, но я вижу в этом подтверждение того, что, перед тем как оккупировать Эстонию, Литву и Латвию, советские власти предприняли все меры предосторожности.

20 сентября, в три часа дня, мы покинули временный лагерь и отправились в архангельскую тюрьму. Чтобы добраться туда, необходимо было переправиться через реку – зимой по льду, а летом на лодках. В дороге мы узнали, что конечный пункт нашего назначения – исправительно-трудовой лагерь под названием Кулойлаг[79].

Из архангельской тюрьмы в Кулойлаг надо было идти двенадцать километров пешком. Нас вели через весь Архангельск, и прохожие, завидев женскую колонну (нас было семьсот человек), думали, что мы прогульщицы. В 1939 году советское руководство выпустило указ об уголовном наказании за опоздание на работу[80]. За три опоздания работника могли приговорить к тюремному заключению сроком от шести до двенадцати месяцев. После освобождения из лагеря человеку выдавали справку, в которой было написано, что он прогульщик, и это лишало его надежды найти работу. Дети, глазевшие на нашу жалкую колонну, кричали: «Прогульщицы, прогульщицы!», что повергало нас в еще большее уныние.

Бывшее здание Дома младенца Кулойлага. Поселок Талаги, Архангельская область. 2019. Фото Д. Белановского

В Кулойлаг мы прибыли в восемь часов вечера. В лагере действовали четыре отделения: инвалидное, производственное, исправительно-трудовая колония и Дом младенца.

В инвалидном отделении содержались инвалиды детства. Советское руководство не желало их трудоустраивать по финансовым соображениям, и эти несчастные зарабатывали на жизнь, побираясь на вокзалах или предсказывая будущее доверчивым прохожим. Одним своим существованием они подрывали престиж СССР, поэтому Сталин избавился от них, заперев в лагерях, где они умирали от истощения[81].

Дом младенца предназначался для детей, родившихся от связи между заключенными, осужденными по уголовным статьям. Эти уголовники занимали производственное отделение лагеря до нашего прибытия[82].

Исправительно-трудовая колония находилась в девятистах метрах от наших бараков, на ее территории работала гончарная мастерская и несколько цехов: столярный, покрасочный, мыловаренный и пошивочный. В колонии содержались восемьсот – девятьсот подростков обоего пола в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет. Теоретически воспитанников государственных детских учреждений трудоустраивали с шестнадцати лет, но если впоследствии они бросали работу и начинали бродяжничать, то их отправляли в исправительные лагеря до наступления призывного возраста. Помимо бродяг, в лагерях сидели малолетние преступники, большей частью воры, которых по истечении тюремного срока возвращали родителям. Среди этой массы подростков были и хорошие, и плохие элементы, но, поскольку лагерная администрация совершенно их не контролировала, первые становились жертвами вторых или подражали им, чтобы вести более спокойную жизнь. После работы ребят запирали в бараке без малейшего надзора, и в этих маленьких животных просыпались самые жестокие инстинкты. Если кто-либо из подростков усердно выполнял свою работу или проявлял стремление к исправлению, чтобы вернуться домой, главари шайки ставили их жизнь на кон во время игры в карты. В пять часов утра надзиратели, увидев пустые нары, принимались искать отсутствующих и находили трупы на чердаке барака, повешенные на перекладине или обезглавленные. Никакого наказания за такое убийство не было – лагерные охранники сами боялись этих монстров.

Барак для малолеток. Из фотоальбома НКВД. ГА РФ

Иногда вечерами до нашего барака доносились голоса подростков, исполнявших песню, сочиненную в 1930–1935 годах и запрещенную в СССР под предлогом, что в стране якобы больше нет бездомных детей. Честнее было бы сказать, что Сталин нашел для этих бродяг крышу над головой, засадив их всех в лагеря. Вот слова этой известной песни:

Позабыт-позаброшен

С молодых юных лет,

А я мальчик-сиротинка,

Счастья-доли мне нет.

Я чужой на чужбине

И без роду живу,

И родного уголочка

Я нигде не найду.

Вот нашел уголочек,

Да и тот не родной —

В исправдоме за решеткой,

За кирпичной стеной.

Привели, посадили,

А я думал – шутя.

А наутро объявили:

– Расстреляют тебя.

Вот убьют, похоронят,

И не будет меня,

И никто не узнает,

Где могилка моя.

На мою на могилку,

Знать, никто не придет.

Только раннею весною

Соловей пропоет.

Пропоет, прощебечет

И опять улетит,

Моя бедная могилка

Одиноко стоит.

Начальник лагеря Филиппов, пока мы находились в зоне карантина, составил список заключенных в соответствии с их профессиями и отбыл в Москву за инструкциями о том, какую работу нам поручить. Инструкции были следующими:

– организовать лесопилку и запустить ее в эксплуатацию;

– заняться очисткой окрестного леса;

– в весеннее время вылавливать брусья и стволы деревьев, плывущие по реке, складировать их на берегу, чтобы запастись древесиной для работы лесопилки в зимнее время;

– выращивать сельскохозяйственную продукцию, чтобы улучшить питание работников.

После того как 10 октября закончился наш карантин, нас разделили на группы для выполнения этих четырех задач.

Меня поставили на вырубку леса. Работа, которую я обязана была выполнять, по-русски называется «трелевка». Она заключалась в том, что мы, как рабочие лошади, впрягались парами в огромную букву «Т» – каждая держала свой отрезок перекладины, а большой брус был соединен цепью со стволом дерева. Мы должны были тащить срубленные и очищенные от веток стволы до узкоколейки, а там другие заключенные грузили древесину в железнодорожные составы. Древесину доставляли в разные точки Советского Союза. Наш лесоповал каждый день все дальше отодвигался от железной дороги, и нам приходилось преодолевать до пяти километров. Меня сняли с этого непосильного труда из-за начавшихся приступов кровохарканья. Моим новым местом работы стала лесопилка, где вместе с одной заключенной мы должны были при помощи двуручной пилы напилить девять кубометров древесины, что составляло дневную норму.

Кулойлаг находился недалеко от деревеньки под названием Талаги, жители которой работали либо в лагере, либо в конторах, либо служили охранниками. В деревне находилась фабрика по производству черепицы, где трудились преимущественно заключенные. Наш лагерь почти ничем не отличался от других лагерей, и, как рассказывала мне бывшая заключенная Аушвица[83], концентрационный мир и там, и здесь был одинаково ужасен.

Сразу после нашего в Кулойлаг прибыл большой этап политических заключенных, и среди них, к моему удовлетворению (заключенные не часто могут испытать радость отмщения), я увидела знакомого сотрудника ГПУ. Это он приезжал в Париж с заданием вернуть Беседовского в СССР и упустил его. Услышав, что я говорю по-французски, он спросил:

– Вы француженка?

– Да.

– Откуда вы?

– Из Парижа. Я жила в советском полпредстве до 1930 года.

– Действительно? Ну, тогда вы, наверное, знали Беседовского.

– Конечно.

– Вы помните его побег?

– Естественно.

– Что ж, вы видите, я за него расплачиваюсь. Я получил «десятку». Мы здесь временно, потому что наш корабль нас ждать не стал[84].

К сожалению, я больше не видела этого человека. Мне хотелось бы подробнее его расспросить: как бывший сотрудник ГПУ он мог сообщить интересные сведения.

Ежедневный рацион заключенных Кулойлага был следующим:

черный хлеб – 600 г;

крупа – 40 г;

жиры – 2 г;

сахар – 20 г;

мясо или рыба – 25 г.

Кроме того, нам выдавали по 200 граммов мыла в месяц на помывку и стирку.

Рацион заключенных, отказавшихся работать и помещенных в карцер:

черный хлеб – 400 г;

баланда – 200 г.

Те, кому не удавалось выполнить ежедневную норму, получали пятьсот граммов хлеба, баланду утром и вечером и немного каши после возвращения с работы. И наконец, заключенные, выполнявшие двойную норму, имели право на дополнительный кусок мяса или рыбы и могли в конце месяца получить премию в тридцать – сорок рублей.

В летний период заключенные работали по десять часов в день. Два раза в месяц в лагере показывали кино, но фильмы всегда были пропагандистскими. Например, об иностранцах, чаще американцах, тайно переходящих советскую границу, чтобы шпионить по заданию капиталистов. Однако эти враги не учитывали того, что от внимания советских органов госбезопасности ничто не может укрыться, и дело всегда кончалось тем, что шпионов арестовывали. Особое внимание также уделялось фильмам на колхозную тему, но в них ничего не говорилось о том, что спустя двадцать два года после пролетарской революции крестьяне вынуждены ездить за хлебом за десять-двенадцать километров от своих колхозов.

В январе 1940 года меня сняли с лесопилки и отправили в сосновый бор на лесоповал. Мы работали по двое, спиливали дерево двуручной пилой почти под корень, очищали от веток, а затем распиливали на двухметровые бревна и укладывали штабелями. Наша норма выработки составляла девять кубометров леса. Я никогда не могла ее выполнить, и мне снизили норму питания.

Весной нам велели выкорчевывать пни. В Кулойлаге май и июнь еще холодные, и мы, не имея сапог, должны были целый день шлепать по талому снегу. Работали мы как ломовые лошади и возвращались обратно продрогшие и совершенно измотанные. На самых легких участках всегда стояли уголовники – они ухаживали за теплицами, куда мы привозили навоз.

Летние месяцы мы проводили в поле, кося сено и складывая его в стога. Рабочий день продолжался до бесконечности. Ночи в этих краях «белые» – после заката почти так же светло, как днем. Администрация пользовалась этим и заставляла нас работать больше пятнадцати часов подряд.

Осенью мы жили на берегу реки и вылавливали сплавляемые по воде бревна. Вооружившись баграми, цепляли несшиеся по течению стволы, вытаскивали их на берег с помощью тросов и складывали в определенном месте. Многие из нас падали от истощения.

С приходом зимы мне пришлось прекратить работу. У меня начался цистит, и после медицинского обследования я была зачислена в третью категорию заключенных, выполнявших работу только на территории лагеря, в сидячем положении и в тепле. Начальник лагеря Филиппов отправил меня работать прачкой. Через три дня такого режима мое состояние ухудшилось настолько, что я попала в лазарет. Ужасная лихорадка приковала меня к постели на три недели. Когда я почувствовала себя лучше, доктор Левина подчеркнула в моей истории болезни фразу «третья категория», и в течение следующих трех месяцев я смогла чуть отдохнуть. Но затем из Москвы приехала медицинская комиссия и без лишних слов перевела меня в первую категорию: зимой 1940–1941 года я вновь должна была таскать стволы деревьев.

Заключенные немки и коминтерновки надеялись, что подписание советско-германского пакта поможет их скорому освобождению. Старые коммунистки, напротив, думали, что немцы заключили этот договор только для того, чтобы снабжать свои войска советскими продуктами. Но они ошибались – после короткой советско-финской войны стал явно ощущаться недостаток продовольствия.

Однажды в июне я снова заболела, и меня освободили от работы. Я лежала в бараке, пытаясь справиться с лихорадкой, и неожиданно услышала звуки радио. Я узнала мелодию «Широка страна моя родная», которая всегда была предвестником какого-нибудь важного сообщения. Раздался голос диктора, и, если память мне не изменяет, он сообщил следующее:

«Товарищи советские граждане… С пяти часов утра наша родина находится в состоянии войны: немецкие фашисты вторглись на нашу территорию и оккупировали некоторые ее области… Наш дорогой и любимый всеми Сталин обращается к советскому населению с призывом сохранять спокойствие. Мы сильны. У нас есть Красная армия, под руководством партии и правительства она непобедима. Мы победим врага на нашей земле!»

Лагерный барак. Из фотоальбома НКВД. ГА РФ

Мою лихорадку как рукой сняло – я побежала в барак к инвалидам, чтобы сообщить ужасную новость. Но они не проявили никаких эмоций: никто не осмелился высказать свое мнение. Война не вытесняла чувство страха. Впрочем, некоторые из моих русских солагерниц спрашивали меня, не лучше ли подчиниться иностранному господству, чем продолжать жить в условиях моральных и физических пыток?

Архангельский порт блокировали с первых дней войны[85]. Чтобы компенсировать недостаток продовольствия, администрация Кулойлага решила урезать рацион инвалидов. Буквально через несколько недель они начали умирать от голода. Из нескольких заключенных вместе со мной сформировали специальную бригаду под названием «Землекопы». Несмотря на столь звучное название, мы выполняли обязанности простых могильщиков: рыли большие ямы и сваливали туда тела умерших от истощения. Это была отвратительная работа. Однако смерть инвалидов не спасла нас – довольно быстро голод начал косить и других заключенных. Мужчины сопротивлялись слабее, чем женщины. Бараки уголовников переоборудовали в больничные корпуса, где каждый день от пеллагры[86] умирали десятки людей. Ночью рвы заполняли мертвыми телами, и утром можно было увидеть трупы, еле присыпанные землей. Мы смотрели на эти скорбные останки и размышляли о том, сколько лет нам предстоит здесь еще находиться, прежде чем мы вернемся к своим родным.

Однажды в сентябре нас разбудили ночью, в два часа, и повели на военную медкомиссию. Там нам заявили:

– Граждане заключенные, советское правительство решило дать вам шанс искупить свои преступления и вернуться в социалистическое общество. Мы просим вас приступить к строительству аэродрома, который поможет нашей Красной армии разбить фашистского врага. Если вы справитесь с этой задачей, то в качестве вознаграждения мы, представители Красной армии, будем ходатайствовать о вашем освобождении…

Надо было быть очень наивным, чтобы поверить обещаниям этих людей. Тем не менее четыреста пятьдесят моих солагерниц, которых годы неволи ничему не научили, немедленно дали свое согласие, решив, что дорога к свободе лежит через будущий аэродром. Я же была просто в ярости от того, что меня подняли ночью, чтобы я выслушала весь этот вздор, и уже собралась обратно в свой барак, когда узнала, что тоже «добровольно» отправляюсь на работу. Во мне сразу возникло желание протестовать, но чего бы я добилась? Вне всякого сомнения, мое имя произнесли не случайно, и, как обычно, разыгранная перед нами комедия была лишь способом замаскировать хищническое использование рабочей силы. На сей раз власти сочли нужным прибегнуть к особым ораторским ухищрениям, и это навело меня на мысль, что предстоящая работа не из тех, откуда уходят живыми и невредимыми. Однако я решила не впадать в уныние. Просто сказала себе, что должна цепляться за жизнь с еще большей энергией и волей, и верила, что способна на это.

12 сентября 1941 года, в шесть часов утра, охрана начала перекличку политических заключенных, решивших «искупить свою вину» на строительстве аэродрома. К нам присоединили двести пятьдесят уголовниц, и на рассвете, согласно некоему церемониалу, который я уже начала понимать, наша жалкая процессия отправилась в путь. На окраине деревни Талаги нас погрузили в большие лодки и повезли на северо-восток. К девяти часам вечера мы высадились на берег и оказались на краю густого леса. Там мы провели два часа, тщетно надеясь, что нас накормят, – последний завтрак, если этим словом можно назвать клейкую кашу и кусочек черного хлеба, нам дали перед отправкой из Кулойлага. Все были голодны. Нас скопом посадили в вагон узкоколейки, проложенной через лес. Мы ехали так долго, что большинство из нас почти перестало осознавать, что происходит вокруг; в полном изнеможении мы заснули, привалившись друг к другу.

Когда поезд наконец остановился, было 13 сентября, пять часов утра. Тщетно мы, спрессованные в плотную людскую массу, требовали еды. Конвоиры приказали нам построиться в колонны и повели вглубь леса. Почти тут же начался дождь, а нам предстояло пройти еще двадцать пять километров пешком. Дождь тем временем перерос в ливневый поток, наша одежда становилась все тяжелее и тяжелее, мы были настолько голодны, что, наверное, стали бы грызть кору деревьев, если бы нам позволили. У меня перед глазами до сих пор стоит ужасная сцена: наша подруга по несчастью Анна Кирсанова, страдавшая эпилепсией, неожиданно рухнула в воду и грязь, корчась от конвульсий. Никто не был в состоянии оказать ей помощь. Мы сгрудились вокруг, причитая и плача. Конвой проклинал нас за задержку, но этап из шестисот женщин не мог прибыть к месту назначения в составе пятисот девяноста девяти заключенных. Приступ Анны длился три часа, и когда мы вновь отправились в путь, то должны были по очереди помогать ей идти – она была чрезвычайно слаба. А ливень шел не переставая…

Прошло чуть больше четырнадцати часов, когда мы остановились перед мотками колючей проволоки на пропускном пункте объекта № 178. От ледяного осеннего ветра промокшая насквозь одежда начала затвердевать на наших телах. Дрожа от холода, мы простояли под этим небесным потопом еще два часа. Лагерные начальники смотрели в это время кино и распорядились, чтобы их не беспокоили.

Некоторые из нас от истощения падали в грязь. Внезапно терпение уголовниц лопнуло, и они принялись кричать, не обращая внимания на охранников: «Смерть! Фашисты! Скоты! Убийцы! Смерть!» Тут же забегал конвой, но заставить женщин замолчать было невозможно, особенно после того, как к этому скандированию присоединились мы. Крик разросся до такой степени, что лагерные ворота открылись, и начальники, которые уже были в курсе происходящего, бросились к нам, и нас пропустили внутрь без всякой проверки. Затем, не обращая внимания на наши крики о еде, нас загнали в огромный барак с шаткими перегородками и земляным полом. Внутри было почти так же холодно, как и снаружи. На земле невозможно было ни сидеть, ни тем более лежать. Первую ночь я провела на корточках, прижавшись к одной из моих подруг по несчастью, Анне Колмогоровой, бывшей жене Эдкина, второго секретаря Серго Орджоникидзе, расстрелянного в то же время, что и Поднишев. Утром оказалось, что мы закованы в окаменевшие рубашки: за ночь наша одежда превратилась в лед. Послышались стоны и крики. Сегодня, когда я пытаюсь вспомнить те мгновения, я спрашиваю себя, как я не сошла с ума и каким чудом мой организм оказался в состоянии сопротивляться.

В десять часов 14 сентября нас повели в столовую. Прошло немногим более двух суток с тех пор, как мы ели в последний раз. Столовая представляла собой огромный зал, в центре которого стоял невероятных размеров стол, окруженный лавками. В глубине помещения на подмостках располагался оркестр. В тот момент мы все подумали, что у нас галлюцинации, но это действительно был оркестр: вероятно, советская власть решила, что исполнять в лагерях живую музыку будет дешевле, чем выдавать хлеб рабам, погибающим от непосильного труда. Мы тотчас же в этом убедились: музыканты старались играть изо всех сил, а нам подавали еще более жидкую баланду.

Объект № 178 – будущий аэродром – находился между Архангельском и Молотовском. Официально он назывался Ягринлаг[87], по названию острова Ягры, соединенного с Молотовском двухкилометровым перешейком, проходящим через Белое море[88]. Никто, кроме военных, не имел права проходить через этот перешеек, а поскольку город Молотовск не обозначен ни на одной карте, советская власть могла в течение длительного времени скрытно держать там войска. Береговые леса были полны оборонительных сооружений.

На объекте № 178 содержалось семь тысяч заключенных[89], мужчин и женщин, три четверти из них были политическими. 15 сентября началось строительство аэродрома. В лагере действовала только одна столовая, поэтому, чтобы получить еду перед выходом в лес, нужно было встать в четыре утра, за час до общего подъема, и занять очередь.

Строительный участок находился всего в семистах метрах от лагеря. В наши обязанности входила вырубка леса, выкорчевывание пней, очистка площадки от кустарников и вывоз огромного количества земли. Колеса тачек тонули в размокшем грунте, и, чтобы продвигаться вперед, необходимо было соорудить деревянный настил. После этого нам предстояло утрамбовать и выровнять грунт. Чаще всего мы работали под таким проливным дождем, что даже лошади, которых нам выделили в помощь, глубоко увязали копытами в глинистой почве и потому почти все время находились в конюшне. Трудились мы по двенадцать часов в день. Этот нечеловеческий труд был непосилен для измученных мужчин и женщин, годы пребывания в лагере уже высосали из них все жизненные силы. В редких случаях, когда небо прояснялось, нас сопровождали лошади, и зачастую можно было наблюдать, как они, смертельно уставшие, валились на землю, а мы продолжали путь без них. Для лагерного начальства смерть заключенных была предпочтительнее гибели лошадей – за животных предусматривалась материальная ответственность перед государством.

Очень скоро на утренних перекличках стало обнаруживаться отсутствие некоторых заключенных. В таких случаях лагерная охрана устраивала охоту, прочесывая бараки со злыми собаками. Женщин быстро находили: обычно они лежали на нарах или сидели за столом, уткнувшись головами в сложенные руки. Охранники били и трясли их до тех пор, пока не убеждались, что те мертвы или уже почти ни на что не пригодны. Каждый день грузовик увозил заболевших пеллагрой или цингой в молотовский лазарет на Железнодорожной улице. Редко кто не умирал через два-три дня после отъезда. Так несчастные обретали свободу, которую им обещали представители Красной армии.

Однажды в декабре, когда погода стала особенно ненастной, у меня поднялась температура, и я получила временное освобождение от работы. Я лежала в пустом бараке и дремала, но внезапно проснулась от криков. Встревоженная, я спустилась с нар, чтобы определить, откуда они доносятся. Крики шли из барака уголовниц, смежного с нашим. В разделявшей помещения дощатой перегородке были щели, и я стала свидетелем ужасающей сцены. Молодая девушка пыталась укрыться под полом барака, а охранники тащили ее за волосы с такой силой, что практически сняли с нее скальп. Ее тело было залито кровью, и собаки лаяли в нескольких сантиметрах от ее лица. Вытащив девушку из укрытия, охранники избивали ее ногами до тех пор, пока она не осталась лежать без движения. Я хотела прийти ей на помощь, но у меня закружилась голова, я начала терять сознание. Несчастной было не больше двадцати лет. Ее тело обнаружила комсомолка Анна Жежина, инструктор КВЧ[90], занимавшаяся трудовым перевоспитанием уголовниц. Она немедленно подняла тревогу и известила о случившемся начальника лагеря Веслера[91]. Обследовав труп, главный врач медсанчасти констатировал лишь, что смерть наступила в результате травм. Вскрытие поручили молодому доктору, из политических, но он отказывался его сделать, пока в протоколе не зафиксируют, что смерть жертвы наступила в результате убийства. Эта несчастная была родом из Киева. Она работала в колхозе, ее приговорили к пяти годам лагерей за кражу картошки с колхозного поля. В то утро она почувствовала себя плохо и отправилась в медсанчасть, где доктор дал ей успокоительное, но не освободил от работы. Когда она вернулась в барак, ее соседки уже вышли из лагерной зоны. Испугавшись, она решила спрятаться и переждать смену караула, но после переклички бригады охрана заметила ее отсутствие и пришла в барак с собаками, которые и обнаружили ее под полом, где она надеялась спрятаться.

Комсомолке Анне Жежиной тоже было двадцать лет, и ее потрясло то, что произошло с другой девушкой, на которую она была так похожа. Так или иначе, шум, который она тогда подняла, не имел для нее никаких негативных последствий. Сегодня, в 1956 году, Анна Жежина, уже замужняя женщина и мать троих детей, член партии, работает в Доме Советов в Молотовске.

В это же время в лагерную больницу госпитализировали мою дорогую подругу Маро Шишниашвили, она была настолько больна, что перевозка в Молотовск убила бы ее. Влажный климат, недоедание и плохое лечение привели к развитию у ней симптомов малярии, от которой она страдала еще до ареста. Спасла ее только самоотверженность молодого врача из политических – он применил к ней новый метод лечения. Не могу назвать имя этого доктора, поскольку он стал важной фигурой в СССР. Его посадили в лагерь только за то, что на какой-то церемонии он не успел произнести тост во славу Сталина.

Среди всех моих подруг, встреченных за годы мытарств в России, Маро Шишниашвили стала одной из самых близких. Она была крупной хорошенькой блондинкой сорока лет. Нравственные качества этой женщины были безупречны. Маро родилась в Тифлисе, где вышла замуж за первого секретаря горкома партии[92]. Для всех нас она часто бывала спасательным кругом. Благодаря ей мы находили в себе мужество сопротивляться пыткам, которым нас подвергали. Покинув объект № 178, я потеряла Маро из виду. В 1942 году я узнала, что по приказу начальника лагеря она была арестована и переведена в архангельскую тюрьму, где ее без суда приговорили еще к десяти годам лагерей за контрреволюционную деятельность и вредительство. Это означало, что ее ждала верная смерть. После освобождения я приложила немало усилий, чтобы узнать, где находится бедняжка Маро, но безрезультатно. Советские тюрьмы никогда не выдают своих секретов.

Ягринлаг. Из фотоальбома НКВД. ГА РФ

Ягринлаг. Сторожевая вышка лагеря. Из фотоальбома НКВД. ГА РФ

Несмотря на принятые меры предосторожности, немцы все же узнали о существовании объекта № 178 и о нашей работе на строительстве аэродрома. Однажды в небе появились немецкие самолеты и начали нас бомбить. Все в панике бросились врассыпную. Охрана хотела выгнать нас из лагеря в сторону строящегося аэродрома, но мы решили, что вражескую авиацию больше интересуют стратегические объекты, чем наши жалкие бараки, и отказались выходить. Тогда надзиратели со своими семьями прибежали прятаться в нашем убежище. Едва все они разместились в лагере, как их временные дома были уничтожены бомбардировкой.

Никогда еще мы не подвергались такому грабежу, как на объекте № 178. Во время этапа из Талаги в Молотовск уголовницы украли все наши личные вещи. Заправляла ими двадцатидвухлетняя девица Шура Васильева, голубоглазая блондинка из Киева, приговоренная за грабеж к четырнадцати годам лагерей. Хотя Шура была из хорошей семьи, беспорядочные половые связи совершенно развратили ее. Неисправимая рецидивистка, она не выходила из тюрем. Однажды на моих глазах она с особой жестокостью ударом топора размозжила голову своей соседке. Шуру приговорили к расстрелу, и только из-за юного возраста казнь заменили лагерным сроком.

Ей дали еще пятнадцать лет исправительных работ в дополнение к еще не отбытым, и если она сегодня еще жива, то наверняка по-прежнему находится в каком-нибудь лагере.

Заключенные Ягринлага на лесоповале. Из фотоальбома НКВД. ГА РФ

Шура неожиданно воспылала ко мне симпатией и, зная, что меня ограбили ее товарки, приказала вернуть чемодан с моими жалкими сокровищами. Позже она продемонстрировала еще одно свидетельство своего расположения ко мне.

В январе 1942 года медицинская комиссия обнаружила на моем теле пятна пеллагры, и меня положили в лагерную больницу. Через некоторое время я вернулась в барак с временным освобождением от работы. С каждым днем мне становилось все хуже и хуже. Я уже предвидела тот момент, когда буду умирать как животное, без медицинской помощи. Я поделилась своими страхами с Шурой Васильевой, и она пообещала помочь. На следующее утро Шура была дневальной в бараке для уголовниц, и мы с ней пошли за кипятком для работающих заключенных, чтобы они смогли выпить горячей воды перед тем, как отправиться на строительство. Коридор, где находилась труба с краном, был очень темным, и, чтобы поставить ведра около стока, нужно было нащупать кран рукой. И тут Шура совершила некий трюк. Видя, как я пытаюсь нащупать трубу левой рукой, она резко открыла кран, обварив мою руку кипятком. Я взвыла от боли, а Шура подошла ко мне и, обняв, сказала:

– Дорогая Андре, прости, что сделала тебе больно, но это единственный способ вытащить тебя отсюда.

От ожога моя и без того высокая температура поднялась еще выше. Мне было настолько плохо, что меня на «скорой» доставили в молотовскую больницу. Шура была права. Я не умерла на объекте № 178, и за это я должна благодарить ее.

Лежа в карете «скорой помощи», я разглядывала сквозь полуоткрытые глаза лицо своего конвоира. Этот молодой парнишка выглядел еще не совсем испорченным. К сожалению, порочный взгляд был характерен для всех тюремщиков, которых я видела за последние четыре года. Страх превращал их в безумцев, и, чтобы не быть на «дурном счету» среди своих, они проявляли самые преступные наклонности. За все четыре года, что я находилась в лагере, я неоднократно убеждалась в том, до какой низости и раболепия может дойти человеческое существо.

Когда «скорая» остановилась, меня в сопровождении конвоира внесли в приемный покой. Туда через некоторое время, опираясь на трость, вошел пожилой человек. Тщательность, с которой он произвел осмотр, меня потрясла. Впервые за пятьдесят месяцев мне встретился человек (такие некогда существовали в России), способный проявлять жалость. Врач попросил конвоира выйти и, оставшись со мной наедине, стал знакомиться с моей историей болезни. Полистав ее, он поднял голову и обратился ко мне на моем языке почти без акцента:

– Вы француженка?

– Да, доктор.

– Как вы здесь оказались?

– Меня арестовали в 1937-м…

– А, понятно… Всех женщин-врачей в этой больнице тоже арестовали в 1937 году. Они будут рады с вами познакомиться.

Я расплакалась: уже очень давно никто со мной так ласково не разговаривал. Врач стал по-отечески меня успокаивать, затем, прослушав мои легкие, признался, что состояние у меня неважное.

– Вы ведь с 178-го, не так ли? Что происходит в этом лагере? Милочка, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вас спасти, но, к сожалению, у нас нет необходимых лекарств. Мне нужно обратиться за этими медикаментами в военные госпитали. Это будет трудно, но, поверьте мне, я их достану. Сейчас я положу вас в общую палату, так как у меня не хватает мест, но с завтрашнего дня вас переведут в отдельную палату. Уверен, главный хирург меня поддержит.

В палате, куда меня привезли, лежали двести человек, десять из них умерли той же ночью. Мне казалось, что рассвет никогда не наступит. Под утро медсестра подошла ко мне и спросила, смогу ли я самостоятельно дойти до палаты, которую для меня приготовили. Мне так хотелось поскорее выйти из помещения, где главным надзирателем была смерть, что я сделала невероятное усилие, чтобы встать, но тут же упала. Тогда меня положили на носилки и отнесли туда, где мне предстояло вкусить радость одиночества.

Через окно моей новой палаты пробивались яркие лучи солнца, там меня уже ждали несколько врачей. Среди них я узнала доктора Лубовского, который осматривал меня в приемном покое, он по-прежнему опирался на трость. Ему было семьдесят лет, в 1930 году его приговорили к пожизненному заключению[93] за контрреволюционную деятельность. Когда я спустя годы навсегда уезжала из Молотовска, доктор Лубовский был еще жив, но совершенно ослеп. Он уже не мог продолжать работу, но так и оставался в заключении.

Доктор Губанов, сорокапятилетний хирург, элегантный и симпатичный харьковчанин, также был из Кулойлага. Сын адвоката, он до 1939 года работал на кафедре патологоанатомии медицинского университета. Возлюбленной Губанова была единственная дочь секретаря Ленинградского обкома партии. Она погибла при загадочных обстоятельствах, катаясь с Губановым на лодке. Ей было двадцать лет. Из-за этого происшествия врач оказался в тюрьме.

Еще один хирург, доктор Пильников, ранее был ответственным за обеспечение лекарствами Архангельской области. В 1941 году его приговорили к десяти годам лагерей: исчезла партия медикаментов, предназначенных для нужд Красной армии. В 1943 году Пильникова вместе с доктором Губановым мобилизовали в знаменитый батальон генерала Рокоссовского. Через восемь дней он погиб, а доктор Губанов потерял на фронте правую руку.

Доктор Наталья Шишкина была сестрой охранника Молотова, а врачи Татьяна Катагарова[94] и Софья Хвостовская – женами инженеров.

Я окончательно выздоровела – этим я обязана трем мужчинам и трем женщинам, вырвавшим меня из лап смерти. Доктор Губанов не был политическим заключенным и потому имел возможность выходить за зону и посещать военные госпитали, откуда он привез необходимые мне лекарства. Каждый день он делал мне уколы. Чтобы мне не было скучно, доктор Лубовский, зная о моем намерении сдавать экзамены на медсестру, предложил обучать меня сестринскому делу. Я с энтузиазмом приняла его предложение. Все то время, что я находилась в больнице, врачи обучали меня основам профессии. Через полгода я предстала перед медицинской комиссией: мне задали ряд вопросов и выдали диплом медсестры. Это были лучшие месяцы моего лагерного заключения. Мне нравилась моя новая профессия – я наконец-то ощутила свою нужность. Пациенты-заключенные по-прежнему прибывали в больших количествах. Начальники лагерей с отчаянием наблюдали за тем, как тает их рабочая сила. В самом большом негодовании был начальник объекта № 178 Веслер. Он обратился в Москву с просьбой прислать следователей, чтобы выяснить, действительно ли зэки, освобожденные врачами от работы, настолько больны, что не в состоянии идти на смену. Врачи были по большей части политическими заключенными, поэтому в наименьшей степени заслуживали доверия в глазах нашего главного мучителя. Однако прибывшая из столицы медкомиссия посчитала своим долгом признать плачевное состояние здоровья заключенных, к Веслеру стали относиться как к дураку, и на него посыпались жалобы, осуждавшие методы его руководства. Обезумевшего от ярости и страха Веслера чуть не хватила кондрашка, когда он увидел, что я вернулась в лагерь в полном здравии. Обрушив на меня весь свой гнев, он приказал немедленно отправить меня обратно на работу. Врачи не могли ему перечить, и в октябре 1942 года, попрощавшись со своими друзьями, я с тяжелым сердцем отправилась в 1-е лаготделение[95], в Молотовск. Все вернулось на круги своя.

9. Молотовск

Город Молотовск целиком и полностью был построен заключенными и передан в распоряжение лагерной системы Ягринлага. Архитекторы города работали в специальном помещении, отрезанном от внешнего мира. В 1942 году тут были построены завод по производству подводных лодок, железная дорога, аэродром, дамба, закрывающая порт, станция, театр, ресторан, общественный парк, Дом Советов и кинотеатр.

Молотовск находится в семидесяти километрах от Архангельска[96]. Его начали строить в 1930 году и закончили только в 1953-м. Можно сказать, что в строительстве нового города участвовали представители всех национальностей СССР. А вырубкой леса занималась «бесплатная» рабочая сила. Первыми сюда прибыли кулаки с Украины. В бескрайних лесах у Белого моря несчастным ссыльнопоселенцам приходилось самим строить себе дома, поскольку никакого жилья для них предусмотрено не было. Из тех первых бригад мало кто выжил, большинство погибло от голода и холода. Поселок, построенный этими подневольными пионерами, и сегодня называется Нахаловка (название подразумевает, что поселок построен незаконно, без разрешения). Улицу, где он был расположен, недавно назвали Двинской. В 1942 году на строительстве Молотовска работали сто тысяч заключенных[97]. Их было так много, что если бы кто-то из немногочисленных вольнонаемных, проживавших в Молотовске, случайно вышел на улицу в тот момент, когда заключенные шли из лагеря, то им пришлось бы сесть в уголке и терпеливо ждать, пока пройдет этот нескончаемый поток мужчин и женщин.

1-е лаготделение, куда меня отправил Веслер, находилось примерно в километре от центра Молотовска. В этом лагере, построенном в форме гигантского четырехугольника, содержались двадцать тысяч заключенных обоего пола, политических и уголовников. Помимо бараков, где мы спали, в лагере были три столовые, две больницы, пекарня, конюшня и столярная мастерская. В пределах лагерной зоны могли работать лишь уголовники, политические обязаны трудиться за ее пределами. Существовала еще столовая высшей категории, где имелись столовые приборы, но, чтобы туда попасть, причем в фиксированное время, необходимо было по примеру знаменитого Стаханова[98] перевыполнить норму в три раза. Излишне говорить, что почти никаких стахановцев в этой столовой не было.

В бараке, куда меня определили, я с радостью встретила нескольких своих солагерниц по объекту № 178: Анну Колмогорову, Надю Павлову, Нину Станкевич, ее свояченицу Стефу Станкевич и, что особенно приятно, Еву Шерко. Ева была хорошенькой молодой девушкой лет тридцати, черноглазой брюнеткой польского происхождения, бегло говорившей по-английски, немецки и французски. Ее случай, столь же типичный, как и десятки тысяч других, был наглядным примером того, как советская власть обманывала доверие тех, кто в нее верил. В 1935 году Ева приехала в Россию вместе с мужем, польским инженером и убежденным коммунистом. Они поселились в Москве. Министерство тяжелой промышленности предложило молодому инженеру прекрасные бытовые условия, и мой бывший муж Трефилов подыскал им хорошую квартиру на улице Кирова. Ева работала в агентстве печати Коминтерна. Все, казалось, шло хорошо. Но настал 1937 год – год великих чисток. Несмотря на то что ее муж был политическим эмигрантом, он оказался в застенках НКВД после ареста генерала Рокоссовского. Последнее положило начало массовым преследованиям поляков, единственная вина которых состояла в том, что они были той же национальности, что и арестованный генерал[99]. Ее мужа обвинили в шпионаже, а Еву как члена семьи врага народа приговорили к восьми годам лагерей.

Она вышла из заключения только в ноябре 1945 года. Ей предложили вернуть часть конфискованных вещей, если она согласится остаться в СССР, но она отказалась и в тюремной робе и мужских ботинках сорок второго размера вернулась к себе на родину.

В женщине, сидевшей в углу барака, я узнала (только после того, как мне назвали ее фамилию) несчастную Турникову – и была потрясена, увидев, как сильно она постарела с момента нашей последней встречи на Лубянке в 1937 году.

Общие работы в женском лагере. Из фотоальбома НКВД. ГА РФ

После возвращения в 1-е лаготделение я вновь взяла в руки тачку и отправилась на строительство дамбы для будущего порта. Естественно, я была не в состоянии выполнить норму, и это стало сказываться на размере пайка. 1942 год был адом для узников советских лагерей. Каждый день болезни косили стольких заключенных, что их не успевали госпитализировать. Они умирали тут же, на месте, и их быстро хоронили. От моей любимой подруги Анны Колмогоровой, тридцатилетней москвички с голубыми глазами, страдавшей общим отеком, отказались врачи. Я в отчаянии наблюдала за ее состоянием, не имея возможности оказать ей даже малую помощь. Как-то вечером, когда я к ней пришла, она обратилась ко мне слабым голосом:

– Мне кажется, я чувствую себя лучше. У меня ведь меньше отек, правда, Андрюшка?

Не желая просто сидеть и наблюдать, как она умирает, я пошла за врачом, политическим заключенным, греком по имени Демез, и убедила его принять необходимые меры для госпитализации Анны. Ему это удалось: три дня спустя, возвратившись на свой участок, я узнала, что мою подругу отвезли в центральную больницу.

Осенью 1942 года советское руководство потребовало ускорить работы по строительству Молотовска. Постоянно прибывали этапы с новыми заключенными, поскольку всех уголовников мобилизовали на фронт. Я вспоминаю колонну из шести тысяч человек: три с половиной тысячи жителей Ленинграда и две с половиной тысячи красноармейцев, после встречи с представителями союзных войск осужденных на десять лет каторги за критические высказывания о положении советских граждан[100]. Места, освобожденные уголовниками, ставшими героями поневоле, заполнялись политическими заключенными.

В декабре 1942 года, как и планировалось, этот ужасный аэродром, стоивший жизни многим заключенным, был наконец передан в распоряжение Красной армии. Во время торжественной церемонии мы обратили внимание на отсутствие нашего мучителя Веслера и очень обрадовались, когда узнали о его увольнении и назначении нового начальника по фамилии Львов. Однако, к нашему сожалению, мы очень быстро поняли, что ничего не выиграли от этой замены. Каждое утро в семь часов Львов лично контролировал отправку бригад заключенных, тщательно сверяясь со списками. Его постоянно сопровождала Любовь Юдесманн[101], заведующая отделом пропаганды Молотовского горкома партии. Ей было лет пятьдесят; высокая и седая, она великолепно говорила на немецком и французском языках. Ее задачей было контролировать качество лагерной кухни и следить за тем, чтобы заключенные не подвергались плохому обращению со стороны лагерной охраны. В ее обязанности также входило повышение нашего морального духа обещаниями, что только упорный труд ускорит наше освобождение. Знакомая песня, только ей уже никого нельзя было купить. Самым досадным было то, что она обязала нас посещать занятия по политическому просвещению, которые, без сомнения, должны были помочь нам оценить свои шансы на жизнь при этом режиме, а также понять тактику, применяемую Красной армией против вермахта. Конвоиры выводили нас из бараков и строем вели слушать Любовь Юдесманн. Эти патриотические мероприятия проходили два раза в неделю, и после двенадцатичасового рабочего дня мы вполне обошлись бы без них. Однажды нам удалось сорвать выступление нашей лекторши с помощью уловки, больно задевшей ее самолюбие. Мы убедили одного старика громко крикнуть: «Кончайте болтовню! Лучше дайте пожрать!»

Уловка сработала: лекторша онемела от такой грубой выходки, вызвавшей среди публики хохот и выкрики. Охранники оказались не в силах навести порядок. Лекция была сорвана, и мы отправились обратно в бараки, радуясь тому, какую шутку нам удалось сыграть с пропагандисткой. С тех пор нас избавили от этой малоприятной обязанности.

Однажды мартовским утром, когда было еще ужасно холодно, наш отряд из пятидесяти заключенных к обычному месту работы не повели. Мы шли пешком около десяти километров вдоль берега Белого моря, пока не добрались до удаленного объекта, похожего на обсерваторию. Мы строили догадки о том, что нас ожидает, пока не оказались в помещении, заполненном громадными механизмами, назначение которых нам было неизвестно. Объект располагался на маленьком острове, соединенном с материком только узкоколейкой. Мы стали возмущенно кричать, когда нам приказали погрузить эти гигантские механизмы на железнодорожные платформы. Но хочешь – не хочешь, а приказ надо выполнять. Общими усилиями мы скатили машины по бревнам до места погрузки, откуда их увезли в неизвестном направлении. Мы уже давно утратили привычку задавать себе вопросы, но не могли не заметить, что среди нас не было ни одной женщины с техническим инженерным образованием. Не по этой ли причине они выбрали нас? Так или иначе, эта физическая нагрузка оказалась нам не под силу. У многих начались сильные кровотечения. Что касается меня, то я чувствовала, что не смогу долго выдержать такой режим. В тот момент я смирилась с мыслью о смерти. Но моя счастливая звезда распорядилась иначе: однажды вечером, когда мы возвращались в лагерь, начальник конторы вызвал меня к себе и сообщил, что меня прикрепляют к центральному лазарету Молотовска, откуда меня выдернул Веслер. Ошеломленная, я не могла понять, что произошло. Вероятно, мои друзья не оставили меня в беде. Точно как в русской пословице: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей».

Мне не терпелось поскорее уехать. В день отъезда, наскоро попрощавшись со своими товарищами, я отправилась в Молотовск, куда прибыла в десять часов вечера. В центральном лазарете меня уже ждали и приготовили хороший ужин. Несмотря на усталость и нервозность, я не могла уснуть от радости. Наталья Шишкина, ставшая со времени моего отъезда главврачом центрального лазарета, сообщила мне, что договорилась о моем устройстве на работу в Доме младенца.

Ягринлаг. Дом младенца. Из фотоальбома НКВД. ГА РФ

На следующий день я должна была навестить Анну Колмогорову, лежавшую в отделении, которым заведовала доктор Софья Хвостовская. Состояние моей подруги было стабильным. Ей требовалось много витаминов и хорошее питание. Но где их достать? Во время посещения я узнала, что Шура Васильева, неисправимая рецидивистка и убийца, лежит в палате венерических больных и в довершение ко всему она на пятом месяце беременности. Для ее лечения были необходимы сульфамиды, но их в лазарете не было совсем. На черном рынке один грамм сульфамида стоил сто рублей. Тем не менее, желая отплатить Шуре добром за все, что она сделала для меня, я ценой неимоверных ухищрений достала необходимое лекарство.

Директором Дома младенца, где я работала, была Татьяна Катагарова. На моем попечении было восемнадцать малышей, мне помогала санитарка, сидевшая по уголовной статье, – политических брали на работу в лазарет только при наличии диплома, и у меня теперь он был. Я ухаживала за детьми в возрасте от двух до девяти месяцев, все они были рождены уголовницами. До девяти месяцев матери кормили их грудью в установленные часы, после чего возвращались на работу. До двух лет детишки оставались в нашем Доме младенца, а затем их отправляли в детские дома. Сцены расставания были невыносимыми. Чтобы не потерять детей, матери шли на разные ухищрения: уносили своих малышей из кроваток и прятались вместе с ними, где могли, вплоть до собачьей конуры. У меня не хватало смелости вырывать детей из рук этих несчастных. Я плакала вместе с ними и начинала еще больше ненавидеть людей, исполнявших столь бесчеловечные законы. Мое поведение привлекло внимание: с этого момента за мной начали пристально следить, а вскоре и опер Диругов стал мне угрожать.

Татьяна Катагарова. Из фондов Северодвинского городского краеведческого музея

Персонал Дома младенца состоял из доктора, двух медицинских сестер, семи санитарок, кухарки, экономки и прачки. В общей сложности в яслях содержалось пятьдесят детей, восемнадцати из них – меньше года.

Наше заведение было отделено от центрального лазарета. В нем располагался дворик, где дети могли гулять, веранда для солнечных ванн и изолятор. Питание было следующим: в восемь часов – чашка молока и кусочек белого хлеба с маслом; в полдень – овощной суп, кусочек мяса или рыбы, 100 граммов компота; в четыре часа дня – чашка молока и печенье; в восемь часов вечера – 150 граммов молочной каши и 50 граммов молока.

Швеи-заключенные. Из фотоальбома НКВД. ГА РФ

Лагерные прачки. Из фотоальбома НКВД. ГА РФ

Малыши из Дома младенца официально не считались заключенными, и к ним хорошо относились. Доктор Татьяна Катагарова любила свою профессию, умела проявлять материнскую заботу о детях и по-человечески относилась к нам. Эта была тридцатипятилетняя шатенка, арестованная в 1937 году в тот момент, когда ее муж получил диплом инженера. Татьяна родилась в рабочей семье и была очень трудолюбивой девушкой – ей удавалось одновременно учиться и работать. Внешне обаятельная и жизнерадостная, Татьяна на самом деле была глубоко несчастной женщиной: она навсегда потеряла мужа, а ее единственного сына отправили в детдом.

В начале весны 1943 года из Москвы прибыла новая комиссия для отправки заключенных на фронт. Она отобрала шестерых сотрудников центрального лазарета, осужденных по уголовным статьям: докторов Губанова, Пильникова, Попова и трех санитаров. Их немедленно отправили в армию генерала Рокоссовского. Все они погибли, за исключением Попова и Губанова.

После отъезда врачей наш лазарет перевели во 2-е лаготделение, располагавшееся в Нахаловке. В новом лагере, не уступавшем по своим размерам 1-му лаготделению, содержалось восемнадцать тысяч заключенных. Пошивочный цех производил обмундирование для Красной армии, в большой прачечной стирали тысячи немецких мундиров – эти фронтовые трофеи использовали в качестве одежды для заключенных. Кроме того, во 2-м лаготделении находилось необъятных размеров хозяйство – сельхоз № 3, где выращивали цветы и овощи, предназначенные для начальства Ягринлага. Сельхоз располагался вдоль реки. Весной множество заключенных вылавливали плывущие по течению бревна и доставляли их в лагерь. Но большинство работало, разумеется, на строительстве Молотовска. Чтобы добраться до своих участков, им нужно было пройти пешком через весь город, часто на виду английских и французских офицеров[102].

Спустя несколько дней после того, как мы обосновались в 2-м лаготделении, прибыл этап из пяти тысяч немецких военнопленных. Чтобы отделить немцев от русских, между бараками необходимо было создать «нейтральную» территорию, для чего планировали перевести часть уголовников в 3-е лаготделение. Но женщины и слышать не желали о том, чтобы их разлучили с мужчинами. Это привело к серьезным стычкам между женщинами-заключенными и лагерными охранниками, пытавшимися силой выдворить их из укрытий. Видя, что силы не равны, женщины в гневе стали поджигать здания, и руководству пришлось спешно вызывать молотовских пожарных. Администрации удалось разделить заключенных, но когда начальник лагеря Львов отправился к женщинам, чтобы призвать их к порядку, они стали забрасывать его всем, что попадалось под руку, и он быстро ретировался.

В качестве медсестры я присутствовала на медосмотре немецких военнопленных и была свидетельницей того, как беззастенчиво отбирали у них личные вещи: обручальные кольца, часы, крестильные медальоны, одежду. Корпуса, где содержали пленных немцев, превратились со временем в городской 8-й микрорайон, но 2-е лаготделение существует и по сей день, в нем сидят приговоренные к двадцати пяти годам заключения. Санитарное состояние лагеря ухудшалось изо дня в день, лекарств не хватало, и, если бы не американские продукты, больные неминуемо бы погибли. В лагере свирепствовали венерические заболевания, пеллагра и цинга. Шестьдесят пять процентов детей были рахитичными. Некоторые пациенты настолько ослабли, что не могли самостоятельно есть, а у нас не было возможности уделять им время, и они умирали от истощения. Медсестры рассказывали мне, что первый утренний обход был для них настоящим кошмаром. Перед тем как оказать помощь живым, им предстояло переписать пациентов, умерших этой ночью. Периодически они наталкивались на уже агонизирующих больных, у которых едва хватало дыхания, чтобы произнести:

– Потерпи минутку, сестричка, и закроешь мне глаза… Как-то, навещая свою подругу, работавшую медсестрой в палате для больных пеллагрой и цингой, я познакомилась с одним пациентом, прекрасно говорившим по-французски. Физические страдания не отразились на нем ни внешне, ни внутренне. Я спросила его имя, и он ответил, что его зовут Николай Касинский. Николай родился в 1905 году в Санкт-Петербурге в аристократической семье. Его фамильный особняк располагался напротив нынешнего Музея изобразительных искусств, бóльшая часть экспонатов которого (ковры, картины, оружие) ранее принадлежала Касинским. После революции старший брат Николая служил в Красной армии, но в 1926 году по неясным семье причинам тайно уехал из СССР и, очевидно, нашел убежище во Франции. С тех пор Николая и его мать стало преследовать ГПУ – так начался их крестный путь по нескончаемым лагерям и ссылкам. Когда я с ним познакомилась, Касинский был в очень тяжелом состоянии, но, обладая волей к жизни и скрупулезно выполняя все предписания врачей, сумел выкарабкаться. Но, так как он стал абсолютно нетрудоспособным, его отправили в лазарет Кулойлага.

Лазарет 2-го лаготделения располагался между немецкой и русской зонами. Однажды я с удивлением узнала о появлении у нас того самого молодого доктора с объекта № 178, который отказался проводить вскрытие заключенной (надзиратели до смерти забили ее ногами), пока не будет выдана справка о ее насильственной смерти. Главврач Ягринлага Стрепков наказал этого мужественного молодого человека по имени Иван за его строптивость, переведя в нашу смену, в подчинение уголовника Левицкого, мужа Шуры Васильевой. Я немедленно рассказала нашему главврачу Наталье Шишкиной о том, кто такой Иван, умоляя ее не оставлять его один на один с садистом Львовым, проявлявшим излишнее рвение. Он стремился угодить начальству и мог навредить молодому человеку. Наталья обещала сделать все, что в ее силах. Решив поискать помощи и на другой стороне – у уголовников, – я пошла к Шуре, а та попросила своего мужа Левицкого сделать так, чтобы Иван не выходил за пределы лагеря на общие работы.

Левицкому всегда доставляло удовольствие сделать мелкую пакость начальству, поэтому он выполнил мою просьбу, и Иван никогда не выходил на строительные работы. Правда, однажды Львов лично проверял списки бригад и заметил отсутствие Ивана. Он пришел в дикую ярость и предупредил, что, если повторится нечто подобное, Левицкий будет нести за это личную ответственность. Однако, поскольку в лагере заправляли рецидивисты, Иван ни разу не попал на общие работы, а списки, подававшиеся Львову, всегда были в полном порядке.

После карантина немецких военнопленных направили на строительство нового здания Дома младенца. Предполагалось, что в нем дети будут полностью отделены от лагеря и своих родителей, а их матери получат возможность работать с перерывами, чтобы приходить туда кормить детей грудью (двадцать минут каждые три часа). Другие немецкие военнопленные днем работали на лесопилке на улице Двинской. По ночам, а также по воскресеньям им на смену приходили русские заключенные. Немцы внесли большой вклад в строительство Молотовска.

Количество больных росло, а число врачей уменьшалось (они были либо на фронте, либо в тюрьме), поэтому ЦК ВКП(б) принял решение на определенных условиях освободить врачей, осужденных по политическим статьям[103]. В мае 1943 года были условно освобождены под надзор НКВД следующие врачи:

Наталья Шишкина, главврач лагеря для немецких военнопленных;

Софья Хвостовская, работавшая в центральном лазарете работников НКВД;

Татьяна Катагарова, главврач дома отдыха для руководящего состава Ягринлага № 203;

доктор Демез, главврач лазарета 1-го лаготделения;

доктор Реутов, главврач центрального лазарета.

Единственным человеком, которого не освободили, был доктор Лубовский. На смену Татьяне Катагаровой главврачом Дома младенца была назначена доктор Вера Иванова.

В июне прибыл большой этап, состоящий из поляков и венгров. Вместе с ними, на смену упомянутым выше медикам, приехала новая группа русских врачей: хирург Александр Кротов, доктор Васильев (терапевт), доктор Пеллуров (венеролог), доктор Носикова (терапевт).

Во 2-м лаготделении сидел заключенный из немцев, бывший коминтерновец по имени Рудольф Нойман, с которым я была знакома еще с Кулойлага. От его жены, Ирмы Линберг, я слышала, что он арестован и отправлен в неизвестном направлении, чему я очень удивилась: Нойман часто работал в конторе НКВД, и я считала его тесно связанным с нашими мучителями. Но едва только поляки и венгры оказались в нашем лагере, как тут же появился и Нойман. Новоприбывшие плохо изъяснялись по-русски, но почти все понимали по-немецки. Нойман довольно долго общался с ними и вскоре был арестован; когда его выпустили, он быстро обрел доверие в среде поляков и венгров; они, не таясь, заявляли своему «другу», что предпочли бы жить где угодно, только не под советским ярмом. Это продолжалось недолго: все, кто доверился Нойману, были схвачены НКВД и расстреляны без суда.

Однажды августовской ночью меня разбудили в два часа. У двери барака меня ждал конвоир, велевший следовать за ним. Я оказалась в зоне для уголовников. Меня ввели в кабинет, где сидели опер Диругов и незнакомый капитан НКВД. Сначала капитан спросил, как меня зовут, а затем задал три вопроса:

– Как вы себя чувствуете?

– Какой литературный жанр вам нравится?

– Говорите ли вы по-английски или по-немецки?

Больше вопросов не последовало. Той же ночью вызвали Еву Шерко, Станкевич, ее свояченицу, всех поляков и немку Ирму Линберг. Мы так и не узнали о причинах этих ночных допросов, но были чрезвычайно встревожены, так как в то время в лагерях шли массовые расстрелы иностранцев.

Осенью немецкие военнопленные закончили строительство нашего Дома младенца. Полуинвалиды 2-го лаготделения сконструировали и изготовили мебель. Рядом с новыми яслями разбили огород, где мамаши могли выращивать овощи для своих малышей. Открытие было запланировано на 23 октября, но в ночь с 22-го на 23-е мы внезапно проснулись от людского гула, сотрясавшего лагерь: новый Дом младенца полыхал в огне. Что произошло, так никто и не узнал. Были ли это немцы, не желавшие, чтобы русские воспользовались плодами их работы? Я склонна полагать, что поджог устроили матери, не хотевшие расставаться со своими малышами. Если они действительно были в этом виновны, то действовали глупо – за их поступок здоровьем расплатились их дети.

Пока полыхал пожар, Львов был в бешенстве, какое трудно себе вообразить. Через три дня он бросил тысячу заключенных на строительство новой лагерной зоны в 3-м сельхозе, немедленно обнеся ее колючей проволокой. В двух бараках должны были находиться полуинвалиды, в третьем – кормящие матери. Все женщины, чьи дети достигли девяти роковых месяцев, были отправлены в 3-й ОЛП[104] и больше не имели права видеться со своими детьми до их отправки в детдома.

Шура Васильева, родившая в июле ребенка, заменила одну из матерей, отправленных в 3-е лаготделение, и стала нашей сестрой-хозяйкой.

5 ноября Львов разместил нас вместе с детьми в отремонтированном здании 3-го сельхоза, где раньше был расквартирован гарнизон НКВД. Я поселилась в одной комнате с медсестрой Раисой Уваровой. Когда моя смена выпадала на вечер, Шура приносила мне завтрак в постель: чашку молока и кусочек поджаренного черного хлеба. Когда же наша жизнь вошла в обычную колею, а работа в яслях наладилась, к нам зачастили с проверками комиссии из Архангельска и Москвы. Однажды среди этих визитеров я увидела опера Диругова. По его взгляду я поняла, что моя спокойная жизнь кончилась. И действительно, он приказал Стрепкову заменить меня, поскольку с моей статьей я не имела права работать вне лагерной зоны.

На следующий день Стрепков перевел меня во 2-е лаготделение, под начальство доктора Васильева, в палату больных пеллагрой и цингой. По мнению врача, из двухсот пациентов, лежавших там, семьдесят пять процентов были обречены. Эти несчастные умирали как мухи, и из одного конца барака в другой раздавались голоса: «Сестричка, помоги мне! Спаси меня!»

Я всерьез думала, что потеряю рассудок среди больных, находящихся в предсмертной агонии, и уже умерших. Каждую ночь прибывала очередная партия, но бóльшая часть из них умирала еще до медицинского осмотра. Больные лежали на верхних дощатых нарах, те же, чье время было уже сочтено, лежали на нижних. Мертвецов уносили одного за другим. От всего этого можно было сойти с ума.

По-прежнему находясь под защитой Левицкого, доктор Иван вел не слишком обременительный образ жизни. Он близко познакомился с Натальей Шишкиной и с радостью узнал о ее «полуосвобождении». Вскоре, несмотря на разницу в возрасте, у них начался роман. Будучи сотрудницей НКВД, Наталья была вхожа во все заведения Ягринлага. Однажды в центральном отделе НКВД Молотовска[105] она присутствовала на совещании под председательством Стрепкова. Наталья предупредила нас, что начальник лаготделений Ягринлага Львов жаловался на отсутствие дисциплины среди заключенных вследствие недостаточного контроля и «мягкотелости» врачей, по-человечески относившихся к заключенным. Львов объявил о своем намерении отныне решать единолично судьбу людей, находящихся в его подчинении, и принимать жесткие меры против нарушителей дисциплины. Для начала он пообещал разобраться с бригадой Левицкого. На следующий день было отдано распоряжение об отправке двух бригад в 1-е лаготделение и трех бригад (включая бригаду Левицкого) во 2-е лаготделение в Солзе.

Солза была еще одним подразделением Ягринлага и находилась в сорока километрах от Молотовска[106]. Туда отправляли заключенных, отказывающихся работать или работающих не в полную силу. Солза расположена рядом с бескрайними сосновыми лесами и карьерами, где добывали камни и гравий. Львов ссылал заключенных в Солзу по поводу и без повода. Достаточно было обнаружить мужчину в женском бараке или отдыхающим на участке, чтобы немедленно отправить его на каторжные работы. В Солзе заключенные быстро умирали. После того как эти несчастные целый день грузили в вагоны камни и гравий, их запирали в бараки, где они в той же одежде спали на нарах без матрасов и одеял.

Когда совещание центрального отдела НКВД закончилось, Наталья разыскала меня и рассказала об услышанном. Она попросила меня связаться с докторами Васильевым и Кротовым, а также предупредить Левицкого и Ивана. Последнюю просьбу было выполнить нелегко: проход в мужскую зону после одиннадцати часов вечера был сопряжен с риском. Для начала надо было выяснить, кто дежурил у входа. К счастью, на дежурстве в тот день был Михаил Михайловский, добродушный дедушка, сосед Натальи по комнате. Он пропустил меня. Я разбудила спавших вповалку Левицкого и Ивана и предупредила их. Наталья вместе с коллегами-медиками разработала план, и ночью Колю Левицкого транспортировали в лазарет с острым приступом аппендицита.

Когда Львов пришел на следующее день в семь часов утра во 2-е лаготделение, его чуть не хватил удар от этой новости. Он немедленно вызвал к себе Стрепкова, чтобы тот сообщил ему о состоянии здоровья больного. Стрепков, сам бывший заключенный, сидевший по уголовной статье, знал Левицкого еще по воркутинскому лагерю. Он понял, что должен действовать по законам этого мира и подтвердить диагноз, в противном случае его жизни будет угрожать опасность.

Тщательно осмотрев больного, Стрепков заявил Львову, что в срочной операции нет необходимости, но Левицкий должен пробыть некоторое время в лазарете на обследовании.

Левицкому было под сорок, это был полный, симпатичный и чрезвычайно умный человек. Он не знал своих родителей и вел тюремную жизнь с пятнадцати лет. Левицкий пользовался таким огромным влиянием среди заключенных, что лагерное начальство его опасалось, и когда он оказывался в очередном лагере, от него старались побыстрее избавиться. Стрепков достаточно хорошо знал Левицкого, чтобы не ссориться с ним.

Наталья добилась от своего коллеги Реутова, чтобы тот перевел Левицкого в инвалидный лагерь. Когда Львов спросил о причинах перевода, доктор ответил, что состояние здоровья заключенного настолько тяжелое, что отправить его в Солзу будет равносильно хладнокровному убийству. Львов осознавал, что его разыгрывают, но не понимал, откуда ветер дует.

В конце 1943 года, в канун Дня святого Сильвестра[107] случилось довольно забавное происшествие. Заключенные, уверенные в том, что начальство не будет утруждать себя работой в последние часы перед Новым годом, решили отдохнуть и пригласили друзей. Но Львов и Юдесманн не отменили свой обычный ночной обход. Освещая себе путь карманными фонариками (в это время электричество в целях безопасности было отключено), они обнаружили сладко спящие парочки. В тот момент они ничего не сказали, но на следующее утро начальник распорядился, чтобы все врачи и сестры немедленно оделись в лагерное шмотье и в течение пятнадцати дней, помимо своих основных обязанностей, выполняли самую грязную и тяжелую работу. Вскоре все мы стали свидетелями того, как хирурги чистят сортиры, а врачи моют посуду, но никому и в голову не приходило смеяться над этой гротескной ситуацией. В этом советском мире страх был могущественным инструментом, с помощью которого такие, как Львов, могли безнаказанно удовлетворять свои садистские наклонности.

Страница рукописи книги А. Сенторенс, глава 9.

Опасаясь подвергнуться настоящей хирургической операции и не ожидая, пока обман раскроется, Левицкий покинул лазарет. В момент прощания с другими пациентами он узнал, что его вызывает начальник 2-го лаготделения Танзуров. Этот Танзуров был энергичным блондином среднего роста. Севший в свое время по уголовной статье, он провел одиннадцать лет в заключении рядом с Левицким. Когда он вышел на свободу в 1932 году, НКВД назначил его начальником 2-го лаготделения, где он снискал всеобщую любовь (так как на личном опыте знал, что такое страдания заключенных). К сожалению, он оказался настолько популярен, что недолго удержался на этом месте. НКВД нужны были мучители, звери, а не люди, относившиеся к заключенным по-человечески. Как бы то ни было, Левицкий не слишком опасался встречи с Танзуровым, который откровенно ему сказал:

– Коля, ты меня знаешь, и я тебя знаю. Мы с тобой старые кореша. Даю тебе слово, что у тебя будут свидания с женой и детьми каждую неделю, но только уходи от меня, иначе опер сдерет с меня шкуру. Из-за тебя он требует, чтобы я ему стучал с утра до вечера и с вечера до утра. Уходи со своей бригадой в первое лаготделение. Ты мне окажешь услугу…

Левицкий понял положение своего друга и ушел вместе со своими товарищами. Танзуров сдержал слово, и каждое воскресенье, по крайней мере в течение какого-то времени, Левицкий мог видеться с Шурой и своей дочерью. К сожалению, Орлов, начальник 1-го лаготделения, неодобрительно смотрел на регулярные отлучки Левицкого. Он пожаловался оперу, и тот для большего спокойствия вышестоящего начальства решил втихаря избавиться от неугодного заключенного, чтобы не вызвать волнения зэков. Для этого доктора Демеза, пользовавшегося доверием Левицкого, попросили помочь заманить его в ловушку. Тот согласился. В следующее воскресенье, после свидания с Шурой, Левицкий почувствовал какой-то подвох, когда ему предложили сесть в вагон узкоколейки, но, увидев своего друга Демеза, сел рядом с ним. Поезд тронулся и, набрав скорость, неожиданно сменил направление в сторону Солзы. Левицкий все понял. Он посмотрел на Демеза и спокойно сказал:

– Я бы мог выбросить тебя отсюда, но не хочу марать руки. Ты сдохнешь, как все суки…

Меньше чем через три месяца, 2 февраля 1944 года, доктор Демез был заколот ножом при осмотре больного. Убийца доктора, уголовник Иванов, заведовавший учетным отделом, был обезглавлен на виду у зэков, а его голову прицепили к задвижке двери кабинета опера.

Лагеря оказались переполнены больными, и Москва приняла решение освободить тех, кого врачи НКВД уже считали неизлечимыми. Теоретически это решение распространялось только на уголовников, но быстро выяснилось, что и политические могут извлечь для себя пользу из этого приказа. Как всегда, не обошлось без махинаций. Так, мы были свидетелями освобождения уголовницы Гали Казачук. Она была совершенно здорова, а в любовниках у нее ходил завхоз лагеря для немецких военнопленных, армянин Гамбарян. Он снабжал Галю украденными у немцев продуктами, а она выгодно перепродавала их в городе. Гамбарян мог действовать подобным образом только потому, что был в сговоре с охранниками НКВД. Действительно, надзиратели обворовывали немецких военнопленных, отдавали добычу Гамбаряну, а тот поручал Гале сбывать ее по выгодной цене. Сегодня Галя по-прежнему живет со своей дочкой в Молотовске на улице Транспортная, 1, а ее любовник вернулся к себе на родину к жене и четырем детям.

В марте 1944 года во 2-е лаготделение нескончаемым потоком стали прибывать инвалиды, из которых сформировали этап для отправки в Талаги. Среди отъезжающих я заметила сильно состарившуюся Марину Стриж. Она сообщила мне о Маро, которая в 17-м лаготделении превратилась в инвалида – в архангельских тюрьмах ее избивали так сильно, что она уже не могла передвигаться без помощи костылей. В то же время я с радостью узнала, что Турникова вышла на свободу. Хоть кто-то вырвался из этого ада! Марина сказала мне также, что в 17-е лаготделение, откуда она прибыла, был доставлен этап из трех тысяч литовок, которых тут же отправили в неизвестном направлении. Из них осталась только одна, у нее было воспаление легких. Ее арестовали в вечернем платье, она даже не успела переодеться. Когда она умерла, в ее личном деле прочитали, что ей дали пятнадцать лет.

25 марта этап инвалидов выехал из лагеря. Я проводила до ворот Анну Колмогорову и Марину Стриж. Мы плакали. Тем не менее мы пожелали друг другу встретиться после освобождения. Я не знаю, верили ли мы сами этим словам. Шура Васильева тоже рыдала: ей только что сообщили, что ее мужа Левицкого расстреляли, а она ждала от него второго ребенка.

С мая 1944 года на протяжении четырех-пяти недель из Москвы прибывали медицинские комиссии для обследования больных, находящихся на лечении в лагерных лазаретах. Неизлечимых заключенных выпускали на свободу, других после нескольких недель восстановительного периода отправляли в разные лагеря, но чаще всего, когда позволяли погодные условия, их отправляли на сельскохозяйственные работы на остров Ягры. Там находился филиал 3-го сельхоза.

В мае лазарет ягринского сельхоза лишился фельдшера. Он вышел из заключения, и Стрепков должен был найти ему замену. Но выбрать среди заключенных политического (только у них, как правило, были дипломы) было очень трудно, практически невозможно, выбирать же из тех, кому еще долго оставалась сидеть в лагере, было вообще запрещено. Проблема требовала безотлагательного решения. Стрепков долго обсуждал ее с опером Дируговым. По счастливому стечению обстоятельств остаток моего срока был меньше, чем у других, но я сидела по политической статье. Стрепков приложил все усилия, чтобы убедить опера, что я не буду настолько глупа, чтобы сбежать – до официального освобождения мне осталось меньше шестнадцати месяцев. Диругов в конце концов согласился, но поставил одно условие моему переезду в Ягры: барак, где я буду жить, должен быть обнесен колючей проволокой. К моему приезду успели возвести только половину ограждения, но воплощать до конца вздорную идею Диругова так никто и не стал.

30 мая 1944 года, после семи лет заключения, еще раз перевязав свой узелок, я выехала из 2-го лаготделения на остров Ягры.

10. Ягры

Итак, в девять часов утра, 30 мая 1944 года, я выехала из 2-го лаготделения в сопровождении двух конвоиров с винтовками. Мы уселись в запряженную быками повозку, и в этой компании я впервые переправилась через дамбу, соединяющую остров Ягры с материком[108]. В начале и в конце шоссе красноармейцы спросили у нас пропуска. Прибыв на остров, мы направились в небольшой поселок под названием Ягринский район, представлявший собой что-то вроде колхоза. Мы прошли поселок насквозь, преодолели еще около трех километров пути по довольно густому лесу и миновали живописную поляну, превращенную в чудесный парк, в центре которого возвышалась двухэтажная дача. Конвоиры сказали мне, что это дом отдыха для раненых офицеров. Прошли лесом еще шесть километров, оставив позади себя бывшее молотовское кладбище, частично затопленное Белым морем. Затем дошли до рыбачьего поселка, вольнонаемные жители которого были мобилизованы НКВД для снабжения чекистов рыбой. Наконец, вошли на территорию лагеря. С левой стороны я увидела бескрайние поля, окаймленные морем, а справа – лес, за которым также виднелось море. В час дня я оказалась на территории сельхоза.

Начальник лагеря, инженер-агроном, радушно принял меня и провел в мое будущее жилище – комнатку размером метр на два. В смежной комнате располагался врачебный кабинет – кирпичная печка, деревянная кушетка, покрытая белыми простынями, стол, три стула и шкаф с медикаментами. Под моей ответственностью находились двести пятьдесят заключенных. Каждый день я должна была контролировать качество питания, принимать больных и освобождать их от работы при температуре выше 37,8. Кроме того, мне нужно было следить за состоянием гигиены и условиями содержания работников колхоза, а также за чистотой бидонов для транспортировки молока.

Заключенные жили в одном бараке. Напротив моего медпункта стоял дом начальника лагеря, на первом этаже которого находился рабочий кабинет, комната и кухня. В верхней части жили охранники НКВД, их начальник занимал отдельную комнату.

По правде говоря, в сельхозе охрана была практически не нужна: большинство заключенных были с небольшими сроками и имели пропуска, позволявшие передвигаться по острову без охраны. Более того, работники хозяйства считались государственными служащими, поэтому им было позволено жить отдельно от уголовников. Только один «политический» ветеринар был вынужден жить в бараке вместе с ними. На время больших полевых работ сюда, в качестве подкрепления, пригоняли из 2-го лаготделения заключенных, которые трудились здесь до осени, а потом возвращались в свой лагерь. Состояние их здоровья, подорванного пеллагрой и цингой, было весьма плачевным. Иногда они находили полугнилые картофелины от прошлогоднего урожая, мыли их и ели, посыпая солью. Работая в лесу, они собирали и тут же поедали грибы, почти у всех вызывавшие рвоту. Мне приходилось делать им промывание желудка. Но я не могла дать этим работникам освобождение от работы, так как у них была нормальная температура. Эти бедолаги с опухшими ногами и деформированными связками испытывали невероятную физическую слабость. Неудивительно, что они падали от истощения, ежедневно проходя двенадцать километров, чтобы добраться до места работы – болота, куда их отправляли косить и собирать густую траву. Собранную траву они относили на опушку леса и складывали для просушки. Мучительно страдая от пеллагры, эти несчастные работали часами, стоя по колено в воде и питаясь одной лишь урезанной лагерной пайкой. Я сочувствовала страданиям этих людей, но тем не менее была вынуждена выполнять распоряжения начальства и отказывать им в освобождении от работы. Я плакала от стыда и отчаяния, но они, видя мое положение, задыхающимся голосом говорили мне:

– Ничего, детка… Сегодня я еще постараюсь выдюжить…

Потрясенная, я наблюдала за тем, как они уходили от меня, еле держась на ногах. Я чувствовала себя причастной к преступлению, совершаемому советской властью, для которой человек не существует, никогда не существовал и никогда не будет существовать. Женщин – а их в лагере большинство – мне было жальче всех. Отправлять их на работу в воде в период месячных было самым настоящим и отвратительным преступлением, но НКВД, очевидно, игнорировал физиологическую слабость женского организма или же полагал, что такие мелочи не играют большой роли для будущего СССР. Однако я настаивала на том, чтобы начальник лагеря Пономаренко оставил в моем распоряжении несколько легких видов работ, например в теплицах, куда я могла бы определять пациентов послабее. Но все эти привилегированные места сохранялись за несколькими женщинами. Лагерное начальство считало их более достойными, и спорить по этому вопросу было бесполезно.

Настроенная на борьбу, я попросила Стрепкова обратиться к лагерному начальству с просьбой увеличить рацион заключенных, особенно во время работ на болотах. Кроме того, я умолила его, чтобы он попросил опера дать мне пропуск для свободного передвижения по острову. Я хотела знать, какие работы поручают больным зэкам, находящимся на моем попечении. Стрепков сказал мне, что опер Диругов, услышав о моих просьбах, попросил передать, что если мне не нравится мое нынешнее положение, то он с удовольствием вернет меня обратно в лагерь, и посоветовал больше не досаждать идиотскими просьбами.

Однажды в июле 1944 года меня разбудили посреди ночи: Пономаренко приказал незамедлительно устроить проверку в бараке для заключенных по случаю приезда Львова и Диругова. Проверка прошла без происшествий, заключенные делали вид, что спят, несмотря на то что оба начальника устроили страшный шум, чтобы на них обратили внимание. Львов и Диругов стали регулярно приезжать по субботам на утиную охоту на побережье Белого моря. После охоты они отправлялись в рыбачий домик кушать уху под водочку.

У меня было очень много работы, но даже она не помогала мне заглушить ужасную тоску, и каждое утро я отмечала крестиком прошедший день. Мне доставляло удовольствие раз в неделю считать, сколько месяцев, недель, дней и часов мне осталось до выхода на свободу. Еще четырнадцать месяцев…

В августе администрация Ягринлага посчитала, что наш сельхоз не приносит ожидаемой пользы. Зная об этом, Пономаренко стал тщательно за мной следить, упрекая в излишней жалости, когда я освобождала заключенных от работы. Однажды утром, войдя в свой кабинет, где меня ждали больные, я увидела там толпу вольнонаемных врачей, которые попросили показать им журнал освобождения от работы. Вслед за ними вошел Пономаренко и посоветовал проверить по регистрационному журналу тех, кого я только что освободила от работы: троих мужчин и трех женщин. Врачи честно отнеслись к своим обязанностям и не только одобрили мою инициативу, но и решили госпитализировать еще двадцать пять заключенных. Все это вызвало большое неудовольствие Пономаренко, по требованию которого и была устроена проверка. Чтобы снять с себя ответственность, он сообщил оперу, что если сельхоз не будет выдавать ожидаемые показатели, то виной тому будет зэчка Сенторенс, за деньги освобождающая заключенных от работы.

Начальник лагеря Пономаренко – один из самых ничтожных людей, какие мне когда-либо встречались в советских лагерях. Ему было около пятидесяти, и, несмотря на тучность, он выглядел еще неплохо. В Ягринлаге он в свое время сам отсидел пять лет по уголовной статье. Когда он вышел из заключения, руководство НКВД тут же взяло его к себе на службу. На первый взгляд Пономаренко даже вызывал симпатию. Довольно образованного, его можно было даже принять за интеллигента, но это был абсолютно аморальный тип, безжалостно относившийся к своим бывшим солагерникам. Я вспоминаю, например, как однажды, когда я обратила его внимание на ужасное физическое состояние заключенных, он цинично напомнил, что мне не стоит забывать, где я нахожусь и что эти люди являются врагами советской власти. Он готовил себе вкусные блюда, обкрадывая больных пеллагрой и урезая и без того скудный паек заключенных.

В 1942 году Пономаренко, в то время возглавлявший КВЧ, присвоил себе целую партию картофеля. Тогда начальство закрыло на это глаза, так как дорожило столь ценным кадром, но после приезда врачей стало ясно, что противодействие начальника лагеря моей работе привело к тому, что сельхоз лишился дополнительной рабочей силы. Руководство припомнило ему историю с картошкой, и в октябре 1944 года Пономаренко снова арестовали. Во время обыска в его комнате НКВД обнаружило запасы американских продуктов.

На место Пономаренко был назначен заключенный из 2-го лаготделения, бывший начальник учетно-распределительного отдела, неоднократно судимый Александр Богданов. Это был двадцатипятилетний, не по возрасту седой парень. В отличие от своего предшественника Богданов всегда становился на сторону заключенных. Я, разумеется, воспользовалась этим, чтобы попросить его до наступления зимы отправить в центральный лазарет самых беспомощных пациентов, заменить их здоровыми работниками. Александр договорился о приезде новой медицинской комиссии в Ягры. Врачи увезли от нас сто пятьдесят больных заключенных, взамен мы получили дезертиров-красноармейцев, радовавшихся возможности дождаться конца войны в безопасном месте на берегу Белого моря.

К ноябрю 1944 года количество дезертиров, живущих на побережье, заметно увеличилось, и обстановка там стала небезопасной. Войска НКВД не осмеливались соваться к ним, рассчитывая, что скорое наступление зимы поможет от них избавиться – уже начинало серьезно холодать, и практически не переставая шел снег. Из окна я видела, как к берегу подползали тюлени, чуть ли не к самому моему порогу. Охранники НКВД убивали их из винтовок и ели. Я же, несмотря на ужасное чувство голода, не могла отважиться попробовать это темное мясо, пахнущее рыбьим жиром. С начала войны и до 1948 года население Молотовска питалось преимущественно тюленьим мясом.

Наиболее выносливые заключенные возили на санках корм для скота. Другие срезали болотный тростник и плели из него циновки для весенних работ в теплицах. Третьи возили навоз. Пожилые лагерники занимались сортировкой овощей для консервирования.

В январе 1945 года мне оставалось сидеть десять месяцев. Но моя радость несколько поутихла от распространившихся слухов о том, что иностранные граждане будут освобождены только по окончании войны.

Новым начальником нашего лагеря был назначен Смирнов, демобилизованный с фронта по ранению. Чрезвычайно худой, он походил на больного пеллагрой и выглядел, по меньшей мере, человеком малосимпатичным. Я еще не успела с ним познакомиться, когда в моем бараке вспыхнула эпидемия гриппа: у пятнадцати женщин температура поднялась выше сорока градусов. Именно этот момент и выбрал Смирнов, чтобы вызывать меня к себе. Я отправилась к нему, уверенная, что он хочет поговорить со мной о санитарном состоянии сельхоза, но, к моему удивлению, даже не ответив на мое приветствие, он спросил, каковы мои обязанности. Я объяснила и, как мне показалось, убедила его в необходимости моей работы, но он заявил:

– Медсестра или не медсестра, для меня вы заключенная и должны работать по двенадцать часов в день, как и остальные. В течение дня у вас ведь есть какие-то свободные часы? Вы можете их использовать для уборки барака.

Я терпеливо попыталась ему объяснить, что моя работа не может быть регламентирована распорядком дня и что я нахожусь в непосредственной зависимости от медицинского персонала.

– У меня сейчас больше пятнадцати больных гриппом. Неужели вы думаете, что я не подойду к ним ночью под предлогом, что закончился мой двенадцатичасовой рабочий день?

– Милочка, на фронте у санитарок сотни больных, и они никогда не спят. Как бы то ни было, начиная с завтрашнего дня, у вас больше не будет помощницы, справляйтесь сами.

Я немедленно написала Стрепкову письмо с просьбой вернуть меня в центральный лазарет и отправить в Ягры вольнонаемную медсестру, от которой Смирнов не осмелится потребовать работать попеременно медсестрой и сиделкой. Через три дня приехал Стрепков, и между ним и начальником лагеря состоялся долгий разговор. В результате было решено, что за мной не только сохраняются возложенные на меня обязанности, но я также имею право требовать от администрации содержания моих помещений в постоянной чистоте. Я выиграла эту партию, но со Смирновым у меня не сложилось дружеских отношений.

Эпидемия гриппа распространялась и уже охватила военнослужащих. Штата полковых и ротных медсестер уже не хватало, и майор обратился к Смирнову с просьбой оказать им помощь в лечении солдат. Но начальник лагеря оказался неспособен проявить какую – либо инициативу и пошел за советом к командиру отряда НКВД Зелинскому. Тот быстро сообразил, что военные срочно нуждаются в моих услугах, и ответил, что гражданка Сенторенс не может свободно выходить за пределы лагеря; а поскольку она сидит по политической статье, то, следовательно, передвигаться по территории она может только в сопровождении конвоира. Майор возразил, что в конвое нет необходимости, поскольку территория от Ягр до Архангельска переполнена военными и к тому же находится под защитой систем ПВО. Какие еще дополнительные меры требуются для слежки за заключенной Сенторенс? Явно задетый иронией собеседника, энкавэдэшник выдал мне пропуск для лечения солдат.

Чем ближе был день освобождения, тем больше возрастало мое беспокойство. На восемь лет я была выброшена из мира живых… На глаза наворачивались слезы при мысли о том, что мой сын сейчас уже юноша. Догадывался ли он о том, что где-то в России у него есть мать? А если знал, то мог ли он любить режим, лишивший его мамы? Алексей мог рассказывать сыну обо мне бог знает что…

Февраль был бесконечно серым и холодным. Теперь я почти все время занималась солдатами. По правде говоря, многие из них были не очень больны и приходили в медпункт, чтобы просто поболтать со мной. В обмен на небольшую медицинскую помощь, которую я им оказывала, они приносили мне американскую ветчину, сигареты, сахар, кофе или сгущенку. Начальник лагерной охраны зорко следил за этими подношениями: он конфисковал из них свою долю, а когда видел солдат, приходящих с пустыми руками, строго призывал их к порядку.

Постепенно мой медпункт превратился в салон. С марта Смирнов стал регулярно проводить выходные в Молотовске со своей семьей, и это означало, что с вечера пятницы до утра понедельника я была почти свободной женщиной. Солдаты, расквартированные на другой стороне острова, приходили проводить с нами вечера. Мы болтали и пели под аккомпанемент аккордеона. Как правило, с ними приходил и их капитан, Евгений Лебединский. Пока присутствующие собирались, чтобы петь хором, Лебединский принимался за мной ухаживать. Он был родом из Смоленска, вдовцом, отцом двоих детей. Его жена, работавшая почтальоном, погибла в первый же день немецкой оккупации Смоленска, попав под гусеницы танка. Евгений вызывал во мне симпатию. Мягкий и учтивый, он одаривал меня вниманием, какое я уже давно не встречала. К сожалению, он был убежденным приверженцем советского режима, и этого было достаточно, чтобы между нами образовалась непреодолимая пропасть. Он этого не осознавал, убеждая меня начать строить совместное будущее после окончания войны и моего освобождения из лагеря. Он говорил, что мы будем жить в Смоленске, а я стану матерью для его детей. Он ни на секунду не сомневался в том, что, оказавшись в порядочной семье и забыв о своих невзгодах, я смогу увидеть советскую жизнь другими глазами. Бедный Евгений… Я не могла ему сказать, что ни один человек в мире не способен заставить меня забыть клятву, которую я дала, перешагнув порог Лубянки более восьми лет назад: никогда не прощать русским того, что они со мной сделали, и бороться всеми силами за то, чтобы при первой же возможности возвратиться во Францию. Не желая обидеть Лебединского, я в наших приватных разговорах пыталась убедить его в том, что ему, офицеру Красной армии и верному коммунисту, никогда не позволят жениться на враге народа. В ответ он пытался доказать мне, что после войны в жизни советских граждан произойдет много изменений. Он наивно надеялся уверить меня в том, что диктатура пролетариата не так уж жестока и умеет прощать. Прощать! Что прощать? Прощать себе свою ложь? Прощать себе то, что она обращалась со мной как с преступником? Так как Евгений был искренен, я отказалась с ним спорить и ушла. Тогда он догнал меня и сказал:

– Послушайте, Андре. Вам необходимо сделать над собой усилие и забыть все то, что вы здесь перенесли, думать только о том, чтобы начать новую жизнь. Мне неприятно разрушать ваши иллюзии, так как я рискую испортить с вами отношения, но вы должны понять, что вам никогда не разрешат вернуться во Францию. За восемь лет заключения вы видели слишком много. Пролетариат других стран не должен знать о том, что у нас происходит, иначе это будет использовано против нашей пропаганды…

Пока он говорил, я слушала его, не прерывая, и нервно курила папиросу за папиросой. Когда он закончил, я впервые за долгое время дала волю своему южному темпераменту. Так, значит, Евгений, как и другие, знал и был молчаливым соучастником преступлений, которые совершались в России после революции! И он думает, что я смогу простить этих палачей, этих полоумных?

После моей гневной тирады Лебединский ушел и больше не возвращался. Он лишь передавал через солдат записки, спрашивая, нахожусь ли я по-прежнему в дурном расположении духа. Все это надо было заканчивать, и я написала ему длинное письмо о том, что после освобождения я не смогу жить в СССР, даже если бы хотела, поскольку НКВД никогда не оставит меня в покое. Он должен понимать, что после освобождения я получу паспорт с отметкой о судимости по 58-й статье. В данных обстоятельства я не имею права принять предложение, за которое ему благодарна. Евгения мое письмо совершенно не убедило. Он ответил посланием на нескольких страницах, уверяя меня, что готов на все ради нашего совместного счастья, что он объяснит партии мой случай, что уйдет из армии и т. д. Я так и не ответила на его письмо: несмотря на свою политическую слепоту, он был порядочным человеком, и я не хотела ставить под удар его карьеру и особенно свободу.

Пока я решала свои личные проблемы, вновь выглянуло апрельское солнышко, и большинство заключенных принялись очищать теплицы от скопившегося за зиму снега. Женщины раскладывали чернозем и сажали помидорную рассаду.

Еще больше шести месяцев… В какие-то моменты мне казалось, что этот восьмилетний кошмар никогда не кончится. Вернулись белые ночи, лишь усилив мою бессонницу. Лед на болотах стал трескаться; скоро мы опять увидим воду. Впрочем, я была не в состоянии оценить жизнеутверждающие перемены, которые май принес в эту суровую природу: я опять заболевала. Малярией. Каждый день к полудню меня трясло от лихорадки, температура поднималась до сорока. Это состояние длилось недолго, но после я была совершенно обессилена – настолько, что не могла есть. Я смотрела на себя в зеркало и, глядя на свое пожелтевшее лицо, впадала в ужасное уныние. А ведь с каждым днем приближался день моего освобождения.

9 мая, к моему великому изумлению, едва встав, я увидела, как в мой кабинет вошел Евгений. В тот же момент я заметила, что во всем лагере царит необычайное оживление. Все обнимались, танцевали, кричали, пели. Лебединский пришел объявить мне, что кончилась война и что он со своей частью отправляется к новому месту назначения, название которого ему запрещено говорить. Перед отъездом он хотел попрощаться со мной в последний раз. Евгений дал мне свой смоленский адрес и все время повторял, что в случае необходимости я должна обращаться только к нему. Еще он просил меня не говорить никому о том, что я здесь видела и слышала, если мне все же удастся вернуться во Францию. Он полагал, что русский народ ни в чем не виноват и нельзя допустить, чтобы мир считал его ответственным за все те отвратительные вещи, которые ему приписывают. Имело ли смысл говорить этому бедолаге о том, что молчать – значит быть соучастником? И что, по справедливости, его народ можно упрекнуть в том, что он молчал и не протестовал против последовательно совершаемых преступлений, не подвластных человеческому рассудку. Есть пассивность, которая непростительна.

С наступлением июня я стала чувствовать себя лучше, хотя с прибытием новых заключенных работы прибавилось. Теперь их насчитывалось триста пятьдесят: барак уже не мог вместить всех, и некоторых пришлось положить в амбаре на солому. Можно ли было спокойно смотреть на этих мужчин и женщин, к которым относились как к скоту? Я узнала, что 16 июня Марина Стриж выходит из заключения. Она обещала зайти повидать меня после освобождения. Я с нетерпением ждала ее прихода. Мне хотелось поскорее узнать последние новости. Я была так одинока…

Я получила распоряжение делать всем заключенным инъекции от брюшного тифа и дизентерии, но никто не согласился на эту процедуру: эти уколы вызывали лихорадку, а заключенным не давали освобождения от работы. Нужно было сломить их упрямство, и начальник лагеря распорядился, чтобы кухня кормила только тех, кто дал себя уколоть.

В последнем этапе, прибывшем к нам в июле, была пара симпатичных молодых людей – парень и девушка, влюбленные друг в друга. Но, по решению начальства Ягринлага, после окончания лагерного срока каждому из них предстояло ехать в ссылку в разные области без возможности выехать оттуда. В последние вечера эти двое сочинили прощальную песню, над которой рыдал весь барак:

ОН:

Наши срока окончены, и мы отправляемся

В далекие края.

Ты на север, а я в Туркмению

Холодным утром я приду к тебе и поцелую на прощанье

И положу на дно своего чемодана свою нежность и любовь к тебе.

Я буду смотреть на пробегающие в окне станции

И на каждой остановке буду вспоминать твои прекрасные глаза, но не открою чемодан.

ОНА:

Мой любимый, я не смогу на тебя ворчать и не буду досаждать тебе своей любовью

Ты будешь курить свой «Казбек»,

А мне ничего не остается, как курить самокрутки…

В конце месяца я узнала, что Марина освободилась из заключения, но после выхода из лагеря не смогла получить разрешения повидаться со мной. Она устроилась телефонисткой в пожарную команду в Архангельске, находившуюся в ведомстве НКВД. Я ждала от нее письма с описанием ее первых впечатлений в качестве вольнонаемной служащей. Еще мне предстояло услышать новости от Маро и Анны Колмогоровой – они должны были освободиться в середине сентября. Я знала, что они обе уже не могли передвигаться без костылей. Смогут ли они когда-нибудь забыть этот ужас?

В августе из Молотовска уехала Наталья Шишкина. Ее брат, служивший в охране Молотова, добился того, чтобы сестру перевели на работу в центральный лазарет Потьмы, находившийся в поселке Барашево, в пятнадцати километрах от станции Явас. Она двумя поездами добиралась к своим родным, так как в ее паспорте был штамп со статьей 39[109], запрещавший проживание в тридцати девяти крупных городах СССР (она не имела права приближаться к ним ближе чем на сто один километр).

Конец войны не принес никаких изменений в нашу лагерную жизнь. Каждый день прибывали новые заключенные. В 1-м и 2-м лаготделениях собрали гигантский этап зэков для отправки на строительство железнодорожной магистрали Урал – Воркута.

Начиная с сентября я буквально не находила себе места. Я думала об освобождении – ничто больше для меня не имело значения. Даже Львов уже не вызывал у меня чувства страха. Впрочем, он по-прежнему практиковал свои ночные визиты, доставлявшие ему особенное удовольствие. Я уже не вставала с кровати, притворяясь спящей, когда он открывал дверь моего кабинета. Он не настаивал. На следующее утро начальник лагеря приказал мне натопить баню и приготовить чистое белье для сотни человек, освобождавшихся по приказу из Москвы на основании статей 93 и 93–113 об амнистии для красноармейцев, дезертировавших во время войны, и уголовников, приговоренных к срокам не выше трех лет. Когда эти заключенные, вернувшись с работ, узнали о предстоящем освобождении, их на мгновение охватил ступор, сменившийся неописуемым взрывом. Одни орали, другие пели, но большинство плакали. Эта сарабанда длилась всю ночь. К утру порядок восстановился, и, когда амнистированные уехали, их менее везучие солагерники вновь отправились в поля и болота с безропотной покорностью, присущей русскому народу.

Зима в тот год пришла очень рано – в октябре. В сельхозе уже оставалось не более пятидесяти заключенных. Наступили холода, а шторм на Белом море, казалось, никогда не закончится. Весь день я сидела у окна, наблюдая за тем, как снег заметает дорогу, ведущую в Молотовск, к свободе. Температура в моем жилище была настолько низкой, что я не могла лечить больных. Смирнов отказался отапливать помещение. Чтобы как-то отвлечься от ожидания, я стала интересоваться ценами в том мире, который я покинула восемь лет назад. Узнав, что на черном рынке хлеб стоит сто двадцать пять рублей кило, картофель – сто рублей, я спрашивала себя, что мне нужно будет предпринять, чтобы не умереть с голоду.

Еще больше пяти дней! Четыре, три… 1 ноября 1945 года я с изумлением получила распоряжение начальника учетно-распределительного отдела о моем переводе в шестую бригаду. Похоже, что приказ исходил от Смирнова, который таким образом решил меня занять работой под предлогом, что я ничего не делаю. Я взорвалась от ярости. Невзирая на риск (до моего освобождения осталось всего три дня), я впервые за восемь лет отказалась идти работать, и меня немедленно вызвали к начальнику лагеря. Он спросил о причинах моего отказа.

– Сегодня вечером или завтра утром я освобождаюсь и уезжаю из Ягр и имею право требовать для себя один выходной! А вы решили в последний день поиздеваться над зэчкой, полностью отсидевшей свой срок, у вас нет сердца, что ли?

Разъяренный, Смирнов пошел за энкавэдэшником и потребовал посадить меня в штрафной изолятор до моего освобождения. Но офицер не растерялся и спросил:

– По какой причине ее наказали?

– Отказ от работы.

– Какой работы?

Когда Смирнов объяснил ему, в чем дело, начальник охраны заявил, что он меня не задерживает, так как медсестра может менять работу только по распоряжению медицинского начальства из Молотовска. Так я выиграла последний бой со Смирновым.

Я думала, у меня будет разрыв сердца, когда узнала, что завхоз сельхоза передал Смирнову приказ о моем освобождении и о переводе во 2-е лаготделение. Стрепков распорядился, чтобы до тех пор, пока мне не найдут замену, мои обязанности выполнял ветеринар.

2 ноября, в три часа дня, под конвоем офицера НКВД я покинула остров Ягры. Передав меня начальству 2-го лаготделения, он пожал мне руку, пожелал доброго здоровья и удачи в будущей жизни. 3 ноября, в семь часов вечера, начальник отдела по освобождению заключенных отвел меня в 1-е лаготделение. Там меня сфотографировали и посадили в камеру до трех часов дня 5 ноября. Мне дали подписать бумагу, где говорилось, что я не имею права покидать Молотовск без специального разрешения НКВД Ягринлага, и передо мной открылись ворота лагеря. Я была свободна.

Оказавшись снаружи, я сделала несколько шагов и остановилась в полном изнеможении. Восемь лет я ждала этого момента. Я выдержала голод и холод, и теперь я свободна, свободна, свободна!

Слезы хлынули из моих глаз…

11. То, что они называют свободой

Не успела я выйти из лагеря, как какая-то женщина в форме НКВД подошла ко мне и сказала, что уполномочена следить за моими первыми шагами и обязана помочь избежать ошибок. Она привела меня в отделение милиции, где я получила паспорт с роковой 39-й статьей. Эта статья просто расширяла пространство моей тюрьмы, она запрещала мне жить как по-настоящему свободный гражданин и быть хозяйкой своей судьбы. Вместе с паспортом мне выдали справку следующего содержания:

СПРАВКА № 902

Выдана Сенторенс Андре, 1907 г. р., в том, что она содержалась в местах заключения с 5 ноября 1937 г. по 5 ноября 1945 г. (без дополнительного срока). Была арестована как член семьи изменника родины, освобождена с паспортом со статьей 39, запрещающей выезд за пределы Ягринлага на основании инструкции № 185 Министерства внутренних дел.

Настоящий документ действителен до новых распоряжений.

Подпись начальника лагеря: Львов

Из отделения милиции я в сопровождении своего ангела-хранителя отправилась в бюро по трудоустройству при НКВД города Молотовска. Там я узнала, что Стрепков устроил меня в Дом младенца во 2-м лаготделении. Я должна была приступить к работе 9 ноября. В бюро мне выдали восемьдесят рублей (все, что я заработала за восемь лет подневольного труда) и продуктовый паек на пять дней – 600 г селедки, 1200 г хлеба, 100 г сахара, – освободившимся из лагеря полагались временные продуктовые карточки, возобновляемые каждые пять дней. После всего этого мне нужно было заполнить и подписать ворох бумаг, обязывающих меня молчать о том, что я могла видеть и слышать в лагерях, – за разглашение сведений об администрации НКВД мне пришлось бы отвечать перед органами госбезопасности. Наконец, в бюро пропусков мне выдали пропуск на территорию лагеря.

В семь часов вечера, уже выйдя из помещения, я сообразила, что оставила продуктовый паек в бюро по трудоустройству. Я кинулась туда, чтобы забрать свое добро, но в бюро уже побывало столько людей, что мой хлеб пропал. Для меня это была настоящая катастрофа. Не зная, где переночевать и поесть, вся в слезах, я уселась, как дура, на улице, в ожидании неизвестно чего. По опыту я знала о неорганизованности советской системы, но почему-то надеялась, что мое освобождение пройдет несколько иначе. Я совсем было отчаялась, как вдруг, к большой радости, увидела свою бывшую солагерницу Шуру Смоленскую, освободившуюся за несколько дней до меня.

Шуре было тридцать пять лет. Это была симпатичная голубоглазая и очень энергичная блондинка из Минска. Рано осиротевшая, она не знала своих родителей и до шестнадцати лет воспитывалась в детдоме. Вскоре она познакомилась с Сергеем Смоленским и вышла за него замуж. Троих детей, родившихся от этого брака, у нее отобрали при аресте. Двух старших ей удалось разыскать, а о судьбе младшего она так ничего и не узнала. Получив, как и я, паспорт с 39-й статьей, Шура работала портнихой в 1-м лаготделении.

Улыбаясь, Шура подошла ко мне, и от одной ее улыбки я почувствовала большое душевное облегчение. Когда я рассказала о потере продуктов, она рассмеялась, расцеловала меня и напомнила, что женщина из 1937 года не может позволить себе опускать руки только из-за того, что потеряла пайку хлеба. Она сказала:

– Ты будешь жить у меня, пока эти товарищи не предоставят тебе жилье.

Шура жила на улице Советской, в двенадцатиметровой комнате без всяких удобств. Комнату нужно было постоянно отапливать, а еду готовить на керосинке.

Справка об освобождении Андре Сенторенс из Ягринлага. 4 ноября 1945 г. Из следственного дела Андре Сенторенс. 1951. Архив УФСБ по Архангельской обл.

7 ноября, когда весь Советский Союз праздновал незнамо что[110], я отправилась на остров Ягры. Мы с Шурой настолько проголодались, что решили попросить у знакомых рыбаков немного рыбы. Пройдя пятнадцать километров быстрым шагом, я дошла до деревни, но местные жители упились настолько, что с ними невозможно было говорить. В раздражении я повернула к морю, где увидела большую лодку, накрытую брезентом и, похоже, с уловом. Место охранял бригадир, такой же пьяный, как и его односельчане. Набравшись смелости, я подошла к нему:

– Я проголодалась… Можешь дать мне рыбы?

Он скользнул по мне мутным взглядом и, еле ворочая языком, произнес, пожимая плечами:

– Хочешь рыбы? Ну, бери, матушка… Хочешь, чтобы я сам для тебя выбрал?

Я не стала дожидаться, пока он передумает, и быстро наполнила корзину самыми крупными рыбинами, а затем убежала без лишних слов. Шура ждала меня на ягринском мосту. Заметив радость на ее лице, я почувствовала себя менее уставшей. На обратном пути мы зашли к Татьяне Катагаровой, чтобы пригласить их с сыном, студентом Института подводного судостроения, на обед из свежей рыбы, доставшейся нам без продуктовых карточек.

В девять часов утра 9 ноября я вместе с другими вольнонаемными работниками 2-го лаготделения села в машину НКВД и проехала три километра, в лагерь. Перед началом работы мне было велено пройти в кабинет начальника лагеря или опера. Я увидела обоих – Танзурова и Диругова. Пока первый объяснял мне особенности моего нового положения, второй сверлил меня ненавидящим взглядом. Мне было сказано, что, как вольнонаемная, я не имею права контактировать с бывшими солагерниками, а если такие контакты будут вызваны служебной необходимостью, то мне следует требовать от них обращаться ко мне не по имени, а «гражданин начальник». Все следующие дни меня не отпускало тягостное ощущение: каждое утро, прибывая в лагерь, я чувствовала, что попадаю в капкан, который однажды за мной захлопнется.

Лазареты по-прежнему были переполнены. С первыми лучами солнца можно было наблюдать, как люди с исхудавшими лицами и впалыми глазами, закутавшись в одеяла и еле волоча ноги, выходят наружу. Одни шли, опираясь на палки, других поддерживали более крепкие пациенты. Печальное зрелище.

Однажды в декабре, прибыв во 2-е лаготделение, я увидела колонну из тысячи человек. Эти заключенные отличались военной выправкой и держались с исключительным достоинством. Диругов, принимавший колонну, сделал мне знак подойти и сесть за деревянный столик, чтобы составлять список предметов, конфискованных у новоприбывших. Воспользовавшись моментом, когда опер ненадолго удалился, я спросила у заключенных:

– Кто вы? Откуда прибыли?

– С Украины… Мы – остатки власовской армии[111].

– Вы знаете, куда вас отправляют?

– Нас приговорили к принудительным работам в районе Красноярска… пожизненно… в рудниках…

Они оставались во 2-м лаготделении еще две недели, после чего их отправили за тысячи километров отсюда, в Магадан.

В январе 1946 года я по-прежнему работала в Доме младенца. Шура Васильева была моей сестрой-хозяйкой. Каждый вечер перед уходом я доверяла ей ключи и продукты для наших маленьких подопечных. Материнство изменило Шуру. С большой нежностью она занималась воспитанием двух своих дочурок. Иногда я ее спрашивала:

– Шура, ты хочешь, чтобы дети были на тебя похожи?

– Что ты, нет! Я хочу, чтобы мои детки выросли порядочными и честными людьми. Я сделаю все, чтобы отдать дочерей на попечение моей матери до того, как их отправят в детский дом… А у самой меня, Андре, уже нет сил. Я больше не в состоянии сопротивляться и бороться… Со мной все кончено…

Я знаю, что Шура обращалась с просьбой о переводе к политическим, чтобы не находиться в окружении уголовников. Однажды утром она сообщила мне, что Диругов приходил ночью и требовал передать ему ключи от шкафов, но Шуру не так-то просто было ввести в заблуждение. Она быстро сообразила, что опер, скорее всего, намерен подловить меня на нарушении правил: нам было запрещено доверять ключи заключенным. Поэтому Шура ответила ему, что перед уходом я все заперла и ключи унесла с собой. На этот раз опер потерпел неудачу, но я боялась, что когда-нибудь он добьется своего.

Вскоре мы узнали, что НКВД разделился на два министерства – МГБ и МВД[112]: первое представляло собой тайную полицию, а второе выполняло функции Министерства внутренних дел.

Однажды февральской ночью к нам прибыл большой этап из Прибалтики. Он почти полностью состоял из интеллигенции: врачей, инженеров, адвокатов. Нам не разрешалось приближаться к ним. Охранявшие их солдаты в форме МГБ отказывались отвечать на наши вопросы. Нам, вольнонаемным, было запрещено заглядывать в личные дела этих заключенных. В тот день по дороге на работу я видела, как на железнодорожном вокзале Молотовска готовят специальные вагоны: рабочие сверлили в днищах отверстия для установки печей. Несчастным прибалтам предстоял долгий путь.

Шура Васильева рассказала, что эти латыши, литовцы и эстонцы были жертвами чисток, устроенных Красной армией в их странах. Большинство из них приговорили к двадцати годам лагерей, и нетрудно было догадаться, что половина этих несчастных по дороге погибнет.

Моя личная ситуация немного улучшилась. Я продолжала жить у Шуры Смоленской, и Стрепков обещал в скором времени добиться для меня отдельной комнаты. Я получила продуктовую карточку, которую выдавали всем вольным жителям Молотовска, и теперь имела право отовариваться в магазине МГБ. Но даже если бы у меня были деньги, у меня не было разрешения покупать все продукты, выставленные в витринах: самые лучшие и дефицитные были зарезервированы для начальства. Чтобы не страдать от голода, мы с друзьями каждый месяц отправлялись за рыбой к ягринским рыбакам.

Молотовск. Бульвар по ул. Советской. Из фондов Северодвинского городского краеведческого музея

Дом Советов. Из фондов Северодвинского городского краеведческого музея

Заботясь о моем внешнем виде, Шура Васильева купила для меня у заключенных прибалтов жакетку, туфли и шелковое нижнее белье. Однако все это еще предстояло вынести из лагеря, что было непростым делом. По приказу опера, только и ждавшего случая, чтобы меня на чем-нибудь подловить, за всеми моими действиями тщательно наблюдали. Однажды вечером я решила испытать судьбу и пришла к выходу из лагеря с пакетом под мышкой. Я предъявила пропуск, и никто не поинтересовался, что у меня в руках. На мою беду навстречу шел Диругов. Опер велел часовому задержать меня и отвести в лагерь, где приказал открыть пакет. Я решила блефовать и, очаровательно улыбнувшись, сказала:

– Товарищ оперуполномоченный, с моей стороны было бы не очень прилично показывать вам грязное белье, я только что из бани…

Моя уловка удалась – Диругов развернулся и ушел. Я вздохнула с облегчением: если бы он приказал мне раздеться, то обнаружил бы, что на мне еще три шелковые комбинации и юбка от костюма… Мне оставалось вынести сорочку и туфли, но я едва не потеряла все. Кузнецов был гнусной тварью и худшим из всех охранников, каких я когда-либо встречала. Ему доставляло удовольствие мучить заключенных и изводить вольнонаемных. В тот день было очень холодно, шел обильный снег, и Кузнецов находился в дурном расположении духа. Когда, проходя мимо него, я не удосужилась посочувствовать его участи, он остановил меня и стал ощупывать мой сверток, утверждая, что я должна его распаковать. Когда же он наконец пропустил меня, я, дрожа от одной мысли, что опять могу столкнуться с Дируговым, пошла домой обходными путями.

На следующее утро от Шуры Васильевой я узнала, что ночью Диругов и начальник охраны произвели обыск в помещениях, где я находилась днем. По всей видимости, кто-то, кто был в курсе наших покупок, настучал на меня. Мы с Шурой долго гадали, кто мог так подло поступить, но не пришли ни к какому выводу. Шура поклялась, что найдет стукачку и заставит ее сильно пожалеть о содеянном.

Молотовские чекисты – начальники управления строительством Молотовска. Из фондов Северодвинского городского краеведческого музея

Здание управления Ягринлага. Из фондов Северодвинского городского краеведческого музея

Незадолго до наступления весны мне дали комнату в доме № 9 по улице Транспортная. На той же лестничной площадке, прямо напротив меня, жил врач по имени Иван. Мы хорошо ладили друг с другом и по очереди варили суп на двоих – других разносолов у нас не было.

В марте 1946 года Стрепков временно перевел меня в госпиталь для сотрудников МГБ на Республиканской улице. Это было одноэтажное строение, с виду похожее на жилой домик, где располагались два отделения: терапевтическое и хирургическое. Первым заведовала Софья Хвостовская, вторым – Баландина. Ассистент хирурга по фамилии Кротов был заключенным 2-го лаготделения, как и медсестра Регина Карастащерская, ассистировавшая на операциях. Старшую медсестру звали Надя Карташева.

С первого же дня я поняла, что долго здесь не продержусь. Ухаживать за мужчинами, доставившими мне столько страданий, было выше моих сил. Я умоляла Стрепкова вернуть меня на прежнее место работы, в Дом младенца, где мои подопечные были такими же жертвами, как и я. Несмотря на симпатию ко мне, Стрепков не мог удовлетворить эту просьбу, но обещал отпустить из госпиталя при первой же возможности. Пациенты, зная о том, что я бывшая заключенная и к тому же иностранка, шли на разные ухищрения, чтобы еще больше усложнить мне жизнь. Очень скоро я потеряла способность сопротивляться.

Как-то ночью к нам на срочную операцию привезли жену Диругова. На следующее утро он позвонил, чтобы справиться о ее здоровье. Так случилось, что трубку сняла я. Узнав меня по голосу, он сначала заколебался, а потом произнес:

– Это вы, Сенторенс?

– Да, товарищ оперуполномоченный…

Однажды вечером пришло известие о том, что начальник лагеря Львов скоропостижно умер в своем рабочем кабинете. Эта новость бурно обсуждалась эмгэбэшниками. Мы же, если говорить откровенно, испытали глубокое удовлетворение от того, что душа этой безжалостной скотины отправилась к дьяволу, наверняка не знавшему, что с ней делать. По всей вероятности, лагерь охватило всеобщее ликование, и я жалею, что не смогла в нем участвовать. Позже я узнала, что в отместку за издевательства над заключенными медиками из мундира Львова сделали чучело и водрузили на его могилу. Как бы там ни было, покойного собирались перезахоронить на новом кладбище в Молотовске ввиду того, что Ягринское было уже переполнено. Я помню, как однажды мы шли по Ягринскому кладбищу вместе с одним из врачей, и тот, приподняв шляпу, произнес:

– Здравствуйте, товарищи… Вы здесь, потому что я о вас хорошо позаботился!

Я начала анализировать свои поступки и вынуждена была признать, что во мне произошли сильные изменения. Восемь лет в советских лагерях, вне всякого сомнения, наложили свой отпечаток. Я стала молчаливой, неразговорчивой, перестала доверять даже близким друзьям. Ссылка в этот негостеприимный край, отметка о 39-й статье в паспорте – все это наводило на мысль, что мне уже никогда не выбраться из западни.

Решившись испробовать все средства для своего спасения, я написала заявление о возвращении мне французского гражданства. Вот текст этого заявления:

Товарищу Швернику,

Председателю Верховного Совета, Москва

От Сенторенс Андре, проживающей:

г. Молотовск, Архангельская обл., ул. Транспортная, 9.

ЗАЯВЛЕНИЕ

Я родилась 2 августа 1907 г. в Мон-де-Марсане, в департаменте Ланды. Моими родителями были простые крестьяне. Отец умер в 1913 г., мать – в 1937 г.

10 апреля 1926 г. в Париже я вышла замуж за советского гражданина, сотрудника консульства Алексея Трефилова. 25 февраля 1930 г. я приехала в СССР со своим мужем, которого вызвали в Москву, и сыном Жоржем, родившимся 28 февраля 1927 г. в Париже.

10 апреля 1932 г. я разошлась с Алексеем Трефиловым по личным причинам.

С 1935 по 1937 г. я жила в гражданском браке с Николаем Мацокиным, преподавателем восточных языков, арестованным 16 июня 1937 г. 5 ноября того же года я сама была арестована и 22 ноября приговорена к 8 годам заключения как член семьи врага народа.

Я вышла из заключения 5 ноября 1945 г., но со статьей 39 в моем паспорте и инструкцией № 185 я должна жить в Молотовске до нового распоряжения.

Я обращаюсь к Вам и к советскому правительству с просьбой рассмотреть мое заявление: я француженка, я хочу вернуться к себе на родину, так как в настоящий момент у меня в СССР нет ни семьи, ни какой-либо опоры. Статья 39 запрещает мне жить, где я хочу, а по инструкции № 185 я свободна только наполовину, так как на все свои передвижения я должна испрашивать разрешения МГБ.

Я обращаюсь к Вам с этой просьбой потому, что прекрасно осознаю, что никогда не наносила ни малейшего вреда Советскому Союзу, и заявляю, что мне неизвестны причины, по которым со мной так жестоко обращаются.

Молотовск, 16 марта 1946 г. А. Сенторенс

Момент для отправки этого прошения был выбран мною не случайно, в основном потому, что газеты, которые мы получали в Молотовске («Правда» и «Известия»), каждый день подвергали жестоким нападкам тех советских граждан, кто ведет себя слишком дружелюбно по отношению к иностранцам. В них писалось, что Сталин считает подобное поведение советских граждан недопустимым, истинный коммунист никогда не позволит себе открыто выражать симпатии некоммунистам. Товарищей, продолжавших усердствовать в низкопоклонстве перед Западом, партия клеймила «иудами». Я наивно полагала, что советские руководители захотят избавиться от всех иностранцев, проживавших в России, и не будут препятствовать моему выезду.

25 апреля я с радостью узнала, что могу вернуться на работу в Дом младенца, где Шура уже ждала меня с нетерпением. За время моего отсутствия в лагерном руководстве произошли изменения. У опера Диругова появился помощник по фамилии Новиков. Он был начальником политотдела и считался гражданским, хотя все обращались к нему «капитан». Каждый день в его кабинете происходили собрания – шла подготовка к празднику Первого мая. На одном из последних собраний давали инструкции по обыску заключенных. Такие обыски проводились только в канун больших праздников – 7 ноября, Нового года и Первого мая, – чтобы удостовериться, что у заключенных нет оружия, которое они могли бы применить против представителей администрации лагеря, прибывших посмотреть на лагерные торжества. Диругов заметил меня и, склонившись над Новиковым, стал что-то долго шепотом ему говорить. Начальник лагеря Танзуров, стоявший рядом и слышавший этот разговор, дал мне понять, что речь идет обо мне. Пока Диругов что-то шептал на ухо Новикову, последний продолжал меня пристально рассматривать. В какой-то момент Новиков объявил, что собрание закончено, и меня охватило беспокойство. Я ждала, что меня позовут, но этого не произошло. Жизнь шла своим чередом, но я чувствовала, что теперь с меня не спускают глаз, что за всеми моими действиями внимательно наблюдают, и ненавидящий меня Диругов только и ждет, когда я совершу малейший промах.

В первомайские праздники заключенных на два дня освобождали от работы, но мы должны были оставаться на местах. Диругов распорядился включить меня в список дежурных, на что я с удовольствием согласилась, вопреки его ожиданиям.

В июне начальник 2-го лаготделения Танзуров получил приказ передать свои полномочия капитану Новикову и немедленно уехать из Молотовска. Перед отъездом он собрал нас у себя в кабинете, чтобы попрощаться, а мы захотели проводить его до ворот лагеря.

Как-то утром я пришла на работу, и одна зэчка, не зная, что я теперь вольнонаемная, бросилась здороваться со мной как раз в тот момент, когда Новиков входил в лагерь. Я ухаживала за этой заключенной в Яграх, и она хотела поблагодарить за это. Новиков тут же вызвал меня в свой кабинет и потребовал объяснить, в каких отношениях я нахожусь с женщиной, хотевшей меня расцеловать. Я объяснила все как есть, но это не помешало ему сделать мне строгий выговор. На следующий день охранник у входа в лагерь отобрал у меня пропуск, сославшись на приказ начальства. Я немедленно бросилась к Стрепкову, и он добился, чтобы мне вернули документ, необходимый для свободного перемещения.

Вскоре меня вызвали к начальнику отделения милиции Костову по поводу моего прошения о возвращении во Францию. Он сообщил, что для рассмотрения моего заявления Москва завела целое дело, но о признании меня француженкой не могло быть и речи. Мне было запрещено выезжать из Молотовска без разрешения властей. Иван, с нетерпением ожидавший моего возвращения (он не знал о причинах вызова в милицию), заметил, что я действовала глупо и теперь за мной станут следить все инстанции. Он посоветовал вести себя как можно незаметнее.

25 июля я узнала, что по указанию опера Лаврентьева и Кузнецовой, начальницы секретного отдела Молотовского отделения милиции, на меня завели дело. Спустя несколько дней Кузнецова снова вызвала меня в милицию. Сообщив, что внимательно прочитала мое заявление, она сказала:

– Вы должны подать новое прошение, и я вам советую попросить прощения у советской власти. Тогда вас реабилитируют, и вам будет проще жить с вашей национальностью, вы даже сможете поселиться в Москве.

Но я и слышать об этом не желала.

– Для того, чтобы просить прощения, нужно считать себя виновной! Но что я такого сделала? Кто может сказать, что я совершила?

И потом, я не очень-то хочу возвращаться в Москву, я хочу вернуться к себе на родину!

Реакция не заставила себя ждать, и 1 августа 1946 года меня вызвали в бюро по трудоустройству при МГБ, где я узнала, что статья 39, проставленная в моем паспорте, не дает права на проживание в Молотовске, и в течение десяти дней я должна выехать из города за сто километров. После этого мне выдали справку следующего содержания:

Отдел кадров Ягринлага МГБ

Молотовск, 1 августа 1946 г.

СПРАВКА

Дана гражданке Сенторенс в том, что она действительно работала в Ягринлаге в качестве медсестры центрального лагерного лазарета с 9 ноября 1945 г. по 1 августа 1946 г.

Начальник отдела кадров Ягринлага Подпись (неразборчива)

В этот раз я тщетно умоляла Стрепкова о помощи. Все, что он смог сделать, это выдать справку следующего содержания:

Начальник медсанчасти Ягринлага

СПРАВКА

Настоящим подтверждаю, что гражданка Сенторенс Андре работала во время отбывания наказания в центральной лагерной больнице с августа 1942 г. по ноябрь 1945 г. Она проявила себя достаточно квалифицированным сотрудником и может быть принята на работу в качестве вольнонаемной в ту же центральную больницу.

Уволена с работы в соответствии с инструкциями МГБ.

Начальник медсанчасти Стрепков

Я оказалась в критической ситуации. Куда я могла уехать из Молотовска? За сто километров отсюда одни деревни. Как мне там жить и что делать? Я пошла умолять начальника отделения милиции Костова отсрочить высылку. Но он не хотел брать на себя ответственность за выдачу такого разрешения и направил меня к областному начальнику Мартынову. В СССР никто не осмеливается брать на себя ответственность, даже высокие чиновники. Обойдя многочисленные инстанции, я в конце концов опять вернулась к Костову. Чтобы избавиться от меня, он заявил:

– Если вам удастся получить работу, я не буду возражать против вашего пребывания в Молотовске. Но поторопитесь! Если будут проблемы с трудоустройством, позвоните мне.

Я попросила помощи у доктора Баландиной, знакомой мне по работе в главной клинической больнице МГБ. Она сразу же позвонила заведующей Молотовского горздравотдела Галине Соколовой, и та устроила меня в детские ясли № 3, находившиеся рядом с моим домом. Я упросила ее сделать в моем паспорте отметку о том, что я работаю, – на тот случай, если ко мне ночью придет милиция с проверкой и потребует документы. 2 сентября 1946 года, заполнив все необходимые бумаги, я поступила на работу в ясли № 3 по улице Транспортная, 17.

Главное управление детских яслей № 3 находилось в Архангельске, откуда мы получали все инструкции. Ясли находились в трех километрах от центра города и представляли собой длинный деревянный барак, выбеленный известью. Внутрь можно было попасть через садик с клумбой и скамеечками.

В здании не было ни водопровода, ни центрального отопления. Слева по коридору находились комната для игр, кухня, прачечная и душевая, справа – столовая. Приемная, кабинеты директора и старшей сестры располагались по другую сторону главного входа. В яслях содержалось около пятидесяти детей, большинству из них было от двух до трех лет, остальным – от трех месяцев до полутора лет. Ясли работали с семи утра до шести вечера. Малышей приводили с семи до полдевятого утра, в девять часов был завтрак, в полдень – обед, в четыре часа – полдник, а с пяти до шести вечера мы возвращали детей родителям.

Старшая медсестра принимала детей только из своей группы. Ее главной обязанностью было измерить температуру малыша и расспросить мамашу о том, нет ли больных среди соседей по дому. Медсестра несла персональную ответственность за состояние здоровья детей. Если в течение дня я обнаруживала, что кто-то из моих подопечных был вялым, я немедленно его изолировала и предупреждала старшую медсестру. Каждый день я должна была отмечать в журнале физическое состояние здоровья каждого ребенка в возрасте от трех месяцев до полутора лет. По достижении этого возраста малыши уходили в «старшую» группу. В три года их отправляли в детские сады, находившиеся в ведомстве Министерства народного образования.

Восемьдесят процентов детей в этих яслях были рождены матерями-одиночками. После восемнадцати лет молодые люди и девушки облагались налогом на безбрачие, от которого освобождались только семьи с четырьмя детьми. Мать-одиночка получала пятьдесят рублей в месяц за первого ребенка и двадцать пять рублей за второго, но даже если у нее было бы десять детей, ей уже больше ничего не платили. А если ее месячная зарплата превышала пятьсот рублей, она должна была платить шестьдесят пять рублей за ясли. Если ребенок заболевал, мать получала бюллетень о временной нетрудоспособности на три дня независимо от продолжительности заболевания, лекарства она должна была покупать за свой счет. Если случалась эпидемия и ясли закрывались на карантин, мать была обязана сидеть с ребенком дома. Она имела право только на временное освобождение от работы, но это время ей не оплачивалось. Очень быстро все кончалось нищетой, причем самой ужасной.

По советским законам, человек обладает всеми правами. Дети в моей группе даже не знали слова «папа», и, когда я произносила при них это слово, они делали широкие глаза. Они не понимали его. Мне приходилось встречать матерей-одиночек, у которых было по двое или трое детей. Они жили в гражданском браке с мужчинами, которые потом бросали их с детьми. У женщин не было официальной регистрации, и они не могли подать в суд. Матери-одиночки на троих детей получали пособие в сто рублей, которого не хватало даже на то, чтобы оплачивать ясли.

В октябре 1946 года еще действовали продуктовые карточки. Каждая мать, приводившая ребенка в ясли, должна была отдать продуктовую карточку на ребенка. Пока младенцам не исполнилось полгода, матерям разрешалось приходить в ясли и кормить их грудью в течение трех часов. Взвешивая ребенка до и после грудного кормления, я восполняла недостающее питание коровьим молоком. Мамаши, у которых было мало грудного молока, могли при наличии справки получить дополнительные сто пятьдесят граммов на молотовской молочной кухне. Ради этого ничтожного количества им нужно было пройти шесть километров. Сколько раз по утрам мне приходилось принимать этих молодых мамаш, со слезами умолявших меня накормить детей. У них не было грудного молока, так как в доме не было еды. Неудивительно поэтому, что шестьдесят процентов детей в яслях страдали рахитом. Их матери были простыми работницами, трудившимися на стройках или лесопилке вместе с пленными немцами. Женщины, замеченные за разговором с немецкими военнопленными, лишались права на работу на полгода. Как хочешь, так и выживай!

Персонал яслей состоял из заведующей, старшей медсестры, сестры-кормилицы (это я), сестры старшей группы Анны Карепановой, сестры-хозяйки Павлы Коровиной, поварихи Марии Таратиной, прачки Анны Козловой, гладильщицы Марии Власовой, двух нянь из первой группы – Марии Антуфьевой и Марии Титовой и двух из второй группы – Галины Козловой и Кати Прегимовой.

В декабре, по распоряжению Галины Соколовой, я была временно назначена старшей медсестрой, но работать в яслях мне не нравилось. С их заведующей Анной Капмашерой[113] у меня сложились неприязненные отношения. Каждый день я должна была составлять меню с учетом резервов, находившихся в ведении сестры-хозяйки. Но вскоре Анна Капмашера отменила должность сестры-хозяйки, назначив меня материально ответственной. Анна воспользовалась тем, что по утрам мне нужно было быстро отдавать на кухню все необходимые продукты и у меня не было возможности оформлять на них накладные.

Я очень удивилась, когда заведующая Молотовской молочной кухней Бабошина однажды позвонила и попросила передать Анне Капмашере, чтобы та приехала подписать накладную на двадцать литров свежих сливок, полученных на прошлой неделе. Я отправилась к нашей поварихе и спросила, доставляли ли ей эти сливки. Получив отрицательный ответ, я проверила кухонный регистрационный журнал – по записям сливки числились полученными. Наша повариха Мария Таратина была женщиной простой и подписывала все, что ей подсовывали. Я посчитала своим долгом предупредить Соколову. Та направила в ясли своего главного бухгалтера Лиду Черноусову. После проверки документов бухгалтер сообщила, что все в порядке, и с раздражением спросила меня:

– Почему вы потребовали проверку?

– У меня были и по-прежнему есть на то причины…

После этого визита заведующая яслями вызвала меня к себе в кабинет и, воспользовавшись тем, что мы были одни, цинично заявила:

– Вы хотите устроить скандал? Думаете и меня втянуть? Выкручивайтесь сами, дорогуша, а у меня придраться не к чему.

Еще она сказала, что никогда не урезала рацион детей, только дополнительное питание. Это последнее практически не контролировали. К примеру, мы должны были получать тридцать кило масла, но если масла не было, его заменяли на девяносто литров свежих сливок. Заведующая на официальной бумаге писала цифру «30», а шестьдесят литров сливок присваивала.

Однажды январским утром 1947 года, когда стоял невыносимый холод, я увидела заведующую яслями с ребенком на руках. Я не придала этому особого значения. В девять часов я делала обход детей, помещенных в зону карантина, и услышала крики новорожденного. Присмотревшись, я с изумлением обнаружила в углу комнаты младенца. Взяв ребенка на руки, чтобы отнести его в теплое место, я спрашивала у всех встречных, чей это младенец. С полным равнодушием заведующая ответила, что это ее ребенок. Я схватила телефон и сообщила об этом главврачу. Главврач связалась с заведующей, и та подтвердила, что родила ночью. Чувствовала себя хорошо и, как обычно, вышла на работу. Она не видела причин драматизировать эту «нормальную» ситуацию. Доктор спросила меня, кому еще я сообщила о своей «находке». Заведующая получила распоряжение передать мне ключи и печать от здания, чтобы иметь возможность провести несколько часов со своим малышом. Но очень скоро несчастного отвезли в больницу, где он умер, не прожив и недели.

В феврале мой друг Иван получил возможность встретиться с матерью – они не виделись десять лет. Этот рано состарившийся и ожесточившийся молодой человек при виде мамы вдруг начал вести себя с детской непосредственностью. Он нес ее на руках до автобуса, осыпая поцелуями. Иван был одним из немногих порядочных людей, встреченных мною за эти мучительные годы. Несмотря на выпавшие на его долю страдания, он сумел сохранить чувство собственного достоинства и самоотверженно работал, чтобы восстановить медицинскую квалификацию, которую не имел возможности применить последние пять лет. Я старалась оказывать ему посильную помощь. Для меня он был почти как сын. Он, как и я, прошел через ад.

В марте начальство стало проявлять настоящую обеспокоенность похождениями Анны Капмашеры. Подозрительная смерть ее ребенка привлекла к ней внимание. Главный бухгалтер Черноусова, в свое время не нашедшая никаких ошибок в финансовых документах, решила отправиться на главный продуктовый склад. Там-то она и обнаружила разгадку тайны. К нам немедленно направили комиссию из Дома Советов. Увидев делегацию, заведующая не выразила ни малейшего удивления и встретила ее, расточая улыбки. Действуя по инструкции, она раздала членам комиссии белые халаты, и, пока посетители разгуливали по разным помещениям яслей, незаметно сбежала. Все попытки разыскать ее не увенчались успехом. После ее побега обнаружилось, что в кассе недостает семидесяти тысяч рублей. Сожителя Анны, работавшего на заводе подводных лодок № 402, долго допрашивали, но так ничего и не выяснили. Никто больше не слышал об этой женщине. Кем она была? Чем занималась? Загадка…

В апреле заведующая молотовской молочной кухней Бабошина и партийный секретарь представили мне новую заведующую, Анну Кузьмину[114]. Эта женщина производила довольно своеобразное впечатление. Во рту у нее постоянно торчала папироса, а под мышкой она носила комнатную собачку по кличке Чарли. Было решено, что Кузьмина будет проживать в яслях.

На следующее утро во время обхода Чарли бежал вслед за нами и, как и все собаки на свете, то тут, то там поднимал лапку – к большому возмущению детей, которых мы наказывали за то, что они писались. Видя, как Чарли игнорирует правила, дети хором кричали:

– Чарли, в угол! Он написал на пол!

Из-за собаки между мной и заведующей сразу же возник конфликт, так как правила запрещали нашими маленьким подопечным контактировать с животными. Некоторые дети боялись собак и начинали плакать. Однажды одна из матерей, улучив момент, когда заведующая на что-то отвлеклась, похитила Чарли и бросила его во 2-м лаготделении. Кузьмина целый час звала свою собаку, в результате чего с ней случился нервный припадок, и ее увезла «скорая».

Охранник 2-го лаготделения Кузнецов, забиравший в тот вечер своего ребенка, сообщил нам, что Чарли спокойно лежит в кресле в кабинете главврача. Кузьмина была уверена, что все это подстроила я, и люто меня возненавидела.

Заведующая приняла на работу новую сестру-хозяйку, Ассу Ерегину, c которой они тут же поладили. Иногда мы получали большое количество молока – сразу на две недели, и важно было сохранить его. Заведующая придумала необычный метод консервирования молока: она складировала его у себя в кабинете, что, не говоря уже о гигиенических правилах, было официально запрещено: продукты надлежало хранить под присмотром сестры-хозяйки. Это могло продолжаться бесконечно, если бы однажды не появилась контрольная комиссия во главе с главврачом, как раз в тот момент, когда Асса Ерегина выходила из директорского кабинета с бидоном молока. Врач попросила сестру-хозяйку показать ей, где и как она хранит молоко, и Ассе пришлось открыть дверь кабинета. Меня вызвали и спросили, знала ли я о подобных методах консервирования. Я была вынуждена ответить «да», и на следующий день все молотовские больницы получили циркуляр, в котором меня выставляли ответственной за это нарушение.

Молотовские дети. Из фондов Северодвинского городского краеведческого музея.

Разумеется, после этой истории мои отношения с заведующей сделались настолько напряженными, что мы практически не разговаривали. Городской отдел здравоохранения неустанно присылал к нам медицинские комиссии, а одна приехала из Архангельска. Однажды утром я принимала делегацию работников горкома партии, прибывших проверить, в каком часу Кузьмина начинает рабочий день. Она без колебаний вышла из кабинета в девять часов, куря свою неизменную папиросу. Никто не двинулся с места. Заведующая зашла к себе и вскоре вышла с ночным горшком в руках – так она встретила членов этой делегации.

Кузьмина получила выговор, но дело замяли, потому что она уже давно состояла в партии. Все, что от нее потребовали – больше не ночевать в яслях, а если уж она не может обойтись без курения, то пускай курит в саду. По-прежнему убежденная, что это мои козни, Кузьмина дала понять, что скоро отомстит мне.

В мае я с огорчением узнала от Ивана, что он уезжает из Молотовска. Знакомый милиционер сообщил ему, что скоро возобновятся чистки, что из Москвы уже получено указание выслать за сто первый километр от Молотовска всех, у кого в паспортах имеется отметка со статьями 39 и 38. Иван предпочел уехать, не дожидаясь, пока его вышлет МГБ.

Мое существование стало еще более тоскливым. Я осталась совершенно одна. Мой дорогой друг уехал, и я больше никогда о нем не слышала. Теперь мне не с кем было поговорить по душам, и каждый вечер после работы я, как правило, запиралась в своей комнате.

Соседи, удивленные моим необычным поведением, говорили тем, кто проходил мимо:

– Тсс! Ходите тише! За этой дверью живет монашка!

Летом на нашу голову свалился закон, во избежание пожаров запрещавший готовить еду в жилых помещениях, и мне, как и всем, пришлось пользоваться коммунальной кухней. В нашем доме на Транспортной улице было тридцать комнат, одна общая кухня, один туалет для женщин и один для мужчин. Фекалии сливались в углу за бараком, и если зимой они не доставляли больших неудобств, то с таянием снега мы ходили по отвратительным зловонным нечистотам. В каждой комнате проживали по два-три человека, и обычно не менее тридцати жильцов хотели почти одновременно воспользоваться кухней. На то, чтобы сварить несколько картофелин, уходило все утро или целый вечер. И хорошо еще, если ты не получал кастрюлей по носу! Представьте себе тридцать баб, стремящихся без очереди прорваться к плите. В жуткие свары, разгоравшиеся на кухне, благоразумнее было не встревать…

Начиная с июня в Молотовске полным ходом шла зачистка. В каждом доме вновь начались уже знакомые мне драматические расставания. Неважно, что освободившийся заключенный создал семью, начальство не интересовалось такими мелочами: пока в паспорте этого человека стояла отметка со статьями 39 или 38, он должен был выехать за сто первый километр. Как он будет там жить, никого не волновало. Таким образом, с помощью советской бюрократии победоносный СССР превратил народ в бродяг, готовых на все, лишь бы не умереть с голоду.

Всех, у кого в паспорте стояла отметка со статьями 39 или 38, вызывал к себе опер из молотовской милиции по имени Лаврентьев. После заполнения анкеты их предупреждали, что они должны выехать из города за сто первый километр в течение десяти дней. Семейным парам, пытавшимся протестовать, отвечали:

– А о чем вы думали, имея такие отметки в паспорте? Зачем вы вообще заводили детей?

Те, кто успел построить себе жилище, были вынуждены в десятидневный срок избавиться за бесценок (покупатели знали, что продавцы вынуждены уехать) от своих изб, кур, свиней или коровы, если им посчастливилось такую иметь. С вырученными грошами эти семьи отправлялись куда глаза глядят на поиски нового места.

На меня, казалось, пока не обращали внимания, но я не верила, что МГБ обо мне забыло. Я снова жила в страхе.

В июле Кузьмина серьезно заболела и слегла в постель. Утром и вечером я делала ей инъекции кофеина. Кузьминой было лет пятьдесят, в партию она вступила в двадцатилетнем возрасте. В тот момент она была простой работницей целлюлозно-бумажной фабрики в Бакарице под Архангельском, но, как только получила партбилет, ее тут же назначили бригадиром. Позже она работала заведующей санитарно-медицинской службой Молотовска, а затем – директором продуктовых магазинов. В детских яслях она прослужила до мая 1951 года, после чего была уволена с запретом работать в медицинских учреждениях[115].

Продуктовые карточки отменили, но полки в магазинах были пусты, и продукты приходилось покупать у крестьян, вынужденных обменивать свои скудные запасы на подсолнечное масло и сахар. В Молотовске, чтобы купить фунт[116] сахара, нужно было простоять в очереди больше дня. От моей месячной зарплаты в триста семьдесят пять рублей после вычета налогов и облигаций оставалось двести восемьдесят пять рублей. Я не могла себе позволить ходить на рынок, где мясо стоило сорок пять – пятьдесят рублей, а картошка – четыре-пять рублей килограмм. К праздникам Первого мая, Октябрьской революции и к Новому году советское правительство выдавало каждому гражданину по три кило муки, но, чтобы эту муку получить, надо было провести целую ночь в очереди.

В августе в Молотовск прибыли работники-добровольцы, мужчины и женщины. Они поверили пустым обещаниям, но быстро разочаровались, пожив по десять-пятнадцать человек в одной комнате. Тем, кто уже хотел собирать вещи, напомнили, что они подписали контракт на три года и не могут уехать из Молотовска до окончания этого срока. Если же они ослушаются и будут пойманы, их ждет трехлетний лагерный срок. Рабочие в моем квартале жили в ужасающих условиях, и с приходом оттепели им приходилось откачивать воду, скопившуюся под полом барака. Каждый раз, когда проходили выборы, кандидаты клялись, что в случае избрания или переизбрания все изменится, но это были лишь пустые предвыборные обещания. Обычно депутатов выдвигали партийные ячейки завода № 402 и строительства № 203. Когда строительство № 203 выделяло Дому Советов квартиры, собиралась комиссия, передававшая пятьдесят процентов квартир заводу № 402, тридцать процентов – строительству № 203 и оставшиеся двадцать – жителям города.

В сентябре уже чувствовалось приближение зимы, и по воскресеньям я сидела взаперти в своей комнате, испытывая смертельную тоску. Бóльшая часть моих друзей была выслана из города. Шура Смоленская все еще жила по старому адресу, но ее уволили из конторы МГБ, и теперь она работала костюмершей в театре. Ее сожителем был автор популярных советских пьес Соколовский. Татьяна Катагарова собиралась было выйти замуж за молодого инженера, работавшего в секретном отделе завода № 402, но милиция сообщила жениху, что Татьяна – бывшая заключенная и если он все же намерен жениться на ней, то должен уйти с работы.

Жизнь в Молотовске была безрадостной, и по выходным дням в городе царило беспробудное пьянство. Танцы были запрещены как разврат, однако советская власть не видела ничего аморального в том, что молодые парни и девушки собирались компаниями в комнатах, выпивали и занимались свальным грехом. Результат был вполне очевиден: восемьдесят процентов этих девушек оказывались матерями-одиночками.

Моя работа становилась все сложнее, и при каждом удобном случае я обращалась к главврачу с просьбой освободить меня от обязанностей старшей медсестры. Отношения с Кузьминой не улучшались. Теперь она жила в доме на улице Транспортная, 13, и больше не приводила Чарли в ясли, а время от времени отправляла прачку Анну Козлову выгуливать собаку.

Наплыв добровольцев с семьями увеличил число вспышек детских болезней: краснухи, ветрянки, коклюша, кори и тому подобного.

Я выставила бдительную охрану, чтобы не допускать заболевших в ясли, и постоянно была на связи с эпидемиологическим отделом, чтобы получать сведения о случаях заболеваний на моем участке. К сожалению, инфекции были неизбежны, так как дети, проводившие у нас целый день, вечером возвращались домой и заражались от своих дворовых друзей.

В ноябре меня вызвала к себе доктор Хаустова, главврач Молотовской санэпидемстанции, и спросила, что я думаю о риске распространения инфекции на своем участке. Я ответила, что жалкое состояние помещений не дает возможности эффективно бороться с заболеванием, если оно началось. Меня попросили подробно перечислить принятые мною меры. Выслушав меня, Хаустова сказала, что я все сделала правильно, и при этом добавила, что тон моих объяснений был совершенно не советским!

К концу года эпидемия уже бушевала вовсю, и пятеро детей из моих яслей умерли. Доктор Хаустова обвинила меня в том, что я не сделала предписанные профилактические инъекции. Я была понижена с должности старшей медсестры до санитарки. Мои обязанности стала исполнять двадцатидвухлетняя Мария Николаевна, миловидная блондинка из Архангельской области. Раньше она работала на швейной фабрике, а затем партия послала ее учиться на медсестру. Она тоже была матерью-одиночкой и каждый день приносила в ясли своего трехмесячного ребенка. Мария проработала у нас чуть меньше года – в ноябре 1948 года ее уволили из-за эпидемии дизентерии, унесшей жизни восемнадцати детей.

Кузьмина немедленно настроила Марию против меня и посоветовала ей сказать доктору Соколовой, что со мной невозможно работать. Однажды, заметив у одного из детей симптомы коклюша, я предупредила об этом старшую медсестру, в ответ та надменно заметила, что, если ребенок кашляет, это не обязательно может быть коклюш. На следующий день инспектор обратила мое внимание на стоны и кашель детей. Я ответила, что уже сигнализировала об этом. В итоге Мария Николаевна заявила, что заведующая права: со мной невозможно работать, и она сообщит об этом главврачу. Разумеется, я получила новый выговор, но он был снят после моих объяснений.

Страница рукописи книги А. Сенторенс, глава 11

Новый год я отмечала в яслях. Этот праздник начинался с раздачи подарков детям. Ясли закрывались на один или два дня в зависимости от того, выпадал праздник на выходной или нет, и родителям отдавали продуктовый паек, эквивалентный детскому рациону в эти дни. Небольшой набор состоял из маленькой булочки, двух яблок или мандаринов, ассорти из двадцати конфет и пятнадцати-двадцати печений. В любом случае цена этого набора не должна была превышать четырех рублей – стоимости однодневного пребывания ребенка в яслях. Вечером заведующая созвала персонал и раздала нам продуктовые «подарки», которые мы тут же съели. По традиции, перед тем как выпить водки, старшая медсестра произнесла тост: «За советскую власть! Да здравствует наш любимый отец и вождь товарищ Сталин!» Затем Кузьмина пожелала нам счастливого нового года и призвала нас работать больше, чтобы упрочить наше преимущество перед капиталистическими странами. После этой торжественной церемонии я возвратилась к себе. В коридоре все двери были широко открыты. Все танцевали, кричали, пели. Я услышала старинный романс «Имел бы я златые горы» и еще одну очень трогательную песню, которую, несмотря на запрет, все равно все исполняли[117]:

Ох, доля ты, горькая доля,

А счастье мое – далеко.

Свободы не вижу и воли,

В тюрьме я сижу ни за что.

Куда ни посмотришь – решетки,

Повсюду тюремный конвой.

Когда же я выйду на волю,

Когда ворочуся домой?

Вот слышу – этап собирают,

По камерам крики и гам:

«Ой, братцы, куда угоняют?»

«Поедем мы строить канал».

Мы ехали долго, нескоро,

Вдруг поезд как вкопанный встал.

Кругом только лес да болота —

Вот здесь будем строить канал.

Дорогу сложили мы быстро,

Она пролегла, как струна.

А груда костей заключенных

Вся кровью была полита.

И кровь эта алой струею

По рельсам стальным протекла.

А жизнь уркагана и вора

Окончилась здесь навсегда.

Придет еще, маменька, время,

Письмо ты получишь мое,

Получишь – и в обморок ляжешь,

Как вспомнишь про сына свово.

Ох, доля ты, горькая доля,

Как счастье мое далеко;

Свободы не вижу и воли,

В тюрьме я сижу ни за что.

Теоретически к полуночи все должно было закончиться, но подобные гулянки, где все упиваются до потери сознания, редко обходились без серьезных происшествий. Обычно они кончались разговорами на политические темы – по русской поговорке, «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Рядом со своей комнатой я увидела драку двух молодых парней, один из которых, получив тумака, кричал:

– Это тебе дорого обойдется! Потому что ты пьян, а я нет, и ты должен знать, что я работаю в органах!

Этому парню было лет семнадцать, он жил на улице Транспортная, 11. Никогда бы не подумала, что он будет зарабатывать на жизнь, предавая своих друзей.

В январе 1948 года гигиеническое состояние яслей окончательно пришло в упадок. Старшую медсестру постоянно вызывала к себе Соколова. К нам пришла на работу новая сотрудница, Анна Михайловская, очаровательная молодая женщина, которую только что приняли в партию. От нее я узнала, как Кузьмину разносят на собраниях в Доме Советов. При этом заведующая продолжала делать все, чтобы избавиться от меня. В своих доносах она обращала особое внимание на то, что я отказывалась применять дисциплинарные методы, рекомендованные правилами, например ставить двухлетних детей по стойке «смирно» при входе в столовую. Ей доставляло удовольствие напоминать, что в моем паспорте стоял штамп «врага народа». Хотя доктор Соколова вполне ценила меня, все эти россказни в конце концов посеяли в ней сомнения. Она была преданной коммунисткой и не хотела брать на себя ответственность. 28 февраля меня уволили.

Так в очередной раз я оказалась без работы.

12. Хлеб наш насущный

Среди матерей, приводивших детей в ясли, было много тех, кого я знала еще по 2-му лаготделению. Мой уход сильно огорчил их: они знали, что я всегда готова внимательно выслушивать их сетования, ни в чем их не упрекая. Эти мамаши решили отплатить Кузьминой за мое увольнение.

К моменту окончания моей работы в яслях здание уже пришло в такую негодность, что для его ремонта привлекли немецких военнопленных. Когда один из них пошел к заведующей с каким-то вопросом, Чарли выскользнул на улицу через открытую дверь. Одна из мамаш, зная, как важна эта собака для Кузьминой, решила сбросить бедное животное в реку с Ягринского моста. Похитительница, однако, не подумала о том, что в феврале река замерзает. Тогда, засунув собаку за пазуху, она отнесла ее к выгребной яме. Девочка по фамилии Алфиева, проживавшая в квартире 17 в доме 13 по Транспортной улице, видела все это, но, так как была немой от рождения, не смогла позвать на помощь. Тем временем заведующая заметила пропажу собаки и подняла крик. В конце концов она обнаружила своего Чарли в самом неприглядном виде – он яростно барахтался среди нечистот. Я видела, как Кузьмина в белом берете, меховой шубе и с сильно накрашенным лицом пыталась с помощью доски вытащить несчастную собаку из клоаки, в которой та уже тонула. Кузьмина предлагала пятьдесят рублей тому, кто поможет ей. Чарли спасли, но заведующая обвинила меня в этом преступлении и поклялась отомстить.

Оказавшись без работы, я написала в Москву, в библиотеку, где трудилась с 1932 по 1937 год. Я просила выслать справку, подтверждающую, что у меня есть квалификация для работы в учреждениях подобного рода. Получив официальную бумагу, я отправилась к своей старой знакомой Юдесманн, возглавлявшей культурно-просветительский и библиотечный отдел Молотовска, чтобы попросить ее помочь с работой. Юдесманн, прекрасно говорившая по-французски, ответила, что сейчас ей нечего мне предложить, но, возможно, дня через два-три у нее что-нибудь для меня найдется. Я воспряла духом, но в тот момент еще не знала, что Кузьмина написала на меня донос, где утверждалось, что я в нарушение правил установила отношения с заключенными 2-го лаготделения и подкупила их, чтобы они убили ее.

10 марта 1948 года, в два часа дня, когда я была в гостях у соседки Кристины Горячевой, проживавшей в квартире 2 по улице Транспортная, 13, к нам явился участковый Иван Михайлович. Он показал предписание, в котором говорилось о том, что я должна уехать из Молотовска в течение суток, если не хочу попасть в тюрьму на два года. После ухода участкового я долго не могла прийти в себя. Куда я поеду без денег и без работы? Я была в смятении, и Кристина посоветовала обратиться к начальнику молотовского отделения милиции Козлову, имевшему репутацию человека порядочного.

Козлов действительно оказался прекрасным человеком. Увидев меня в дверях кабинета, он воскликнул:

– А, так это вы, товарищ Сенторенс!

Выслушав суть доноса Кузьминой, он сказал, что не верит ни единому ее слову, и пообещал отменить распоряжение о моей высылке, а потому я могу возвращаться домой и жить спокойно.

Жить спокойно можно, если зарабатываешь на кусок хлеба, а без работы в советской России выжить было нельзя. В течение двух-трех дней я продолжала ходить к Любови Юдесманн, но ей по-прежнему нечего было мне предложить. Самообладание начало меня покидать. Что со мной будет? Я прекрасно осознавала, что никто не захочет брать на работу человека с 39-й статьей в паспорте. Но, даже оказавшись под угрозой голодной смерти, продолжала искать выход. В какой-то момент поиски работы привели меня на промкомбинат, где зарплату платили как инвалидам. Промкомбинат находился в подчинении Дома Советов, как почти все учреждения города, кроме заводов № 402 и 403, входивших в систему МГБ. Директор комбината отнеслась ко мне вполне дружелюбно и предложила работу – пришивать пуговицы на рубашки. За каждую пуговицу платили три копейки: нетрудно было подсчитать, на сколько рубашек придется пришить пуговицы, чтобы один раз пообедать… Но у меня не было выбора, и я согласилась. Однако, как только я показала свои документы директрисе, она изменилась в лице и, не осмеливаясь смотреть мне в глаза, пробормотала:

– Я вижу, что вам срочно нужна работа, но сейчас у нас для вас ничего нет… Оставьте свой адрес, и, как только появится что-то подходящее, я вам сообщу…

Мои скромные продуктовые запасы были на исходе. К концу марта я уже питалась один раз в день супом из селедочных голов. Хотя лагерь приучил меня справляться с голодом, я чувствовала, как постепенно слабею. В таком состоянии отчаяния и страха перед завтрашним днем я, наверное, могла бы превратиться в уголовницу в то утро, когда в кабинете Любови Юдесманн услышала, как элегантная женщина из МГБ жаловалась на отсутствие аппетита, и очаровательная начальница идеологического отдела советовала ей питаться в местном ресторане первого класса «Интуриста»: «Уверяю вас, там хорошая кухня и большое разнообразие блюд…»

В апреле я заявила Любови, что с меня достаточно России: здесь не дают возможности жить честно и мне ничего не остается, кроме как вернуться на родину, о чем я уже просила в 1946 году. Мои слова, казалось, смутили Юдесманн:

– Я вас очень хорошо понимаю, милая Сенторенс, но что можно поделать, если у вас тридцать девятая статья? Я не имею права устроить вас на работу в библиотеку. Но я хочу вам помочь, насколько это в моих силах. Теперь по вечерам вы будете ходить в библиотеку горкома партии и переписывать каталожные карточки – за каждые сто штук вам заплатят десять копеек. А я позвоню в артель «Искра» и узнаю, не найдется ли там для вас места.

При мне Юдесманн поговорила по телефону с директором «Искры» Поповым, и тот сказал, что ее рекомендации для него достаточно, чтобы устроить меня на работу. Вооруженная рекомендательным письмом Любы, я побежала к Попову и, заполнив необходимые анкеты, протянула бумаги директору. Я никогда не забуду физиономию Попова, когда он увидел 39-ю статью в моем паспорте. Он долго рассматривал документ, как будто пытался обнаружить в нем подделку, и наконец произнес:

– Должен вас предупредить, что наше ателье, куда я рассчитываю позже принять вас на работу, находится в стадии реорганизации, и в настоящий момент для вас нет места…

Не говоря ни слова, я забрала бумаги и вернулась обратно, чтобы рассказать Юдесманн о своей неудаче. Взбешенная, она велела пойти вместе с ней на второй этаж Дома Советов, к депутату Булатову. Моя покровительница вошла в кабинет этого важного начальника, оставив меня в приемной. Но я по натуре человек любопытный, и лагерные годы научили меня тому, что всегда лучше знать о том, что о тебе говорят за глаза. Набравшись храбрости, я прильнула к двери кабинета и услышала, как Любовь говорит депутату:

– Попов не хочет ее брать, а я не могу устроить ее на работу из-за 39-й статьи. Я знаю, что она делала попытки вернуться во Францию и отказывалась от советского гражданства. Если когда-нибудь она вновь окажется на родине, то будет представлять опасность – ей довелось видеть слишком много плохого…

Булатов расхохотался, прежде чем ответить:

– Она вправе требовать работу, а мы должны ей ее предоставить. Но это не значит, что мы так наивны, чтобы отпустить ее во Францию, где она будет рассказывать о нас всякие басни!

Я отпрыгнула в тот момент, когда услышала, как Любовь направляется к двери. Когда начальница отдела пропаганды представила меня Булатову, он молча осмотрел меня с головы до ног, а потом взял телефонную трубку и сухим голосом потребовал от Попова объяснить, почему тот отказался принять меня на работу. Вероятно, директор «Искры» стал говорить о моих документах, потому что Булатов ответил:

– Я надеюсь, вы помните, что по сталинской Конституции каждый советский гражданин имеет право на работу. Я вам предлагаю немедленно трудоустроить Сенторенс!

Итак, 19 апреля я переступила порог артели «Искра» в качестве портнихи нижнего белья. За эту вредную для зрения работу я получала, за вычетом налогов и других отчислений, сто рублей в месяц. Гроши, иными словами. В Молотовске часто шли дожди, и я очень нуждалась в паре галош, но, чтобы купить их, нужно было дождаться своей очереди и сначала получить талон… С постоянно промокшими ногами я должна была каждый день преодолевать пешком шесть километров до «Искры» и обратно. После работы в артели я ходила в библиотеку переписывать каталожные карточки. Библиотека закрывалась в десять вечера, и однажды меня предупредили, что ходить по вечерам в одиночку стало опасно – после захода солнца Молотовск терроризирует банда контрреволюционеров. Сведения об этом дошли до московской милиции, вынужденной немедленно отправить сюда своих сотрудников для борьбы с «бандитами», которых, впрочем, никто в глаза не видел. В действительности же МГБ пыталось найти злоумышленников, прокалывающих глаза Сталину и Ленину на новых банкнотах. Я сама держала в руках такие виртуозно помеченные купюры – отверстия в них можно было заметить только на просвет. Все в Молотовске смеялись над этой историей, не догадываясь, что скоро их ждут большие неприятности.

Застолье с коллегами. Андре Сенторенс (крайняя справа), 1947–1948. Из архива Жерара Посьелло

Внезапно банки прекратили платежные операции, объявив, что у них нет наличных денег на ближайшие пару месяцев. Больше никто не получал зарплату, даже работники завода № 402 и строительства № 203. Все в городе стали зависеть от немногочисленных привилегированных рабочих, все еще получавших зарплату, – они остались единственными покупателями на рынке. Крестьяне были вынуждены увозить обратно свои товары, булочники не знали, из чего печь хлеб, портные – из чего шить платья, и, когда артель «Искра» закрылась, я вновь оказалась безработной. Чтобы как-то выжить, я вставала в четыре утра и шла в лес собирать дикие ягоды – единственные фрукты на Русском Севере. Я продавала их на улицах по рублю за стакан. Хотя милиция следила за мной, советуя не углубляться в лес, я все же смогла заниматься своей коммерцией до сентября, до того момента, когда начались первые сильные холода. Тогда я вынуждена была сидеть у себя в комнате и шить занавески для соседки, пообещавшей расплатиться, как только получит зарплату. Директор «Искры» Попов вернулся к себе во Львов, город на бывшей польской территории, аннексированной русскими.

Обычно в мастерских «Искры» – обувном цехе, ателье готового платья, модельном ателье и мужской парикмахерской – работало около ста пятидесяти человек. Модельный цех возглавляла Мария Левандовская, ателье – Фаина Левандовская. Заведующую «Искрой» звали Нина Казимировна, ее заместителем был человек по фамилии Аккуратов. Люди на эти должности назначались Домом Советов и могли быть уволены только по решению специальной комиссии. Раз в год заведующая артелью устраивала собрание коллектива, где руководство отчитывалось о проделанной работе, и каждый получал премию в размере около десяти рублей.

Зима была уже в самом разгаре. Я работала только один-два раза в неделю. Из-за недостатка питания организм сильно ослаб, и зрение ухудшилось, что сказалось на качестве моей работы вышивальщицы. На дворе стоял ноябрь. Примерно через месяц я должна закончить переписывать карточки, за что мне должны были выплатить около двухсот пятидесяти рублей, но когда я их получу? Я отправилась в милицию, чтобы поинтересоваться, где находится мое заявление о возвращении во Францию. Мне отвечали уклончиво и открыто удивлялись: раз уж мне так повезло жить в Советском Союзе, то зачем возвращаться в капиталистическую страну? Что я могла на это ответить? Да они мне все равно не поверили бы.

Начало 1949 года не внесло никаких изменений в нашу постылую жизнь. К Новому году банкам разрешили выдавать аванс в размере пятидесяти рублей каждому работающему. Но что можно было купить на эту сумму, если килограмм мяса стоил 50 рублей, кислая капуста – 16 рублей, картошка – 6 рублей, масло – 70–90 рублей, сахар – 18–22 рубля, а селедка – 25–30 рублей? Я довольствовалась тем, что каждую неделю покупала два кило картошки и селедку. Стояли нестерпимые холода, а у меня не было денег на дрова. Тогда мы с одной моей подругой, работавшей на лесопилке, стали ходить туда по ночам и красть древесину. Мы знали, что если нас поймают, то посадят на двадцать пять лет, но мы были такими голодными и замерзшими…

По утрам по дороге на работу я часто замечала на железнодорожных путях, чуть в стороне от станции, длинные составы из вагонов для скота; судя по гулу голосов, они иногда были заполнены людьми. Это напомнило мне о моей пересылке в Потьму двенадцать лет тому назад… Аресты и посадки продолжались.

В феврале в Молотовске все обсуждали реформу Уголовного кодекса. В газетах постоянно писали, что изменения в кодексе позволят полностью пересмотреть систему судопроизводства, и если отбывающие наказание упорным и честным трудом докажут, что они достойны «высокого звания советского человека», то получат право на досрочное освобождение. Ложь, неоднократно опровергнутая жизнью и рассчитанная лишь на доверчивых идиотов! Надо сказать, что мнения людей, побывавших в заключении, и тех, кто там никогда не бывал, практически никогда не совпадали. Последние доверчивы, и именно эта неистребимая доверчивость служит для них жизненной опорой.

Не знаю, были ли на этот раз выполнены обещания о досрочном освобождении, но, судя по движению бесконечных составов с людьми, количество заключенных не уменьшилось. Иногда тайком от конвоя я подбирала возле путей письма и тут же несла их на почту. По крайней мере, они не будут задержаны цензурой.

В марте мороз ударил с удвоенной силой. Всем своим существом я надеялась на скорое возвращение лета, когда можно будет снова собирать ягоды в лесу и дышать свежим воздухом вдали от этой жалкой толпы людей, парализованных страхом и напичканных ложью. Я больше не жила в доме 9 по Транспортной улице: мне пришлось в двадцать четыре часа освободить комнату – ее бывший хозяин вернулся из армии. К счастью, одна моя подруга, уезжавшая из Молотовска, отдала мне ключи, и я устроилась в ее комнате, ни у кого не спрашивая разрешения. В новой комнате вместо форточек была прибита фанера, а дверь не закрывалась из-за сломанного замка. Итак, отныне я стала обитательницей дома 13 по улице Транспортная.

Когда я обосновалась в своем новом убежище, пришли пленные немцы переделывать в доме трубы. Я этим воспользовалась: попросила их вставить оконные стекла и заменить дверной замок. Пол был в таком состоянии, что с ним уже ничего нельзя было сделать. С первых же дней вода текла изо всех щелей, а летними ночами по моей комнате прыгали лягушки.

В апреле повеяло первым теплом, но у меня не было настроения радоваться приходу весны. Я с отчаянием думала о том, что уже никогда не получу ответ на свое прошение о возвращении во Францию, отправленное три года назад советскому правительству. Как будто пробудившись от зимней спячки, милиция возобновила охоту на людей с 39-й статьей, оставшихся в Молотовске вопреки запретам. Настала и моя очередь. Когда заведующая артелью вызвала меня к себе, я подумала, что на этот раз все кончено, ибо у меня больше не было сил на борьбу. Хотя в глубине души я знала, что это лишь временная слабость. Мне нечего было терять – либо пан, либо пропал. Я узнала, что первый отдел молотовского отделения милиции затребовал у заведующей характеристику на меня, включая сведения из моих документов. На составление этой бумаги ей дали два часа. Должна сказать, заведующая искренне сочувствовала моему положению. Она часто говорила:

– Ну почему вас не отпускают домой? Почему вы должны быть жертвой этой дьявольской политики?

Разумеется, эта женщина была коммунисткой, но доброе сердце делало ее исключением из правил. Она составила на меня положительную характеристику и даже зачитала ее. Иногда после работы, когда мне уже не нужно было ходить в библиотеку, она настойчиво приглашала меня в гости (рядом с «Искрой») на чашку чая, догадываясь, что у меня в доме нет никакой еды – нам уже три месяца не платили зарплату.

В мае заведующая, желая улучшить мое материальное положение, предложила мне место кассира в мужской парикмахерской. Я получала двести восемьдесят рублей в месяц, на которые прожить было невозможно. Тогда я стала поступать так же, как мои русские коллеги – в то время в СССР размер жалованья был ниже прожиточного минимума, и люди с моральными принципами быстро шли ко дну. В артели каждому работнику выдавалась карточка, называемая ведомостью, куда заносились сведения об оказанных клиентам услугах. Мы с коллегами договорились о следующем: все мелкие услуги – массаж, опрыскивание одеколоном, намыливание, укладка волос – оплачивались отдельно и не отмечались в ведомости. На случай неожиданных проверок я прятала в карман деньги, полученные за эти «особые» виды обслуживания, а по вечерам оставляла в кассе только ту сумму, которая соответствовала ведомости. В шесть часов вечера я закрывала кассу и передавала официальную выручку главному бухгалтеру. Мы делили добычу на четыре равные части. По воскресеньям и праздничным дням наши карманы бывали набиты деньгами. Разумеется, мы все держали рот на замке, иначе нам грозило двадцать пять лет каторжных работ.

Заведующего мужской парикмахерской звали Гришей. Это был молодой человек двадцати восьми лет, родом с Украины. У них с женой недавно родился сын. Однажды мы сильно понервничали, когда Гришу вызвали в милицию, но оказалось, его расспрашивали обо мне: как я работаю, разговариваю ли с клиентами, и если да, то о чем. Очевидно, советская госбезопасность соскучилось по мне.

В июле рядом с нашей артелью начались земляные работы: бригады заключенных рыли котлованы для строительства нового городского квартала. Стали поговаривать о том, что парикмахерскую закроют. Эти слухи повергли нас в отчаяние, а больше всех меня – впервые в жизни мне нравилась моя работа и особенно доход, который она приносила. Я наконец-то смогла купить платье, пару галош и отложить немного денег. Тревожные слухи подтвердились очень скоро. Нашу заведующую назначили директором продуктового магазина, и она попрощалась с нами, представив коллективу своего преемника. Новый начальник оказался не самым симпатичным человеком и тут же заявил о своем желании бриться, стричься, делать массаж и душиться одеколоном, не платя за это ни копейки. Но мы быстро поставили его на место, и он больше не переступал порог нашего заведения.

Как-то вечером, возвращаясь с работы, я шла вдоль железной дороги и вдруг услышала крик:

– Андре!

Я остановилась, прислушиваясь.

– Прощай, Андре, меня увозят, и я не знаю куда!

Я узнала голос Шуры Васильевой, но ее саму увидеть не смогла. Она находилась в одном из вагонов для скота и, должно быть, заметила меня через оконную решетку. Конвой, вооруженный винтовками со штыками, велел мне не задерживаться, и с тяжелым сердцем я была вынуждена подчиниться. Неужели эти мучения никогда не кончатся?

К середине лета бригады, занимавшиеся сносом домов, были уже в пяти зданиях от нашей парикмахерской. Я опять была вынуждена начать поиски нового места – мое зрение больше не позволяло мне работать вышивальщицей. По пути на работу я часто встречала Анну Михайловскую, теперь она занимала место старшей медсестры в яслях № 3. Выслушав меня, Анна посоветовала обратиться к новому главврачу по фамилии Мишин[118] (Соколова вышла замуж и уволилась) с просьбой вернуть меня на работу в ясли. Я встретилась с Мишиным в понедельник, и он выразил готовность предоставить мне любое место на выбор, хоть в яслях № 3. Вот только он ничего не знал о моем конфликте с Кузьминой. Моя бывшая начальница пошла к своей покровительнице Бабошиной, уговорив ее сказать Мишину, что меня уволили из яслей по распоряжению Дома Советов. И когда несколько дней спустя я зашла к главврачу, он, даже не поднимая головы, сообщил, что вакансия уже занята – на это место только что взяли медсестру из Архангельска. Было очевидно, что он лгал, но стоило ли в этом уличать? Я бы ничего не добилась, разве только нажила бы себе нового врага. Я вернулась в парикмахерскую, думая о том, что мне еще не раз представится возможность попортить себе кровь.

Осенью газеты и радио вовсю обсуждали предстоящее семидесятилетие Сталина. В лагерях надеялись, что к своему юбилею деспот выпустит заключенных. Но вместо этого колхозников призывали работать еще усерднее, напоминая, что империалисты могут напасть в любой момент.

В октябре к нам вернулись холода. Я по-прежнему работала в парикмахерской, надеясь, что наступающая зима спасет здание от сноса. Благодаря центральному отоплению у нас было очень тепло. Уже за час до окончания рабочего дня я с тоской думала о том, что мне предстоит пройти три километра пешком до моей ледяной комнаты. Чтобы согреться перед обратной дорогой, я выпивала пятьдесят граммов водки в столовой напротив нашей парикмахерской. Как-то вечером я увидела там одного инженера с завода № 402, который ходил в нашу парикмахерскую. Уловив акцент, он поинтересовался, откуда я. Я предложила ему угадать самому. Он стал перечислять разные национальности и наконец решил, что я немка. Узнав, что я родом из Франции, мой знакомый не мог скрыть изумления:

– Какого черта вас сюда занесло? Неужели для вас не нашлось места на родине?

Я не ответила, и он понял, что значит мое молчание. Мы вышли вместе, и по дороге он сказал:

– Скоро в СССР будут праздновать семидесятилетие Сталина. Вероятно, он ждет, что ему предложат в качестве подарка переименовать город Москву в город Сталин. Грузины, должно быть, считают русских обезьянами. Мы никогда не согласимся на то, чтобы Москву переименовали. Это русский город, и он всегда будет русским!

После этого мрачного разговора мы расстались. При прощании каждый из нас приложил палец к губам, поклявшись хранить нашу беседе в тайне. С тех пор я часто видела его в парикмахерской, но мы больше не перемолвились ни единым словом, кроме банальных приветствий.

В декабре в 1-м и 2-м лаготделениях стали ходить слухи о том, что Сталин к своему юбилею якобы решил обнародовать новую редакцию Уголовного кодекса. И действительно, для поднятия морального духа в обществе из лагерей стали выпускать матерей-одиночек и беременных женщин, за исключением осужденных по статьям 58 (политическая), 59–3 (бандитизм), 7–32 (хищение, наносящее ущерб государственной безопасности) и КРД (контрреволюционная деятельность)[119].

Анна Михайловская, старшая сестра яслей № 3, предложила, чтобы я опять пошла к Мишину с просьбой предоставить мне работу в детдоме, недавно открывшемся по решению Дома Советов. Вышедшие из лагерей матери-одиночки оказывались без крыши над головой и, не имея возможности зарабатывать на жизнь, бросали своих детей, прижитых от разных отцов. Милиционеры каждое утро подбирали несчастных ребятишек и несли их в участки. Вот почему городу пришлось в большой спешке открывать новый детдом.

Зная о скором закрытии моей парикмахерской, я вновь отправилась к доктору Мишину, на этот раз он не стал врать и ничего не обещал. Я вышла от него, не очень понимая, что делать дальше. Когда нам сообщили, что парикмахерская закроется 25 декабря, мы всерьез затревожились. Моих коллег трудоустроили в аналогичные заведения, мне же предложили место продавца металлолома. Через секретаря горкома партии я обратилась к депутату Булатову с просьбой сообщить, куда и когда ушло мое заявление о возвращении во Францию. Он ответил, что документ отправлен в Верховный Совет.

21 декабря в стране с большой помпой отмечали юбилей Сталина, и заключенные прильнули к радио, чтобы не пропустить известий о скором освобождении. Под утро все узнали, что «добрый папаша» Сталин забыл об узниках.

28 декабря меня уволили из «Искры», и я приготовилась ехать в Москву. У меня был список конкретных целей:

1) разыскать Жоржа – к тому времени ему должно было исполниться двадцать лет;

2) попытаться встретиться с кем-нибудь из высокопоставленных чиновников, чтобы объяснить мое дело;

3) узнать, как я могу пройти в посольство Франции в Москве;

4) подать жалобу на Мишина, отказавшегося меня трудоустраивать;

5) узнать о судьбе моих личных вещей (после ареста их не имели права конфисковать);

6) навести справки о Любе Сазоновой.

30 декабря 1949 года я выехала из Молотовска.

13. Возвращение в Москву

Поезд на Москву отправился из Молотовска в восемь часов вечера. Я решила ни с кем не разговаривать, так как боялась выдать в себе иностранку и привлечь к себе ненужное внимание.

В Архангельске наш поезд простоял два часа. Коротая время на вокзале, я неожиданно увидела Надю Павлову, ожидавшую возвращения Марины Стриж с вечерней смены, и очень обрадовалась встрече с ней. Надя, с которой мы пробыли в лагере вместе восемь лет, освободилась на два месяца раньше меня. Она по-прежнему выглядела привлекательной, несмотря на поседевшие волосы. Надя рассказала, что также находится под постоянным надзором МГБ и живет в Архангельске только благодаря своему директору, который при каждой очередной высылке выпрашивает для нее отсрочку. Он сделал ей отсрочку и на этот раз, но Надя чувствовала, что терпение милиции скоро подойдет к концу. После освобождения она преподавала в архангельском Институте иностранных языков и жила вместе с Мариной. У Марины было хрупкое здоровье. Услышав о моих планах, Надя посоветовала мне разыскать в Москве Регину Сташевскую. Ее брат жил во Франции и уже прислал ей все документы, необходимые для выезда из России. Возможно, она могла бы дать ценный совет, как получить разрешение вернуться на родину. Я спросила, есть ли новости от Евы Шерко, репатриировавшейся в Польшу. Но Надя ничего не знала о судьбе своей подруги. Перед отъездом Ева поклялась, что никогда нас не забудет, но из соображений безопасности, как своей, так и нашей, она нам не писала. Раздался свисток паровоза, и я вернулась в свой вагон, пообещав Наде при возможности навестить ее после возвращения, и попросила поцеловать от меня Марину.

2 января 1950 года, в десять утра, мой поезд прибыл на Северный вокзал. Я смешалась с толпой пассажиров и встречающих, повсюду слышался вопрос:

– Как вы доехали?

Мною могло интересоваться только МГБ. И точно: прямо передо мной взад и вперед ходил милиционер, и, чтобы выбраться отсюда, мне нужно было быстро мимо него проскочить. Мне казалось, он подозрительно на меня смотрит, и я дрожала от мысли, что он спросит у меня документы, – сердце стучало, губы пересохли. Я пулей пролетела мимо милиционера, едва не сбив его с ног, и, чтобы как-то снять ужасное напряжение, прошла в зал ожидания. Там меня охватили еще более страшные воспоминания. На той самой скамье, где я сидела сейчас, в 1937 году мне доводилось проводить целые ночи. Мне казалось, что ко мне снова подойдет милиционер, начнет трясти за плечо, чтобы разбудить, отведет в привокзальный участок, проверит документы и выгонит на улицу, как нищенку. Я увидела перед собой лестницу, ведущую на первый этаж, в зал ожидания для офицеров. Помню, как однажды ночью на скамейках не было мест, и я заснула прямо на этой лестнице, положив голову на ступеньку. Меня больно ударил ботинком какой-то капитан, оравший: «Это полное безобразие! По Москве уже невозможно пройти – люди спят на земле, как животные!»

Тринадцать лет прошло с тех страшных ночей, ставших прелюдией к другим еще более ужасным.

Однако нужно было действовать – для выполнения моих планов нельзя было терять времени. На улицах Москвы я не заметила никаких изменений, разве что дома, как и я, постарели. Я позвонила в квартиру 72 дома 23/7 по улице Матросская Тишина. Никто не ответил. На двери, как и раньше, висело три почтовых ящика, один из которых был когда-то моим. Дверь мне по-прежнему никто не открывал, и тогда я решила навести справки у управдома. Оказалось, что прежний управдом перешел на работу в милицию и сейчас живет в квартире напротив. Я тут же постучала к нему, и он узнал меня, как только открыл дверь. Обитатель квартиры радушно принял меня и предложил чашку чая, от которой я не отказалась. Мне не терпелось узнать, что стало с моими вещами и библиотекой Мацокина, на что мой собеседник сказал, что книги моего друга сожгли, а спустя три месяца подъехал грузовик МГБ и забрал все, что было в квартире.

Распрощавшись со всем, что когда-то было у меня в прошлом, я отправилась на поиски моей дорогой Любы. До моего ареста она жила на Преображенской площади, в самом конце Сокольнической улицы. Я поднялась в ее квартиру на четвертом этаже, но там уже жили другие люди. Узнав, что моя подруга здесь больше не проживает, с помощью разных уловок я выяснила, что она переехала в квартиру тремя этажами ниже. Когда я звонила в Любину дверь, у меня было ощущение, что я теряю сознание. Я почувствовала себя на тринадцать лет моложе, и мне показалось, будто сейчас за этой дверью я могу вновь встретить Николая, словно он ожидает меня там вместе с моей подругой. Голос Любы вернул меня к реальности. Я услышала, как она кричит:

– Аня, пойди, открой дверь, звонят!

Позади девочки, открывшей мне дверь, я увидела Любу. Взглянув на меня, она смогла лишь вымолвить:

– Боже мой! Это привидение! Андре!

Она кинулась мне на шею и расцеловала. Усадив меня на кухне, Люба прижала мою голову к своей груди и стала гладить мои поседевшие волосы. В этот момент вошел муж Любы, и она представила нас друг другу. Это был известный московский художник, которого я называю здесь Петром Ивановичем, так как не имею права разглашать его настоящее имя. Его дочь училась в Энергетическом институте имени Молотова, где я раньше работала. Люба вышла за него замуж в 1939 году. Со слезами на глазах моя подруга стала говорить:

– Как ты изменилась, моя бедная Андре… Я должна помочь тебе найти выход! Чтобы ты смогла забыть все, что перенесла… Послушай, у тебя, как и у всех освободившихся, наверняка в паспорте стоит 39-я статья, и самое главное – добиться, чтобы ее с тебя сняли… Завтра я попробую поговорить с кем-нибудь в Кремле, кто мог бы это сделать… Это будет трудно, особенно в нынешней атмосфере, но кто не рискует, тот ничего не получит! Будь уверена…

Когда Петр Иванович ушел на работу, мы с Любой принялись болтать без умолку. Она призналась, что живет в состоянии неопределенности: они с мужем евреи, и за ними следит милиция[120].

– Моя бедная Андре, мы живем, как в 1937 году… Мы надеялись, что после войны вернемся к нормальной жизни… но сейчас нам хуже, чем когда-либо. Идут аресты еврейской интеллигенции: врачей, инженеров, артистов, профессоров. Инженеров обвиняют в том, что они хотели взорвать метро, врачей – в том, что отравляли лекарства и еду, и все это для того, чтобы замаскировать дефицит продуктов. Они скорее обвинят невиновных в ужасных преступлениях, чем признаются в бесхозяйственности советских чиновников или убыточности колхозов.

– Но, Люба, разве ты не понимаешь, что единственный, кто в этом виноват, – это Сталин?

При этих словах лицо моей подруги приняло хорошо знакомое мне выражение – я часто встречала его у тех, кто предпочитал всячески избегать размышлений, способных привести их в стан антикоммунистов. Страх парализует разум, и даже близким друзьям не осмеливаешься высказать свои истинные взгляды. Можно стенать, рыдать, ругаться, но, когда нужно назвать имена виновных, все молчат. Пытаются сменить тему разговора. Пытаются заставить замолчать вас. Как и все, кто считал, что лучше жить в рабстве, чем умереть, Люба вскричала:

– Замолчи, Андре! Ты сошла с ума! Я советую тебе следить за тем, что говоришь, если ты не хочешь вернуться в ад, откуда ты только что вышла!

Ее слова меня не возмутили. Я просто подумала, что больше не люблю Любу, как любила ее прежде. Может быть, я уже не способна любить кого-либо. Тринадцать лет ко мне относились как к дикому животному, и я забыла, что такое нежность. Сейчас я знала, что навсегда уйду из жизни Любы, и уже стала с недоверием относиться к ней, поэтому и не раскрыла главных целей своего приезда в Москву. Мы обе старались преодолеть внезапно возникшее между нами напряжение. Возвращение Петра Ивановича восстановило дружескую атмосферу, но теперь в ней было больше формальной вежливости, чем искренности. В тот вечер художник и его жена были приглашены в гости к одному полковнику, недавно награжденному Сталинской премией. Жена этого высокопоставленного военного позвонила Любе, чтобы напомнить о приглашении: ей не терпелось показать гостям свою новую кроличью шубу с отделкой из ондатры. Люба ответила, что не сможет прийти, потому что к ней неожиданно приехала подруга с Крайнего Севера, с которой они не виделись с 1937 года, и она не хочет оставлять меня одну в первый вечер в Москве.

Я уже давно не чувствовала себя так спокойно и расслабленно. Петр Иванович говорил мало и ни разу не перевел разговор на политические темы. Вечером Люба настояла, чтобы мы с ней спали в одной постели, как раньше.

На следующее утро я привела себя в порядок и, набравшись смелости, попрощалась с Любой. В девять часов я стояла на улице Моховой перед дверью Президиума Верховного Совета, напротив кремлевского гарнизона, рядом с бывшей штаб-квартирой Коминтерна и Ленинской библиотекой. На тротуаре уже толпилось много народу, у каждого на ладони был написан свой номер очереди. Я была триста пятидесятой. Нас впустили в просторный зал со скамьями вдоль стен. В центре за столом сидели двое мужчин и женщина под охраной двух милиционеров в белых перчатках и синих мундирах с красными кантами. Окружавшие меня люди приехали из всех уголков Советского Союза в надежде на пересмотр дела или в поисках известий о пропавших родственниках. Когда в одиннадцать часов дошла моя очередь, я заявила, что хочу поговорить с товарищем Шверником[121] конфиденциально. Женщина за столом попросила меня в нескольких словах объяснить суть моей просьбы. Я ответила, что я француженка и хочу вернуться на родину. Тогда она попросила у меня документы. Чувствуя на себе ироничные и недоверчивые взгляды милиционеров, я сделала вид, будто ищу бумаги в сумке, а затем сказала, что забыла их дома и мне придется за ними вернуться.

Когда я вышла на улицу, как раз подошел автобус, направлявшийся в сторону французского посольства. Недолго думая, я села в него и вышла на две остановки раньше, чтобы не привлекать к себе внимания. Я шла медленно, как будто прогуливаясь, и внимательно рассматривала здание, пытаясь понять, в какую дверь будет проще войти.

Я увидела большие ворота в сад, а сбоку – железную дверь, но как она открывается: на себя или от себя? Я сделала несколько шагов, но в этот момент из ворот вышел человек в черной форме МГБ и внимательно на меня посмотрел. Я сделала вид, что изучаю плакаты с изображением западных военных, пытающих корейцев. Спиной я чувствовала, что этот человек не спускал с меня глаз. Куда идти? Я была в полном отчаянии. Вернуться к Любе уже нельзя – это может ее скомпрометировать. Я ускорила шаг и вскоре оказалась на Оперной площади[122].

Я увидела большой магазин «Мюрме Элиз» (сегодня он называется «ГУМ»), конфискованный советской властью у прежних владельцев[123]. Я зашла в справочное бюро, чтобы узнать московский адрес Регины Сташевской. Через двадцать минут мне выдали справку, но при этом несколько раз повторили, что я дала ошибочные сведения: Регина родилась не в Париже, а в Минске. Я ничего не поняла, но, разумеется, не настаивала: все, что мне было нужно, – это адрес моей подруги.

Я позвонила в дверь. Мне открыла горничная в белом переднике и кружевном чепце. Когда я спросила Сташевскую, та сделала вид, что впервые слышит это имя. Так мы стояли, сконфуженно глядя друг на друга, пока не появилась Регина. Моя бывшая солагерница постарела, но все еще не утратила былой привлекательности. Она быстро схватила меня за руку и втащила внутрь. Вид у нее был крайне обеспокоенный и возбужденный. Когда мы остались одни, Регина принялась меня расспрашивать:

– Андре! Как ты меня разыскала? Я же скрываюсь!

– Скрываешься?

– Понимаешь, чтобы получить паспорт и право здесь жить, мне пришлось изменить в документах место своего рождения. Кто тебе сказал, что я в Москве?

– Надя Павлова… Она же мне рассказала, что брат отправил тебе из Парижа документы, необходимые для репатриации.

– Милая Андре, поверь, нас с тобой никогда не отпустят во Францию. Мы уже через многое прошли, и я не хочу, чтобы это повторилось!

– Ладно, Регина, я не разделяю твоего мнения… Я тоже в тяжелом положении, меня все время преследует МГБ, но при этом я не теряю надежды вернуться на родину и никогда не изменю места своего рождения!

Наш разговор уже начинал принимать дурной оборот. Регина предложила мне зайти в квартиру, хозяева которой в этот момент отсутствовали. Я оказалась в огромной столовой с круглым столом и креслами. Зеркала на стенах увеличивали размеры комнаты. Моя подруга провела меня в уютную комнату, принадлежавшую хозяйке квартиры. Из всех четырех окон открывался прекрасный вид на Москву, отсюда хорошо просматривался Дворец Советов[124]. Я заметила две превосходные чернобурки, небрежно перекинутые через спинку кресла. От Регины я узнала, что хозяином всей этой роскоши (которая, как я думала, уже исчезла в советском обществе) был кремлевский врач, бальзамировавший тело Ленина. Услышав бой часов на кремлевской башне, я довольно сухо попрощалась с Региной, забыв ее поцеловать.

Выйдя на улицу Серафимовича, я почти сразу заметила за собой слежку. Чтобы проверить свою догадку, я вернулась в дом и снова вышла. Невысокий брюнет буквально шел за мной по пятам. Теперь передо мной встал вопрос, где мне провести ночь, не поставив под угрозу людей, которые меня приютят. Неожиданно в голову пришла идея пойти к Трефилову. Он сделал мне достаточно зла, и я не испытывала угрызений совести от того, что мой визит может доставить ему неприятности. Пускай выпутывается из всего этого в МГБ. Моего преследователя сменила женщина.

Чтобы попасть в дом, где жил Трефилов, нужно было пройти во двор через арку. Желая сбить с толку свою преследовательницу, я, вместо того чтобы повернуть налево, к лестнице, пошла направо – в подвал. Тут же ко мне подскочила мой ангел-хранитель и стала расспрашивать, что я ищу в этом крыле дома. Сделав вид, что я нездешняя, я ответила, что разыскиваю квартиру Алексея Трефилова, и, оглянувшись вокруг, иронично добавила, что, должно быть, ошиблась адресом. Сотрудница органов, очевидно, была отлично осведомлена о том, кто где живет, и с невозмутимым видом ткнула пальцем в сторону второго этажа. Я лицемерно стала осыпать ее благодарностями, но она, похоже, не заметила моей иронии.

Дверь на втором этаже, где, как я полагала, живет Алексей, открылась после моего звонка. Крепкого телосложения женщина подозрительно на меня посмотрела, прежде чем спросить, что мне нужно.

– Алексей Трефилов еще здесь проживает?

– О нет, гражданочка…

– А вы не знаете его адрес?

В этот момент к нам подошла следившая за мной молодая женщина из МГБ, достала из своей сумки карандаш и блокнот, написала что-то на листке бумаги, вырвала его и протянула мне. Это был адрес Трефилова: Садово-Самотечная, 1/3, квартира 19. Было восемь часов вечера. Время работы моей любезной сопровождающей, очевидно, уже истекло, и я увидела, что ее сменила пара мужиков, едва поспевавших за мной. В половине десятого я добралась до дома, где жил Алексей, поднялась на четвертый этаж и на двери квартиры 19 увидела два почтовых ящика, на одном из которых было написано: «Трефилов Алексей Иванович». С бьющимся сердцем я нажала на звонок. Мне открыла девочка лет двенадцати. Впустив меня в прихожую, она сообщила, что Трефилов еще не пришел с работы. За ее спиной появилась какая-то женщина. Встретившись взглядом, мы быстро узнали друг друга. Это была жена Алексея. Она мягко взяла меня за руку и повела внутрь. Я тут же спросила:

– Где Жорж?

– Он сейчас в армии. Его призвали в сорок третьем году, но он по-прежнему служит, его должны демобилизовать в мае пятьдесят первого.

Трефилова любезно показала мне фотографии моего сына и последнее письмо от него. Жорж писал, что очень любит свою мачеху, и мое сердце сжалось от ревности. Вместе с тем доброжелательность и радушие хозяйки квартиры тронули меня настолько, что я сама себе удивилась. Уже давно никто так не держал меня за руку… Догадывалась ли она, откуда я и насколько она рискует, оказывая мне гостеприимство?

– Вы знаете, откуда я приехала?

– Да, конечно… В 1937 году после вашего ареста у Алексея были большие неприятности с ГПУ и партией. Его обвиняли в том, что он привез в СССР врага народа. Тучи над нами сгустились еще больше, когда брата Трефилова Василия арестовали по обвинению в контрреволюционной деятельности. Алексея исключили из партии на один год.

Во время ужина и после него (Трефилов все не возвращался) мы долго разговаривали. Я узнала, что произошло с моим бывшим мужем; должно быть, он сильно пожалел о том времени, что провел в капиталистической Франции. Трефиловы занимали три комнаты. В соседнем помещении, отделенном простой перегородкой, жил какой-то чекист, что вынудило нас перейти на шепот. В одиннадцать часов вечера, уставшая от беспокойного дня, я улеглась на диване в столовой. Я заметила в квартире знакомую железную кровать, которую мы с Трефиловым купили в Париже в 1930 году. Меня охватила тоска, и мне так и не удалось заснуть. Единственное, что меня успокаивало, это мысль о двух мужиках, топтавшихся под окнами в ледяную январскую ночь. Даже в России работа полицейского имеет свои недостатки.

Было уже начало второго ночи, когда я услышала скрип входной двери. Пришел Трефилов. Прислушавшись, я поняла, что жена сообщает ему о моем приезде. Должно быть, он не сразу осознал эту новость: Алексей повторил слова жены несколько раз, а когда они наконец до него дошли, он торопливо заговорил, с трудом сдерживая панику и переходя на шепот:

– Как ты могла разрешить ей остаться здесь на ночь? Ты прекрасно знаешь, что ей, как и Василию, запрещено жить в Москве! А наш сосед ее видел?

– Нет, он пришел довольно поздно…

Этот ответ, похоже, рассеял его опасения, так как он замолчал. Что ж, мне не о чем было жалеть – Трефилов остался таким же, каким и был. Я услышала, как кто-то тихонько входит в столовую. Вероятно, Алексей хотел посмотреть, насколько я изменилась после лагерей… Я притворилась спящей. Он подошел ко мне на цыпочках, наклонился и долго смотрел на меня. Его голос дрожал, когда он спросил:

– Деде… ты спишь?

Я не ответила. Тогда он наклонился и украдкой поцеловал меня в лоб. Я резко выпрямилась и грубо оттолкнула его:

– Алексей, я приехала в Москву не для того, чтобы с тобой увидеться – я хотела получить известия о нашем сыне!

– Андре… я несколько раз писал тебе. Почему ты не отвечала?

– Потому что ты меня ненавидишь! Ты один несешь ответственность за то, что со мной произошло! Ты трус, Алексей… Ты не смог меня защитить, я уж не говорю о том, что ты не защитил своего брата Василия… Вы все одинаковы, вы готовы пожертвовать кем угодно, лишь бы спасти свою шкуру…

Я не могла остановиться, так как была вне себя от ярости, я говорила еще громче, что было не принято в этом городе, где у каждой стены и перегородки есть уши. Алексей умолял меня говорить тише.

– Слушай, Андре, давай поговорим об этом завтра… Ты придешь ко мне на работу… Но ты должна знать: единственная моя вина в том, что я привез тебя в Россию… Ты думаешь, я радовался твоему аресту в тридцать седьмом? Я дал тебе самые лучшие характеристики в МГБ, даже несмотря на то, что я мог дорого за это поплатиться, особенно после ареста Василия… Меня исключили из партии на год, Андре, и это чудо, что меня восстановили, не дав умереть с голоду.

– Возможно, но не жди, что я буду тебе плакаться. Я все еще твоя законная жена, Алексей, потому что ты отказался дать мне развод по законам моей страны, и это не дает мне возможности вернуться на родину. Что ж, предупреждаю тебя, я буду приходить сюда столько раз, сколько мне захочется, и буду донимать тебя до тех пор, пока не получу то, что мне нужно. Если ты хочешь от меня избавиться, тебе лишь нужно со мной развестись, и я клянусь тебе, что вернусь во Францию как можно быстрее. А сейчас я хочу спать, уже очень поздно… А завтра еще посмотрим, буду я с тобой разговаривать или нет.

На следующий день, 4 января 1950 года, в восемь утра я ушла от Трефиловых, унося с собой фотографии Жоржа. Я поклялась написать ему после возвращения в Молотовск. Похоже, сын думал, что я умерла в заключении. На улице меня вновь ожидала моя «охрана». Я отправилась в справочное бюро МГБ на Кузнецком Мосту, чтобы узнать, где находится имущественный отдел. Дежурный чиновник сказал, что я должна выйти из здания и подняться на второй этаж соседнего дома, то есть в бывшее помещение Политического Красного Креста, куда я часто ходила просить Пешкову помочь мне организовать встречу с Мацокиным или хотя бы передать ему немного денег и продуктов. С момента приезда в Москву воспоминания не давали мне покоя.

В приемной имущественного отдела я увидела плачущую в уголке пожилую женщину. Уже много лет меня не трогали слезы, но я все же подошла к этой несчастной и спросила, в чем дело. Она ответила, что каждый месяц приходит сюда в надежде узнать что-нибудь о судьбе своих детей, арестованных МГБ три месяца назад. Я посоветовала ей подождать меня снаружи и обещала помочь, чем смогу. Также я добавила, что ей совершенно не нужно постоянно приходить сюда – здесь она никогда ничего не узнает.

Не говоря ни слова, дежурный протянул мне типографский бланк заявления. С того момента, как за мной стали следить, прятаться больше не имело смысла. Я предполагала, что после возвращения в Архангельск меня вновь арестуют, так к чему излишние предосторожности? Солдат, которому я отдала свое заявление о возврате конфискованных вещей, вежливо предложил мне вернуться к себе домой и ждать ответа от компетентных органов. Я уже тогда не испытывала никаких иллюзий, а сейчас и подавно: я так и не получила никаких объяснений о судьбе своих вещей, украденных ГПУ во время моего ареста в 1937 году.

Выйдя из здания МГБ, я подумала о том, что лучше увести ожидавшую меня пожилую даму во французскую церковь[125], расположенную напротив Лубянской тюрьмы. По крайней мере, там мы сможем скрыться от посторонних ушей и поговорить. Моя спутница рассказала свою историю: ее сын, молодой инженер, только что женился, когда люди из МГБ арестовали его вместе с женой, и с тех пор бедная женщина ничего не знала об их судьбе. Каждый месяц она ходила в справочное бюро, где ей отвечали: «Потерпите, мы наводим справки». Я хорошо понимала, о чем идет речь, поэтому прямо сказала ей:

– Мадам, вы должны понять, что ваши дети лишены контактов с внешним миром (я не сказала ей того, что думаю на самом деле: возможно, они уже расстреляны). Напишите в Канск, в управление лагерями Красноярского края, это север Центральной Сибири, туда отправляют таких технических специалистов, как ваш сын, или лучше в Магадан, в управление лагерями Севвостлага. Обратитесь к начальнику лагеря и прямо попросите его сообщить вам, жив ли ваш сын. Не ждите, что те, кого у вас похитили, сообщат о себе – их содержат в секретном месте. Послушайте еще… Я привела вас в эту церковь, потому что за мной следит МГБ. Меня могут арестовать в любую минуту. Если вас спросят о том, что я вам сказала, ответьте честно, что я сообщила вам новости о ваших родственниках и дала их адрес. Не волнуйтесь. Их интересую я, вас они оставят в покое. До свидания и удачи…

Был полдень. Я перекрестилась перед алтарем Бога, который, кажется, покинул меня. Очень хотелось есть. Нужно было обязательно пообедать – мне предстояло еще много дел. Я планировала поехать в Бирюлево, но сначала решила съездить в Энергетический институт в Лефортово, чтобы забрать свою трудовую книжку. Я быстро перекусила и столкнулась лицом к лицу со своими преследователями. От усталости в моей голове стали роиться черные мысли. Как долго мне осталось жить? Задержат ли они меня здесь, в Москве, или дождутся, пока я вернусь в Архангельск? А, будь что будет! Тюрьма меня больше не страшит. В СССР она для меня стала настоящим родным домом.

Я вошла в метро на Оперной площади, чтобы ехать в сторону Павелецкого вокзала. Но, едва спустившись на платформу, я тут же увидела, как к моим «ангелам-хранителям» присоединилась какая – то женщина. Ситуация осложнялась: женщина могла меня обыскать, поэтому я быстро уничтожила все адреса, которые были у меня с собой. Когда в первый день я отправилась к Любе, они еще не шли за мной по пятам, и я думала, что моя подруга ничем не рискует. В тот момент, когда я уже собиралась войти в вагон поезда, двери передо мной закрылись, машинист дал свисток, и состав тронулся, увозя с собой двух моих преследователей, уже успевших сесть в соседний вагон. Несмотря на протесты недавно присоединившейся к слежке женщины, поезд ушел, и мы с ней остались вдвоем на платформе. Чтобы снять нервное напряжение, я спряталась между двумя большими панно, украшавшими станцию. Из своего укрытия я видела, как эмгэбэшница ищет меня глазами. На ее лице была написана растерянность, похоже, она боялась упустить меня из виду. Тогда я высунула голову и прокричала: «Ку-ку!» Она не смогла удержаться от улыбки. Я подошла к ней:

– Не волнуйтесь, мы хорошо поладим до возвращения ваших друзей!

Но она мне не ответила и, когда прибыл следующий поезд, посчитала необходимым сесть в тот же вагон, что и я. На Павелецком вокзале я прождала двадцать минут до прихода своей электрички. Женщина из МГБ заговорила с милиционером и стала показывать на меня. Вероятно, она попросила его следить за мной, а сама стала звонить по телефону. Пока она отсутствовала, милиционер не спускал с меня глаз. Я развлекалась, делая вид, что выхожу, и наблюдала за тем, как он нервничал. Страж порядка не осмеливался уйти со своего поста и не решался остановить меня. Наконец вернулась и женщина в сопровождении двух типов, потерявших меня в метро. В этот момент подошел поезд. Я вошла в вагон, два эмгэбэшника последовали за мной. Было полчетвертого, ехать предстояло тридцать пять минут. Чтобы продемонстрировать, как мало они меня интересуют, я затеяла разговор с одним из пассажиров, спросив, далеко ли еще ехать до Бирюлево.

– Смотря куда именно… Вы едете до Бирюлево-Товарной или до Бирюлево-Пассажирской?

– Откуда я знаю… А какое расстояние между двумя станциями?

– Почти десять километров.

На какой-то миг мне пришла в голову идея устроить дополнительную десятикилометровую прогулку моим топтунам, чтобы показать им, что они не зря получают свою зарплату, но тогда помучиться пришлось бы и мне самой, а я уже не на шутку устала. Как только показалось здание станции, я встала и приготовилась выходить, сделав своим попутчикам знак, что я прибыла к месту назначения.

Страница рукописи книги А. Сенторенс, глава 13

Женщина по фамилии Адрианова, которую я собиралась навестить, жила в пятнадцати минутах от станции, на улице Нижней, дом 2. Я долго кружила, прежде чем найти ее дом. Дверь открыла невысокая блондинка лет пятидесяти и спросила, что мне нужно.

– Ваша фамилия Адрианова?

– Совершенно верно, гражданка.

– Я приехала из Молотовска, у меня для вас новости о вашем сыне Борисе.

Она вытаращила на меня глаза и открыла рот, как будто получила внезапный удар под дых. Переведя дыхание, женщина, запинаясь, произнесла:

– Да… пожалуйста… заходите!

Когда я протянула ей письмо от ее сына, Адрианова начала плакать и между рыданиями сказала, что мне сильно повезло, что я застала ее дома: обычно она с раннего утра до позднего вечера работает в Доме моделей в Москве, на улице Горького. Но в тот день, почувствовав ужасное переутомление, она пошла на прием к врачу. Тот измерил ей давление, оно оказалось повышенным, и ей дали три дня отдыха. Закончив свои объяснения, Адрианова довольно церемонно обратилась ко мне:

– Андре Петровна, вы в Москве на несколько дней? Сделайте милость, будьте моей гостьей!

Несчастная женщина… Если бы она знала, в каком я положении, то, вероятно, была бы менее спокойна. Стоило ли обременять ее своим присутствием?

Прочитав письмо, Адрианова засыпала меня вопросами о сыне. Я отвечала так, как он меня просил: делала все, чтобы мать не догадалась, что Борис осужден по политической статье, и старалась не обнадеживать ее насчет его скорого возвращения домой. Адрианова рассказала, что овдовела двадцать лет назад и с большим трудом вырастила двоих сыновей и дочь. Старший сын в тот момент еще служил в армии, а дочь Надя работала закройщицей в одном из московских ателье. Мать знала только, что Бориса арестовали в 1946 году, но причины ареста были ей не известны. Я солгала, заверив ее, что сын сам до сих пор не знает, почему находится в тюрьме, должно быть, он просто попался в общей массе и, очевидно, его скоро освободят. Бедняжке так хотелось мне верить, что она не сомневалась ни в одном моем слове. Правда же была такова: Борис нес караул с одним из своих сослуживцев, и молодые ребята стали обсуждать решение Сталина вновь разрешить русским молиться. Борис заметил, что его соотечественникам будет трудно это делать, потому что Сталин снес большинство церквей в 1930 году. Его товарищ воспринял такой ответ очень болезненно, дискуссия переросла в ссору, а затем и в драку, и их пришлось разнимать. Начальству подали рапорт о нарушении воинской дисциплины, и Бориса приговорили к десяти годом лагерей за контрреволюционную агитацию по статье 58–10–2.

Работая закройщицей, Адрианова получала очень мало и тайно подрабатывала пошивом на дому. За годы работы, экономя каждую копейку, ей удалось построить в пятнадцати километрах от Москвы дощатый дом, состоящий из одной комнаты и кухни. За этой лачугой находился огород, где она выращивала картошку.

В восемь часов вечера пришла Надя и очень обрадовалась новостям о брате. Мы сели за стол и стали есть суп с квашеной капустой и жареную картошку. Наде нужно было уходить рано утром, и они с матерью легли на кухне, а меня разместили в комнате. Перед тем как лечь, я выглянула в окно и увидела, как двое моих «личных» милиционеров играют в снежки, чтобы согреться.

Кровать была удобной, но я с трудом смогла заснуть. За три дня в Москве я ничего не добилась. Завтра я уже не смогу переночевать здесь: если я останусь у Адриановой дольше чем на сутки, ее оштрафуют на сто рублей за то, что она не сообщила в милицию о моем присутствии. Французское посольство было моей последней надеждой уехать из этой проклятой страны. Возможно, я смогу воспользоваться моментом, когда откроются большие ворота, и, пока автомобиль будет выезжать, я забегу внутрь… В итоге я остановилась на этом варианте.

5 января я встала в девять часов утра и спешно позавтракала, так как моя электричка в Москву уходила в девять сорок. Я обещала Адриановой вернуться тем же вечером. На станции, возле печки, я вновь увидела двух своих сопровождающих, они дрожали от холода, несмотря на поднятые воротники. Их ночь прошла явно хуже моей.

Оказавшись в Москве, я направилась в посольство. Если бы у меня был шанс, я смогла бы осуществить свой план, но в нескольких метрах от здания меня окружили четыре милиционера. Я больше не могла сделать ни шага и вынуждена была подчиниться, не переставая кричать: «Дьявол! Откуда вы вышли?»

Удивительно, но меня отпустили, когда мы уже довольно далеко отошли от посольства. Для меня это стало совершенно очевидным предупреждением: нужно срочно уезжать из Москвы. Завтра уходит поезд, отправляющийся по четным дням в Архангельск. Вернувшись на Кузнецкий Мост, я зашла в книжный магазин «Международная книга» и купила единственную доступную в Москве французскую газету – «Юманите»[126]. К сожалению, по содержанию она ничем не отличалась от московских газет. Я напрасно потратила тридцать копеек.

Надо было чем-то занять себя до восьми часов вечера завтрашнего дня. Я зашла в какую-то столовую и взяла квашеную капусту, а затем решила пройтись по магазинам, чтобы немного отвлечься от проблем. По ГУМу бегали толпы народу. В хозяйственном отделе выстроилась очередь за только что выставленными на продажу кастрюлями, а в отделе нижнего белья между покупателями разразилась настоящая битва за пару трусов. Этот гул напомнил мне негодование заключенных в лагерях. Одни кричали, другие плакали, бóльшая часть ругалась друг с другом. Я увидела двух женщин, вцепившихся в одну пару белья, каждая изо всех сил тянула добычу на себя, пытаясь ослабить хватку соперницы. Наконец, сильнейшая одержала победу с воплем:

– Она не имеет права! Она уже третий раз тут стоит! Сколько же мужиков у нее дома, что ей нужно столько трусов!

В ГУМе я провела полдня, а в семь вечера пошла в кино, где показывали картину «Без вины виноватые». Зрители вокруг меня плакали, настолько их захватили эмоции. Я же видела слишком много, чтобы позволить себе поддаться пустым излияниям чувств. В девять вечера я вновь оказалась на улице. Ничего не оставалось, как только идти на Ярославский вокзал, где я могла переночевать, – билет на поезд у меня был. Я устроилась на лавке, напротив уселись мои «ангелы-хранители». Что бы ни ждало меня впереди, в запасе еще есть время, чтобы добраться до Молотовска. Я проснулась в шесть часов, умылась и выпила чашку крепкого чая, чтобы успокоить начавшуюся мигрень. В свой последний день в Москве я отправилась в Министерство здравоохранения – подать жалобу на главврача Молотовска Мишина, отказавшего мне в трудоустройстве. Начальник по кадрам принял меня вполне любезно. В ответ на мое заявление он выдал официальную бумагу, предписывавшую Мишину меня трудоустроить, и попросил держать его в курсе. Я поблагодарила его. Время тянулось медленно, и к трем часам дня я вернулась на вокзал. Разглядывая своих преследователей, я спрашивала себя, кто эти люди и будут ли они сопровождать меня до самого конца поездки? В семь вечера я села в поезд и, оказавшись одной из первых, выбрала себе место поудобнее. Наконец в восемь часов поезд тронулся. В Коноше, воспользовавшись остановкой, я вышла на платформу, чтобы размять ноги. До Архангельска оставалось ехать еще часов восемь-десять. Направляясь в туалет, я заметила одного из своих сопровождающих и почувствовала некоторое облегчение – по сути, нет ничего хуже, чем состояние неопределенности. Это был молодой человек лет тридцати. На нем была шелковая рубашка и костюм орехового цвета. Он ехал в соседнем купе.

8 января в четыре часа утра мы прибыли в Архангельск. Все пассажиры вышли, за исключением тех, у кого были билеты до Молотовска. Мы стояли еще два часа, и я боялась, что меня здесь арестуют. Мне не сиделось на месте, хотелось, чтобы поезд поскорее отправился. В шесть часов мы тронулись в путь. За три станции до Молотовска ко мне подошел кондуктор и спросил мой билет. Я знала, что его заберет мой «сопровождающий», чтобы предъявить своему начальству в качестве доказательства, что задание выполнено, а я благополучно доехала до места назначения.

14. Молотовск

Когда я вернулась в Молотовск, моя соседка Анна Власова сообщила, что в доме все были обеспокоены моим отсутствием, а когда я сказала, что вернулась из Москвы, она не могла поверить своим ушам. По словам Анны, никто меня не спрашивал.

9 января, решившись добиться выполнения распоряжения, полученного в Министерстве здравоохранения, я пошла в кабинет к Мишину, но он, несмотря на официальное предписание, отказался дать мне работу. В отчаянии я поднялась на верхний этаж того же здания и потребовала встречи с секретарем горкома партии Плюсниным[127] – он согласился меня принять. Молча выслушав меня, Плюснин пообещал обсудить мое дело с Мишиным и предложил зайти к нему в конце дня. Вернувшись к себе, я написала первое письмо сыну Жоржу. Как мне хотелось получить от него ответ! В почтовом ящике я обнаружила письмо без марки, за которое нужно было заплатить почтовый сбор. Это было письмо от Шуры Васильевой. Она писала, что их этап заключенных находился в степях Дагестана, вдали от столицы республики Махачкалы; туда не идут поезда и добраться можно только пешком. Шура не знает, куда ее везут, но обещала сообщить, как только доберется до места назначения. Она просила насушить и отправить ей сухарей, как только получу адрес, так как некоторые ее товарищи умирают с голоду.

В пять часов вечера, вернувшись в Дом Советов, я узнала, что меня приняли на работу в ясли Дома ребенка и я должна приступить к работе завтра утром.

Получив из рук секретаря Мишина Елены Смирновой официальный документ о моем назначении, я пошла в Дом ребенка. Заведующая приняла меня довольно холодно, но, к счастью, я встретила там свою давнюю знакомую Марию Марионову, работавшую старшей медсестрой. На моем попечении было около двадцати грудных детей, брошенных матерями-одиночками. В Доме ребенка было четыре группы, в общей сложности восемьдесят малышей в возрасте от месяца до четырех лет.

Санитарные условия в яслях были ужасны: никакого садика для прогулок, отсутствовали элементарные удобства, туберкулезные дети находились в постоянном контакте со здоровыми! Моя группа была наиболее проблемной – груднички, находясь в тюрьме, питались материнским молоком и были слишком малы, чтобы привыкнуть к коровьему молоку, разбавленному водой, а потому мучились от бесконечной рвоты и диареи. Работы было невпроворот, я почти не бывала дома. Эпидемия дизентерии унесла столько жизней, что Мишин был вынужден сообщить о ней в Москву.

20 февраля 1950 года я испытала первую настоящую радость за тринадцать лет: я получила письмо от своего сына! Привожу его здесь целиком:

Здравствуйте, мама!

Приветствую Вас от всего сердца и желаю Вам крепкого здоровья.

Я получил Ваше письмо и с радостью узнал, что Вы не забыли своего сына. Я думал, что никогда больше Вас не увижу. Сколько потерянных лет! Надеюсь, мы их наверстаем, как только я получу отпуск и смогу приехать и увидеться с Вами.

О себе я Вам мало что могу рассказать, за исключением того, что в настоящий момент мы живем более или менее сносно, здоровье мое хорошее. Ответьте мне поскорее.

Целую Вас,

Жорж[128]

В марте стало известно о неожиданном увольнении начальника паспортного стола Козлова и секретаря секретного отдела Кузнецовой. Они попали в опалу из-за неспособности милиции справиться в Молотовске с бандитизмом, достигшим таких масштабов, что пришлось вызывать войска из Москвы.

Но все это для меня уже не имело почти никакого значения – теперь я часто получала письма от сына. Он беспрестанно спрашивал меня о том, как я живу, в каких условиях, говорил, что мне нужно сказать ему правду, чтобы он, в случае необходимости, попытался добиться облегчения моей участи. Жоржу было двадцать четыре года. Я не видела его с 1937 года: прошло тринадцать лет с тех пор, как нас разлучили. Трефилов сказал ему, что я умерла в ссылке. Более того, во время моего приезда в Москву он заявил, что поскольку я не могу обеспечить семейный очаг нашему сыну, то должна оставить его в покое. Семейный очаг, который я не могла дать моему мальчику в СССР, – это Франция, моя родина, его родина, и я дам ему этот очаг. С первого же письма Жоржа я приняла решение вывезти его во Францию. Отныне это будет главной моей целью. Мне не терпелось его увидеть, так как я чувствовала, что меня ждут серьезные неприятности, судя по настойчивости, с какой следили за каждым моим шагом. Я настолько привыкла к слежке, что уже не обращала на нее внимания.

10 апреля, придя на работу, я увидела, что у шести моих подопечных появились симптомы желтухи. Врач, встревоженная принятыми мною мерами, распорядились срочно госпитализировать больных детей. Когда около одиннадцати часов утра я вернулась из больницы, наш бухгалтер сказала, что мне звонила какая-то женщина, но она отказалась назвать свое имя и адрес. Я не обратила на это никакого внимания. Три дня спустя незнакомка вновь меня спрашивала, заявив, что, хотя мы незнакомы, ей необходимо со мной увидеться. Она сообщила свой адрес и попросила прийти к ней как можно быстрее. Я думала, она хочет сшить платье к Первому мая, и ответила, что сейчас очень занята, но если окажусь недалеко от ее дома, то зайду к ней. Но моя собеседница и слышать об этом не хотела, заявив, что мы должны срочно встретиться. 19 апреля она опять позвонила и настаивала на встрече. Заинтригованная, я после работы отправилась к женщине, жаждавшей со мной познакомиться. Дверь открыла девочка лет двенадцати, аккуратно одетая и, похоже, предупрежденная о моем визите. Спросив, как меня зовут, она оставила меня одну и прошла в соседнюю комнату, и я услышала, как она по-немецки по телефону сообщила матери о моем приходе. Спустя несколько минут вошла женщина, одетая в черное шелковое платье с простым белым воротничком, и сказала, что очень рада, что я наконец пришла. Она сообщила о цели нашей встречи. Недавно она получила письмо от своего американского друга, служившего в Германии. Этот друг хорошо знаком с моей сестрой Марией, проживающей в США. Этот молодой человек должен приехать в Молотовск на три дня, и если я хочу написать письмо сестре, то он ей его передаст. Я могу не бояться цензуры и быть откровенной с Мари, так как курьер, будучи американским военнослужащим, не подлежит обыску.

Лагерные привычки развили во мне особую интуицию к сексотам: провокация, устроенная этой женщиной, была довольно грубой. Я поднялась и сухо, без крика заявила ей:

– Мадам, я француженка, и мое единственное желание – вернуться к себе на родину. Я буду вам обязана, если вы отныне не станете беспокоить меня подобными предложениями. Я не знаю никакого американца, я живу в изоляции от всех и не желаю никаких новых знакомств. Если моя сестра Мари хочет навести обо мне справки, пусть обращается в советское посольство в Нью-Йорке. Передайте вашему начальству из МГБ, где вы работаете, что официальной почты мне вполне достаточно, чтобы самой отправлять корреспонденцию. Прощайте, мадам.

В мае я получила повестку от Кузнецова явиться в Дом Советов в Архангельске. Чтобы попасть в Архангельск, я должна была сесть в поезд, отправляющийся из Молотовска в полшестого утра и прибывающий в восемь часов. Зимой через Двину переправлялись на санях, а летом – на лодке. Здание архангельского городского управления милиции располагалось в конце улицы Павлина Виноградова. Я неспешно дошла туда, так как мне было назначено на десять часов утра.

В девять тридцать, стоя перед закрытой дверью кабинета № 59, откуда мне прислали повестку, я узнала, что в этом кабинете сидят люди из МГБ. Ровно в десять часов человек в штатском и следовавшая за ним женщина с папкой вошли в комнату, где я находилась. Делая вид, что меня не видят, они проследовали в кабинет 59. Почти сразу этот человек вновь появился на пороге кабинета и знаком предложил мне войти и сесть на один из двух стульев.

Кузнецов, молодой человек, которому едва исполнилось тридцать, был представителем министерства РСФСР из Москвы. Он занимался вопросами репатриации иностранных граждан, находящихся на территории Архангельска. С ним была сотрудница МГБ. Без лишних слов они приступили к допросу.

Кузнецов: Сенторенс, с какими намерениями вы ездили в Москву?

Я: В 1946 году я подала заявление о возвращении на родину. За четыре года у вас было достаточно времени навести обо мне все необходимые справки. Так как я не получила ответа, то отправилась в Москву в надежде встретиться с председателем Шверником, чтобы объяснить ему суть моего дела. Но вы прекрасно знаете, что я могла предпринять эту поездку только тайком, так как с моим паспортом в столице запрещено оставаться дольше двадцати четырех часов.

Кузнецов (взглянув на какую-то бумагу на письменном столе): Действительно, вы не имели права оставаться в Москве более двадцати четырех часов, но вы провели там свыше сорока восьми часов. Вы знаете, что за это вам грозит два года тюрьмы? И еще: скажите, зачем вы пытались войти во французское посольство?

Я: А вы не считаете естественным желание увидеть, даже издалека, то, что напоминает вам о вашей стране?

Пока мы обменивались репликами, сотрудница МГБ пристально меня разглядывала. Неожиданно она вмешалась в разговор.

Женщина: Сенторенс, у вас, кажется, есть сын? И вы хотите оставить его и уехать во Францию? Я вас совершенно не понимаю!

Я: Да, у меня есть сын двадцати четырех лет, и уже тринадцать лет, как я разлучена с ним. Он теперь взрослый человек и не нуждается во мне.

Женщина: Я с вами не согласна. Ребенку, независимо от возраста, всегда нужна мать. И потом, почему вы так настойчиво хотите вернуться во Францию? Те, кто вернулись оттуда, утверждают, что там ужасная жизнь, повсюду безработица, а во многих районах царит голод.

Я: Неужели вы думаете, что меня можно испугать холодом и голодом? Не забывайте, что я провела восемь лет в лагере. Вы считаете, что там я буду более несчастна, чем здесь?

Я продолжала говорить, но чувствовала, что мне расставляют ловушку, ожидая момента, когда я потеряю контроль над собой. Поэтому я замолчала, хотя с удовольствием бы плюнула в рожу этой бабе, смотревшей на меня с издевкой.

Кузнецов: Сенторенс, предупреждаю вас о том, что вам не надо возвращаться в Москву. Вот, держите ответ на ваше заявление о репатриации. Вы советская гражданка, а французам нечего совать нос в наши дела!

Я с нетерпением ждала, когда же кончится этот разговор. Мне казалось, что мои силы на исходе. Наконец женщина поднялась и, собрав бумаги, вышла из комнаты. Они с Кузнецовым выполнили свою задачу – предупредили о том, что мне грозит. Если я предприму какие-то новые шаги, это не кончится только административными мерами. И мне решать, прислушаться к их рекомендациям или нет.

На следующий день на работе я рассказала Марии Марионовой о разговоре с Кузнецовым. Бедняжка выглядела совершенно изможденной и обезумевшей от страха. Она ответила:

– Андре, у меня больше нет сил здесь работать. Мне кажется, что все мы рискуем попасть в тюрьму. Я не хочу больше ждать катастрофы, ответственность за которую повесят на нас. Каждый день умирает все больше детей. Сегодня звонили из Архангельска и просили приготовить десять кроваток для новорожденных, а у нас нет ни еды, ни лекарств, чтобы заботиться даже о наших. Они все рехнулись, включая Мишина!

Не выдержав этих бесконечных требований, Мария уволилась под предлогом беременности. На ее место пришла Анна Попова, самодовольная женщина, чей муж был морским офицером в запасе и проживал в ягринских казармах. В то же время стало известно об увольнении главврача и замене его на Софью Капустину, мать троих детей и жену инженера завода № 402.

В первые дни июня нам велели отправить всех детей старше четырех лет в другие помещения детдома – мы ожидали из Котласа новую партию из тридцати детей, рожденных в лагерях матерями-одиночками. Дело тут было не столько в безнравственности этих женщин, сколько в их желании облегчить свою участь – использовать единственную возможность на девять месяцев получить освобождение от изнурительной работы.

Дом ребенка в Молотовске. Конец 1940-х гг. Из архива Жерара Посьелло

Андре Сенторенс (стоит, вторая слева) с коллегами по Дому ребенка. Молотовск, апрель 1950. Из архива Жерара Посьелло

20 июня мне поручили принять тридцать новых подопечных и заниматься ими в период обязательного карантина. Это были несчастные малыши, худые, голодные и беспрестанно плачущие. Когда я их раздела, чтобы помыть, то с удивлением обнаружила почти у каждого деревянный крестик на шее. Бóльшая часть детей, родившихся и выросших в лагерях, имели задержку в интеллектуальном и физическом развитии. Из тридцати малышей двадцать семь были детьми уголовниц и трое – политических с Украины.

В июле я повидалась со своей подругой Татьяной Катагаровой, которая пожаловалась мне на вновь возникшие проблемы. Ее сын, проживавший вместе с ней на улице Республиканской, учился в Институте подводного кораблестроения и должен был поехать в Ленинград для сдачи экзаменов. Незадолго до нашей встречи Татьяну вызвали опер Лаврентьев и секретарь Маулина (она теперь работала вместо Костова в паспортном столе милиции) и заставили ее подписать обязательство уехать из Молотовска в течение десяти дней. Ей разрешили ехать через Москву, чтобы она могла зайти в Министерство здравоохранения по вопросу нового трудоустройства.

– Дорогая Андре, они хотят отправить меня в какую-то дыру. Когда я там устроюсь, сообщу тебе адрес через сына. Если вдруг что, не стесняйся и приезжай ко мне.

Татьяна уехала 20 июля.

В августе 1950 года у нас началась ужасная чехарда. Всех бывших заключенных, отсидевших срок по уголовным статьям, без предупреждения выслали из Молотовска. По слухам, директор завода № 402 Виноградов[129] якобы прорыл подземный тоннель и по ночам передавал по рации американцам планы, над которыми работали инженеры завода. Начались массовые аресты работников завода. Без разрешения из Москвы никто не имел права въезжать и выезжать из Молотовска. Большинство моих соседей работали на заводе № 402, но никто их них ничего не говорил и не позволял себе никаких намеков относительно происходящих там событий. Это меня уже не удивляло: с момента переезда в СССР я видела лишь людей, охваченных страхом и не желающих беспокоиться о судьбе других.

В сентябре старшая медсестра вызвала меня в кабинет и попросила заполнить анкету со следующими вопросами:

Национальность.

Имя, фамилия, дата и место рождения.

Служили ли вы в Белой армии?

Семейное положение: замужем, разведен(а), вдовец (вдова).

Место жительства семьи.

Номер паспорта, где выдан.

Были ли вы в заключении?

Если да, по какому обвинению и как долго?

Где были осуждены и каким органом?

Дата выхода из заключения.

Точный адрес местожительства в настоящее время.

Заполненная анкета передавалась в МГБ.

Однажды вечером мой старый друг из 2-го лаготделения Александр Ситник принес мне дрова для печи, которые достал на лесопилке, где работал истопником. В тот момент меня не было дома, я навещала своего соседа Михаила Михайловского, ночного сторожа из 2-го лаготделения. Соседка Мария Уварова тихо меня предупредила.

– Андре, будьте осторожны… Ситник сидит в вашей комнате. Выведите его через заднюю дверь, за ним следят, вон, видите, два милиционера в штатском уже ждут его на улице. Когда я вошла сюда, они спросили у меня номер вашей комнаты.

Такова жизнь в пролетарском раю.

В октябре до меня дошло известие об аресте Нади Павловой, которую я встретила 1 января на перроне архангельского вокзала. Очевидно, ее арестовали через несколько дней после нашей встречи на платформе архангельского вокзала. Мне сказали, что ее держат на Лубянке. Почему ее снова посадили? Насколько я помню, она собиралась опубликовать статью в московском журнале о методах преподавания живых языков и попросила помочь ей в этом свою дочь, живущую в Москве. Но я не могла предположить, что именно это обстоятельство послужит причиной ее ареста. Однако вскоре я узнала о кампании массовых арестов и высылок преподавателей английского языка. После ареста Нади ее подругу Марину Стриж выслали из Архангельска, и я не знала, куда именно. Я уже говорила, что, вероятно, нас никогда не оставят в покое. В аресте Нади я увидела предупреждение, касающееся меня лично. Я вспомнила старую русскую пословицу: «В тюрьму дорога широка, а из тюрьмы тесна». Я стала фаталисткой, как и все несчастные, среди которых я жила. От Жоржа уже давно не было никаких известий, и это меня очень беспокоило. Правда, в своем последнем письме он просил больше не писать ему, так как его отправляют в секретную командировку, и обещал, что сам напишет сразу же, как вернется.

Я несколько отвлеклась от своих личных тревог, оставшись на сутки со «своими» больными детьми. Из тридцати малышей, прибывших из Котласа, двенадцать были отправлены в больницу с дизентерией, но их вернули обратно ввиду того, что больница была переполнена рабочими завода № 402. О причинах массового отравления ничего не говорилось, но местная газета опубликовала статью с нападками на Хаустову, специалиста-эпидемиолога, якобы больше озабоченную своими нарядами, чем здоровьем населения. Действительно, она была элегантной и красивой женщиной, но это никак не свидетельствовало о том, что Хаустова забывала о своих обязанностях. Утверждалось, что многие рабочие и дети смертельно отравились мясом и курятиной, качество которых она якобы не могла проконтролировать, будучи занятой, как обычно, выбором нового платья. Именно Хаустова уволила меня из яслей № 3 в 1948 году.

Из-за этой эпидемии была уволена и переведена в инфекционную больницу главврач Софья Капустина. На ее место назначили молодую женщину, Марию Карпову, только весной окончившую медицинский институт.

Из Котласского лагеря, откуда к нам прибыли эти тридцать детей, их матери стали писать письма с просьбами сообщать сведения о них. Однажды взволнованная заведующая показала мне письмо от медсестры центрального лазарета Котласа, в котором та умоляла нас ничего не писать о здоровье маленькой Раисы, так как ее мать была серьезно больна. Медсестра отправила нам деньги, чтобы мы сделали фотографию малышки. Увы! Когда мне передали эту просьбу, я уже возвратилась с кладбища, куда отнесла на плечах гробик с останками несчастного ребенка. Я собственноручно ее похоронила. Раиса была последней из троих детей, умерших в конце октября. Она была очень красивым ребенком.

В ноябре я получила письмо от Жоржа, сообщавшего мне, что он приедет в Молотовск поездом из Москвы 9-го числа.

Хотя у меня еще не было права на годовой отпуск, заведующая яслями предоставила мне двенадцать оплачиваемых дней, чтобы я провела их со своим сыном. В магазинах стали появляться продукты, но по очень высоким ценам. Масло стоило 65–90 рублей кило, мясо – 35–40 рублей. Помимо отпускных, я получила зарплату за две недели. Кроме того, у меня было три курицы, и я могла давать Жоржу яйца на завтрак.

От ожидания я стала нервной, и моя соседка Августина Субботина посмеивалась над тем, как я безостановочно ходила кругами. Некоторые из моих соседей шептались о том, что я так волнуюсь, потому что жду вовсе не сына. По мере приближения назначенного дня я с тревогой спрашивала себя, как поведет себя Жорж при встрече.

9 ноября выдалось чрезвычайно холодным, мне пришлось пройти пешком три километра – автобус до станции не ходил. В девять часов подъехал поезд. Мое сердце готово было вырваться из груди. Я увидела солдата, вышедшего из третьего вагона, но вряд ли это был мой сын – похоже, он никого не искал и направился прямо к выходу. Раздосадованная, я решила, что Жорж так и не приехал. Я расплакалась от разочарования. Что могло его задержать? Выйдя из вокзала, я увидела на автобусной остановке молодого солдата, разговаривающего с моряком. В это время мимо проезжал военный грузовик, ребята остановили его, залезли внутрь и уехали.

Я уже была недалеко от дома, когда увидела идущего навстречу сына моей соседки Толю Субботина, который сказал, что мой сын ждет меня в его комнате и что он бегал купить ему сигареты. Чувства парализовали меня, и, несмотря на то что я окоченела от мороза, жар охватил все мое тело. Я была словно пьяная и совершенно не помню, как вошла в дом. Вся дрожа, я открыла дверь с номером 28, и Жорж бросился мне на шею: «Мама… мама…». Я, разумеется, разрыдалась, а Жорж, утирая мне глаза, шептал:

– Не плачь, прошу тебя. Успокойся… пойдем к тебе. Нам нужно успокоиться, чтобы поговорить…

Мебель в моей комнате ничем не напоминала шикарную обстановку в московской квартире Трефилова: железная кровать, стол, две табуретки и деревянная кушетка из крашеного дерева, которую я приготовила для сына. Я обхватила руками его голову и нащупала в уголке левого глаза шрам от камня. Камень когда-то в него бросил мальчишка на улице Маркса и Энгельса, когда Жорж был еще совсем маленьким. Под подбородком виднелся еще один шрам – Жорж сказал, что он остался от травмы, полученной в Китае, когда он охранял состав с золотом, предназначенным для коммунистической армии Мао Цзэдуна.

За завтраком Жорж рассказал мне о своей юности, признавшись, что был не так счастлив со своей мачехой, как я себе это представляла. Затем он с некоторым беспокойством признался, что испытывает трудности с получением свидетельства о рождении. В Министерстве иностранных дел, куда он обратился за метрикой, он прождал пять часов, пока ему не сообщили, что документ не найден. Жорж должен был демобилизоваться, но не хотел, чтобы кому-то стало известно о его французском происхождении. Трефилов сказал ему, что меня уже нет в живых, и во всех анкетах, которые Жоржу приходилось заполнять, на вопрос о матери он писал «умерла». Однако если бы стало известно, что его мать француженка, к моему сыну отнеслись бы как к неблагонадежному и отправили на рудники, где не вызывающие доверия солдаты работают вместе с заключенными.

То, что я услышала, лишь укрепило мое намерение как можно быстрее уехать из СССР и вывезти отсюда сына. Несмотря на то что его привезли в Россию ребенком, что он получил советское воспитание, был членом комсомола, ему никогда здесь не простят, что в его венах течет иностранная кровь. Я с удовольствием узнала, что мой сын дал отпор отцу, когда тот сказал:

– То, что ты собираешься увидеться с матерью, – это нормально, но для твоей же безопасности я советую тебе не слишком задерживаться у нее.

На это Жорж ответил:

– Сегодня, папа, не ты диктуешь мне, что делать… После возвращения я скажу тебе о своем решении.

Мой сын провел со мной десять дней. Мы много говорили о будущем. Он обещал, что, как только демобилизуется, мы станем жить вместе, и он обратится к правительству с просьбой о моей реабилитации и пообещает взять меня на поруки. Я не хотела его огорчать и сделала вид, что согласилась, но в душе поклялась, что мы вместе вернемся во Францию.

Счастливые десять дней пролетели очень быстро, и, когда настал момент отъезда, я стала просить Жоржа остаться еще на один вечер и принять приглашение моей соседки Анны Михайловской, отмечающей свой выход из тюрьмы (ее только что амнистировали как мать-одиночку). Жорж отказался, так как не хотел опоздать в свою часть. 20 ноября в восемь вечера я проводила его на московский поезд. Я заметила, что за нами следят два агента МГБ, но Жорж их не заметил, и я посчитала ненужным обращать на них его внимание. Поезд тронулся. Жорж высунулся из окна вагона, помахал мне платком, и состав стал набирать скорость. Я не отрываясь смотрела вслед поезду, уносящему моего мальчика, и мне казалось, что какой-то голос шепчет мне в ухо: «Ты его больше никогда не увидишь…»

Домой я добиралась в снежную бурю. Анна Михайловская силой втащила меня к себе в комнату и усадила за стол. Гости хозяйки наперебой предлагали мне чай. Все мужчины, сидевшие с нами, были охранниками Ягринлага. Некоторых я узнала: они конвоировали меня, вооруженные винтовкой со штыком, когда я еще была заключенной. Я не виню их – они выполняли свою безрадостную работу. Неожиданно в человеке, сидевшем слева от меня, я узнала одного из молотовских сотрудников госбезопасности. Надеясь, что Жорж отложит свой отъезд, эмгэбэшник пришел на вечеринку с намерением выпытать у него признания относительно моей персоны. Сейчас он играл на аккордеоне и заставлял всех плясать, кричать, стучать ногами по полу, петь и пить. Дождавшись, когда этот музыкант сделает паузу, я подошла к нему и сказала:

– Зачем вы пришли? Вы разве не знаете, что мой сын уехал? Я отлично знаю, кто вы такой и зачем вас сюда послали. Вы меня ненавидите.

Несмотря на опьянение, он попытался подняться, но потерпел неудачу. Анна взяла меня под руку, отвела в уголок и посоветовала молчать. Она хотела отправить спать этого типа в мою комнату, на кушетку, приготовленную для Жоржа.

– Ты с ума сошла, Анна? Уложить его у меня! Только представь, что ему может взбрести в голову ночью? Меня обвинят и осудят до конца моих дней! Ну спасибо тебе… Сама укладывай его к себе в кровать!

На следующий день после отъезда Жоржа, то есть 21 ноября, какой-то солдат, делая вид, что ищет кого-то в коридоре нашего дома, спрашивал у соседских детей имена жильцов, показывая то на одну, то на другую дверь. Думая, что это игра, дети наперебой называли фамилии соседей. Когда он остановился перед моей комнатой, я услышала, как он спрашивает у детей:

– А здесь кто живет?

– Француженка!

Я резко открыла дверь, и, при виде меня, соглядатай пришел в замешательство:

– Чего вы от меня хотите?

– Ничего… совершенно ничего… гражданка… Я просто разыскиваю одного человека…

И он ретировался без лишних слов. После этого происшествия я заметила, что ко мне стали проявлять более пристальное внимание, а это не предвещало ничего хорошего. Так, на следующее утро, 22 ноября, придя на работу в ясли, я почувствовала какое-то изменение в атмосфере. Анна Попова, старшая медсестра, вызвала меня и попросила опять заполнить анкету: на этот раз надо было ответить на вопросы, касающиеся причин моего ареста и приговора. Хотя Попова старалась скрыть от меня заголовок анкеты, я улучила момент, когда она ненадолго вышла из комнаты, и прочитала его. Там было написано: «Справочный отдел, 1-е управление МГБ». У меня больше не осталось никаких сомнений: они по-прежнему интересовались мной.

В тот же вечер, возвратившись домой, я увидела толпу партийных агитаторов, регистрировавших жильцов в избирательных списках (выборы должны были состояться в феврале 1951 года). Они записывали имя, номер паспорта, адрес места работы и профессию. В день голосования надо было обязательно самому бросить бюллетень в урну, в противном случае за тобой присылали грузовик, чтобы ты «добровольно» проголосовал.

Если не считать сильной ссоры, испортившей мои отношения с Анной Поповой, декабрь для меня прошел без особых происшествий. В свободное от детей время я шила костюмы к новогоднему празднику, в них ребятишкам предстояло выйти получить подарки от чиновников из Дома Советов. Вместе с воспитательницами дети разучивали наизусть небольшие истории, а музыкант учил их водить хоровод и танцевать. Все было бы хорошо, если бы несчастные дети не были обязаны выходить из игровых комнат строем.

25 декабря к нам явился Мишин, и этого визита мы не могли избежать. Ко мне он отнесся холодно, почти неприязненно, что меня уже мало волновало: недавно я получила письмо от Жоржа, сообщавшего, что с ним все в порядке, и я была счастлива. Но 28-го числа, когда я заступила на дежурство, доктор Мария Карпова объявила, что я уволена по распоряжению Мишина. Мне не дали никаких объяснений, и старшая медсестра, забрав у меня поднос с хлебом, заявила:

– С момента увольнения вы не имеете права раздавать детям еду!

29 декабря, рано утром, я пошла в Дом Советов к депутату Булатову, чтобы узнать причину увольнения.

– Я уволил не только вас, но собираюсь уволить весь персонал яслей! Смертность среди детей составляет шестьдесят процентов! Вы считаете, что я вас должен за это поблагодарить?

– А почему я единственная в этом виновата? Не проще ли сказать, что это Мишин добился моего увольнения, чтобы отомстить мне?

Булатов потребовал от меня объяснений. Я ему все рассказала, и он попросил в письменном виде описать, как именно Мишин меня уволил. Затем он направил меня к секретарю горкома Плюснину, назначившему мне встречу на следующий день, в пять часов вечера, чтобы сообщить о результатах проверки. Если я правильно поняла, меня обвинили в смерти детей. Понятно, какие мысли пронеслись у меня в голове. В тот же вечер ко мне пришел милиционер и велел явиться на следующее утро в девять часов в кабинет 1-го отделения милиции. События стали развиваться стремительно.

31 декабря, в девять часов утра, я сидела в приемной начальника областного управления МГБ Мартынова, который, стоя у географической карты, проводил так называемую политинформацию для личного состава. Эти сеансы проводились по утрам с девяти до девяти тридцати. Когда собрание закончилось, Мартынов направился в свой кабинет, и я тут же последовала за ним. Услышав мою фамилию, он велел мне пойти в кабинет 9. Там сидел опер Лаврентьев. Я его сразу узнала – именно ему я отдавала свое заявление о репатриации. Опер предложил мне сесть и попросил ответить на следующие вопросы: фамилия, имя, дата и место рождения, причины моего проживания в Молотовске, номер паспорта, где и когда выдан. Я еще раз дала все необходимые объяснения, но в тот момент, когда он протянул мне на подпись анкету с моими ответами, меня охватила ярость:

– Прежде чем подписывать, я бы хотела знать, что еще вы от меня хотите? Если вы собираетесь меня выслать отсюда, зачем мне что-то подписывать?

– Вас выслать? Что за идеи у вас в голове, Сенторенс? Как будто мы можем вас выслать! Дайте-ка мне ваш паспорт…

– У меня его нет при себе.

– Хорошо, сходите за ним и возвращайтесь к двум часам.

Я вернулась в три часа дня. Лаврентьев изучил мой паспорт, выдавил улыбку и печальным голосом, как будто и в самом деле сожалея, произнес:

– Увы, Сенторенс, вынужден объявить вам, что вы должны уехать из Молотовска в течение десяти дней из-за тридцать девятой статьи в вашем паспорте. Кроме того, вы же, кажется, сейчас без работы?

Эта трусость и лицемерие вывели меня из себя. Будь что будет, но я должна высказать все, что я думаю об этом ничтожестве. В тот момент, когда он мне протягивал паспорт, я оттолкнула его.

– С этого дня, господин оперуполномоченный, гражданка Сенторенс объявляет вам, что ей больше не нужен советский паспорт. Я француженка, и я приехала в Россию не для того, чтобы со мной обращались как с проституткой. Адье, господин оперуполномоченный. Будьте уверены, я уеду из Молотовска в течение десяти дней!

Ошеломленный моей выходкой и несколько обескураженный, Лаврентьев потащил меня к начальнице паспортного стола Маулиной, чтобы сообщить ей, что я отказываюсь от паспорта. Она спокойно на меня посмотрела:

– Вы от него отказываетесь, Сенторенс? Что ж, тем хуже… хотя, если вы поразмыслите, то поймете, что этот поступок вас может завести очень далеко…

– Мы уже далеко на севере, и я не понимаю, куда еще вы меня можете сослать? И вообще, я была бы счастлива, если бы меня вышвырнули из СССР!

– Сенторенс, еще раз приказываю вам отказаться от вашего намерения и забрать паспорт!

– Мне больше не нужен советский паспорт! Я француженка! Просто дайте мне справку о том, что я отдала вам паспорт в хорошем состоянии и что я не хочу, чтобы меня считали советской гражданкой.

– Никогда.

– Хорошо… Тогда я заберу его, чтобы получить справку другим способом!

Маулина пришла в жуткую ярость, а поскольку я не собиралась сдаваться, она позвонила начальнику отделения милиции, сказав, что я устроила скандал в ее кабинете. Он велел мне явиться к нему немедленно. Я вошла в кабинет этого важного начальника. В просторном помещении с двумя окнами меня встретил какой-то здоровенный лысый тип не старше тридцати лет, отнесшийся ко мне не лучше, чем к собаке. Не ответив на мое приветствие и не предложив сесть, он зарычал на меня:

– Что означает этот скандал? По какому праву вы отвлекаете людей от работы?

– Извините, гражданин начальник, о ком вы говорите?

– О вас!

– Я не понимаю, при чем здесь скандал, если я отказываюсь от паспорта?

– Вы отказываетесь от паспорта?

– Он мне только мешает работать и обустроить мою жизнь. Я не совершила никакого преступления против советского государства. Я приехала в Россию, чтобы спокойно жить со своим мужем и сыном, а меня разлучили с моим ребенком. Клянусь вам, если бы я знала о том, на какие злоключения и несчастья обречет меня советский паспорт, я никогда бы его не взяла!

– Гражданка Сенторенс, ваше поведение и высказывания, которые вы делаете в нашем учреждении, еще раз доказывают, что у вас антисоветские взгляды!

– Что вы имеете в виду под словом «антисоветский»? Я не могу считать себя советской гражданкой, так как никогда, ни во Франции, ни в России, я не изъявляла желания ею стать. Вы считаете меня опасной женщиной? Тогда зачем вы меня здесь держите? Дайте мне вернуться на родину, и я вас от себя избавлю, – это все, чего я прошу. Я решила остаться в Молотовске до тех пор, пока мне не дадут разрешения вернуться на родину, по единственной причине: здесь меня все знают, несмотря на тридцать девятую статью в паспорте, я могу найти работу и жилье. Это то, что я хотела донести до Маулиной. Она пришла в ярость, я тоже.

– Это не оправдание!

– Да не нужно мне оправданий! Вы прекрасно знаете, гражданин начальник, что за пределами Молотовска у меня мало шансов найти работу. Другие милицейские начальники, с которыми я буду иметь дело, окажутся не более понятливы, чем вы. Полагаю, что, если бы вы были иностранцем, как я, вы бы обратились в свое консульство за помощью и защитой, разве не так?

– Россия большая, вы обязательно найдете какую-нибудь работу!

– У нас есть такая пословица, гражданин начальник: «Лучше быть маленьким у себя дома, чем большим у чужих». Неужели вам это так трудно понять? У вас такая здоровая голова, такие широкие плечи, такой большой живот, а мозг меньше воробьиного!

Он резко вскочил с кресла и нажал на кнопку звонка. Вошел милиционер, встал по стойке «смирно», а его начальник приказал вывести меня вон и установить за мной наблюдение.

Временное удостоверение Андре Сенторенс. Из следственного дела Андре Сенторенс. 1951. Архив УФСБ по Архангельской обл.

Я не отрицаю, что отказ от советского паспорта, который так воспевал бедный Маяковский, является контрреволюционным преступлением. Начальник отделения милиции и Маулина не могли оставаться равнодушными к моей выходке. Я узнала, что они оповестили об этом Мартынова, начальника областного управления МГБ, а тот быстро созвал совещание, где было принято решение меня арестовать и отправить в село Емецк под Архангельском. Это спецпоселение было построено в лесу для немцев Поволжья и немцев, выселенных из своих домов во время советской оккупации[130], не имеющих документов и зарабатывающих на жизнь работой на лесоповале. Среди поселенцев также было немало украинцев. Обитатели Емецка не имели права выходить за пределы четырехкилометровой зоны.

Не испытывая никакого желания жить в лесу, я решила в тот же вечер уехать из Молотовска, не дожидаясь «пожалованных» мне десяти дней. Но из-за новогодних праздников я не могла сбежать до 2 января. Оставалось только надеяться, что они не тронут меня до этого дня. Управдома Нину Мамонову я попросила выдать мне в обмен на паспорт справку, что я сдала ей комнату и зарегистрировала свой отъезд на 4 января. В СССР все, кто собирается надолго уехать, обязаны уведомить свое отделение милиции о дате отъезда и в течение двадцати четырех часов с момента приезда прописаться по новому адресу в местном отделении милиции. Нарушителям правила грозил штраф в сто рублей. Меня же с моей 39-й статьей могли обвинить в бродяжничестве и посадить на два или три года в лагерь. Не дожидаясь, когда Нина Мамонова принесет мой паспорт со штемпелем, я 2 января, в семь часов вечера, в тридцативосьмиградусный мороз, отправилась на молотовский железнодорожный вокзал. Мой друг Александр Ситник дал мне адрес своих родителей в городе Погар Брянской области. В случае если мне не удастся доехать до Москвы, он посоветовал провести несколько дней у его сестры в Трубчевске, в той же Брянской области.

По дороге на вокзал, удаляясь все дальше и дальше от скромного домашнего очага, который мне удалось создать в Молотовске, я содрогалась от рыданий. Что со мной будет? Без денег, без работы, без жилья? Вокруг был такой туман, что в двух метрах уже ничего не было видно. Это обнадеживало: за мной не смогут проследить. Я с удовольствием думала о том, в какую ярость придет Маулина, узнав о моем отъезде.

Молотовский вокзал. Из фондов Северодвинского городского краеведческого музея

15. Конец надеждам

Проспав всю поездку, 4 января 1951 года я вновь оказалась в Москве. За это время мое положение не улучшилось, а еще больше усугубилось. Стоял жуткий мороз, дышать было настоящим мучением. Не зная, куда податься, я решила отправиться в Бирюлево к Адриановой, так гостеприимно принявшей меня в прошлом году. Но моя благодетельница оказалась настолько больна, что уже не могла больше работать. Ее дочь Надя вышла замуж за шофера и в скором времени собиралась стать матерью. Я не хотела быть обузой для этой несчастной женщины и 8 января, когда температура снизилась, вернулась в Москву и поехала к Любе. Подруга с радостью приняла меня, но тут же стала с беспокойством расспрашивать о причинах, помешавших нам увидеться во время моего последнего приезда в столицу. Пришлось объяснять ей, что за мной следили и я не хотела привлекать к ней внимание органов. Хотя Люба и была моей лучшей подругой, я не стала говорить, что приехала без документов с намерением попасть в посольство Франции. Я просто сказала, что получила разрешение жить в Брянской области, и она была рада тому, что с Молотовском покончено. Мы договорились, что в сильные морозы я буду жить попеременно у Любы и у Адриановой. Я собиралась воспользоваться туманной погодой, чтобы иметь возможность покрутиться у посольства.

12 января я предприняла первую вылазку в направлении посольства, но из-за ночного снегопада подступы к нему были заблокированы дворниками и милиционерами. 13-го числа я вернулась и увидела, что количество охранников увеличилось вдвое – у меня не было шанса даже перейти улицу. Пришлось перенести попытку на более позднее время. Чтобы больше не обременять своих друзей, я решила провести несколько недель у сестры Александра Ситника в Трубчевске. В случае если меня там задержат, я могла бы показать справку о том, что занимаюсь поисками работы. 15 января я попрощалась с Любой и села в поезд Москва – Гомель. Он должен был за ночь довезти меня до Брянска.

В купе я познакомилась с пассажиром лет сорока, сказавшим, что он уроженец Брянска. Я тут же спросила его, знает ли он места с названиями Трубчевск, Погар и Почеп.

– Гражданка, в этих городках нет никакой промышленности, они влачат жалкое существование.

– Как вы думаете, можно ли там найти работу?

– Честно говоря, нет. Вы должны понимать, что, как только появляется какая-нибудь работа, ее тут же предлагают местным жителям. Да и платят в этих местечках намного меньше, чем в больших городах.

Я прибыла в Брянск в два часа ночи, а поскольку мой следующий поезд отправлялся только в десять утра, то я решила провести оставшиеся восемь часов в зале ожидания. К сожалению, попасть туда было почти невозможно: повсюду, даже на полу, вповалку лежали люди, источая смрад. Здесь смешивался запах бараньих шкур, в которые были одеты эти несчастные, и вонь, исходившая от их грязных тел. Я провела ночь у входа в камеру хранения, прислонившись к какой-то балке.

Я была совершенно замерзшей, когда в десять часов утра, в субботу, села в поезд на Трубчевск. Вагон был переполнен крестьянами-мешочниками. В Советском Союзе сельские жители, чтобы заработать немного денег или получить дефицитные продукты вроде сахара или чая, вынуждены продавать то, что им удалось вырастить на участках, не принадлежащих колхозу; чаще всего они продавали семечки, любимое лакомство русских. Разумеется, крестьяне редко получают разрешение на частную торговлю и вынуждены выкручиваться как могут. На следующий день, в воскресенье, эти несчастные, смертельно уставшие крестьяне пытались продать свои семечки за один-два рубля стакан, при этом они подпадали под действие закона о спекуляции – в случае задержания им грозило от пяти до десяти лет лагерного заключения.

В купе, куда мне удалось пробраться, я познакомилась с супружеской парой – молодыми украинцами, тоже ехавшими на рынок продавать семечки. Мужчина был инвалидом войны. Лишившись правой ноги и левой ступни, он передвигался на костылях. Жить на его пенсию было невозможно.

От спрессованной людской массы шел невыносимый жар. У меня кружилась голова, так как я уже давно ничего не ела. Казалось, мы вряд ли приедем к одиннадцати часам вечера, а мне еще предстояло идти пешком пятнадцать километров до Трубчевска. Жена инвалида любезно поделилась со мной своей скудной провизией – кусочком черного хлеба, соленым огурцом и шматком сала.

Наконец в одиннадцать часов вечера мы приехали. Вместе со мной сошли с поезда около десятка пассажиров. Моя новая знакомая обратилась ко мне:

– Если никто вас не встречает или вы не знаете, куда идти, пойдемте с нами, но вы должны дать слово, что забудете эту дорогу и людей, идущих вместе с нами.

Я немедленно дала обещание и присоединилась к группе людей, которую вела за собой какая-то старуха. Она согласилась взять меня только после долгого разговора с моей спасительницей. Было очень холодно, с неба валил снег, и я старалась не смотреть на окружающую нас местность.

Я уже валилась с ног, когда мы добрались до какой-то избы из двух комнат, в одной стоял стол, табуретки, печка, во второй, также оборудованной кирпичной печью, был стол с длинными деревянными лавками. Нас было десять человек, мужчин и женщин. Хозяйка дома принесла большой медный самовар и раздала всем стаканы с кипятком – «народным чаем». К счастью, перед отъездом из Москвы Люба дала мне несколько кусочков сахара, и мы смогли пить подслащенную горячую воду. Все присутствующие вынули свои нехитрые запасы: крутые яйца, квашеную капусту, картошку и пирожки. Я услышала, как один мужчина произнес:

– В войну, когда я был на фронте, нам обещали, что после возвращения мы ни в чем не будем нуждаться, а я вот тут сижу с вами и тайком пью кипяток…

Хозяйка объяснила, что большинство присутствующих, как и она сама, с Украины, откуда были высланы в 1930 году. Когда-то она жила на хуторе в ста километрах от Киева, недалеко от польской границы. Дочь зажиточных крестьян, она стала свидетельницей того, как ее родителей отправили на Соловецкие острова на Белом море, а ее обязали жить в доме, где мы сейчас находились.

– Как вы живете?

– Милостью Божией… Здесь ничего нет и нечего делать. Иногда я помогаю разгружать товары с поезда, за это мне платят один рубль в день. Но что можно делать на один рубль? Без этих людей я бы умерла с голоду. Они здесь ночуют, прежде чем отправляться на рынок. Они мне оставляют свои документы, потому что в случае ареста лучше отсидеть за бродяжничество, чем за спекуляцию. Если им удается что-то продать, то они со мной делятся. Но вы-то, как вы оказались с ними?

– Мое положение не лучше вашего. В моем паспорте стоит штамп со статьей тридцать девять. Полагаю, это достаточное объяснение?

– У меня и моих детей она тоже есть. Мой старший внук работает трактористом в колхозе в двадцати километрах отсюда. Зарплату он получает мукой, какую-то часть присылает мне, а я из нее пеку хлеб.

Наконец в избе все легли спать. Старуха предложила мне тоже отдохнуть. Расстелив на деревянной скамье старое скверно пахнущее тряпье, она соорудила мне что-то вроде постели, и я с наслаждением улеглась спать. Снаружи свирепствовала метель. Такой холод, вероятно, меня бы убил.

В пять часов утра я услышала, как мои соседи встали, и вскоре в избе уже никого не было. В девять часов моя гостеприимная хозяйка поставила на стол самовар и предложила мне кувшин молока и кусочек хлеба. Подкрепившись, я отправилась в путь, пролегавший через бескрайние брянские леса, в сторону Трубчевска. Холод был настолько пронизывающий, что я едва могла дышать. Оледеневший снег хрустел под ногами. После нескольких часов изнурительного пути я увидела стоящий на холме Трубчевск. Мне еще предстояло вскарабкаться вверх по крутому склону, а ноги уже не слушались. Несмотря на холод, я села на землю, чтобы немного отдохнуть. Какая-то женщина, несшая на плечах деревянное коромысло с двумя ведрами воды, показала мне, как пройти на улицу Коммунистическая, 30.

Я добралась до дома, где жила сестра Александра Ситника. Она сама открыла мне дверь и впустила внутрь только после того, как услышала, что я от ее брата. На вид ей было лет сорок – сорок пять. Не успела я сесть, как появился ее муж Юрафьев, который, похоже, был не рад моему приезду. Тем не менее он рассказал, что является владельцем этого дома из двух комнат и маленького огорода с двориком, где выращивает свинью. Хозяйство служит подспорьем к его жалованью рабочего на зернохранилище. Он получает восемьдесят рублей в месяц, если ему не забывают заплатить. Чтобы увеличить свой доход, Юрафьевы сдавали одну из комнат, а сами спали на печке. В настоящий момент у них жили четыре директора колхозов, отправленных в Трубчевск на курсы счетоводов и агитпропаганды. Узнав, что я француженка, Юрафьев сделался еще мрачнее, и я поняла, что в этом доме засиживаться больше не стоит. На следующее утро я отправилась в контору местного управления Министерства здравоохранения, чтобы узнать насчет работы. Секретарша предложила мне работу в доме престарелых в тридцати километрах отсюда (из-за дальнего расстояния на нее никто не соглашался). Я была готова на любую работу: мне надо было как-то протянуть до весны, ведь я дала себе зарок весной проникнуть в посольство Франции, чего бы мне это ни стоило. Я подала заявку на эту работу, но не получила никакого ответа.

19 января я приехала в город Погар, в девяти километрах от Трубчевска, чтобы навестить родителей Александра. Эти двое несчастных жили в подвале собственного дома – верхний этаж был разрушен немцами в 1944 году. Отцу Ситника было восемьдесят два года, матери – восемьдесят. Они жили одни. Время от времени к ним из Почепа приезжала дочь. Я сказала им, что привезла новости об их сыне, и не успела раскрыть рот, как старушка бросилась на колени и обняла мои ноги. Александр заранее известил их о моем приезде и передал через меня девятьсот рублей – деньги, которые он скопил, работая шофером в Молотовске. Я рассказала старикам, что их сын вышел из заключения в мае, и показала его фотографию. Они расплакались – прошло десять лет с тех пор, как родители видели сына в последний раз.

Устроившись у Ситников, я стала немного приводить в порядок их дом или, точнее, то, что можно было назвать домом. Старушка мать была настолько слаба, что не могла носить ведра с водой. Нижнее белье было в плачевном состоянии. Отец был полуслепым, да еще вдобавок с парализованной левой ногой. Он рассказал, что во время оккупации Брянска немцы подвергали постоянным атакам прятавшихся в лесах партизан. Уходя, оккупанты подожгли все вокруг.

Они привязали старого Ситника к столбу во дворе его дома, а дом подожгли. На глазах у старика сгорело его жилище, корова и свинья. Он сам чуть не погиб в огне, но его успели отвязать. Оказавшись в полной нищете, старик несколько раз пытался покончить с собой, но известие о скором возвращении сына вернуло ему радость жизни.

Я познакомилась с Александром в 1944 году на острове Ягры, куда он попал из 2-го лаготделения, работая шофером грузовика и доставляя продукты на склады Ягринлага. У него было разрешение ездить без сопровождения с семи часов утра до семи часов вечера. Но эта свобода была условной – за ним постоянно следили чекисты. Как и всем его товарищам, Александру было запрещено заходить в магазин, делать там покупки и говорить с кем-либо. Если бы чекисты застукали его за нарушением правил, то немедленно отобрали бы пропуск. Вольнонаемный люд Молотовска был одет не лучше заключенных. Заключенные отличались лишь тем, что носили на левом рукаве нашивку в виде желтого треугольника с буквами «з/к» (заключенный).

Александра действительно освободили в мае, ему, как и мне, проставили в паспорте штамп с 39-й статьей, запрещавшей жить ближе сто первого километра от Молотовска. Он признался, что надеялся вернуться в Погар и работать в колхозе трактористом. За эту работу ему платили бы овощами и зерном. Чтобы заработать немного денег, ему пришлось бы продавать какую-то часть продуктов, а это было рискованно и опасно.

Не имея возможности больше оставаться у двух стариков, 30 января я отправилась в Почеп, находившийся в пяти километрах отсюда[131], в надежде найти работу. Но, как только там узнали, что я француженка, меня тут же отправили обратно. Ничего не оставалось делать, кроме как вернуться в Москву и попытаться проникнуть в посольство Франции. Для меня это был вопрос жизни и смерти.

4 февраля я приехала в Москву и отправилась к Любе. На этот раз я уже не скрывала от подруги свою печальную ситуацию. Люба сказала:

– Андре, совершенно необходимо сообщить твоей семье о твоей судьбе, и только посольство может это сделать. Но как туда попасть?

Люба не знала никакого способа, а если он и был, то только один – рискнуть всем. Вечером 7 февраля я ушла от подруги, сказав, что отправляюсь к Андриановой, а на самом деле готовилась испытать судьбу уже на следующий день. Чтобы быть ближе к своей цели, я провела ночь на Киевском вокзале.

Здание французского посольства в Москве на ул. Б. Якиманка (сейчас резиденция посла Франции). 2019. Фото Д. Белановского

8 февраля, в десять часов утра, я твердым шагом подошла к посольству и с разбега поднялась на крыльцо. Мне удалось подняться лишь на две ступеньки, когда охранник схватил меня и закричал:

– Ваши документы!

Я попыталась вырваться, но безуспешно – он крепко меня держал. Другой милиционер, наблюдавший эту сцену, побежал к телефонному аппарату, по пути разгоняя толпу собравшихся зевак. Через несколько минут подъехал двухместный автомобиль. Из него вышел офицер в мундире МГБ и обратился ко мне:

– Что вам нужно, гражданка?

– Ничего! Я к вам не обращалась!

– Почему вы здесь находитесь? Что вам нужно в посольстве Франции? Где ваш пропуск?

– Я француженка, и я хочу встретиться с представителем своей страны!

– Пройдемте со мной, так как вы не можете пройти в посольство без разрешения.

– Нет! Я с вами не пойду!

– Ваши документы?

– У меня их нет.

– Где они?

– В Молотовске.

– Когда вы приехали в Москву?

– Утром.

– Покажите ваш железнодорожный билет.

– Я его не сохранила.

– Спокойно следуйте за мной, и я вам обещаю, что вашу просьбу удовлетворят.

Произнося эти слова, он взял меня под руку, чтобы увести, но я упиралась. Тогда он стал угрожать и толкать меня. Я сопротивлялась, пытаясь высвободиться, а затем, перед толпой зрителей, казалось, уже начавших входить во вкус происходящего, изо всех сил несколько раз с размаху ударила офицера кулаком. Его каракулевая папаха упала в снег, а я во весь голос вопила:

– На помощь! Помогите!

Люди в штатском, присутствовавшие при этой сцене, подогнали воронок и затолкали меня внутрь, хлопнув дверью с такой силой, что треснули стекла. Рядом со мной сидел смертельно бледный офицер. Вероятно, он боялся, что происшествие будет иметь последствия для него лично или же что из-за него оно нанесло некоторый ущерб престижу СССР. Меня привезли в восьмое секретное управление МГБ, я вошла в железную дверь. Меня повели по лестнице на третий этаж. Мы остановились перед дверью, обитой черным дерматином. Я села на скамейку рядом с милиционером. Через полчаса появился человек в мундире МГБ в сопровождении офицера, с которым я устроила потасовку. Как оказалось, это был следователь. Эмгэбэшник знаком предложил мне сесть. Я находилась в небольшой комнате. Обстановка была простая – два кресла и три стула. Сквозь маленькое окно пробивался тусклый свет. Человек, сидевший напротив меня, положил на стол папку, вынул листки белой бумаги, на одном из них я смогла прочитать: «Дело №».

Следователь попросил меня предъявить документы. Я протянула ему трудовую и профсоюзную книжки (где было написано, что я приобрела государственные облигации на сумму тысяча двести рублей!). Он попросил у меня удостоверение личности, и я показала справку, выданную Ниной Мамоновой. Он рассматривал ее вдоль и поперек, но так ничего и не понял. Тогда я вынуждена была ему объяснить, что отказалась от паспорта, так как в нем стоял штамп со статьей 39. Записав мою фамилию, имя, дату рождения, профессию, мое нынешнее местожительство, он сказал:

– Не хотите ли объяснить точные причины, по которым вы приехали в Москву?

– 31 декабря 1950 года гражданка Маулина, начальник паспортного стола молотовского отделения милиции, предъявила мне распоряжение о высылке на основании статьи тридцать девять в моем паспорте. Поскольку я являюсь гражданкой Франции, я практически не могу найти работу. В 1946 году я обратилась в Президиум Верховного Совета с заявлением о репатриации. Мне так до сих пор и не ответили. Я осталась одна, без денег, без жилья, без какой-либо связи со своей семьей во Франции. Сейчас я вынуждена бродяжничать и голодать. Я пыталась пройти в посольство своей страны и не понимаю, почему это считается преступлением. В России вы лишили меня средств к существованию, поэтому не имеете права удерживать меня здесь!

– Вы говорите, что у вас нет денег? Насколько я понимаю, вы намеревались просить их у французских властей?

– Несомненно.

В этот момент слова следователя прервал телефонный звонок. Он попросил меня выйти из кабинета, но через плохо закрытую дверь после короткого молчания я услышала:

– Понял, отправляю ее обратно в Молотовск.

Вновь молчание, а затем опять послышался голос следователя:

– Примите телеграмму: «МГБ. Архангельск. Москва отказывается заниматься делом Сенторенс. Передается в распоряжение местных властей для последующей отправки в Вельск или Каргополь до получения дальнейших материалов из Кремля».

Когда я вернулась в кабинет, следователь протянул мне на подпись распоряжение о моей высылке из Москвы в течение двадцати четырех часов: я обязана была вернуться в Молотовск и ожидать решения Кремля. Но я отказалась ставить свою подпись, настаивая на том, что не могу уехать из Москвы, так как у меня нет ни копейки денег на проезд. Тогда следователь занервничал и стал мне угрожать. Я сопротивлялась. Наконец, в восемь часов вечера, явно доведенный до исступления, он позвонил какому-то секретарю, передал ему мои документы, приказ о высылке и ушел.

Выйдя из кабинета, я пошла в секретариат восьмого управления и потребовала встречи с комиссаром, чтобы объяснить ему мою ситуацию. Он внимательно отнесся ко мне:

– Кто вас высылает?

– Кабинет на третьем этаже, восьмое управление МГБ.

– В таком случае пусть сами и оплачивают ваш проезд!

Не имея возможности что-либо сделать, я отправилась на Киевский вокзал и уселась прямо напротив отделения МГБ, решив ничего не предпринимать, пока они не посадят меня на поезд до Молотовска. Я знала, что меня все равно ждет тюрьма, и никуда не торопилась. Эта комедия длилась сорок восемь часов. Наконец, 10 февраля в пять часов вечера ко мне подошел милиционер и вежливо попросил следовать за ним. Так я оказалась в привокзальном отделении МГБ. Меня попросили предъявить документы, и я посоветовала им обратиться в Министерство госбезопасности, если они хотят их увидеть. После заполнения еще одной анкеты меня отвели в привокзальный милицейский участок. В подвальное помещение мы спускались по такой узкой лестнице, что нам пришлось согнуться в три погибели. Никаких окон. В нос ударили тошнотворные запахи. Помещение, где я оказалась, было разделено на две части – женскую и мужскую. Никаких сидений. Я расстелила газету на полу и уселась на нее. В течение часа я оставалась единственной обитательницей этого места, если не считать милиционера, сидевшего за столом с еще более скучающий видом.

Ночью привели молодую женщину, отзывавшуюся на имя Люба, – было похоже, что она хорошо известна милиционерам. Мой охранник радостно закричал:

– Люба, ты уже вернулась? Ну, привет!

Любе было не больше двадцати лет, она была хорошо сложена и выглядела довольно сообразительной. Ее разыскивали за мошенничество. В эту и следующие ночи сюда приводили людей без документов, в основном всякое отребье. Сюда попадали и дети. Они сидели на корточках и ели то, что им удалось выпросить на улицах. В три часа утра, в понедельник, у нас появилась молодая блондинка лет шестнадцати-семнадцати. Увидев ее, Люба поднялась, подбежала к ней, чтобы поцеловать, и спросила:

– Надя, у тебя есть что-нибудь пожрать?

– Да! Хлеб, масло и колбаса!

Тогда Люба повернулась ко мне:

– Эй, подруга, придвигайся, сейчас будем пировать!

Она разделила еду на три части, и мы стали есть.

– Ну, как дела, Надя?

– Я славно поработала и сразу же подумала, что тебя забрали, когда я не увидела тебя на улице Горького. Чемодан у Гали. Если выйдешь раньше меня, забери его себе, но не забудь принести мне жратву и курево.

Страница рукописи книги А. Сенторенс, глава 15

Из разговора я узнала, что эти продукты были украдены из привокзального буфета, а сама Надя специализировалась на краже белья, развешенного на чердаках. В семь часов вечера Любу посадили в автозак, и мне стоило больших трудов успокоить рыдающую Надю. 13 февраля в час ночи меня снова вызвали в кабинет следователя. Кроме него и секретаря, которому он передал мои документы, за письменным столом сидели еще два человека в черном. Через несколько минут после моего прихода в кабинет вошел еще один тип, в темно-синем костюме и в пенсне в золотой оправе. Оглядев меня как экзотическое животное, он спросил:

– Так это вы учинили скандал у посольства Франции?

– Какой скандал?

– Вы утверждаете, что приехали из Молотовска. Вот, читайте ответ из молотовской милиции на наш запрос о вас.

С этими словами он протянул бумагу, где было написано, что лицо по имени Санторенка никогда не проживало в Молотовске. Я ответила своему собеседнику, что меня зовут Сенторенс, а не Санторенка. Милиционеры в черном стали хохотать.

– Она захотела пройти в посольство, а сейчас французы над ней издеваются!

– Она жалуется, что не может найти работу, а в колхозах не хватает рабочих рук!

Я ничего не ответила, и меня вновь повели в подвал привокзального отделения милиции. Нади уже не было. В три часа я вновь стояла перед комиссаром, он еще раз зачитал мне распоряжение о высылке из Москвы в двадцать четыре часа за бродяжничество.

Выйдя из отделения, я увидела на улице Надю, она без церемоний обратилась ко мне:

– Иди за мной…

И потащила меня по каким-то подземельям, которые знала как свои пять пальцев, – это были камеры хранения. Здесь встречались все московские нищие. Когда мы вошли, один из них считал свою дневную добычу. Надя подошла к нему и приказала:

– А ну-ка, дай сюда деньги!

Бедолага в испуге что-то ей ответил и быстро спрятал свое сокровище в засаленную кепку. Рыдая от хохота, Надя крикнула ему:

– Что, боишься, товарищ? Как все капиталисты?

Но малый предпочел уступить свое место и сбежал, шлепая галошами. К его галошам веревкой были привязаны газеты, чтобы было теплее. Прижавшись друг к другу, мы с Надей заснули тревожным сном. В четыре часа ночи вокзальные милиционеры, делавшие обход, узнали нас, но ничего не сказали. В семь часов моя товарка объявила мне:

– Пора завтракать!

В буфете она заказала два ломтика хлеба и два кофе со сливками. Но я чувствовала комок в горле, я спрашивала себя, как мы будем расплачиваться, не имея ни гроша. Когда мы закончили завтрак, Надя прошептала мне на ухо:

– Ну, чего ждешь? Сматываемся!

С дрожью в ногах я поднялась со своего места: я стала воровкой. Надя поцеловала меня:

– А теперь все, сама выкручивайся, мне пора на работу.

Вновь оставшись одна, я решила занять денег на проезд у Адриановой, обещая вернуть все сыну Борису в Молотовске. Деньги мне одолжила ее дочь, и 15 февраля я отправилась в обратный путь.

Я взяла билет только до города Александрова, находившегося всего в шестидесяти километрах от Москвы, в надежде проехать дальше «зайцем». Все обернулось как нельзя хуже, когда в Коноше контролер стал проверять билеты. Я притворилась спящей, но он стал трясти меня за плечо. Я что-то забормотала и отвернулась в другую сторону, но он продолжал меня трясти до тех пор, пока я не решила «проснуться» и показала ему билет. Он посмотрел на него и воскликнул:

– Но, гражданка, вы же должны были сойти в Александрове!

– Какое несчастье! Я заснула и…

– Ну, не надо выдумывать, гражданка, платите или выходите!

Следивший за мной агент МГБ веселился, зная, что я еду до Архангельска. Контролер заставил меня выйти из вагона. Тогда я обратилась к какому-то служащему:

– У меня нет денег, чтобы добраться до Архангельска, а мне туда совершенно необходимо попасть. Впустите меня в вагон, когда уйдет контролер.

Он согласился, увидев, как я вынимаю из кармана двадцатипятирублевую купюру. 17 февраля я прибыла в Архангельск, где меня ждали дальнейшие испытания.

16. Возвращение в преисподнюю

17 февраля 1951 года, в девять часов утра, я пошла на прием к начальнику иностранного отдела[132] Кузнецову. Он сказал, что я должна явиться в 14.30 в Дом Советов, в кабинет 59. Полагая, что передышка, которую я получила, была временной и что я последние дни на свободе, я позвонила в Институт иностранных языков, чтобы узнать о судьбе Нади Павловой. К счастью, именно она сняла трубку, и мы договорились встретиться у нее дома этим вечером.

Когда я пришла в Дом Советов в назначенный час, там толпились люди – был день встречи депутатов со своими избирателями. Меня позвали в кабинет 59, там сидел Кузнецов и еще какой-то офицер МГБ, который меня спросил:

– Чего вы хотите?

– Я? Ничего. Я приехала сюда по распоряжению из Москвы.

Фамилия офицера была Иванов, он служил в архангельском МГБ.

– Сенторенс, немедленно возвращайтесь в Молотовск, забирайте ваш паспорт и быстро переезжайте на жительство в Вельск или Каргополь. Там обратитесь в местное управление Министерства здравоохранения, они вам дадут работу медсестры.

– Какого черта вы хотите меня загнать в такую даль? Чего вы боитесь?

– Сенторенс, я запрещаю вам отвечать в таком тоне!

– Запомните раз и навсегда: я не поеду ни в Вельск, ни в Каргополь. Москва направила меня в Молотовск, и там я буду ждать решения Кремля по моему вопросу!

– С таким настроем, как ваш, Москва никогда не даст вам разрешения вернуться во Францию!

– Но это ваша вина! Я уже двадцать один год живу в России! Вы пожинаете то, что посеяли!

– Стыдно слышать от француженки такие слова, в то время как французы готовы проливать кровь за Советский Союз!

– Если бы они приехали в СССР, они бы изменили свое мнение!

– Сенторенс, из-за вашего упрямства и ваших вредных взглядов мы не позволим вам вернуться в Молотовск. Вы поедете туда, куда вам скажут!

– Нет, нет и нет!

Я собрала свои вещи, открыла дверь и, уже собираясь уходить, повернулась к Иванову и Кузнецову:

– Я знаю, что вы прикажете меня арестовать, и не знаю, сколько еще лет мне дадут, но будьте уверены, я никогда не изменю своего решения, и если я когда-нибудь выйду из тюрьмы, то первое, что я сделаю, – это отправлюсь в посольство Франции, даже если я буду стара и немощна, но я не буду ползать перед вами на коленях!

– Если вы не хотите, чтобы вас арестовали прямо сейчас, я советую вам явиться сюда завтра в десять часов!

Когда я вышла из кабинета, я была совершенно без сил. Ноги не слушались, я присела на скамейку и разрыдалась, не в состоянии сдержать потоки слез. Мои рыдания были настолько конвульсивными и шумными, что работники Дома Советов поглядывали на меня издалека, спрашивая, что произошло, но не осмеливались подойти, так как я сидела рядом с кабинетом 59. Появились Иванов и Кузнецов и попытались успокоить меня, уверяя, что я совершенно напрасно так переживаю и что мне лучше будет отправиться в Каргополь.

Выйдя из Дома Советов, я тут же обнаружила за собой слежку, но мне было все равно. На следующий день мне предстояло уезжать, и я решила воспользоваться гостеприимством Нади Павловой. Я не сразу нашла ее дом на окраине Архангельска и лишь в шесть вечера постучала в дверь избенки, где она жила. Старушка, открывшая дверь, сообщила, что моя подруга еще не вернулась. Надя занимала две комнатки, одна служила кухней, другая – спальней и рабочим кабинетом. Я дождалась ее возвращения, и мы расцеловались как две сестры. Столько лет мы ели из одного котелка… Я обняла ее за плечи, чтобы лучше рассмотреть. Она постарела. Седые волосы обрамляли доброе и нежное лицо со светящимися черными глазами. Зная, что я ничего не ела, Надя раздобыла продукты. Стоял 1951 год, но государство так и не сумело обеспечить население основными продуктами питания: рыбой, мясом, сахаром, маслом и хлебом. Перед магазинами, как и в 1930 году, стояли очереди. Когда я спросила Надю о том, что произошло в январе 1950 года, когда ее вновь арестовали, она ответила:

– Видишь ли, Андре, мы должны убедить сами себя, что мы никто. Моя вина в том, что я про это забыла. Я, кажется, тебе говорила, что написала статью и хотела опубликовать ее в педагогическом журнале. В ней я раскритиковала новый учебник английского языка, в котором было много глупостей и ошибок. МГБ дало мне понять, что для университетского мира я умерла, а мертвые не имеют права критиковать работы живых. Чтобы доказать это, они год продержали меня на Лубянке. Оттуда я вышла всего три недели назад. Меня предупредили, что после экзаменационной сессии я должна уехать из Архангельска в Вельск и работать там в педагогическом институте.

Я, в свою очередь, рассказала ей о своих невзгодах и невыносимой ситуации, в которой оказалась. Мы плакали в объятиях друг друга, прекрасно осознавая, что никто не придет к нам на помощь.

18 февраля, в семь часов утра, мы с Надей последний раз позавтракали вместе. Зная, что я сейчас без денег, подруга заставила меня взять сто рублей. Мы расстались навсегда у Дома Советов. Надя пожелала мне удачи, не особенно в нее веря, так как хорошо знала мой характер. Провожая ее взглядом, я размышляла о нашей печальной судьбе. У Нади тоже есть дети, с которыми она разлучена. Почему? Почему? Какое преступление мы совершили?

Ровно в десять часов утра в кабинет 59 вошли Иванов, Кузнецов и милиционер. Иванов знаком предложил мне следовать за ним. Как только я села на стул, он тут же начал допрос:

– Сенторенс, где вы провели ночь?

– В любом случае не с вами!

– Сенторенс, где вы провели ночь?

– Зачем вы меня об этом спрашиваете, если вы и так это знаете?

– Сенторенс, я не шучу!

– У Нади Павловой.

– Кто это?

– Мы познакомились в 1937 году в Потьминском лагере.

– Хорошо, мы проверим. Слушайте, Сенторенс, я вам запрещаю долго оставаться в Архангельске или Молотовске. Подтвердите, вы поедете в Вельск или в Каргополь? Да или нет?

– Если вы так хотите от меня избавиться, я уеду, но не в Вельск. Я хочу уехать на юг России, с меня уже достаточно севера!

– Сенторенс, вы поедете в Каргополь!

– Нет!

На моих глазах Иванов стал диктовать милиционеру следующий приказ: «Гражданке Сенторенс Андре предписывается в двадцать четыре часа покинуть территорию Архангельск – Молотовск как занимающейся бродяжничеством, не имеющей работы и постоянного места жительства».

Итак, машина завертелась, и мне лишь оставалось ждать развития событий. Неожиданно я вспомнила, что незадолго до моего отъезда Татьяна Катагарова предложила переночевать у нее, в случае если мне некуда будет идти. Я решила поехать в Молотовск и встретиться с ее сыном, который даст мне ее адрес.

В Молотовске я отправилась к подруге Раисе Конновой, жившей на улице Транспортная. Приближались выборы, и стены были увешаны плакатами с фотографиями и биографиями кандидатов в депутаты. По этому случаю в продаже появились сахар и мясо. Магазины заполнили толпы людей, и попасть внутрь было почти невозможно, а уж о том, чтобы купить пакет соли, и мечтать не приходилось. Мужчины стояли в очереди за водкой.

Когда я прошла в коридор, Анна Михайловская знаком предложила мне к ней зайти. Перед тем как уехать из Молотовска, я доверила Анне ключи от своей комнаты, попросив ее после моего возвращения вернуть их, но она сообщила, что в моей комнате теперь живет Нина Мамонова. За мной постоянно следили товарищи из МГБ, но сегодня воскресенье, и у милиционеров своих дел по горло, а значит, они вряд ли будут мной заниматься. Проведя ночь у Раисы Конновой, в воскресенье, в десять часов утра, я постучалась в дверь Нины Мамоновой. Она была беременна, ее муж, работавший шофером на строительстве № 203, также был дома. Я спросила у Нины, что она сделала с моим паспортом.

– После вашего внезапного отъезда я отдала его Маулиной.

– И как она на это отреагировала?

– Сказала, что подозревала, что вы сбежите при первом удобном случае. Но как вы собираетесь голосовать, если у вас нет больше паспорта?

– Я больше не считаю себя советской гражданкой и, следовательно, не имею права голосовать.

– Так или иначе, вы не заплатили за комнату. Я внесла плату за вас, и вы должны мне двадцать рублей!

– Я сожалею, но войдите и вы в мое положение: в тридцать седьмом году советская власть меня ограбила на пятьдесят тысяч рублей!

Выйдя от Нины, я встретила обезумевшую Раису Коннову – она разыскивала меня.

– Андре! Ты знаешь, что сейчас происходит в школе, на участке для голосования?

– Нет.

– Полупьяная начальница милиции из второго отделения орет, что тебя выслали, а ты имела наглость вернуться в Молотовск без документов!

Дело принимало дурной оборот. Я должна была срочно бежать отсюда, чтобы не причинить неприятностей Раисе, простой работнице на лесопилке строительства № 203. Да, но куда? Анна Михайловская слышала, что мне рассказала Раиса, и встретила меня с кислой миной. Я постучалась в комнату 28 к Августине Субботиной, вдове фронтовика. Ее второй муж, портовый грузчик, был приговорен в 1947 году к десяти годам лагерей за кражу пяти килограммов сахара. Августина радушно и гостеприимно приняла меня. Субботина, бесстрашная и энергичная женщина, когда-то работала бригадиром в колхозе. Ее отец и брат были арестованы в 1927 году, и с тех пор она ничего о них не слышала. Отец Августины был богатым человеком, у него был кожевенный завод.

В тот же вечер, перешагивая через валявшихся на улице пьяных, я отправилась к сыну Татьяны Катагаровой. Он дал адрес своей матери, и мы вместе пошли на почту, чтобы телеграфировать Татьяне о моем скором приезде. Моя подруга жила в Виннице, на Украине. Чтобы добраться до этого города, надо было ехать через Москву, что меня не сильно огорчало, ведь я хотела еще раз попытаться попасть в посольство Франции. У меня не было ни гроша на билет.

Сын Катагаровой одолжил мне триста рублей, а долг попросил вернуть матери.

В понедельник утром я пошла к чиновнику, чья жена публично в свое время оскорбила меня. Я хотела задать ему вопрос: по какому праву его жена оскорбляет меня, даже не будучи со мной знакома? Все, что этот тип смог мне ответить, это то, что я должна уйти из дома, в котором жила, и уехать из Молотовска, так как мои двадцать четыре часа уже истекли.

В кабинете Маулиной сидел небольшого роста симпатичный улыбающийся человек – он пришел зарегистрировать рождение своего седьмого ребенка. Начальник паспортного стола сказал, что меня ожидает начальник отделения милиции (тот здоровенный тип, с которым я повздорила в январе 1951 года перед отъездом в Москву и Брянскую область). Я увидела своего бывшего врага в компании Мартынова, начальника областного управления МГБ. Сделав вид, что его не заметила, я обратилась напрямую к милиционеру-великану:

– Я приехала из Москвы. Благодарю вас за справку о том, что я никогда не проживала в Молотовске!

Но Мартынов вмешался в разговор и напомнил, что я обязана уехать из Молотовска, и, что если у меня нет денег на отъезд, он мне их даст.

– Разумеется, только я не собираюсь ехать в Каргополь.

– А куда собираетесь?

– Куда глаза глядят!

– Сенторенс, вы должны быть осторожнее в выражениях и следить за своими словами, если не хотите обратно на лесоповал!

– Мартынов, я вам ясно сказала, что не поеду туда, куда вздумается Иванову меня послать. Это мое последнее слово.

Вернувшись на Транспортную улицу, я встретила Марию Курдюмову, свою бывшую коллегу по артели «Искра», которая теперь работала продавщицей мороженого в театре. Я спросила ее о здоровье мужа, которого знала по 1-му лагпункту, и, обменявшись несколькими стандартными фразами, мы попрощались.

Во вторник, в восемь часов вечера, имея в кармане выданную Маулиной справку о том, что я являюсь ссыльно-поселенкой, я села в поезд. Я настолько устала, что тут же заснула, и проснулась только на станции Исакогорка, где мне нужно было пересесть на поезд, идущий в Москву. Имея в распоряжении всего десять минут, я спешно запрыгнула на платформу, но в этот момент какой-то человек подошел ко мне и попросил следовать за ним в станционное отделение милиции для проверки документов. С документами у меня было все в порядке, но меня задержали. Я не выехала из Молотовска в течение двадцати четырех часов, как было предписано, и в час ночи меня на электричке привезли в Молотовск.

23 февраля меня привели в кабинет к Маулиной, тут же объявившей мне, что я арестована на основании статьи 192 Уголовного кодекса («бродяжничество»). Я оставалась без еды с пяти утра до шести вечера, после чего меня тщательно обыскали. В шесть часов меня отвели в камеру, где находились еще пять человек, они поделились со мной своими скудными запасами.

24 февраля меня этапировали в Архангельск и во второй половине дня привезли в военный трибунал, где до одиннадцати часов вечера мною никто не занимался. Через некоторое время передо мной появился Иванов, одетый как денди. Увидев его, я не могла сдержать возмущения.

– Вы мерзавец, Иванов! Это ведь вы приказали меня арестовать? И только потому, что я француженка, которая хочет вернуться к себе на родину!

– Именно так, это я дал распоряжение о вашем задержании, но вы именно задержаны, а не арестованы. Сейчас все зависит от вас. Попридержите язык, понятно?

– Я буду говорить то, что считаю нужным, и предупреждаю вас, что не подпишу никаких бумаг!

Иванов протянул мне список из семнадцати фамилий и потребовал от меня подтвердить подписью, что я знаю этих людей. Это была бы ложь, и я отказалась. Я узнала, что прокурор Архангельска не хотел выдавать ордер на мой арест, ввиду того что у МГБ не было никаких доказательств моей принадлежности к контрреволюционной организации. Но, согласно показаниям Иванова, Кузнецова (не знаю, кто это такой), Мартынова, Маулиной и Диругова, я была временно задержана на основании статьи 58–10 (7–35) Уголовного кодекса, дававшей право МГБ арестовывать кого угодно по подозрению в угрозе государственной безопасности.

Приставленная ко мне конвоирша получила приказ тщательно меня обыскать и выполнила это задание как примерная ученица. В час ночи меня повели по длинному коридору мимо тюремных камер. На первом этаже конвоирша открыла железную дверь, и мы поднялись по красивой лестнице, покрытой зеленым ковром. На третьем этаже мы остановились. Войдя в узкий, плохо освещенный проход, я, наконец, оказалась в уготовленном мне застенке. Это была камера 2 на 1,25 квадратных метра, без окна, со скамьей, парашей, железной кроватью с простыней, серым одеялом и полотенцем. Лампочка в камере горела всю ночь.

Тюремный режим был такой: подъем в шесть часов утра, отбой в одиннадцать вечера. В течение дня запрещалось спать или просто лежать на кровати без разрешения врача. Я должна была оставаться в сидячем положении, так чтобы ноги доставали до пола. Было запрещено громко разговаривать и звать надзирателей. Допросы проходили, как правило, ночью, и всегда в разное время. Продуктовые передачи можно было получать только с разрешения следователя. Никаких свиданий и переписки. С разрешения следователя можно было брать книги в тюремной библиотеке на десять дней. В зависимости от серьезности вашего дела могли разрешить или не разрешить получение дополнительных продуктов три раза в месяц, но этот вопрос решался каждый раз индивидуально.

В воскресенье 24 февраля я чуть не упала с нар от оглушительного электрического звонка и услышала, как надзиратели звенят связками ключей у дверей камер. Заключенных по очереди выводили в туалет. В семь часов утра я получила пятьсот граммов черного хлеба, кружку кипятка и чайную ложку сахара. В одиннадцать тридцать мне полагалась баланда из соленой рыбы и сто пятьдесят граммов овсяной или ячменной каши. В пять вечера нам давали сто пятьдесят граммов жидкой каши и кружку кипятка.

В воскресенье, в два часа дня, меня повели на пятый этаж в кабинет 352, и там я вновь столкнулась лицом к лицу с ухмыляющимся Ивановым.

– Ну что, Андре, как ваше самочувствие? Не очень-то комфортное существование, правда? Я надеюсь, что нескольких часов в одиночке вам было достаточно, чтобы хорошенько подумать. Вчера вечером или сегодня утром вы так упорствовали, что я не решился попросить вас заполнить и подписать эту анкету. Я уверен, сейчас вы будете вести себя более благоразумно.

Несмотря на слова Иванова о том, что меня «задержали» только для установления личности (срок этого задержания по советским законам не может превышать десяти дней), я отказалась подписывать протянутую мне анкету, так как не признавала себя советской гражданкой.

– Иванов, я не верю ни одному вашему обещанию. Если вы сочувствуете, зачем запирать меня в камере? Зачем ко мне приходил главный надзиратель и угрожал посадить меня в ледяной карцер, если я не продемонстрирую послушание?

Иванов тут же поднял телефонную трубку и позвонил главному надзирателю.

– Что там произошло сегодня утром с Сенторенс?

– Она обозвала надзирателя словом на букву «м».

Иванов пристально посмотрел на меня.

– Почему?

– Потому что он через глазок в камере запретил мне сидеть, обхватив голову руками.

Иванов запретил главному надзирателю отныне принимать в отношении меня какие-либо дисциплинарные меры, не дав ему даже ничего возразить. Затем он ласково обратился ко мне:

– Вот, Андре, куда вас завел ваш развод с Трефиловым. Если бы вы себя убедили в том, что никогда не вернетесь во Францию, у вас не было бы никаких проблем.

Меня отправили обратно в камеру, и я на мгновение впала в депрессию. Я провела там десять дней, и из-за обездвиженности и отсутствия сна мои ноги начали опухать.

5 марта, в два часа дня (похоже, меня избавили от ночных допросов), меня потащили на второй этаж. Кабинет 217 выглядел куда более роскошно, чем те, что я видела ранее. Человек лет тридцати с небольшим, в звании капитана МГБ, вежливо поздоровался со мной и, предложив сесть, с ходу стал спрашивать о моих приключениях у французского посольства.

Здание УФСБ (бывшее УМГБ) в Архангельске на Троицком проспекте, где проходили допросы Андре Сенторенс. 2019. Фото Д. Белановского.

– Для начала скажите, кто вы?

– Капитан Зубов, ваш следователь. Согласно материалам вашего дела, вы обвиняетесь в шпионаже в пользу Франции. В ваших же интересах не препятствовать расследованию, ничего от нас не утаивать и признаться, где находится резиденция завербовавшей вас организации?

– Это, вероятно, очередная советская шутка?

– Отрицать совершенно бесполезно. Мы знаем, что у вас было задание передать схему расположения главных стратегических объектов Молотовска.

– И как, по-вашему, я должна отвечать на подобные глупости?

– На сегодня допрос окончен. Подумайте хорошенько над вопросами, которые я вам задал, ваше дело очень серьезно.

Меня тут же отвели обратно в камеру, но 7 марта, в десять часов утра, я вновь оказалось у Зубова. Рядом с ним сидела какая-то женщина и курила папиросу. Увидев меня, Зубов воскликнул:

– Вот шпионка, завербованная французами! Сенторенс, эта женщина – заместитель прокурора. Поговорите с товарищем Шершенко.

Эта советская дама выглядела менее ограниченной и менее жестокой, чем те, кого мне доводилось встречать ранее. Она вежливо попросила объяснить причины, заставившие меня учинить скандал у французского посольства, и я рассказала ей о своих приключениях. Она выслушала, не перебивая, а затем сказала:

– Андре, перед тем как сделать то, что вы сделали, вы должны были обратиться к нам, а не к французам. Вы советская гражданка. Теперь-то вы понимаете всю тяжесть своего поступка? По отношению к советской власти вы совершили не просто предательство, а устроили международный скандал. Я ознакомилась с письмами вашего сына. Мне кажется, если бы я была матерью, я никогда бы не подумала бросить своего ребенка, а это именно то, что вы намеревались сделать, ведь так?

– Гражданин прокурор, я не чувствую себя виноватой ни в чем. Я француженка, и вот уже четырнадцать лет, как у меня нет никаких известий о моей семье, которая даже не знает, жива я или нет. Я считаю, что имею полное право связаться со своей родней через представителей моей страны. В чем вы видите здесь преступление?

– Андре… когда вы приехали в СССР в 1930 году, вы не думали, что больше никогда не вернетесь во Францию?

– Разумеется, нет, если бы эта мысль пришла мне в голову, я бы никогда не покинула свою родину!

Я уже почти не могла ходить: мои ноги распухли из-за того, что я вынуждена была находиться в неподвижном положении. Врач, к которой я обратилась за помощью, разрешила мне класть ноги на табурет три часа в день.

Я стала стучать расческой по правой стене камеры. Мне ответили. Так я узнала, что заключенная, пытающаяся установить со мной связь, – бывшая секретарша Виноградова, директора завода № 402 в Молотовске, арестованная за шпионаж. Моим соседом слева был архитектор, построивший эту тюрьму, в которой сам же и сидел. Однако на следующий день мне уже не ответил никто, ни справа, ни слева, и я вновь оказалась в одиночестве в четырех стенах.

Чтобы не потерять счет времени, каждое утро я делала хлебный катышек и по воскресеньям сплющивала его в кружочек. Так я сделала нечто вроде календаря.

12 марта, в десять часов утра, за мной пришел надзиратель и приказал заложить руки за спину. Я отказалась, сказав, что я еще не приговорена к смерти. В кабинете 217 меня уже ждали Зубов и Шершенко. Следователь тут же предложил мне прочитать такой документ:

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

Сенторенс Андре-Клотильда Трефилова, род. 2 августа 1907 г. в г. Мон-де-Марсан, Ланды, Франция, национальность француженка, постановлением правительства от 5 мая 1927 г. признана советской гражданкой. В 1930 г. Главным управлением рабоче-крестьянской милиции в Москве ей был выдан паспорт сроком на пять лет.

Я стала протестовать:

– В 1927 году я жила в Париже. Каким образом Москва могла принять решение относительно меня, не уведомив об этом заранее? А если бы я не приехала в Россию, что означал бы этот документ? Никогда советская миссия в Париже не говорила со мной ни о чем подобном. Советская власть меня признала советской гражданкой, но я ее об этом не просила!

Тогда Шершенко сказала:

– Андре, прочтите ваше обвинительное заключение.

Я прочитала, что мне предъявлено обвинение по статьям 58–10 и 7–35[133] Уголовного кодекса. Статья 58–10 предусматривала наказание от трех до двадцати пяти лет лишения свободы, а статья 7–35 – пять лет лишения свободы, с возможностью замены на вечную ссылку. Обвинение было основано на следующем:

1) показания Кузнецова о том, что я высказывала антисоветские взгляды в Доме Советов;

2) аналогичные показания Маулиной, подтверждаемые свидетельскими показаниями пожарного Кузнецова;

3) показания Марии Курдюмовой о том, что я допускала антисоветские высказывания в 1949 году в артели «Искра» и во время разговора на улице 19 февраля 1951 года;

4) показания Нины Мамоновой и ее мужа Михаила Мамонова, повторяющие те же обвинения;

5) рапорт московского МГБ о моих многочисленных попытках проникнуть во французское посольство, чтобы получить там убежище;

6) справка о том, что в 1937 году я была приговорена к восьми годам лишения свободы за то, что скрыла от МГБ факт принадлежности моего мужа Николая Мацокина к контрреволюционной организации, планировавшей убийство Сталина.

Ознакомившись с этими документами, я обратилась к Шершенко:

– Вы сами-то верите этим россказням?

– Вам предстоит очная ставка со свидетелями, Андре.

Только я вернулась в свою камеру, как вошел надзиратель и велел мне собрать вещи и следовать за ним. Меня перевели в просторную камеру с двумя шконками. На одной из них сидела молодая женщина. Мы не успели сказать друг другу ни слова, как нас повели в душевую. У меня не было сменного белья, и тюремная служащая дала мне длинную серую кофту. Моя сокамерница успела шепнуть мне, что ее обвиняют в тяжелом преступлении, но объяснения пришлось отложить, так как после выхода из душа меня вновь повели в кабинет Зубова. Он думал, что возьмет меня нахрапом:

– Кончай ломать комедию, Сенторенс! Ты, в конце концов, будешь говорить или нет? Я тебя предупреждаю, что ты не вернешься в свою камеру до тех пор, пока не назовешь имена французских шпионов, с которыми ты сотрудничала, и местонахождение вашей организации!

Тщетно я пыталась доказать ему, что он ошибается. Зубов видел во мне шпионку и не желал отступать ни на шаг. Посреди ночи он не переставал изводить меня вопросами о моей роли в этой вымышленной шпионской организации. Все последующие ночи он начинал все сначала, вероятно, надеясь, что измором добьется нужного признания.

В час ночи 19 марта, когда Зубов в очередной раз мучил меня, в его кабинет зашел мужчина крепкого телосложения. При виде его мой мучитель вскочил и приказал мне тоже подняться. Вошедший оказался начальником всех архангельских следователей. Он очень вежливо обратился ко мне:

– Сенторенс, вы уже ознакомились со своим обвинительным заключением?

– Да.

– Я хочу, чтобы вы прочитали все, что относится к статье 58 Уголовного кодекса…

Он протянул мне книгу, где я прочитала:

58–1 Контрреволюционная армия. Враги народа.

58–1a Предательство в пользу иностранного государства.

58–2 Организация вооруженных отрядов против правительства СССР.

58–6 Шпионаж.

58–8 Терроризм.

58–10 Антисоветские высказывания.

58–10–1 Антисоветские высказывания, отягчаемые распространением ложных сведений о власти в мирное время.

58–10–2 То же, в военное время[134].

Это все, что я помню из тех многочисленных статей, которые этот важный тип посоветовал мне прочитать в качестве утешения.

– Итак, Сенторенс, вы по-прежнему намерены посещать французское посольство? Зарубите себе на носу: вы должны подписать протокол, как того требует закон, у нас нет никакого интереса держать вас здесь долгое время. Мы готовы с пониманием отнестись к вам, но при одном условии: вы подпишете документ о том, что вы обязуетесь никогда не пытаться пройти в посольство Франции. Если вы согласитесь, мы подберем для вас место, где вы будете жить пять лет. Если за это время ваше поведение не вызовет никаких нареканий с нашей стороны, вы будете вольны уехать куда угодно.

Я хорошо поняла, что эти товарищи хотят отправить меня в ссылку, откуда я уже, естественно, никогда не вернусь.

– Когда 24 февраля я здесь оказалась, я написала заявление, и мне нечего к нему добавить. Я заявила, что никогда больше не подпишу ни одной бумаги, даже с риском для собственной жизни. Я вам больше не верю. Судите меня, осуждайте меня как хотите, мне все равно. И потом еще неизвестно, может, на следующий день вы меня отправите в лагерь. Вы не можете утверждать, что я буржуазного происхождения, так как я дочь простых людей и тружусь с четырнадцати лет, чтобы заработать себе на жизнь. Но во Франции своим трудом я всегда могла заработать на хлеб и кров, а здесь, в России, мне в этом отказано. Я никогда не прощу советской власти своего ареста в 1937 году и всего того, чему вы меня подвергли с этого времени!

Важный начальник в ярости вскочил и направился к двери, а затем, повернувшись ко мне, заявил:

– Вернетесь вы во Францию или нет, нам абсолютно все равно, но в любом случае не на тех условиях, которые вы хотите. Получите сначала наше разрешение. Будьте уверены, здесь нам не французы приказывают. Мы достаточно сильны и велики, чтобы действовать так, как мы считаем нужным, и не спрашивать разрешения ни у кого!

Когда он вышел, Зубов, не без некоторого восхищения в голосе, заметил:

– А у вас, однако, хватает наглости говорить с ним таким тоном!

Я чувствовала, что силы мои иссякают с каждым днем. Начиная с 12 марта Зубов держал меня в своем кабинете с одиннадцати часов вечера до шести утра. Собственно говоря, он уже больше не разговаривал со мной, а когда меня опять к нему приводили, лишь советовал:

– Говори, и я тебе разрешу спать три часа в день.

Мою сокамерницу, уроженку Архангельска, звали Ася Рязанова. До ареста она работала в деревне Коноша продавщицей в колхозном сельмаге. Рядом с магазином была пивная, где торговали водкой и пивом. Однажды ночью 1951 года ее разбудили контролеры, пришедшие делать ревизию товара. Неожиданно они увидели висевшие на стене портреты Сталина и Ленина с выколотыми глазами. Магазин тут же опечатали, а Асю отправили в тюрьму. Ей было лет тридцать, она вышла замуж в 1941 году. После ухода на фронт муж регулярно писал Асе, пока однажды она не получила от него последнее письмо, в котором тот просил ее не беспокоиться, если от него долго не будет весточки, и обещал скоро за ней приехать. Это письмо было обнаружено у нее при аресте и предъявлено в качестве улики для обвинения ее по статьям 58–1а и 58–8[135].

Я с сочувствием слушала Асю, однако в ее поведении было нечто, что вызывало у меня беспокойство: почему ее не вызывают ночами на допросы? Почему она никогда не ела вместе со мной? Каждый день надзиратель уводил ее в одиннадцать утра и приводил обратно в четыре часа дня…

Как и большинство людей, потерявших все и почти утративших надежду, я погрузилась в религию. В своей камере я часто на коленях молила Господа прийти на помощь. Как-то в очередной раз, когда Зубов и Шершенко вызвали меня в кабинет, я с удивлением услышала следующий вопрос:

– Какую религию вы исповедуете?

– Я католичка.

– Вы всегда были так набожны, как сейчас?

– А откуда вы знаете, что я молюсь?

Они в смущении переглянулись.

– Что ж, теперь у меня есть причины остерегаться Аси Рязановой. Так вы добываете показания против меня? Вы уже до этого опустились?

Похоже, им стало немного стыдно, особенно Шершенко. В результате меня перевели в другую камеру.

25 марта в кабинете Зубова я увидела не только Шершенко, но и большого начальника моего следователя, с которым я еще не была знакома, а также Марию Курдюмову. Узнав ее, я не смогла сдержаться:

– И ты здесь, поганая стукачка?

Зубов приказал мне замолчать, а Шершенко спросила:

– Сенторенс, вы подтверждаете встречу с Курдюмовой 19 февраля?

– Да.

Зубов попросил Курдюмову подтвердить свои показания. С некоторым смущением на лице эта девица готова была за несколько рублей отправить меня на каторгу. Я делала неимоверные усилия, чтобы сдержаться, выслушивая чудовищную ложь.

– Я познакомилась с Андре, фамилии ее я не знаю, в артели «Искра» в 1948 году. Она там работала вышивальщицей, а я – матрасницей. Андре рассказала, что сидела в тюрьме с 1937 по 1945 год как член семьи врага народа, и, когда я удивилась тому, что она сидела в лагере, не совершив никакого преступления, она ответила, что в СССР три четверти политических заключенных являются невиновными. В 1949 году я больше не работала в «Искре», но часто ходила в парикмахерскую при артели делать укладку волос. Андре там работала кассиршей. Когда я выразила удивление, увидев ее там (я думала, она вернулась во Францию), она заявила: «Да, я еще здесь, потому что в эту поганую страну въехать проще, чем из нее выехать!» Во время нашей последней встречи на улице 19 февраля она призналась: «Мария, я с вами прощаюсь, потому что я навсегда уезжаю из Молотовска на родину. Все готово, я должна пересечь границу вместе с двумя французскими летчиками. Они тайно прибыли в СССР и сейчас скрываются во французском посольстве в Москве. Они меня ждут…»

Я сидела и слушала эти немыслимые глупости, а другие делали вид, что верят всем этим бредням. Им нужно было любым способом доказать мою вину. В какой-то момент я не выдержала и, вскочив со стула, набросилась на Курдюмову с проклятиями, вцепилась ей в волосы и изо всей силы стала рвать их. Она завопила, и Зубову удалось разнять нас, но я бросила в нее клок вырванных волос с криком:

– Ты продала всех, кого назвала своими друзьями, тварь! Сколько тебе заплатили за эти басни? Ты понимаешь, что совершаешь преступление, сука? Ты меня отправляешь на каторгу! За что? Что я тебе сделала? У тебя нет сердца? Нет совести?

Вместо ответа Курдюмова стала вопить о помощи:

– Она меня избила! Это возмутительно! Я не хочу ее больше слушать! Я советская женщина, и я выполнила свой долг!

– А я француженка и горжусь этим! Вы все хотите меня уничтожить, но вы не сломите меня! А ты, Мария, если когда-нибудь еще попадешься на моем пути, уже никто не сможет тебя вырвать из моих рук!

Тип в штатском, которого я увидела впервые, приказал отвести меня в камеру, где я встретилась с новой соседкой. Я была настолько потрясена тем, что мне только что довелось пережить, что, не обращая на нее никакого внимания, вслух задавала самой себе вопросы и отвечала на них. Чтобы меня успокоить, моя сокамерница заставила меня выпить воды и немного поесть. Но не прошло и пятнадцати минут, как надзиратель опять повел меня к Зубову.

– Сенторенс, вы будете вести себя благоразумно или нет? Я хочу, чтобы вы спокойно выслушали показания Курдюмовой…

– Нет! Я больше не желаю их слушать! Как вы смеете требовать от меня выслушивать эту ложь, если сами знаете, что это ложь? У вас нет совести? Я слишком хорошо знаю ваши методы и не сомневаюсь, что вы меня все равно признаете виновной… Давайте на этом закончим, и оставьте меня в покое!

26 марта, когда я сидела в кабинете у Зубова и Шершенко, туда ввели молодого человека, который показался мне знакомым, но я никак не могла припомнить, где его видела. Зубов спросил:

– Сенторенс, вы знаете этого человека?

– Нет.

Он повернулся к незнакомцу:

– Кузнецов, вы видели эту женщину?

– Да.

– Тогда прошу вас повторить ваши предыдущие показания.

Пока этот малый собирался с духом, я вспомнила, что Кузнецов был среди тех, кто заявлял о том, что слышал мои антисоветские высказывания. Но где?

– 23 февраля, в десять часов утра, я явился в молотовское отделение милиции, чтобы зарегистрировать рождение моего седьмого ребенка…

Точно! Теперь я вспомнила молодого человека, ставшего отцом в седьмой раз!

– …Я находился в кабинете гражданки Маулиной, когда неожиданно пришла эта женщина. Она подошла к гражданке Маулиной и закричала на нее: «Не нужен мне ваш мерзкий паспорт!» – и швырнула его.

Зубов, сияя, обратился ко мне:

– Вы подтверждаете эти факты, Сенторенс?

– Нет! Кузнецов, вы плохой ученик, так как плохо выучили заданный урок. Вы говорите, что 23 февраля вы видели, как я швырнула паспорт в Маулину? Но именно в тот день я была арестована, при мне не было никакого паспорта. Что вы об этом думаете, товарищ лжец?

Зубов бросился на помощь своему подопечному.

– Действительно, вы, должно быть, ошиблись, Кузнецов, у заключенных при себе нет удостоверений личности. В любом случае я попрошу Маулину подтвердить ваши слова.

Я одержала маленькую победу над своими мучителями и в то же время прекрасно осознавала, что это была совершенно бесполезная победа, ибо они и не пытались установить истину.

28 марта я вновь сидела у Зубова вместе с Маулиной и Кузнецовым. Зубов попросил Маулину рассказать о произошедшем 23 февраля, объяснить причины моей высылки и инцидент с паспортом. По тому, как спокойно и четко она говорила, можно было понять, что для этой женщины подобное занятие было делом вполне привычным.

– Будучи начальником паспортного стола молотовского отделения милиции, я часто получаю указания в отношении лиц с тридцать девятой статьей в паспорте, то есть тех, кто не имеет права проживать в Молотовске или может, но непродолжительное время. В каждом из этих досье имеется справка из московского МГБ, позволяющая нам продлевать сроки жительства для лиц мужского и женского пола, если на работе их некем заменить. Гражданка Сенторенс не фигурирует в списках лиц, обладающих исключительным правом жительства в Молотовске, но, несмотря на статью тридцать девять, я приказала оперуполномоченному Лаврентьеву дать возможность Сенторенс уехать из Молотовска в течение десяти дней. Ранее я обращалась к главному врачу Мишину с вопросом, является ли Сенторенс для него незаменимым работником, и он ответил, что нет. Я познакомилась с Сенторенс 31 декабря 1950 года. После того как Лаврентьев закончил все необходимые формальности, Сенторенс отказалась подписать подготовленные оперуполномоченным бумаги, заявив: «Я пять лет добиваюсь разрешения выехать во Францию: я француженка и приехала в СССР не для того, чтобы заниматься бродяжничеством». Затем она протянула мне свой паспорт и добавила: «Смотрите, он почти новый, потому что мне стыдно носить при себе этот документ! Я вам его возвращаю без малейшего сожаления!» Лаврентьев немедленно сообщил мне об этом инциденте. Вызвав к себе Сенторенс, я попыталась убедить ее в серьезности поступка, который мог далеко ее завести. Но она с иронией ответила, что Молотовск уже находится далеко на севере России, и она не понимает, куда еще дальше ее могут отправить, разве что на Северный полюс. Получив от Лаврентьева личное дело Сенторенс, я позвонила Кузнецову, начальнику иностранного отдела в Архангельске, и попросила дать разъяснения относительно этой истории с попыткой возвращения во Францию. Он сказал, что Москва внимательно рассмотрела дело Сенторенс, поскольку досадные инциденты у французского посольства не должны оставаться без последствий. Ожидая решения из Москвы, молотовская милиция решила оставить Сенторенс в покое, но за это время она исчезла. По возвращении из Москвы 19 февраля она пришла ко мне за справкой о том, что у нее больше нет прав на жительство в Молотовске. Я выдала ей эту справку 22 февраля в восемнадцать часов.

– Ваш свидетель Кузнецов, – прервал ее Зубов, – утверждает, что видел, как Сенторенс бросила в вас паспорт 23 февраля. Это так?

– Кузнецов действительно был в моем кабинете 23 февраля, но я не понимаю, как он может утверждать, что Сенторенс вела себя подобным образом.

– Что же тогда сделала Сенторенс?

– Она кричала на меня: «По какой причине вы меня арестовываете?» Я объяснила ей, что это потому, что она не выехала из Молотовска в двадцать четыре часа, а это деяние подпадает под действие сто девяносто второй статьи о бродяжничестве[136]. Тогда Сенторенс пришла в дикую ярость и дошла до того, что стала обзывать меня «партийной проституткой»: «Чтобы вы ни сделали, я все равно вернусь во Францию, но вам должно быть стыдно за то, что мне пришлось обратиться за помощью к французам, вы несете ответственность за все те невзгоды, что мне довелось испытать с момента приезда в вашу страну. В вас нет больше ничего, кроме вашего мундира!»

И в заключение Маулина сказала:

– Я советская гражданка и люблю свою страну. Как коммунистка, я считаю своим долгом дать эти показания. Я заявляю, что гражданка Сенторенс, находясь в СССР, является опасным элементом. Она ненавидит советскую власть. Жители дома тринадцать по улице Транспортная могут подтвердить мои слова. Как советская женщина я требую сурового суда и наказания Сенторенс, ее дальнейшее пребывание в советском обществе представляет опасность!

С явным удовлетворением на лице Зубов обратился ко мне:

– Вы что-нибудь можете ответить, Сенторенс?

– Гражданка Маулина, вы коммунистка и любите свою страну, но эта любовь не дает вам основания лгать. А вы лжете, и лжете подло. Поэтому я и настаиваю на эпитете, который вам дала, – партийная проститутка. Ваш свидетель Кузнецов солгал, в этом ни у кого уже нет сомнений. Вы, гражданка Маулина, говорите, что молотовская милиция решила оставить меня в покое, но сами прекрасно знаете, что именно вы приняли решение выслать меня из Молотовска, и именно по этой причине я сбежала оттуда. Гражданка Маулина, из-за вас и ваших лживых показаний меня опять отправят в лагерь, но когда-нибудь я вернусь обратно в Молотовск, и вы будете обязаны выдать мне паспорт без тридцать девятой статьи!

Разъяренный Зубов вызвал надзирателя и отправил меня обратно в камеру.

К 29 марта прошло уже три дня, как моя соседка по камере не возвращалась. Может быть, ее посадили в карцер, чтобы вырвать признания? Каждый день я брала ее порцию еды и сохраняла до вечера. Поняв, что и сегодня она не вернется, я съедала ее паек, так как была голодна. Я потратила четыре часа, чтобы вытащить из табуретки гвоздь, и нацарапала им свое имя на стене камеры. Наконец в камеру ввели третьего человека, и я почувствовала облегчение: я была не одна!

Моей новой соседке еще не исполнилось тридцати лет, это была женщина небольшого роста, с красивыми черными глазами. Ее звали Маргарита Лебедева, она была осуждена по статьям 58–1a, 7–35 и 58–10–2. Ее история была абсурдной, ужасной и типичной одновременно. Во время войны она работала в архангельском ресторане «Интурист» и обслуживала иностранных солдат. Оставшись сиротой, Маргарита заботилась о своей тринадцатилетней сестре. Однажды вечером, возвратившись с работы, она обнаружила, что ее квартиру ограбили и все ее вещи пропали.

Маргарита обратилась к своему другу, капитану торгового судна, с просьбой устроить ее официанткой на корабль, направлявшийся в США. Ее целью было заработать достаточно денег и купить себе новый гардероб вместо украденного. В 1944 году ее арестовали, и она просидела три дня в тюрьме. Затем ее вызвал следователь и спросил: «Я надеюсь, ты больше не мечтаешь уехать в США?» После этого ее освободили. Она снова устроилась на работу в «Интурист» и вышла замуж за матроса Черноморского флота. Сейчас муж Маргариты находился в плавании и не знал о ее новом аресте, причины которого ей самой были неизвестны.

Маргарита находилась в заключении с декабря 1950 года. Ее арестовали в гинекологической клинике, где она лежала с острым приступом сальпингита[137]. Маргариту доставили с больничной койки прямо в тюрьму, где доктор предписал ей постельный режим днем в течение двух часов. Несмотря на состояние Маргариты, следователь вызывал ее на допросы посреди ночи.

1 апреля прозвучал сигнал «подъем», когда Маргариту (ее увели на допрос накануне вечером), вернули в камеру. У нее были красные глаза и впалое от страданий лицо. Она тут же рухнула на койку и разрыдалась. Я понимала, что с ней происходит, и сама хотела бы поплакать, но не могла это сделать, и это было еще мучительнее. Я подошла к своей соседке, но не смогла присесть рядом с ней – надзиратель немедленно приказал ей подняться. Я мягко предложила ей успокоиться; наконец между всхлипами она произнесла:

– Оставь меня, мне так плохо…

Я заставила ее выпить воды, и, немного успокоившись, Маргарита рассказала, что с ней произошло:

– С момента моего ареста следователь требует от меня только одного: назвать имена коллег, работавших со мной в ресторане «Интурист», а особенно тех, кто получал подарки от американцев и англичан: украшения, одежду, табак, сахар, шоколад. Он хочет знать, где они встречались, а также имена людей, предоставлявших им место для свиданий. Чтобы освежить мою память, он дал мне список с именами тех, кто когда-то работал в «Интуристе». Пять имен были подчеркнуты красным карандашом, среди них была моя подруга детства Анастасия Пьяновская. Пока я это читала, следователь не сводил с меня глаз и, поднявшись со стула, карандашом ткнул в имя Анастасии со словами: «А с этой ты хорошо знакома? Ты не можешь больше молчать: мы осведомлены лучше, чем ты себе представляешь… Говори или я тебя здесь оставлю как минимум лет на десять. А если ты нам поможешь, то я тебя немедленно выпущу, и ты вновь начнешь спокойную жизнь со своим мужем, займешься своим здоровьем». Мне стыдно, Андре! Но я стала говорить, чтобы он меня отпустил! Мне устроили очную ставку с Анастасией… Бедняжка, из-за меня ее приговорят… Никогда себе этого не прощу… Я хотела бы умереть…

В 1944 году Анастасия Пьяновская познакомилась с молодым английским солдатом из части, расквартированной в Бакарице, недалеко от Архангельска, и стала вести с ним совместную жизнь. От этой связи родился ребенок, которого она не хотела. После войны англичанин вернулся к себе, а Анастасия вернулась к своим родителям, чтобы его забыть. Ей это удалось, и она повторно вышла замуж. От второго мужа у нее было трое детей. Но после показаний подруги детства Анастасию арестовали и посадили в архангельскую тюрьму, где ей предъявили обвинение по статьям 5–a и 155: измена родине и проституция. Ей грозило пятнадцать лет лишения свободы.

Я знаю, что все эти ужасы кажутся невероятными тем, кто их не видел или не пережил сам. Но необходимо помнить, что для восстановления разрушенной войной страны Сталин остро нуждался в рабочей силе. А какая рабочая сила может быть лучше, чем превращенные в рабов заключенные?

Я не могу оправдать Маргариту, когда думаю о том, что она сделала. Не понимаю, как можно проявлять такую трусость! Если бы она не была в столь плачевном физическом состоянии, я думаю, что избила бы ее, чтобы отомстить за бедную Анастасию. Я лишь крепко обругала Маргариту, и с этого момента наша жизнь в камере превратилась в ад. Вскоре, к нашему общему облегчению, к нам вернулась моя первая сокамерница, которую я прежде только мельком видела между допросами. При виде ее я содрогнулась: она была мертвенно бледна, глаза глубоко запали, а лицо не выражало ничего, кроме тупого страха. Я тихо спросила ее, откуда она вернулась.

– Следователь держал меня в своем кабинете четверо суток. Утром и вечером мне приносили стакан воды и кусочек черного хлеба. Время от времени меня брали за руку и вращали вокруг оси, затем сажали на стул, и следователь спрашивал, хорошо ли я подумала над его вопросами и не согласна ли на них ответить. Я думала, что сойду с ума…

Чтобы как-то ее приободрить, я дала ей немного хлеба и стакан воды с четырьмя кусочками сахара, оставшимися от ее ужина. Придя немного в себя, она поведала мне свою историю.

Таня Строганова была украинкой двадцати семи лет, дочерью богатого землевладельца. В период немецкой оккупации Польши и продвижения гитлеровских войск Таню, как и всех молодых людей ее возраста, угнали в Германию. Она работала у одного фермера в окрестностях Берлина. Недалеко от фермы был концлагерь, и как-то вечером Таня, возвращаясь с работы и проходя мимо лагеря, узнала среди заключенных своего старшего брата. Он задолго до войны уехал во Францию, получил там гражданство и женился. Хозяин девушки, узнав об этой удивительной встрече, приложил усилия, чтобы брат и сестра встретились. Но Красная армия была уже близко, и однажды утром пришли русские. Американцы спешно эвакуировали всех, кого можно. Брат Тани, зная, что его ожидает, не хотел попасть в лапы своих бывших соотечественников. Он бежал одним из первых и хотел, чтобы и сестра бежала с ним, но в тот момент, когда он раздобыл для нее пропуск, русские схватили девушку и силой затолкали в грузовик. Никто не мог воспрепятствовать этому похищению, брат и сестра со слезами на глазах были вынуждены помахать друг другу на прощанье.

На Украине русские убивали или отправляли в ссылку крестьян, отказывавшихся идти в колхозы. Красные вели себя так, что местное население решило организовать подпольное движение для сопротивления советской власти. Эту организацию русские называли «бандеровцами»[138]. Партизаны скапливались вокруг колхозов и застав МГБ. Женщины и дети оказывали им помощь, тайно снабжая продовольствием и разведывательными данными. Таня и ее младший брат вступили в ряды бойцов, решивших воспользоваться своим последним шансом. Если МГБ удавалось захватить в плен этих украинцев, то, прежде чем прикончить, их подвергали продолжительным пыткам. Агенты МГБ, переодетые партизанами, заходили в избы, требовали еды у хозяев и проклинали сталинский режим, чтобы вызвать их на откровенность. Если эти несчастные проглатывали наживку, то их немедленно арестовывали и отправляли в лагеря на двадцать пять лет. Но партизаны наносили удар за ударом, и войска МГБ вскоре не могли высунуть носа из своих гарнизонов.

Чтобы окончательно подавить восстание, Сталин в 1949 году приказал выслать три четверти населения[139]. Таню с семьей выслали в Архангельскую область. Пробыв полтора месяца в пути, ссыльные оказались в лесах без крыши над головой. Шестьдесят пять процентов из них погибли. Родители и четыре сестры Тани скончались в этих нечеловеческих условиях.

Тем не менее после своего возвращения из Германии Таня вышла замуж за молодого человека, служившего в войсках НКВД на русско-польской границе. Вскоре после свадьбы ее муж был командирован в советскую зону оккупации Германии. После отъезда мужа Таня обнаружила, что беременна, ее ребенок умер в лесу.

– Если ты сможешь вернуться во Францию, Андре, постарайся разыскать моего старшего брата и рассказать ему, что с нами произошло… Скажи ему, что наш брат, бывший вместе со мной у «бандеровцев», зарезал себя ножом, когда МГБ пришло его арестовывать… Следователь хотел знать, играла ли я какую-либо роль в этой подпольной организации. Прошлой ночью он избил меня, чтобы заставить признаться. Но я ничего не сказала. Он заявил, что оставит меня в покое на несколько дней. За это время специальный агент отправится на место, чтобы собрать материал для моего дела, и, если действительно обнаружится, что я была в партизанах, мне придется остаться в тюрьме до конца своих дней. Но я не боюсь: никого из тех, кто меня знал, там уже не осталось, да и никто из них не выдал бы меня русским!

Я тут же поднесла палец к губам и сделала Тане знак молчать – я больше не доверяла Маргарите: предав подругу детства, она могла предать кого угодно.

Вечером 1 апреля за мной пришел надзиратель. Я была почти рада этому: один вид Маргариты вызывал во мне отвращение. В кабинете Зубова я увидела Мартынова. Показывая на ворох бумаг, лежавших перед ним, следователь заявил, что у него есть на меня новые показания. Я пожала плечами: что еще можно добавить к той лжи, которую он уже собрал обо мне? Мартынов за это время не произнес ни слова, поднялся и вышел. Зубов зачитал показания Михаила Мамонова о нашей встрече 18 февраля. Из этих россказней я запомнила только одну фразу, якобы произнесенную мной: «До революции люди жили лучше, чем при советской власти». На это я заметила Зубову, что во время революции 1917 года мне было десять лет, что я жила во Франции и не знала ничего о том, что происходит в России; в данной ситуации я не вижу дальнейшего смысла зачитывать мне эти показания и продолжать допросы, цель которых – признать меня виновной в том, чего я физически не могла сделать или задумать. Но Зубов был другого мнения:

– Хочешь ты или нет, Андрюшка, но тебе придется ознакомиться со своим делом.

И он оставил меня, как обычно на ночь, на табурете. Неожиданно я спросила его:

– Зубов, знаете, что я думаю, глядя на вас?

– Разумеется, нет.

– Что, если бы Ленин был еще жив, он не позволил бы вам использовать фальшивые документы, чтобы арестовывать и осуждать честных людей, никогда никому не причинявших вреда!

Услышав эти слова, Зубов вскочил, ударил кулаком по столу и велел замолчать, заявив, что я не имею права произносить имя Ленина! Он тут же отправил меня обратно в камеру, где я легла, постаравшись никого не разбудить. Я была вполне довольна собой.

2 апреля, в десять часов утра, Таню вновь вызвал к себе следователь и попросил сообщить, о чем с ней говорят сокамерницы. Когда она сказала, что ее соседка по камере – француженка, следователь улыбнулся и сказал:

– Я знаю… мы ее хорошо знаем, это наш дикий соловей…

Я расстроилась из-за Тани. Возвратившись днем, она сказала, что ей устроили очную ставку со свидетелями: двумя ссыльными мужчинами и двумя вольнонаемными девушками, причем последние утверждали, что Таня вела среди них антисоветскую агитацию. Спустя некоторое время после приезда в Архангельск она работала в лесу с бригадой из пятнадцати человек. С полудня до часа дня, во время обеда, «комсомолки» занимались пропагандой – читали вслух газет, чтобы побудить ссыльных работать активнее, и убеждали их, что когда-нибудь они будут реабилитированы и получат право создать семью или воссоединиться со своими родственниками. Две вольнонаемные девушки, работавшие счетоводами, неоднократно приглашали Таню к себе. Однажды одна из них попросила рассказать им о Германии. Таня доверчиво рассказала, что ей повезло, так как хозяин, у которого она работала, прилично ее кормил. Более того, Таня из ссылки написала своему брату в Париж и получила от него ответ. Естественно, она не могла написать ему обо всем. Но в одном письме она рискнула намекнуть на то, что ее материальные условия были настолько стесненными, что у нее нет даже соли. Это письмо попало в руки МГБ и было приобщено к делу. Хотя ее напарницы отрицали, что Таня вела с ними антисоветские разговоры, следователь положил в папку показания двух девушек и это злополучное письмо. Бедная Таня! Мой опыт подсказывал, что этого достаточно, чтобы обвинить ее по статье 58–10–1.

Я же теперь часто общалась с прокурором Шершенко – она призывала меня к благоразумию, уверяя, что не намерена отправлять меня в лагерь. Как эта женщина ни старалась демонстрировать человечное отношение ко мне, я не верила ни одному ее слову.

5 апреля, в одиннадцать часов вечера, сразу же после отбоя, мы внезапно услышали крики на улице, от которой нас отделяла лишь дорожка, идущая от въездных тюремных ворот. Маргарита тут же бросилась к узкому проему в стене, узнав среди криков голос своего мужа. Тот ругался с тюремной охраной, очевидно, преградившей ему путь:

– Где моя жена? Я хочу ее видеть! Если вы не дадите мне с ней увидеться, клянусь, завтра я приду сюда с черноморскими матросами и разнесу это ваше разбойничье гнездо!

Разумеется, охранники быстро его утихомирили, и мы уже больше ничего не слышали. На следующий день он не появился, и с тех пор его жена ничего о нем не слышала. Вот оно, советское правосудие!.. Единственным результатом этой истории было то, что Маргариту перевели в другую камеру, и теперь мы с Таней могли разговаривать более свободно.

В тот же день в три часа дня Таню опять повели к следователю. Пока ее не было, я узнала, что нашего соседа семидесяти двух лет приговорили по статье 58–8[140] к двадцати пяти годам лагерей. Узнав об этом сроке, старик поблагодарил советскую власть за то, что она подарила ему дополнительные двадцать пять лет жизни.

В восемь часов вечера возвратилась Таня и сообщила, что ее будут судить, как она и предполагала, по статье 58–10–1; в следующие три дня ей предстояло ознакомиться со своим делом и узнать дату процесса.

10 апреля, в десять часов утра, Таня получила повестку в суд, и в три часа дня за ней пришли. Мы расцеловались и со слезами попрощались друг с другом. Я опять осталась одна и от скуки затеяла спор с надзирателями. Мне так не хватало сна, что я мечтала о том, чтобы меня перевели к уголовникам: режим политических на них не распространялся, и они могли отдыхать хоть целый день.

11 апреля, в три часа дня, меня повели к Зубову, в кабинете которого также сидели его начальник и Шершенко. Все сидели с натянутыми лицами и молча кого-то ждали. Наконец появился человек высокого роста в мундире полковника МГБ, лысый, в пенсне, с жизнерадостным выражением лица. Зубов приказал мне подняться вместе с другими. Полковник знаком разрешил мне сесть. Он предложил мне папиросу, от которой я отказалась. Затем он подошел и взял меня за плечи:

– Сенторенс, что вы знаете о Молотовске? Какие шпионские сведения вы хотели передать во французское посольство? На какую организацию вы работаете?

– Я ничего не знаю о Молотовске, и единственное начальство, известное мне на сегодняшний день, – это МГБ.

– Назовите причины, по которым вы развелись с Трефиловым.

– Если бы вас спросили, по каким причинам вы обманываете ваших женщин, что бы вы ответили?

Только Зубов сохранял хладнокровие, у остальных же эти слова вызвали неподдельный смех.

– Андре, по каким причинам вы обратились за помощью и защитой во французское посольство? Почему вы не обратились к нам?

– Вы прекрасно знаете, что я ненавижу МГБ. Когда я вижу издалека одно из ваших зданий, то обхожу его за квартал.

– Я вынужден сообщить вам, Сенторенс, что ваши умонастроения становятся все более и более антисоветскими, и по этой причине мы не можем выпустить вас во Францию. Тем не менее это не помешает вам подписать то, что от вас требуется.

– Меня задержали без ордера на арест, что является одновременно злоупотреблением властью и доказательством моей невиновности. В этих обстоятельствах вы не заставите меня подписать лжесвидетельства и подложные документы!

– Может быть, тогда вы подпишите пустые листы бумаги?

– Вот уж это вряд ли – я знаю, на что вы способны. Я француженка и не испытываю к вам больше никакого доверия!

– Неужели мы, русские, такие плохие?

– Я не испытываю никакой враждебности к русским, но я не думаю, что вы, сотрудники МГБ, имеете право отождествлять себя с остальными русскими!

– Сенторенс, вы должны оставить какие-либо иллюзии о возвращении во Францию, я вас уверяю, что вы никогда туда не вернетесь!

– А я гарантирую вам обратное!

Полковник вышел из комнаты, его добродушие как рукой сняло. За ним последовали Шершенко и начальник Зубова. Я осталась наедине с Зубовым и спросила его:

– Кто этот важный тип?

– Твой судья.

– Бог ты мой, какие чины! Неужели мое дело действительно так серьезно? Но я человек, не представляющий никакой опасности…

– Вы помните, что сказал Сталин: такие личности, как вы, способны уничтожить за один день то, что мы строили много лет.

В семь часов вечера я вернулась в свою камеру. Я думала только об одном: спать, спать, спать…

15 апреля, в десять вечера, меня вновь привели к Зубову, он протянул мне пачку бумаг со словами:

– На основании статьи двести шестой сталинской Конституции[141] вы имеете право ознакомиться с вашим делом.

В моем деле было около двадцати страниц. Поскольку я, с одной стороны, обладаю от природы исключительной памятью, а с другой – советское правительство дало мне достаточно времени, чтобы повторять в течение многих лет текст, который я не могла забыть, я запомнила самое главное:

ДЕЛО № 900

Сенторенс, Клотильда Андре, род. 2 августа 1907 г. в Мон-де-Марсане, Ланды, Франция (национальность – француженка).

Дело окончено.

Архив МГБ.

На первой странице были перечислены мои прежние судимости и мой новый приговор:

Гражданка Сенторенс во время допросов и в период следствия вела себя вызывающе и недисциплинированно, допускала антисоветские высказывания в адрес представителей МГБ. Гражданка Сенторенс была осуждена в 1937 году, скрыв от советской власти факт принадлежности ее мужа Николая Мацокина к контрреволюционной организации, руководителем которой он являлся. Гражданка Сенторенс подлежит исключению из общества как опасный элемент, изоляции и содержанию под строгим надзором на основании статьи 7–35 Уголовного кодекса Советского Союза[142].

Это означало, что по окончании моего тюремного срока я останусь в ссылке до конца своих дней.

Следующая страница содержала единственные показания, которые я подписала, – в них говорилось о моем отказе отвечать на предъявленные мне обвинения. Затем шла целая серия показаний свидетелей, среди которых заслуживают внимание следующие:

– Мария Левандовская, директор артели «Искра», утверждавшая, что никогда не слышала от меня антисоветских высказываний за время нашей совместной работы;

– Ольга Казакова, секретарь комсомольской ячейки «Искры», не подтверждала показаний Марии Курдюмовой, поскольку Сенторенс не соприкасалась с ней во время работы; как секретарь комсомольской организации, она никогда не слышала антисоветских высказываний от обвиняемой;

– Мартынов, начальник областного управления МГБ Молотовска, – он требовал для меня наказания за шпионаж;

– Мария Курдюмова, с которой я разговаривала;

– Нина Мамонова – она сообщила о нашем разговоре 18 февраля 1951 года, в котором я утверждала, что советская власть украла у меня пятьдесят тысяч рублей в 1937 году, что соответствовало действительности;

– Михаил Мамонов – его показания меня удивили, так как я никогда не разговаривала с этим человеком, но, как только я увидела, что почерк не соответствовал подписи Мамонова, я не захотела читать эти лживые обвинения.

Следующие показания также меня озадачили. В них утверждалось, что 22 февраля 1951 года, направляясь в поезде в Москву, я ехала в обществе человека, которому призналась в своей ненависти и презрении к советской власти. Я вспомнила этого пассажира – безногого инвалида, с которым мы обменялись несколькими любезностями. Его показания не были подписаны, они были просто заверены другим документом, в котором утверждалось, что автор показаний болен и не в состоянии их подписать. Это была классическая фальшивка, один из обычных приемов МГБ.

Я не могла отказать себе в удовольствии высказать Зубову, что я об этом думаю, и c издевкой заметила:

– Вероятно, после моего приговора вы получите еще одну звездочку на погоны?

Нисколько не смутившись, он с улыбкой ответил:

– На моих погонах места не хватит, чтобы получать звездочку всякий раз, когда я кого-нибудь приговариваю…

Когда я вышла из кабинета Зубова, у меня впервые возникло ощущение, что я уже больше никогда не увижу своей родины. Я была подавлена и ни на что не реагировала. Похоже, в первый раз я смирилась с неизбежностью своего поражения.

Обложка следственного дела Андре Сенторенс. 1951. Архив УФСБ по Архангельской обл.

Выписка из протокола ОСО с приговором Андре Сенторенс. Из следственного дела Андре Сенторенс. 1951. Архив УФСБ по Архангельской обл.

16 апреля, в десять часов утра, когда я вернулась из душевой, меня отвели в кабинет Зубова, где я увидела Шершенко. Она спросила меня:

– Андре, вы ознакомились со своим делом? Вы согласны с его материалами?

– Нет, и я буду защищаться, когда меня будут судить!

Я только потом вспомнила выражения ее лица, когда она ждала ответа.

– Андре, так вы согласны поставить свою подпись?

– Нет. Гражданка Шершенко, вероятно, мы с вами больше никогда не увидимся, и я хочу вам прямо заявить: я благодарна советским следователям за то, что они понаписали в моем деле.

В тот же день, в час пополудни, надзиратель велел мне навести порядок в камере, собрать вещи и следовать за ним. Я оказалась в кабинете начальника тюрьмы, он велел мне забрать все вещи, которые отобрали у меня при поступлении в тюрьму, после чего меня посадили в воронок. Я оказалась запертой в нише сорок сантиметров шириной. В сидячем положении и взаперти невозможно было даже пошевельнуться. Через несколько секунд я стала задыхаться и вынуждена была прижаться подбородком к замочной скважине. Когда мы приехали в тюрьму для уголовников, я была на грани обморока. Я выходила из воронка, и мои ноги тряслись так, что я едва держалась, чтобы не упасть. Мы перешли через широкий двор, и меня ввели в привычное уже приемное отделение. Услышав мою фамилию, работник тюрьмы сообщил, что мое дело переправлено в МГБ в Москву. Приговоры «политическим» тайно и заочно выносили особые комиссии – «тройки»[143], которые и определяли меру наказания. Таким образом, меня, как и в 1937 году, во второй раз судили без возможности защищаться, и я поняла выражение лица Шершенко, когда высказала свое намерение сражаться с судьями.

Страница рукописи книги А. Сенторенс, глава 16

После того как мне сообщили эту дурную новость, я прошла через двор между громадными зданиями из красного кирпича с зарешеченными окошками в крыше двадцать на двадцать сантиметров. У сопровождавшего меня конвоира я узнала, что в этих камерах содержатся уголовники-рецидивисты с десятилетними, пятнадцатилетними и двадцатилетними сроками. Наконец мы пришли в помещение, которому предстояло быть моей новой обителью, по крайней мере какое-то время. Там меня встретила надзирательница в голубом берете и в платье цвета хаки с большой красной звездой. Она поздоровалась со мной кивком, прежде чем подвергнуть тщательному обыску, в ходе которого вытащила из моих волос шпильки и выбросила их в корзину. После этого она отвела меня в камеру № 12, где сидели еще три молодые женщины. Они еще в отделении милиции, в Молотовске, поделились со мной хлебом. Все трое были арестованы за кражу. Мы находились в просторном помещении (что редкость) с одним столом и нарами, которые служили нам одновременно и стульями, и кроватями. Один общий матрас – ни простыней, ни одеял. Каждый день мы имели право на пятнадцатиминутную прогулку в тюремном дворе, разговаривать было запрещено. Но тюремный режим, в котором я сейчас оказалась, был куда более комфортным, чем у политических. Так, я могла спать три дня и три ночи, никто не беспокоил меня и не приказывал встать. Поскольку я была политической заключенной, то не имела права, как другие заключенные, выходить на работу на несколько часов и заниматься ручным трудом.

Вечером 1 мая, когда мы ужинали (нам выдали кусок вареного мяса по случаю национального праздника) и слушали отголоски радостных криков толпы, к нам в камеру ввели новенькую. Состояние ее было ужасно. Эта мертвенно бледная, одетая в какие-то лохмотья женщина лет сорока дрожала всем телом. Чтобы немного ее согреть, мы попытались напоить ее подслащенной водой из кружки, которую крепко держали в руках, но прежде всего ей хотелось курить. С помощью кусочка шерсти из матраса, известковой стены и целлулоидной расчески нам удалось зажечь папиросы. Эта женщина, как мы поняли позднее, была очень больна, она почти ничего не ела и беспрерывно курила. Пока наши сокамерницы мылись в душевой, она рассказала мне свою историю.

Она была украинкой, сосланной советскими властями в 1949 году на поселение в Каргополь, где работала стоматологом в системе МГБ. В 1950 году ее арестовали и отправили в лагеря. Там ее заставляли втираться в доверие к заключенным и узнавать об их связях с украинскими партизанами. Естественно, она не склонила никого к откровенности, и МГБ подвергло ее таким пыткам, что на седьмом месяце беременности ей должны были делать кесарево сечение: она едва не умерла от родильной горячки. Не обращая внимания на ее состояние, мучители подвергали ее пыткой водой и едва не довели до безумия, запирая в камерах, кишащих мышами и змеями. Она только об этом и говорила, и, видя, как пот стекает по ее лицу, я боялась, что с ней случится нервный приступ. Эта несчастная оставалась с нами до 25 мая. Перед тем как уйти, она сказала, что если я о ней не услышу через два-три дня, то это значит, что она предстанет перед военным трибуналом и для нее все будет кончено. Все эти три дня я не могла усидеть на месте. Увы! Три дня прошли, а мы так ничего больше и не услышали об этой несчастной женщине.

Так тянулось время в 12-й камере, и я теперь с трудом вспоминаю лица всех своих подруг по несчастью. Однако мне особенно запомнилась одна молодая немка, приговоренная к двадцати пяти годам тюрьмы. Это была женщина из немцев Поволжья, вышедшая замуж в Москве за следователя МГБ. С 1929 года она состояла в религиозной организации под названием «Евангелисты». В свободное время она читала и толковала Библию людям, жившим рядом с ними. Этого было достаточно, чтобы объявить эту немку «врагом народа». Ее муж также получил двадцать пять лет за то, что не сообщил властям, что его жена была евангелисткой. Узнав о приговоре, молодая немка возблагодарила Господа за то, что он выбрал ее искупительной жертвой. 25 июня ее отправили в Вятский лагерь в Кировской области.

30 июня, по приказу из Москвы, политических заключенных должны были отделить от уголовников. Меня перевели в камеру № 23, в самом дальнем конце коридора. Я осталась одна.

3 июля ко мне подселили двух новых сокамерниц. Первой была Лариса Эрвинг, женщина лет тридцати, с прекрасными светлыми волосами, заплетенными в косу. Уроженка Архангельска, она вышла замуж в 1946 году за англичанина Эрнста Эрвинга из британской военной миссии. Женившись на ней, Эрвинг добился у самого Сталина гарантий того, что, когда англичане будут покидать Архангельск, он сможет взять с собой свою молодую жену, принявшую британское гражданство. Но в тот момент, когда судно было готово к отплытию, Ларису отказались выпустить из страны под предлогом того, что ее документы были не в порядке. Прибыв в Лондон, Эрнест Эрвинг стал делать все возможное, чтобы вызволить свою жену, которая к этому времени была беременной. С момента отъезда своего мужа Лариса получала деньги из английского посольства, поскольку советские власти, вынуждая ее развестись, отказывали ей в праве на работу. Подвергаясь постоянным угрозам и преследованиям, опасаясь за жизнь своего недавно родившегося ребенка, Лариса в 1950 году вынуждена была уступить давлению властей и подала на развод. Ей дали его немедленно. Сразу же после получения развода молодую женщину арестовали по обвинению в измене родине.

Вторую женщину звали Екатерина Павловна Струнина, это была высокая седовласая женщина лет пятидесяти, с открытым лицом, замужняя, мать двоих детей. Она родилась в Архангельске, и после смерти родителей ей в наследство досталась семейная изба из пяти маленьких комнат, переделанных из двух больших. Следуя советам, вычитанным в газетах, Екатерина принимала на постой иностранных солдат, а когда настал момент их возвращения на родину, они завалили ее подарками. Солдаты уехали, и жизнь Екатерины вошла в повседневную колею. Ее сыновья служили офицерами в Красной армии под Ленинградом, а дочь, окончив медицинское училище, уехала на три года в Сибирь.

7 ноября 1950 года вся ее семья собралась, чтобы отметить тридцать третью годовщину революции. В это время шел дождь, и, чтобы пол не испачкался, Екатерина расстелила на нем газеты. Ее дочь заметила, что тогда они будут ходить по портретам Сталина. Не говоря ни слова, Екатерина быстро собрала газеты и бросила их в печку. Тогда по радио по нескольку раз в день сообщали о количестве безработных в западных странах. Этот день не отличался от остальных, и племянник Екатерины, пришедший на этот маленький семейный праздник, заметил, что цифры о количестве безработных постоянно увеличиваются. Убирая со стола, Екатерина буркнула:

– Вместо того чтобы заниматься делами других, лучше бы навели порядок у нас!

Спустя несколько дней Екатерину арестовало МГБ, и каково же было ее изумление, когда в кабинете, куда ее привели, она увидела своего племянника. Сирота, которого она воспитала как собственного ребенка, теперь служил в МГБ и обвинял ее в антисоветской агитации. Екатерина получила десять лет тюрьмы.

1 августа днем, во время раздачи баланды, меня вызвал надзиратель и отвел в приемное отделение. Там какой-то человек в штатском зачитал мне приговор, не позволив даже прикоснуться к бумаге, которую он мне показал. 5 мая по решению Москвы меня приговорили по статье 58–10 к десяти годам исправительных работ. Статья 7–35 в приговоре не фигурировала[144].

В тот же день я покинула архангельскую тюрьму.

17. Крестный путь

Сначала меня привели в примыкавший к тюрьме деревянный барак, где собралось уже немало людей, с которыми мне предстояло ехать в одном этапе. По их манере выражаться я поняла, что бóльшая часть этих зэков – уголовники. Наученная терпению, я присела в уголке и, заставив себя ни о чем не думать, стала ждать своего часа.

Из дремы меня вывела молодая женщина лет тридцати – тридцати пяти, очень вежливо попросившая разрешения сесть рядом со мной. Как обычно принято у заключенных, она поинтересовалось, откуда я и куда меня этапируют. Я ответила, что меня приговорили к десяти годам каторжных работ и отправляют туда, куда решило МГБ, впрочем, мне это безразлично. Моя новая знакомая изумленно заметила:

– Вам повезло!

Я не поняла, в каком из этапов моей голгофы, которой меня в течение четырнадцати лет подвергало МГБ, она увидела вмешательство провидения. Она объяснила, что сейчас большинство заключенных, отсидевших свой срок, вновь арестовывают под предлогом пересмотра их уголовных дел, и это, как правило, означает дополнительные пятнадцать лет заключения[145]. Многие мужчины-арестанты наносили себе увечья на работе. Многие из них погибли от этих ранений.

Моя собеседница направлялась в бессрочную ссылку в Пинегу, в ста тридцати километрах к востоку от Архангельска. Бывший член партии, она в 1948 году работала секретарем Ленинградского исполкома. Ее брат, комсомолец, был арестован, а мать отправлена в ссылку на пять лет в Холмогоры, к юго-востоку от Архангельска. Спустя некоторое время пришла очередь и моей новой знакомой отправляться в ссылку. Узнав, что ее мать серьезно больна, она отправилась к умирающей, не спросив разрешения выехать из поселения, где ей было предписано находиться. Ее арестовали и приговорили к трем годам лагерей за несанкционированный отъезд. Она только что вышла из заключения и возвращалась в Пинегу, но ее мать за это время уже умерла.

2 августа, в два часа дня, колонной из тридцати заключенных, выстроенных попарно, нас повели на Вологодский вокзал. Вооруженные конвоиры с собаками втискивали нас в закрытые вагоны с узкими окошками, находящимися слишком высоко, чтобы мы могли через них что-то видеть, но я уже давно утратила какое бы то ни было любопытство.

Двери вагонов открылись, и мы оказались в просторном дворе. Нас повели по длинному коридору внутрь знаменитой тюремной крепости, построенной еще при Екатерине II. За ограждением в ожидании нашего этапа сидел начальник тюрьмы, ему передали наши дела, запечатанные в большие белые конверты. Но он не имел права их открывать – ознакомиться с ними мог только опер после нашего окончательного прибытия в лагерь, куда нас этапировали. На каждом конверте была обозначена статья Уголовного кодекса, по которой нас осудили, и конечный пункт назначения. В Вологде же находился пересыльный лагерь. Прочитав то, что было написано на моем конверте, начальник распорядился отделить меня от остальных, и меня заперли одну в громадном помещении с земляным полом, покрытым какой-то жижей и экскрементами. В восемь часов вечера перед толпой одетых в лохмотья людей открылась дверь, и на надзирателей обрушились такие грязные ругательства, что я даже заткнула уши. После того как в этой клоаке раздали баланду, за мной пришел эмгэбэшник. Я пошла вслед за ним; мы поднялись по лестнице и прошли через высокий зал с окнами, похожими на церковные проемы (я думаю, это была бывшая крепостная часовня); по стене шел ряд маленьких железных дверей, на которых висели огромные замки. Конвоир открыл передо мной одну из дверей и впустил внутрь. Я замешкалась на пороге, так как никогда не видела ничего подобного. Прямо на полу лежала, наверное, дюжина женщин. В помещении не было окон, на потолке слепяще ярко горела электрическая лампочка. Но я не собиралась поддаваться унынию. Когда дверь закрылась, я поздоровалась по-русски, но никто мне не ответил. Меня это удивило. Тогда наугад я спросила, говорит ли кто-нибудь по-французски? Одна пожилая дама обратилась ко мне на таком безупречном французском, что я сначала приняла ее за соотечественницу. Но она была русской из Ленинграда. В 1946 году за намерение уехать за границу она получила десять лет. Сейчас она ждала этапа в Ленинград, куда ее вызвали для дачи дополнительных показаний.

Среди других узниц я заметила хорошенькую брюнетку в штанах. От нее я узнала, что она итальянка и что ее похитили советские агенты несколько недель тому назад. Рядом с ней сидела красивая блондинка с двадцатипятилетним сроком, она была руководителем антисоветской организации в Восточном Берлине. Еще одна, молоденькая немка, которой было не больше семнадцати лет, работала в советской администрации в Восточной Германии. Она собиралась выйти замуж за офицера русских оккупационных войск. Ей тоже дали двадцать пять лет за шпионаж. Всех этих женщин похитили, их семьи ничего не знали об их судьбе. Таков был советский режим. Ночью у итальянки начались приступы рвоты. Прибежали надзиратели и отвели ее в медсанчасть. Больше я ее не видела.

Годы, проведенные в тюрьме, лишили меня чувства стыда, однако должна признаться, что отхожие места вологодской тюрьмы дали мне понять, что я еще недостаточно хорошо изучила режим освободителей народа. Представьте себе громадных размеров яму, вокруг которой мы должны были сидеть на корточках. Полагаю, именно там я увидела, до каких пределов в грандиозном деле по уничтожению человеческой личности могут дойти так называемые исправительно-трудовые лагеря, управляемые МГБ.

6 августа, в одиннадцать часов утра, я прибыла на кировский вокзал. Нас было человек пятьдесят в вагоне. Мы направлялись во временный лагерь в десяти километрах от города. Заключенных привозили и увозили – Киров был сборным пунктом, находившимся на северном направлении.

Днем и ночью приходил и уходил железнодорожный транспорт с заключенными, среди которых было много восточных немцев. Из них мне запомнилась одна молодая женщина, Генриетта. Она была замужем за русским офицером по имени Николай, служившим в советских оккупационных войсках в Германии. Когда пара собиралась поехать в отпуск в СССР, друг предупредил их, что МГБ арестовывает почти всех русских, женатых на иностранках; в результате офицер вместе с оружием и вещами перешел в американскую зону. Однажды Генриетта получила телеграмму от своего отца, проживавшего в советской зоне, в которой говорилось, что он серьезно болен. Молодая женщина немедленно достала пропуск и приехала в Восточный Берлин. Ее тут же арестовали и заставили написать мужу письмо с просьбой привезти ей сменную одежду. Но Николай что-то заподозрил и, наставив револьвер на курьера, заставил его сказать правду. Генриетту осудили за побег и вредительство к пяти годам лагерей, и теперь вместе со своими соотечественницами она направлялась в Норильск, в северную часть Центральной Сибири.

Из секретных тюрем МГБ Красноярской области (также называемых закрытыми) стали прибывать молодые женщины, арестованные в 1946 году за интимные отношения с военнослужащими союзных войск. По их словам, редко кто из них мог выдержать сибирский климат. Большинство были больны цингой, лишались зубов, волос, а порой и слепли. На этих объектах, охраняемых монголами, работали преимущественно ночью. Из обледеневшей земли деревья можно было выкорчевывать только с помощью динамита, а так как несчастные женщины не знали свойств взрывчатки, то большинство из них почти полностью теряли зрение и отправлялись в инвалидные дома. Они рассказывали, что в этих закрытых тюрьмах разговаривать было запрещено, а к заключенным обращались только по номерам, нашитым на груди и на спине. Разумеется, с родными не было никакой переписки, заключенным разрешалось только одно письмо в год, да и то подвергалось цензуре. И тем не менее даже несмотря на такой строгий режим, однажды разразился большой скандал: одна из заключенных забеременела. Была создана специальная комиссия для расследования причин происшествия. Девушку несколько раз допрашивал опер, пытаясь выяснить, был ли соучастник преступления простым солдатом или офицером. Однако узнать так ничего и не удалось.

В душной камере, где содержалось более двухсот человек, я заняла привилегированное место на верхних нарах, освободившееся благодаря постоянной смене заключенных. Как-то, разглядывая несчастных сокамерниц со своей верхотуры, я обратила внимание на женщину с искаженным гримасой боли лицом, сидевшую на мешке, с вытянутой правой ногой; рядом лежала палка-костыль. Спустившись со своего возвышения, я предложила ей свое место. Она поблагодарила меня со слезами на глазах, но призналась, что не может двигаться, так как ее нога поражена цингой. Этой несчастной, которую я приняла за старуху, еще не было и сорока. Звали ее Анна Кравченко. Уроженка Полтавы, она была арестована, как и большинство из нас, в 1937 году как член семьи изменника родины. Ее приговорили к восьми годам лагерей, которые она отбывала на воркутинских шахтах. Выйдя из заключения в 1945 году, она вновь попала в лагерь на пять лет. Ее срок заканчивался, и ей предстояло ехать в Красноярск, где она была обречена жить до самой смерти. Лагерь сделал ее инвалидом, и она не знала, чем будет пробавляться, чтобы не умереть с голоду. Советское правосудие…

Со следующим этапом к нам прибыло пятьсот человек из Прибалтики. В нашей камере была такая теснота, что невозможно было двинуться, не задев кого-нибудь. Почти все женщины были религиозными активистками или родственниками партизан.

Моя соседка слева, женщина лет семидесяти, ни с кем не разговаривала и все время молилась. Ей дали десять лет, свой срок она отбывала в тюрьме на окраине Кирова, где содержались заключенные, осужденные за религиозную пропаганду.

К сожалению, я не обладаю достаточным талантом, чтобы описать все, что я видела за три недели, проведенные в кировской тюрьме.

2 сентября, в два часа дня, я вместе с пятьюстами другими арестантками покинула временную кировскую тюрьму, и в пять вечера села в поезд, набитый заключенными всех сортов. Женщины ругались с надзирателями, не пускавшими их в туалет, обрушивая на них самые страшные проклятия, что охранников, похоже, нисколько не волновало.

Две женщины знаком пригласили меня сесть рядом. Я спросила, знают ли они, куда мы едем. Одна считала, что в Котлас, другая предположила, что в Вятлаг; но на самом деле никто ничего не знал. Один из близких друзей этой сорокалетней и полной женщины был арестован в 1948 году. Вопреки ожиданиям, ее не вызывали на допросы. Но дело ее друга недавно пересмотрели, и ее приговорили к бессрочной ссылке в Республику Коми. Ее более пожилая соседка была еврейкой, высланной из Ленинграда за то, что ее брату удалось уехать в Палестину.

4 сентября, в семь часов утра, я и пять других политических, с которыми я выехала из Кирова, вышли на станции Фосфоритная. Фосфоритная является железнодорожным узлом, соединяющим все лагпункты Вятлага до границы Коми АССР. Там же и вход в лагерь, где безраздельно правит МГБ. В девять часов мы были в 5-м ОЛПе – административном центре Вятлага – Волоснице. Только к шести вечера мы добрались до 17-го ОЛПа – временного лагеря, где нам предстоял медосмотр, по окончании которого нас распределили по разным рабочим категориям. Осмотр проводил доктор Сантарян, политический заключенный с двадцатипятилетним сроком. Ему ассистировал медбрат Попов. Из всей группы мне единственной присвоили категорию 11–13, означавшую, что у меня было кардиологическое заболевание.

Через 17-й ОЛП проходили десятки тысяч заключенных. Их труд на огромных лесных пространствах, эксплуатируемых Вятским концлагерем, обеспечивал благосостояние СССР.

Я тут же прониклась симпатией к четверым из своих подруг по несчастью. Я рассказала им мою историю, а они поделились своими. В неволе дружеские отношения можно установить только через истории о перенесенных страданиях.

Зося Сликовская, восемнадцатилетняя эстонка, была приговорена как враг народа к пяти годам лагерей за то, что ее отец, бывший фермер, жил вместе с партизанами. Ее мать застали врасплох и убили советские патрули, когда она выходила из леса с пустым солдатским котелком. Она отказалась отвечать на вопрос, откуда идет, и тогда солдаты забили ее прикладами.

Вера Наумовна, уроженка Ленинграда, до шестнадцати лет жила с теткой – ее мать умерла при родах. Эта привлекательная девушка была классической русской красавицей. В 1942 году она была угнана в Германию, и немцы отправили ее в модельную студию, где решили сделать из нее настоящую немку, обучив немецкому языку и местным обычаям. В 1945 году Вера вернулась в СССР к своей тетке и дяде, работавшим в Ленинградском исполкоме. В феврале 1952 года Вера вышла замуж. В октябре ее в первый раз вызвали на допрос в МГБ и спрашивали, чем она занималась с 1942 по 1945 год. Она сказала правду, не думая ничего скрывать. В декабре 1952 года она родила девочку, а в феврале 1953-го вернулась к работе стенографисткой в Доме Советов. Свекровь привозила ей ребенка на три часа для кормления грудью. 25 февраля днем ее вызвали по телефону в кабинет партийного секретаря, где Вера увидела двух людей в штатском, они попросили ее проехать с ней по важному и срочному делу. В этот момент ребенок, которого Вера держала на руках, начал плакать, и молодая женщина попросила разрешения покормить его перед выходом. Ей отказали, заверив, что она вернется минут через пятнадцать. Она так и не вернулась и больше не увидела ни свою дочку, ни родителей. Ее обвинили в том, что она враг народа и приговорили к пяти годам лагерей.

Валентине Карповой было около пятидесяти лет. Она тоже была из Ленинграда, где до ареста работала начальником отдела администрации городского порта. Хотя ее мужа арестовали в 1937 году, Валентину не трогали, и она продолжала растить дочку. Она догадывалась, что этой счастливой случайности обязана неосведомленности МГБ о ее родстве с человеком, арестованным в 1937 году. Карпова понимала, что, когда органам станет об этом известно, она дорого заплатит за свое молчание. Жизнь шла без происшествий, пока в 1950 году она не получила распоряжение проверить личные дела сотрудников начиная с 1937 года и составить списки уволенных с указанием причин увольнения. Валентина поняла, что это конец. 10 января 1951 года ее арестовали и приговорили к пяти годам лишения свободы за то, что она скрыла от МГБ арест своего мужа.

Нина Следзинская, восемнадцатилетняя девушка, родилась в польском городе Гродно, где училась в институте иностранных языков. Ее родители владели чайной-кондитерской, которую советские власти национализировали, оккупировав город в 1939 году. Однажды Нина взяла в гродненской библиотеке книгу на польском языке и дала ее почитать другу. Тот, возвращая книгу, заметил, что предыдущий читатель вписал в нее антисоветские стихи. Не обратив на это внимания, Нина вернула книгу на полку. Друг тут же побежал в органы и донес на нее. Нина собиралась выйти замуж. 5 декабря 1950 года, за восемь дней до свадьбы, ее арестовали и приговорили к десяти годам тюрьмы.

6 сентября начальник 17-го ОЛПа вызвал меня в свой кабинет, где я увидела доктора Сантаряна, сообщившего, что он только что говорил по телефону с доктором Самбавидзе, главным врачом центрального лазарета 4-го лагпункта, и попросил его назначить меня на работу в качестве медсестры. Но 7 сентября надзиратель велел мне собрать вещи и следовать за ним. Меня посадили в железнодорожный состав, где я оказалась в компании двухсот пятидесяти заключенных.

26-й лагпункт располагался посреди леса, в тридцати километрах от границы с Коми АССР. Полторы тысячи женщин, политических и уголовниц, работали на строительстве железнодорожной ветки Фосфоритная – Коми. Мы жили в сырых землянках и палатках. Каждый день мы должны были рыть ямы два на два метра шириной и метр восемьдесят глубиной. Работали в паре: одна рыла песок, другая отвозила его на тачке. Мужчины из 30-го, 31-го и 32-го ОЛПов носили и укладывали рельсы. На стройке политические были отделены от уголовников.

Заключенных Вятлага, за исключением тех, кто находился в лагерях особого режима, охраняли заключенные из уголовников, признанные добропорядочными советскими гражданами и превращенные в надзирателей. Их обмундирование отличалось от обмундирования служащих МГБ тем, что они не имели права носить голубые фуражки. Они жили в казармах вместе с солдатами.

Здесь, в 26-м ОЛПе, я столкнулась с человеческими отбросами. Некоторые женщины жили как мужчины: они коротко стриглись и носили штаны, выбирали себе партнерш из новеньких, и эти парочки занимали лучшие места в бараках. С подобным я никогда не сталкивалась за восемь лет своего пребывания в лагерях с 1937 по 1945 год. И эти лагеря еще называют лагерями перевоспитания! Медицинские комиссии сигнализировали в Москву о стремительном распространении этих аномальных нравов. Власти тщетно пытались отделить «мужей» от «жен», но те тут же находили возможность воссоединиться.

Чем дальше от лагеря, тем тяжелее и мучительнее была работа. Каждый день мы проделывали путь в двадцать километров пешком от зоны и обратно. Я уже еле передвигала ногами, моя напарница Валентина Карпова шла не быстрее. На стройке нас беспрестанно изводили эмгэбэшники и пропагандисты. Строительство ветки надо было закончить до наступления октябрьских морозов и снежных бурь. Нам прислали подкрепление из двухсот женщин. Мы спали по трое на нарах, моими соседками были Валентина и Нина. По утрам я чувствовала себя такой же уставшей, как и перед сном. Из-за недостатка воздуха и сырости мое лицо опухло. 20 сентября я решила записаться на прием в медсанчасть, надеясь получить день-два отдыха. Когда я дошла туда, оказалась семьдесят пятой в очереди, приема я дождалась только в десять часов вечера. Доктор Федорова, увидев мое лицо, тут же отправила меня спать и велела показаться завтра в одиннадцать утра.

Хирург Наталья Федорова была высокой блондинкой пятидесяти лет. Уроженка Ленинграда, она стала жертвой кампании 1948 года[146] и была приговорена к десяти годам тюремного заключения. Наталья великолепно говорила по-французски, и, когда я рассказала ей свою историю, она расплакалась. На прощанье она пообещала вытащить меня из 26-го лагпункта.

25 сентября, когда я возвращалась с работы, меня срочно вызвали в медсанчасть. Там я увидела Наталью Федорову и какую-то блондинку, которая задала мне несколько элементарных вопросов по сестринской профессии, после чего спросила, не хочу ли я пойти работать в туберкулезное отделение 16-го лагпункта. Я чуть не упала от радости. Эту молодую женщину звали Нина Годырева, она возглавляла венерическое и туберкулезное отделение. Нина была родом из Коми, у нее были восхитительные чуть раскосые глаза.

28 сентября, в девять часов вечера, я выехала в 16-й лагпункт. Перед отъездом я хотела поблагодарить Наталью Федорову, но, по досадному стечению обстоятельств, она только что получила «литровку» – транспортный документ на проезд в неизвестном направлении, так же называли судебную повестку. Мы ехали вместе, и, выходя из поезда, остановившегося перед 16-м лагпунктом, я от всего сердца пожелала Наталье счастья – вне всякого сомнения, она спасла меня от голодной смерти.

18. Передышка: 16-й ОЛП

В час ночи, 29 сентября, я прибыла к воротам 16-го ОЛПа. Охранник впустил меня на территорию лагеря, провел в зал и передал медсестре. Она взглянула на мои бумаги и попросила следовать за ней, сказав по дороге, что я нахожусь в лазарете для венерических больных. В моей голове тут же пронеслись безумные мысли о том, что я заразилась сифилисом, и врачи, обнаружив инфекцию при осмотре, не захотели мне об этом говорить. Остаток ночи я провела в сильном волнении и не смогла отдохнуть. В девять часов за мной пришел конвоир: никто не мог свободно передвигаться по венерологическому отделению, где больные содержались в строгой изоляции. Меня привели в кабинет главврача, и я облегченно вздохнула, узнав Нину Годыреву. Взяв меня под руку, она с улыбкой спросила, хорошо ли я спала, и я поделилась с ней своими ночными тревогами.

– Извините меня за то, что заставила вас провести ночь в таких ужасных условиях: у меня не было другого способа вытащить вас сюда. Вы прекрасно знаете, что Москва недавно запретила снимать кого бы то ни было со строительства железной дороги, но с диагнозом «сифилис» я не только имею право, но и обязана немедленно вас изолировать. С этого дня вы можете заниматься своим делом, вечером вас разместят вместе с коллегами в помещении для персонала. Я вас представлю пациентам и сотрудникам.

Лазарет 16-го ОЛПа, как обычно, располагался на территории лагеря, только в отличие от 26-го ОЛПа здесь вокруг туберкулезного барака не вырубили деревья и кустарники.

В центральном лазарете было пять отделений. Первое отделение для неизлечимых больных считалось самым трудным для работы: пациенты в нем были очень нервными и требовательными. Во втором отделении лежали больные с пневмотораксом; в третьем – с закрытыми травмами; в четвертом – пациенты, идущие на поправку. В огороженном колючей проволокой пятом отделении содержались женщины.

Зона для пациентов с кожно-венерологическими заболеваниями была окружена дощатым забором и всегда запиралась на замок. Рядом с входом в лазарет, с правой стороны, находились кабинет главврача, аптека, лаборатория и рентгеновский кабинет. Все врачи, за исключением трех, были политическими.

Доктор Абдулаев, сорокалетний армянин из Еревана, в 1943 году попал в плен к немцам и работал у них в военных госпиталях. После возвращения в СССР его арестовали и приговорили к двадцати пяти годам лагерей.

Доктор Казан, рентгенолог, ровесник Абдулаева, тоже армянин. Он ездил по лагерям для выявления заболеваний. Ему дали десять лет.

Доктору Иванову, русскому, было пятьдесят лет, он тоже был осужден на десять лет.

Самому старшему из всех, венерологу Малиновскому, было под семьдесят. Он получил десять лет и умер в 16-м лагпункте в конце 1951 года, накануне освобождения.

Доктору Нине Комаровой, заведующей женским отделением, было не больше двадцати семи лет. Нина родилась в Киеве, ее арестовали, когда она училась на четвертом курсе медицинского института и проходила преддипломную практику. Ее преступлением было то, что во время оккупации немцы угнали ее на работу в Германию. После возвращения к родителям на Украину ее арестовали и дали двадцать пять лет лагерей с запретом жить на родине в течение десяти лет.

Маргарите Пататуевой едва исполнилось тридцать, она работала в лаборатории. Эта стройная брюнетка была очень умна и прекрасно говорила по-французски. Ее отца, врача, арестовали в 1930 году во время процесса над Рамзиным.

Он уже освободился из заключения, но из-за запрета возвращаться домой жил за сто первым километром от Москвы. Маргарита, студентка института иностранных языков, болтушка и хохотушка, позволяла себе некоторые вольности по отношению к режиму. Результат: ей дали двадцать пять лет, сестре – десять и десять лет мужу, работавшему сейчас инженером в воркутинских угольных шахтах.

Из всех «политических» в лагерных лазаретах только врачам и медсестрам разрешалось работать по специальности. После выздоровления заключенные с политическими статьями должны были немедленно возвращаться в свои лагеря. В нашем отделении было три медсестры – две с политическими и одна с уголовной статьей. Должность главврача занимала Нина Годырева. Валентина была старшей сестрой. В мои обязанности входило раз в день сопровождать врача во время обхода, записывать предписания, делать уколы и давать лекарства. К вечеру я уже еле держалась на ногах.

В лазарете было четыре палаты: в первой находились десять человек, чья жизнь уже была на исходе, во второй – еще десять лежачих больных, в третьей – восемь тяжелых больных с пневмотораксом, в четвертой лежали пациенты с легкими заболеваниями. Со мной работали медсестры с неполитическими статьями, набранные из числа больных, идущих на поправку. Мне запомнился один пациент, эстонец: ради досрочного освобождения он проглотил иголку, которая попала в правое легкое и в течение трех дней не давала о себе знать.

Стоял конец октября, наступили холода, и снег шел не переставая. За последние три дня у нас никто не умер, и у меня появилась возможность немного отдохнуть: помимо основной работы, я должна была ассистировать при вскрытии трупов: удалять внутренности и затем зашивать тела. Новые правила запрещали бросать голые трупы в ямы, теперь на каждой могиле кладбища Вятлага следовало устанавливать дощечку с именем заключенного.

26 октября к нам поступил тяжелый больной из 19-го лагпункта – молодой уголовник, неоднократно судимый за дезертирство. В его личном деле было написано, что ему оставалось сидеть еще тридцать пять лет. От отчаяния он проглотил толченое стекло. Из-за обильного внутреннего кровотечения молодой человек не мог ни есть, ни говорить, ни двигаться. Через два дня он умер.

29 октября, в полседьмого вечера, в первой палате скончался заключенный Николаев – незаурядная личность. На протяжении шести лет он неустанно досаждал органам: например, регулярно писал президенту Рузвельту письма, а его товарищи по нарам охотно их подписывали. Естественно, эти послания никогда не доходили до адресата, но всякий раз потом являлись эмгэбэшники и грозили страшными карами, если он и впредь будет заниматься антисоветской агитацией. Однако Николаев невозмутимо продолжал свое дело, и только авторитет Нины Годыревой помешал эмгэбэшникам сократить дни его жизни. Дело кончилось тем, что они уже не осмеливались соваться в палату, где лежал Николаев, так как больные бросали в них ночными горшками. Когда Николаев был уже при смерти, попрощаться с ним пришли шестьсот человек. Он не мог говорить, и люди просто проходили мимо его койки.

Вятлаг. Фото с сайта vyatlag.ru

Вятлаг. Фото с сайта vyatlag.ru

Больные никогда не забывали, что сделала для Николаева Нина Годырева, и между собой называли ее «голубкой», что очень шло Нине, всегда одевавшейся в голубые одежды.

Когда я закрываю глаза, то из многих умерших чаще других вспоминаю Михаила Джалакармова, молодого человека двадцати пяти лет, выпускника Ереванской консерватории. Ночью 1 января 1952 года он играл нам на скрипке отрывок из вальса-миньона, и в тот момент у него началось смертельное кровотечение. Когда я облачала его в траурную одежду, мне казалось, что я собираю в последний путь своего сына. Хотя сообщать семьям о смерти близких было официально запрещено, я умолила главврача сделать исключение для матери Джалакармова. Три дня спустя в сопровождении товарищей покойного, исполнявших «Траурный марш» Шопена на инструментах, которые им было дозволено иметь, гроб прошел через лагерные ворота. За ними уже стояла мать несчастного Михаила, которую известили о его смерти телеграммой, и держала в руках букет герани – любимых цветов ее сына.

В январе 1952 года в 16-й ОЛП неожиданно приехала комиссия из ЦК партии. Только трое ее членов согласились подчиниться правилам, запрещавшим проход на территорию лазарета с оружием.

Оставшиеся снаружи слушали жалобы больных, проклинавших плохое питание и жестокость охранников, избивавших заключенных и отправлявших их в ледяные карцеры.

Вятлаг. Из архива Международного общества «Мемориал»

Вятлаг. Из архива Международного общества «Мемориал»

Приезд комиссии был ответом на желание администрации Вятлага решить ряд важных административных проблем.

1. Администрация центральной электростанции Вятлага получила из Москвы приказ снять с работы всех инженеров, осужденных по политическим статьям, и заменить их на технический персонал из уголовников. Но Вятлаг даже под угрозой отключения электроэнергии был не в состоянии найти замену для трехсот пятидесяти инженеров.

2. В Доме младенца находились более тысячи сирот или полусирот, тридцать пять женщин, имевших четверых детей от разных отцов, и семьсот беременных женщин, нуждавшихся в дополнительном питании. Но лагеря не получали никакой финансовой помощи от государства. Ежедневная рабочая норма заключенного составляла сто один процент. В случае ее выполнения заключенный имел право на получение зарплаты, но после вычета расходов на питание и охрану от этой суммы ему оставалось десять-двадцать рублей в месяц. Однако если он не выполнял свою норму, то уже ни на что не мог рассчитывать. Женщины никогда не выполняли завышенные нормы и, таким образом, находились на иждивении остального населения исправительно-трудовых лагерей.

Несмотря на то что мужчин и женщин отделяли друг от друга, последние находили способ забеременеть. Вот как это происходило.

На стройке железнодорожной магистрали Киров – Коми работало пятьсот-шестьсот женщин и такое же количество мужчин. В часовой перерыв, продолжавшийся с двенадцати до часу дня, некоторые женщины умудрялись улизнуть от надзирателей и бежали в лес на свидание с мужчинами; бóльшая часть этих женщин считала, что лучше родить ребенка, чем десять-пятнадцать лет подряд надрываться над невыполнимыми нормами. В случае беременности их освобождали от тяжелых работ почти на год. Прискорбным результатом этого стало растущее число полусирот, бесконечно пополнявших приюты.

В конце января лагерное начальство и главврачей Вятлага вызвали в 5-й ОЛП на партийное совещание, где им сообщили решения инспекционной комиссии:

1) заменить осужденных по политическим статьям специалистов – врачей, инженеров, техников, медсестер – на уголовников и отправить их в мужские лагпункты 30, 31 и 32, а женщин отправить в 3-й сельхоз;

2) запретить перевод из вышеупомянутых лагерей любых заключенных без специального разрешения МГБ или оперуполномоченного;

3) если по серьезным медицинским показаниям или при необходимости срочной операции осужденный по политической статье переводится в центральную больницу 4-го ОЛПа, то сразу после выздоровления он подлежит возвращению в свой лагпункт;

4) еще раз напоминается, что женщин необходимо отделять от мужчин;

5) женское отделение 16-го лагпункта должно быть переведено в зону для женщин с венерическими заболеваниями. Выздоровевшие пациенты переводятся обратно в свои лагпункты. Пациенты, проходящие курс лечения от пневмоторакса и активного туберкулеза, переводятся в одно из помещений, прилегающих к зоне для пациентов с венерическими заболеваниями.

Узнав об этих решениях, женщины устроили бунт, объявили голодовку, отказались от лекарств и медицинской помощи, и в течение пяти дней охранники не могли войти в их бараки. Мужчины, со своей стороны, угрожали поджечь лазарет, если заключенных объединят с сифилитиками.

В феврале 1952 года, в тридцативосьмиградусный мороз, солдаты вместе с пожарными на машинах из 5-го лагпункта вломились к нам с двумя сотнями собак и перекрыли все входы и выходы мужских бараков. Эмгэбэшники во главе с опером вошли к женщинам, которые встретили их стоя и совершенно голыми. Но разве это могло помешать им выполнить свою задачу? Несчастным женщинам пришлось голышом пройти двести метров по снегу, чтобы добраться до отведенного для них здания, под град проклятий, которыми осыпали солдат и óпера заключенные из мужских бараков. Наблюдая из окна за этим отвратительным зрелищем, я подумала, что отдала бы десять лет жизни за то, чтобы те, кто восхищается жизнью в СССР, не зная ее, приехали бы сюда на несколько дней туристами или по приглашению советского руководства и стали свидетелями этой сцены.

10 февраля, к всеобщему огорчению, от нас ушла Валентина, старшая медсестра. Ночная сестра тоже собрала вещи, чтобы отправиться в 3-й сельхоз, где нам, вероятно, скоро предстояло встретиться. Главврач предупредила, что я должна быть готова к переезду, как только прибудет моя замена. Я провела вместе с ночной медсестрой Лизой Лазаренко ее последние часы в 16-м лагпункте. Когда в 1949 году в Киеве ее приговорили к пяти годам лагерей, она была еще шестнадцатилетней школьницей. Она провинилась в том, что не донесла на своих товарищей, членов подпольной организации «Свободная Украина». Молодые девушки, входившие в эту организацию, вышивали ковры, которые украшали стены ведомств в столицах союзных республик или советских дипломатических представительств за границей. Однако только посвященные знали, что рисунок и цвет этих ковров скрывает в себе зашифрованное послание. Об этом я в свое время узнала в кировской тюрьме от одной восемнадцатилетней заключенной, являвшейся членом «Свободной Украины». Бедная девушка рассказала мне, как следователь, выбивая из нее признания в том, что она помогала партизанам продуктами, сажал ее, полуголую, на целые ночи в ледяной карцер, откуда возвращал лишь для того, чтобы посадить на стул с электроподогревом. Ее упрямство стоило ей двадцати пяти лет тюрьмы.

Вятлаг, вне всякого сомнения, самый ужасный лагерь из всех, где мне пришлось бывать. За время, проведенное в лагерях, мне доводилось встречать безнравственных и морально разложившихся людей, но и им далеко до заключенных чудовищ Вятлага. Не проходило и дня, чтобы в морг не поступало два-три трупа заключенных, обезглавленных солагерниками, охранниками или представителями лагерной администрации. Каждое утро, надевая белый халат, я крестилась, не зная, останусь ли в живых к вечеру. Мне угрожали смертью за отказ делать укол морфия уже наполовину парализованному пациенту. Заключенные заставляли меня выполнять их распоряжения, что часто приводило к смерти больного. Это правда, что от ужасных страданий больные совершенно теряли голову. Чаще всего они успокаивались под воздействием лекарства и тогда просили у меня прощения и целовали ноги. Работа в таких условиях могла сломать даже самую крепкую нервную систему.

В 21-м и 22-м лагпунктах действовали две закрытые тюрьмы. Большинство пациентов Вятлага прошли через тюрьмы для убийц-рецидивистов. Узников помещали в карцер, где они сидели от трех месяцев до одного года со связанными ногами и руками. Табуретка в камере была привинчена к полу, а кровать после утреннего подъема автоматически складывалась. Еда состояла только из хлеба и воды. Иногда, если преступление было не особо тяжким, заключенные имели право на баланду один раз в день. Тяжесть наказания определялась в Москве, где выносили решение на основании личного дела заключенного, переданного администрацией лагеря. Сам преступник даже не знал об этом, пока его не бросали в карцер. В первый день заключенный сидел в камере один, и, если он вел себя тихо, к нему подселяли еще двух-трех человек. Можно только догадываться, в каком физическом состоянии эти злодеи возвращались в лагерь, где, уже потеряв человеческий облик, при первой же возможности принимались за старое.

Доктора Казан и Абдулаев настойчиво приглашали меня, Нину Годыреву и медсестру из третьего отделения Лизу Касаткину отметить в их компании армянскую Пасху. В своей комнате (рядом со стационаром) с восточными коврами на стенах они разложили на столе деликатесы – миндальные булочки и слойки с медом. Доктор Казан контрабандой пронес бутылку армянского коньяка, засунув ее в мешок с овсом, подвешенный к шее лошади, на которой он ездил обследовать туберкулезных больных. Наша вечеринка проходила так весело, что мы даже забыли, что находимся в Вятлаге. В этот момент нам сообщили о самоубийстве нашего коллеги, двадцатилетнего юноши. Его звали Тадек, он был студентом-медиком из Эстонии, которого доктор Казан в свое время обнаружил в 32-м лагпункте, в очередной раз приехав туда с осмотром. Подделав рентгеновский снимок, доктор Казан добился перевода Тадека в 16-й ОЛП в качестве медбрата отделения доктора Абдулаева. Пока мы отмечали Пасху, Тадека вызвал к себе опер и приказал готовиться к переезду. Вернувшись, бедняга Тадек в отчаянии проглотил таблетки снотворного и уснул, чтобы больше никогда не проснуться. Этот несчастный молодой человек был арестован в 1950 году в Таллине.

Николай Давыдович, секретарь Нины Годыревой (бывший офицер торгового судна в возрасте тридцати пяти лет, отлично говоривший по-французски, он был осужден по статье 58–10 и проходил курс лечения от пневмоторакса), сообщил мне, что я должна готовиться к отъезду – опер уже послал за мной конвоира из 3-го сельхоза. Мой отъезд был назначен на самое ближайшее время. Больные хотели, чтобы я осталась, и даже протестовали против моего отъезда, но все мы знали, что сопротивляться бесполезно. На тот момент я была единственной политической в 16-м лагпункте. Чтобы не допустить каких-либо действий со стороны пациентов, в девять часов вечера меня заперли в комнате и выпустили только в семь утра. Я не имела права разговаривать с людьми ни о чем, кроме работы. В моем личном деле Нина Годырева написала, что я должна каждый месяц проходить медосмотр и сдавать анализы, так как могла заразиться туберкулезом от больных.

2 апреля, в пять часов утра, я покинула 16-й ОЛП. Всю ночь опер ходил между бараками в сопровождении двух охранников и несколько раз заглядывал, чтобы проверить, на месте ли я. Врачи и Николай приготовили мне хороший завтрак и до самого моего отъезда не оставляли меня ни на минуту. Маргарита Пататуева и Нина Комарова попрощались со мной издалека – им было запрещено выходить из женского туберкулезного отделения. Перед тем как за мной захлопнулась дверь, Николай Давыдович крикнул мне по-французски, помахав рукой над головой:

– Мужайтесь, Андре! Следующим этапом вы отправитесь на площадь Согласия! Я в этом уверен!

Я больше никогда не видела Николая. Мне сообщили, что опер потребовал его перевода в 32-й ОЛП, откуда он выходил каждый месяц на медицинской осмотр из-за своего пневмоторакса.

19. В Сельхозе № 3[147]

Пройдя три километра пешком, я добралась до железной дороги и села в уже переполненный вагон. Три четверти заключенных вышли в административном центре № 5; среди тех, кто пришел на их места, было пять политических из Москвы, в том числе три женщины-адвоката. На стенах вагонов были нацарапаны тысячи имен вперемежку с названиями печально известных советских концлагерей.

Мы прибыли на место в пять часов вечера, и одна из заключенных отвела нашу группу в столовую, где нас обыскали охранники. Сельхоз № 3[148] – это лагерь, находившийся далеко от железной дороги и соединенный с ней веткой узкоколейки. Вагонетка от станции до лагеря ходила только раз в день, и, если заключенные опаздывали к ее отправлению, им приходилось идти пешком пятнадцать километров. Сельхоз № 3 был предназначен для политических заключенных и отличался чрезвычайно строгим режимом. Обладая необъятными посевными площадями, сельхоз № 3 поставлял в подразделения Вятлага овощи, зерно, сено, мясо, молоко, яйца и птицу. Руководил сельхозом человек по фамилии Кумин, известный тем, что его боялись даже сослуживцы и другие лагерные начальники. Кумин ненавидел политических заключенных с тех пор, как в 1935–1937 годах был следователем НКВД. Его жестокость уже стала притчей во языцех, а приказы бригадирам на стройках обычно сводились к следующему:

1) среди заключенных не может быть больных;

2) заключенные остаются работать на стройке до тех пор, пока не выполнят норму.

Вдоль дороги, ведущей к баракам, висели плакаты, призывающие заключенных работать лучше, потому что советская родина нуждалась в древесине. Кроме того, плакаты постоянно напоминали о том, что мы со всех сторон окружены «капиталистами». Лозунги взывали: «Мир! Мир! Нет фашизму!»

У входа в столовую висела большая доска почета с именами заключенных, регулярно выполнявших норму. На противоположной стороне красовался плакат с изображением громадного крокодила, размахивающего трезубцем, под которым вывешивали фамилии лодырей – тех, кто выполнял не более двадцати процентов нормы и, следовательно, не зарабатывал паек.

В шесть часов вечера с работы вернулись бригады: люди шли, согнувшись от усталости, в пропитанной грязью одежде. Рядом со мной стояли две женщины, до ареста работавшие в московской адвокатуре. Потрясенная этим жалким зрелищем, одна из них спросила меня:

– Это политические, урки или проститутки?

– Нет, эти женщины такие же, как вы и я. Среди них есть даже бывшие члены партии, как вы. Скоро вы поймете, что такое советское правосудие, которому, по вашим представлениям, вы служили.

Учетчик прервал наш разговор и забрал с собой женщин-юристок, чтобы развести их по бригадам. Я села за стол и наблюдала за тем, как бригадиры распределяют пайки для заключенных, имевших на них право. Вот три типа меню:

Стахановцы (250 % нормы)

мясной бульон

150 г овсяной каши

35 г мясной подливки

20 г белого хлеба

Ударники (150 %)

щи

150 г овсянки с мясной подливкой

20 г белого хлеба

Прочие баланда

100 г овсяной каши

Стоимость каждой добавки вычиталась из заработанных денег. Было уже семь часов вечера, и я беспокоилась, что могу не дождаться возвращения друзей, которых надеялась здесь найти. Наконец дверь открылась, и в столовую вошли Зося Сликовская и Вера Наумова, насквозь промокшие и испачканные грязью. Узнав меня, они бросились меня целовать. Я села рядом с ними. Мои подруги не выполнили норму и потому имели право только на обычное меню: чтобы съесть сто граммов овсянки, им пришлось смешать ее с баландой из кислой капусты. К нам присоединились Нина Следзинская и Лиза Лазаренко. Я узнала, что меня определили в пятую бригаду, и получила талон на рабочую одежду. В ту ночь я мало спала из-за безрадостной перспективы вновь начать жизнь вьючного животного. Тем не менее у меня было два средства для борьбы с Куминым: рентгеновский снимок, подтверждавший болезнь легких, и справка от доктора Сантаряна о наличии кардиологического заболевания. Я очень надеялась, что они помогут.

В пять часов утра ночная сторожиха, инвалид, чтобы сберечь для остальных несколько минут сна, шла в сушилку за одеждой заключенных и укладывала ее на стол. В шесть часов раздавалась сирена побудки, и сторожиха начинала будить самых сонливых. Мы заправляли постели, быстро одевались и шли в столовую, где на завтрак нас ждала баланда из селедки и овсяная каша. В семь часов утра все выходили из лагеря. За зоной собиралась колонна из двух тысяч восьмисот женщин, которых тщательно обыскивал конвой, проверяя, не проносят ли они с собой спички и больше двухсот граммов хлеба: с такими запасами есть соблазн сбежать. Перед отправкой нас заставляли слушать речь начальника лагеря, который с трибуны зачитывал последние приговоры, вынесенные трибуналами МГБ в отношении подстрекателей и вредителей – от небольших сроков, вроде двух – шести лет лагерей, до смертной казни.

Страница рукописи книги А. Сенторенс, глава 19

В моей бригаде было сорок заключенных, и все с сердечными заболеваниями. Мы работали в пяти километрах от лагеря на выкорчевке пней. Бригада состояла из восьми звеньев. В моем звене все были примерно одного возраста. Перед началом работ бригадирша отмеряла участок, который нам предстояло расчистить, чтобы выполнить дневную норму. Мы были вооружены мотыгами, топорами, пилами и лопатами. В апреле на севере России земля еще покрыта снегом и льдом, и корчевание пней превращается в непосильный труд. По вечерам мы возвращались вымокшие с головы до ног, не имея возможности высушить сделанную из свиной кожи обувь, а по утрам нам приходилось смачивать ее водой, чтобы натянуть на ноги. Выполнить норму было совершенно невозможно, а поскольку мы все равно не могли достичь требуемого ста одного процента, то и не особенно старались. Так мы становились кандидатами в «список крокодила».

В моей бригаде была новенькая – учительница начальных классов из Ленинграда, бывший член партии, приговоренная к десяти годам тюрьмы в 1948 году. Звали ее Мария Кузнецова. Воспользовавшись обеденным перерывом, когда мы ели свою баланду, я попросила Марию рассказать о причинах ее ареста.

В СССР школа тесно связана с идеологией: сначала детей принимают в пионеры, затем в комсомольцы, а по достижении двадцати пяти лет молодым людям можно претендовать на членство в партии. Пионеры из младших классов подчиняются комсомольцам, в свободное от учебы время их обязывают собирать металлолом и приносить его в мешках в школу или же посылают в колхозы «на картошку». Ученики возвращаются домой уставшими, и от таких занятий падает успеваемость. Мария несколько раз выражала протест руководству школы, указывая на недопустимость подобных педагогических методов. Ее отблагодарили исключением из партии и десятилетним сроком за антисоветскую агитацию.

В моей бригаде числились два «феномена» из 4-го лагпункта, в котором содержались заключенные с нервными заболеваниями: одну звали Фаина, а другую – Белла по кличке Муфта. Фаине было двадцать лет. Эта голубоглазая брюнетка до ареста работала в Москве шофером и регулярно переписывалась со своим братом-эмигрантом, жившим в Канаде. Фаина жила одна в уютной комнате на улице Горького. Сосед, завидовавший ее жилищным условиям, постоянно провоцировал Фаину на ссоры, и от шума их бесконечных склок другие жильцы устали настолько, что однажды девушку вызвали в суд и обвинили во «враждебных выходках», что в России является серьезным обвинением. По приговору суда Фаина должна была выехать из своей комнаты в течение десяти дней без права обмена. Тогда она написала возмущенное письмо в профсоюзные организации, занимавшиеся подобными вопросами, но те и пальцем не пошевелили. Не зная, куда еще обратиться, чтобы не быть выброшенной на улицу, Фаина написала брату и попросила его помочь ей через советское посольство в Канаде. На ее беду письмо попало в руки МГБ. Фаину арестовали в августе 1949 года и приговорили к десяти годам лагерей.

Фаина развлекала нас своими смелыми шутками. Целыми днями она хаяла Сталина и издевалась над ним. Дело иногда доходило до того, что наблюдавший за нами надзиратель был вынужден отворачиваться, чтобы никто не видел, как он хохочет. По утрам и вечерам Фаина упорно ходила к врачу и жаловалась на боли в животе. Врач отвечал, что его жена тоже страдает от болей в животе, но не поднимает из-за этого шум. Придя в ярость, Фаина поклялась, что не будет работать, пока Сталин не пришлет ей бандаж, на который, по ее мнению, она имела право. При этом она добавляла, что согласится принять только такой бандаж, который подойдет ей по размеру! Однажды утром в сырую и холодную погоду Фаина не захотела просыпаться, и ее силой подняли с койки. Тогда, придя на свой участок, она из чувства протеста тут же соорудила из сосновых веток нечто вроде шалаша и улеглась в нем. Бригадирша отправилась на ее поиски и обнаружила, что та спит.

Белла, блондинка с голубыми глазами, несколько склонная к полноте, работала журналисткой в «Правде» и была членом партии. За ней закрепилась кличка Муфта. В лагере она повсюду ходила с муфтой и почти не вынимала из нее рук. В противоположность Фаине Белла протестовала крайне редко, но всегда поступала по-своему. Явившись на стройку, она тут же забиралась на дерево и сидела наверху, защищенная от ветра и солнца, до тех пор, пока не приносили баланду или не кончался рабочий день. Понятно, что в таких условиях наша бригада имела небольшие шансы выполнить норму.

Первого мая и в другие важные для власти праздничные дни по лагерям разъезжали пропагандисты и произносили красивые речи, призывая заключенных удвоить и утроить производительность, чтобы продемонстрировать чистосердечную готовность трудиться и заработать шанс на возвращение в советское общество. Но нас уже так давно кормили этими обещаниями!

Узнав о том, что в сельхоз № 3 приехала медкомиссия, Белла испарилась как раз в тот момент, когда заключенные отправились на стройку. Ее стали искать и обнаружили на крыше барака, откуда она кричала, что немедленно прибежит, если кто-нибудь поможет ей спуститься. Ее оставили в покое, и, как только все ушли, Белла спустилась на землю, села на лавочку и до трех часов дня ждала прихода комиссии. Когда появилась делегация из важных начальников, Белла обрушила на них гневную тираду, требуя ответить на вопрос: считают ли они нормальным, что заключенные в лагере превращаются в гомосексуалистов? При этом она не стеснялась употреблять слова типа «кобел» и «ковырялка» для обозначения противоестественных пар, где одна партнерша играет роль мужа, а другая жены. Ошеломленные члены комиссии потребовали объяснений у сопровождавшего их Кумина, но тот лишь покрутил пальцем у виска, давая понять, что эта женщина сумасшедшая. Когда я вернулась в лагерь, Белла рассказала о происшедшем, и мы вместе дружно рассмеялись. Белла не была сумасшедшей, совсем нет, но она отменно играла свою роль.

В сельхозе № 3 я встретила бывшую ученицу Мацокина – сорокалетнюю москвичку Нину Фаврилову. Она была художницей, литературным критиком, владела французским, английским, немецким и японским языками. Будучи прекрасным музыкантом, Нина находила выход своему одиночеству в музыке. Ее мать, бывшая балерина, и отец уже давно были сосланы в Омск, и ей приходилось постоянно о них заботиться. Профессиональная деятельность свела Нину с московскими интеллектуалами, в ее доме часто устраивали вечеринки, музицировали, читали стихи и слушали иностранное радио.

Так наступил 1949 год, когда Сталин принялся за «космополитов»[149]. В МГБ обратили внимание на группу людей, регулярно выходивших из Нининой квартиры в позднее время, и, устроив засаду, арестовали всех по обвинению в антисоветской деятельности.

В сельхозе Нина работала библиотекарем и художницей культурно-воспитательной части.

Я искала любую возможность выбраться из сельхоза № 3. Почти каждый день я жаловалась на здоровье доктору Марии Степановой, близкой подруге моей покровительницы Нины Годыревой. Однажды вечером Степанова сообщила о предстоящем приезде доктора Казана – он должен был сделать рентген и экстренно госпитализировать меня в санотдел 16-го лагпункта. И действительно, 26 апреля, обследовав меня, доктор Казан сделал вид, что состояние моего здоровья резко ухудшилось и я должна немедленно готовиться к госпитализации. Однако по неудачному стечению обстоятельств Марию Степанову назначили заведующей яслями 4-го лагпункта, а ее место заняла ставленница опера по фамилии Курбатова. Я была в отчаянии: все, что я задумала, рухнуло в один момент. Я так давно боролась с машиной, пытавшейся меня раздавить, что сил к сопротивлению у меня уже почти не осталось.

Нина Фаврилова занималась подготовкой к первомайскому празднику. Она делала рисунки и расписывала стены столовой. На красных полотнищах белыми буквами было начертано примерно следующее: «Десятая бригада вызывает на соревнование пятую бригаду: даешь 150 % нормы выработки лесоматериалов и перегноя во имя Родины и по случаю международного праздника Первого мая!» Когда я застала Нину за работой, она трудилась над плакатом, который сразу привлек мое внимание, потому что там фигурировала моя фамилия. Нина объяснила, что плакат показывает распределение заключенных по производительности труда, у каждой группы фамилий стоял рисунок, символизирующий быстроту или медлительность. Перед именами тех, кто выполнял двести процентов нормы, был нарисован самолетик, автомобиль обозначал выработку сто шестьдесят процентов нормы, лошадь – сто тридцать шесть, силуэт зэчки стоял возле фамилий женщин, выполнявших лишь то, что от них требуют, то есть сто процентов, а краб олицетворял заключенных, чьи показатели не превышали шестьдесят процентов. Под изображением черепахи я с интересом прочла список тех, кому не удалось преодолеть барьер в двадцать-тридцать процентов.

Уже несколько дней я страдала от нагноения, образовавшегося под левым плечом, меня лихорадило. Я обратилась к Курбатовой, и та, осмотрев мою подмышку, грубо бросила:

– Не стыдно женщине, утверждающей, что она медсестра, делать себе «мастырку», чтобы не работать?

«Мастыркой» называют трюк, изобретенный заключенными, чтобы получить освобождение от работ. С помощью шприца под кожу вводится капля керосина, что незамедлительно вызывает воспалительный процесс.

Разозленная ответом Курбатовой, я молча вышла из медсанчасти и, вернувшись в барак, написала жалобу на имя начальника Вятлага Волина с просьбой как можно скорее принять меня, так как заболевание не дает мне возможности работать, а врач отказывается меня лечить, принимая за симулянтку.

1 мая 1952 года за мной пришел конвоир, чтобы на грузовике отвезти к Волину. Это был еще молодой полный мужчина, жизнерадостный и симпатичный. Он выслушал мою историю, сделал какие-то пометки и освободил от работ до приезда главврача Вятлага. Через день в присутствии Курбатовой меня осмотрел главврач и подтвердил, что никаких следов «мастырки» у меня нет: воспаление явилось следствием попавшего под кожу волоска. Мне прописали компрессы, и уже через пять дней я вернулась на стройку. Воспользовавшись приездом главврача, Белла напросилась к нему на прием и вела себя столь эксцентрично, что тот, основываясь на собственных наблюдениях и свидетельствах непосредственных начальников Беллы, объявил ее ненормальной и до отправки в сумасшедший дом освободил от работы. Фаина же становилась все более и более невыносимой. Каждый день охранники силой выводили ее из лагеря, но на стройке она отказывалась выполнять какую-либо работу. На все объявленные выговоры она отвечала, что на нее не стоит рассчитывать, пока Сталин не пришлет ей бандаж. Подобные шутки заставляли хохотать даже тех, кто все время пребывал в унылом расположении духа.

Наша бригада работала в теплицах, где выращивали капусту и помидоры. Мы должны были носить чернозем и навоз. Вообще-то, политическим было запрещено заниматься подобным трудом, а поскольку он, несмотря на завышенные нормы, не оплачивался, мы не слишком утруждали себя работой. Заметив нашу низкую производительность, главный агроном посадил нас на суровый рацион. В течение трех дней мы имели право только на баланду утром и вечером и четыреста граммов хлеба на весь период времени. Не сумев победить нашу инерцию, агроном пожаловался начальнику лагеря. Выговор в наш адрес был написан на черной доске в столовой в тот вечер, когда мы выполнили лишь пять процентов нормы. Всю бригаду, включая бригадиршу, отправили в штрафной изолятор. После возвращения с работы нас запирали в камерах, где верующие распевали духовные гимны, а после мы вместе молились и ложились на доски прямо в рабочей одежде, пытаясь немного поспать. Как мы и предполагали, Фаина не выдержала такого режима и через три ночи стала ломать комедию – вопить, рвать на себе волосы и устраивать такой шум, что надзиратели вынуждены были пойти за доктором. Когда вскоре и он устал от бессонных ночей, Фаине было разрешено вернуться в общий барак.

В нашей бригаде была одна несчастная женщина лет сорока, Миля Михельсон, родившаяся в Америке в эстонской семье. В США Миля работала журналисткой и не знала русского языка. В 1935 году ее стареющие родители стали тосковать по дому и вернулись в Таллинн. В 1951 году Миля, не видевшая родителей шестнадцать лет, оформила трехмесячную визу в СССР. Накануне возвращения в США ее арестовали как шпионку и приговорили к десяти годам лагерей. Поскольку бедняжка плохо владела рабочими инструментами, ее руки и ноги были постоянно опухшими. Несмотря на это, она всегда выражала желание работать, но у нее не хватало физических сил, и мы с состраданием наблюдали за тем, как она стучит топором по стволу дерева…

В июне я получила письмо от Лизы Касаткиной, работавшей в лазарете 24-го женского лагпункта. Я узнала, что Наталья Федорова вернулась из Ленинграда с пятнадцатилетним лагерным сроком, таким образом, общий срок ее заключения составил двадцать пять лет. Наталья похудела до неузнаваемости и часто впадала в депрессию, что очень беспокоило ее друзей. Лиза также писала, что они вместе были у Нины Годыревой, и та сказала, что меня скоро направят на работу медсестрой в 4-й ОЛП, в чем ее заверил главный врач.

Узнав эту новость, я запрыгала от радости и ощутила прилив новых сил. Моей соседкой по нарам была женщина, которая уже скоро освобождалась из лагеря. Ей было тридцать пять лет, но выглядела она на пятьдесят. До какого же физического состояния нас довели эти мерзавцы!

Строительство железнодорожной ветки Киров – Коми завершилось, как и планировали, в конце октября 1951 года. Теперь граница между Вятлагом и Коми АССР проходила по мосту. Все бригады, работавшие зимой на лесоповале или в карьерах, были переброшены на поля. Работники первой категории пахали землю, работники второй – расчищали почву после пахоты. Это был тяжелый труд для всех, особенно если учесть, что нам приходилось идти пешком двадцать километров туда и обратно. В лагерь мы возвращались совершенно изможденные.

В июле наша бригада получила приказ косить траву, и, так как никто из нас раньше не держал в руках косы, начальник лагеря был вынужден дать нам несколько уроков. Лично мне эта работа пришлась по душе: я сразу же скрывалась в зарослях высокой травы, ложилась на землю и отдыхала. С меня хватит, я уже достаточно поработала на СССР, ничего за это не получая!

10 июля, в десять часов вечера, меня вызвала к себе главврач. Я несколько нервничала – время вызова было не совсем обычное. Ко мне она обратились на удивление вежливо:

– Извините, что вас разбудила, но мне нужно уехать на несколько дней, а я только что получила решение о вашем новом назначении. Чтобы его утвердить, мне необходимо задать вам несколько вопросов…

Меня спросили, в чем клиническая разница между туберкулезом легких и воспалением легких, между первыми симптомами дизентерии и тифа. Когда я дала правильные ответы, врач сообщила мне, что через несколько дней меня переведут из сельхоза № 3 в Дом младенца 4-го ОЛПа. Можно представить, какая радость меня охватила!

18 июля начальник учетно-распределительного отдела сообщил, что завтра я отправляюсь в санотдел 4-го ОЛПа в качестве «пациента-консультанта».

Утром перед моим отъездом я попрощалась с подругами из своей бригады. Мы со слезами расцеловались, каждая пожелала мне удачи и скорейшего освобождения. Передо мной колоннами шли на работу бригады – не менее трех тысяч женщин. Все они знали о моем отъезде и махали мне руками. Вскоре я осталась одна в опустевшей зоне. Ко мне подошла Белла и до самого конца не отпускала меня ни на шаг. Она все хотела приготовить мне горячий чай и проводить до самых ворот. Медсестра поручила мне позаботиться о пяти пациентах, также отправлявшихся в 4-й ОЛП, где их должны были прооперировать. Грузовик довез нас до железной дороги. Так, 19 июля 1952 года, в одиннадцать часов утра, я покинула территорию сельхоза № 3 и больше никогда туда не возвращалась.

20. 4-й ОЛП

19 июля я стояла перед дверью лазарета 4-го лагпункта. Прежде чем разрешить мне войти, начальник учетно-распределительного отдела попросил назвать причины моего приезда. Дело в том, что политическим было запрещено посещение лазарета 4-го лагпункта, если только не произошел какой-то серьезный случай или не проводилась серьезная хирургическая операция. Я ответила, что состояние моего здоровья признано неудовлетворительным, поэтому мне необходимо каждый месяц проходить медицинское обследование. Изучив мои бумаги и справки, он меня пропустил.

Когда я уезжала из сельхоза № 3, ко мне подошла молодая девушка и попросила передать письмо для своей матери, Риммы Слуцкой, работавшей в лазарете 4-го лагпункта. Моя соседка по нарам, жена бывшего советского посла в Турции, также попросила передать записку одному из своих друзей, инженеру Маевскому, отбывавшему срок в том же лагпункте.

У первой же встречной я спросила, где можно увидеть Слуцкую, и меня сразу провели к ней. Это была довольно полная женщина лет пятидесяти, москвичка, с курчавыми волосами и чудными черными глазами. Она работала медсестрой в кабинете электрофизиотерапии. Обрадовавшись весточке от дочери, она удивилась тому, что мне удалось вырваться из сельхоза № 3, и предложила жить вместе с ней в крошечном закутке между рентгеновским кабинетом и кабинетом электрофизиотерапии. За чаем Римма поведала мне свою историю. Потеряв мужа и оставшись с двумя детьми – Беллой (это она передала через меня письмо матери) и Борисом, она второй раз вышла замуж. В то время ее дети уже выросли, и она оставила им свою комнату, а сама перебралась жить к мужу, мужскому портному. Белла, студентка института иностранных языков, изучала английский, а Борис заканчивал десятый класс школы.

Борис Слуцкий был комсомольцем. Интеллектуально развитый и любознательный юноша, он слишком живо интересовался политикой. Будучи секретарем комсомольской ячейки, Борис обсуждал с друзьями так называемое дело врачей[150], в которое ни он, ни его товарищи не верили, несмотря на признания самих арестованных.

В группу Бориса входили семнадцатилетние подростки, а четырем девушкам было всего по шестнадцать лет. Их всех арестовали за деятельность, наносящую ущерб государственной безопасности. Бориса приговорили к двадцати пяти годам и отправили в Лефортовскую тюрьму, и с тех пор его мать ничего о нем не слышала.

В декабре 1950 года Римму арестовали за попустительство: она не следила за тем, чем занимаются ее дети, и не дала им должного советского воспитания. Беллу (в то время ей было двадцать лет) также арестовали за то, что она не донесла на своего младшего брата. Римму осудили по статье 58–10 к восьми годам лагерей, а Беллу – к пяти годам по статье 58–12.

Выслушав печальную историю Риммы Слуцкой и ее детей, я доверилась своей новой подруге и сказала, что у меня есть записка для инженера Маевского. Она тут же предложила познакомить меня с ним.

Инженер-авиаконструктор Маевский был человеком среднего роста, ему было лет пятьдесят. После возвращения из командировки во Францию его арестовали за антисоветскую агитацию и приговорили к десяти годам лагерей по статье 58–10 за то, что он публично высказывал свое восхищение Францией и завидной судьбе французов. Передавая ему записку, я объяснила причины своего пребывания в лазарете 4-го лагпункта.

– Раз вы медсестра, – сказал он мне, – я поговорю о вас с главврачом, он единственный, кто может разрешить вам остаться здесь.

Уже через полчаса Маевский представил меня главврачу Замбахидзе. Выслушав меня, тот, от которого зависела моя судьба, сказал:

– Вы лучше меня знаете, какие указания мы получили, но я постараюсь что-нибудь для вас сделать. Например, я могу определить вас пациенткой во второе отделение. Там вы отлежитесь несколько дней, а потом, по-прежнему в качестве пациента, начнете работать в третьем отделении для новорожденных под руководством доктора Литвинова. Только будьте осторожны, никому ничего не говорите! Вы меня понимаете?

Доктор Замбахидзе, сорокалетний грузин, на первый взгляд казался суровым и грубым, но в действительности был милым человеком, проявлявшим сострадание к несчастным заключенным. Отсидев по политической статье в Вятлаге, он получил штамп с 39-й статьей и вынужден был остаться работать главврачом в лагере.

Меня положили во второе отделение. Это был длинный, побеленный известкой барак с небольшой террасой и несколькими скамьями, куда пациенты могли выходить подышать свежим воздухом. Внутри барак был разделен на две части. В одной части на сотне двухэтажных нар лежали неизлечимые больные, не имевшие семей, и выздоравливающие пациенты. В другой части был десяток коек для политических, находящихся на лечении или обследовании. Справа от входа на ближних койках лежали ослепшие молодые женщины. Большинство из них выросли в детских домах, где режим ничем не отличался от лагерного. Все эти несчастные ослепили себя сами с помощью каких-то капель с единственной целью – не работать. Вторую женщину, лежавшую слева от входа, звали Люба Зелинская, в прошлом она была лагерной знаменитостью. Эта привлекательная черноглазая блондинка пользовалась невероятным успехом у уголовников. Но неверность была у нее в крови, и обманутые любовники избили ее с такой жестокостью, что сломали ей позвоночник, – теперь эта порочная молодая женщина, на совести которой было пять убийств, была закована в гипс до конца своих дней. В таком состоянии ей предстояло провести еще семьдесят пять лет! Она ужасно страдала и стонала от каждого движения. Справа от Любы лежала женщина двадцати пяти лет, которая могла передвигаться только на коленях, – виной тому пресловутая «мастырка», вызвавшая обширное воспаление, буквально иссушившее ноги несчастной.

Я заняла койку, предназначенную для политических. Рядом лежали еще пять заключенных из 3-го сельхоза. У четырех из них была двойная овариотомия. Пятая, евангелистка, страдала неоперабельной фибромой. Она отказывалась от помощи и просила только одного – чтобы Господь призвал ее к Себе.

Медсестру нашего отделения, рижанку, звали Салма, она была бывшим секретарем председателя Совета Латвии[151] в период советской оккупации. Салма, блондинка с голубыми глазами, бегло говорила по-английски и по-французски. В 1942 году она была арестована, и временный трибунал Риги приговорил ее к бессрочному заключению[152]. Тогда же Салме предстояла операция груди. Ей сделали переливание крови, но по недосмотру не провели анализ крови донора. Бедняжке перелили кровь сифилитика, отчего она страдала вот уже десять лет. Салма периодически обращалась в Президиум Верховного Совета с просьбой сообщить ей срок ее заключения, но ни на одно из писем не получила ответа. К моменту нашего последнего разговора она уже отправила сто пятьдесят заявлений.

25 июля Салма заболела, и главврач распорядился, чтобы я ее заменила. Я была от этого не в восторге: работа с подобными больными не была синекурой. Днем и ночью ко мне приводили симулянток, наглотавшихся всякой дряни для того, чтобы их положили в лазарет, где они могли бы встречаться с мужчинами. Им делали промывание желудка. Вечерами, как только врачи уходили с работы, надо было видеть, с какой скоростью эти женщины переодевались и приукрашивались в моем кабинете, спрашивая разрешения пойти прогуляться. Я прекрасно понимала, что они идут на свидания, но советовала им не попадаться, потому что накажут именно меня.

В начале сентября я впервые попала в операционную, куда сопроводила Салму, которая медленно шла на поправку. Ей предстояло очередное переливание крови, чтобы вывести из организма токсины, но некоторые врачи опасались, что у нее рак. Процедуру проводил профессор Утцаль, ассистировал доктор Калимбах[153]. Профессор Утцаль, семидесятидвухлетний старик, член Академии наук и личный врач Сталина, был арестован в 1937 году. Его обвинили в участии в «заговоре врачей», отравивших Максима Горького и его сына[154]. Получив десять лет лагерей, Утцаль, в конце своего лагерного срока должен был оставаться под надзором МГБ. В 1949 году его отыскали в Вятлаге и привезли в Москву, чтобы он прооперировал пациента в маске, имя которого от него держали в тайне. Очевидно, это была какая-то важная шишка, так как после возвращения ему заменили пожизненную ссылку на пять лет, но он уже не хотел уезжать из Вятлага и в январе 1955 года еще там оставался.

Доктор Калимбах был намного моложе, ему было не более тридцати пяти лет. Он проживал в Вятлаге вместе со своими ссыльными родителями, этническими немцами.

Доктор Литвинов несколько раз ходатайствовал о моем переводе в детское отделение, но до тех пор, пока Салма не окрепла настолько, чтобы вернуться к работе, об этом не могло быть и речи.

По вечерам, когда у меня появлялось немного свободного времени, я заходила к инженеру Маевскому. Из наших бесед с ним я узнала, что его брат был крупной фигурой советской авиационной промышленности. Мы беседовали о Париже, о котором он сохранил прекрасные воспоминания. К нам часто присоединялась Римма, и во время наших чаепитий у нас возникало иллюзорное ощущение свободы, мы чувствовали себя как дома. Этим посиделкам суждено было скоро закончиться – лагерное начальство получило из Москвы распоряжение отделять мужчин от женщин, оно распространялось не только на заключенных, но и на медперсонал.

5 октября Салма заступила на работу, а меня по распоряжению доктора Литвинова назначили на работу в Дом младенца. Литвинову, уроженцу Ростова, было сорок лет, на воле у него остались жена и шестилетняя дочь. В 1941 году он попал в плен к немцам и всю войну проработал в немецких госпиталях. Из плена его освободили советские войска, но в 1950 году он был арестован МГБ и приговорен к двадцати пяти годам лагерей за сотрудничество с врагом.

В Доме младенца я обрела новых подруг – Елену Корликову и Нину Смирнову. Елена была привлекательной двадцатипятилетней женщиной, уроженкой Львова, вышедшей замуж за эмгэбэшника, служившего в советских оккупационных войсках в Германии. Она с трудом выносила советский режим во Львове и совершила ошибку, признавшись в этом своей подруге. Та тут же донесла властям, что Корликова только и мечтает о том, чтобы уехать из СССР. Елену немедленно арестовали и дали десять лет лагерей. Ее муж отказался с ней разводиться, тогда его уволили из органов и исключили из партии. Чтобы выжить, он устроился простым рабочим на стройку, а свой очередной отпуск использовал для того, чтобы ездить с маленькой дочкой на свидания с женой. Елена работала в детской больнице, которой заведовал профессор Неманис.

Елена была брюнеткой, а Смирнова блондинкой. Нина была немного старше своей подруги, ей было чуть за тридцать. Она родилась в Риге, куда ее родители бежали после Октябрьской революции. Отца арестовали в 1946 году как врага народа, осудили на десять лет лагерей, и вскоре он умер в Вятлаге. Его жену сослали в Якутск вместе с Ниной и ее младшей сестрой. Нина училась на инженера-геодезиста, но вынуждена была бросить институт, чтобы найти работу. Она была комсомолкой, и секретарь комсомольской организации назначил ее на должность бухгалтера одного из государственных банков. Однажды во время ревизии в какой-то папке обнаружился чек на сто тысяч рублей с ее подписью, но Нина не могла припомнить, чтобы его подписывала. Ее немедленно уволили, а спустя какое-то время осудили на десять лет. После успешной сдачи экзаменов Нину назначили старшей медсестрой, и она каждый месяц отправляла по двести рублей своей матери в Якутск. Эти деньги Нина получала, сдавая кровь для пациентов или жертв несчастных случаев с сильным кровотечением.

Друзья оказывали мне моральную помощь, но материально моя жизнь была чрезвычайно тяжела – все время ощущался недостаток еды. Если бы у меня были деньги, я покупала бы хлеб, но их у меня не было…

Когда доктор Мария Степанова вернулась из отпуска, я напомнила доктору Литвинову, что хорошо бы включить меня в штатный список, поскольку я работала медсестрой на положении пациента. Если меня включат в штат, то это, во-первых, будет гарантией того, что меня не отправят обратно в сельхоз № 3, а во-вторых, я буду получать восемнадцать рублей в месяц. Мария Степанова отнесла мое личное дело начальнику учетно-распределительного отдела. В лагерях на должности начальника учетного отдела обычно сидел человек опера. Как потом оказалось, я должна была дать ему сто рублей, чтобы избежать проблем. Но я этого не знала, и, более того, у меня не было ни копейки, поэтому он, вместо того чтобы внести меня в штат медицинского персонала, сообщил в сельхоз № 3, что я уже выздоровела и за мной может приехать конвой.

5 декабря, в восемь часов вечера, я встретила Фаину Каминскую, только что получившую известия от своей больной дочки. Фаина была еврейкой, родом из Ленинграда, ей не было еще и сорока. В 1948 году ее вместе со всей семьей выслали по обвинению в причастности к еврейскому заговору против Сталина. Замужем за русским, Фаина была лишена возможности жить вместе со своим супругом, инженером Молотовского завода. Сама она жила в Березниках, работая бухгалтером на лесопилке. Незадолго до родов она поехала к мужу, чтобы вместе купить белье для их будущего ребенка. Когда она вернулась, ее арестовали за самовольный отъезд и приговорили к трем годам лагерей.

Фаина сказала мне:

– Андре, предупредите немедленно Замбахидзе о вашем отъезде. Начальник учетного отдела только что принес мне списки женщин, подлежащих отправке завтра рано утром. Вы тоже в этих списках. Вас отправляют в сельхоз № 3. Только Замбахидзе может помешать этому.

Обескураженная, я побежала к Литвинову и рассказала о нависшей надо мной угрозе. Доктор отправился к Замбахидзе, но тот уже несколько дней лежал в постели с туберкулезом. Главврач коротко ответил:

– Она не поедет.

Я провела ужасную ночь, хотя Елена и Нина уверяли меня, что словам Замбахидзе можно верить. И действительно, в шесть часов утра, в момент моего отъезда главврач подошел к начальнику учетного отдела, потребовал у него мои документы и знаком дал мне понять, что я могу вернуться в барак. С тех пор меня никто не беспокоил. Узнав о случившемся, Мария Степанова вызвала к себе начальника учетно-регистрационного отдела, прилюдно устроила ему выволочку и запретила заниматься в будущем учетом медицинского персонала. Я радостно повторяла русскую поговорку: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей».

Утром 1 января 1953 года мы пожелали друг другу счастливого нового года. Но мы хорошо понимали, что это всего лишь слова. На что мы могли надеяться? В довершение ко всему, как будто для того, чтобы уже окончательно развеять наши иллюзии, к нам прибыл огромный этап заключенных, от которых отказался сельхоз № 6: там для них больше не было места. Эти несчастные были ужасающе грязны. Я поделилась местом на нарах с молодой женщиной-врачом, осужденной за то, что, соблазнившись парой резиновых сапог, она согласилась сделать аборт девятнадцатилетней продавщице. Та на радостях проболталась, а врача арестовали и приговорили к восьми годам лагерей по статье 142 Уголовного кодекса[155].

Другая часть этапников состояла из директоров и продавщиц магазинов, обвиненных в растрате и присвоении имущества, за что им дали от пятнадцати до двадцати пяти лет лагерей. Кроме них, в этом этапе было немало председателей колхозов и совхозов. Последние оказались в лагерях потому, что в сезон 1951–1952 годов случился неурожай кормовых культур, и председатели колхозов и совхозов, получив положительное заключение ветеринарных комиссий, решили забить скот, чтобы не дать ему умереть от голода в хлевах. Неожиданно на рынках в изобилии появилось мясо по низкой цене. Но Кремль не поддержал столь значительное сокращение поголовья скота (хотя и понимал, что оно было вынужденным) и, чтобы скрыть нехватку кормов, объявил это вредительством. МГБ обвинил председателей колхозов и совхозов в том, что они, будучи участниками антипартийного заговора, намеренно забивали советский скот. Одним словом, типичная история, закончившаяся арестом мнимых заговорщиков. Это были обычные методы, применяемые в СССР при Сталине, для того чтобы переложить на других ответственность за ошибки, совершенные власть имущими. Что касается директоров магазинов и продавщиц, то они оказались здесь либо потому, что не смогли выполнить план по продажам, либо потому, что несколько увлеклись торговлей на черном рынке. Этот приток заключенных был хорошим «подарком» к Новому году: он оставил нам еще меньше надежд на перемены в политике советского руководства. Мое возвращение во Францию отодвигалось на все более и более неопределенный срок.

Дети, которых мне доверили опекать, умирали в большом количестве из-за отсутствия антибиотиков, а их матери обвиняли нас в том, что мы их намеренно убиваем. Тела этих несчастных детишек, как правило, не вскрывали. Кроме того, морг был постоянно переполнен обезглавленными телами, поступавшими к нам из 18-го, 19-го, 20-го и 21-го лагпунктов. Это был неописуемый ужас.

3 января я увидела, как из сельхоза № 3 прибыли Нина Следзинская и Мария Кузнецова. Мария ужасно изменилась с тех пор, как я ее видела в последний раз. Она была мертвенно бледна, врачи подозревали у нее рак желудка. Я отвела ее в третье отделение, чтобы попросить Салму уделить ей как можно больше внимания. У Нины была больная печень, и ей требовалась консультация профессора Утцаля. Я напросилась сопровождать ее, так как хотела познакомиться с профессором и спросить его, не слышал ли он о Мацокине во время своего пребывания на Лубянке. Нине была назначена консультация на 6 января.

В отделении, где я работала, у моей помощницы был приятель, прибывший из 18-го лагпункта. Чтобы увидеться с ней, он проглотил большой гвоздь. В ожидании операции он пил чифирь. Этому парню предстояла операция уже в третий раз, и по той же самой причине. Впрочем, он был отпетый мерзавец, и я недоумевала, как моя помощница смогла оказаться во власти этого уголовника. Но этот гвоздеглотатель не знал, что все мужчины должны покинуть 4-й ОЛП. Когда он понял, что ему вновь придется расстаться со своей подругой, то впал в дикую ярость. Он угрожал любому, кто к нему приближался, и все только и мечтали, как бы поскорее от него избавиться.

4 января мы стали свидетелями обычной сцены – беспорядков, вызванных тем, что мужчин разлучали с женщинами. Весь гарнизон был поднят на ноги и выстроен в два ряда перед хирургическим отделением, откуда требовалось вывести пятьдесят пациентов. Лежачих больных несли на носилках к грузовикам. Было ужасно холодно, стоял сорокаградусный мороз. В грузовиках несчастные дрожали как осенние листья. Отъезд пришлось задержать, так как трое мужчин вскрыли себе вены. Их надо было зашить и перевязать перед тем, как выпустить. Только в семь часов вечера колонна двинулась в путь. Мы с Салмой и Риммой попрощались с инженером Маевским – его переводили в лазарет 13-го лагпункта на должность начальника лаборатории.

6 января я смогла увидеться с профессором Утцалем. Обследовав Нину и не найдя ничего серьезного, он хотел отправить ее обратно в сельхоз № 3. В этот момент вмешалась я с просьбой дать моей подруге еще несколько дней отдыха. Он был очень любезен и, узнав, что я женщина из 1937 года, начал болтать со мной. К сожалению, он ничего не слышал о Мацокине, зато рассказал мне, что недавно вернулся из Москвы и слышал там, что статья 58–10 будет скоро отменена, а значит, я могу надеяться на досрочное освобождение. Я так обрадовалась этой новости, что кинулась ему на шею. День выдался удачный, и в довершение ко всему профессор согласился положить Нину во второе отделение на лечение.

Детская смертность беспрестанно увеличивалась, и к нам на подмогу пришла осужденная за аборт доктор, которую я приютила у себя на нарах 1 января, когда та прибыла в лагерь. Для несчастной женщины это были последние спокойные деньки: она знала, что ее отправляют по этапу санитарным поездом вместе с бандитами из 18-го и 19-го лагпунктов в неизвестном направлении. В большинстве случаев так действовали, чтобы избавиться от нежелательных лиц. У сопровождавших их на этапе конвоиров был приказ стрелять при малейшем нарушении дисциплины, а подобные нарушения происходили постоянно.

15 февраля триста заключенных женщин, прибывших 1 января, отправляли в 23-й и 24-й лагпункты. В тот же день Нина Годырева и Маргарита Пататуева привезли пациентов из 16-го лагпункта.

Нину вызывали в МГБ для пересмотра ее дела. Мы были рады увидеться вновь. Доктор Литвинов приготовил хороший ужин, и мы втроем славно провели вечер. Это была наша последняя встреча с Ниной Годыревой, которой я бесконечно благодарна за то, что она спасла меня, позволив жить в лазарете 4-го лагпункта.

Мартовское солнце уже начало растапливать снег на крышах, и заключенных женщин первой категории вернули в лес рубить деревья и пилить бревна, а их подруг из второй категории отправили в теплицы разгребать снег. 5 марта, пополудни, помощницы медсестер, как обычно, готовили детей к грудному кормлению. Но, к моему удивлению, мамаши не пришли кормить своих детей. Я вышла, чтобы узнать, что происходит, и увидела беспорядочно бегающих людей, – весь лагерь был наполнен людским гулом. Я не сразу разобрала, что кричат, но потом внезапно в моих ушах раздался радостный вопль: «СТАЛИН УМЕР!» Прошло несколько мгновений, прежде чем до меня дошел смысл этих слов, и когда я, в свою очередь, обезумев от счастья, стала кричать, то почувствовала, как кто-то тянет меня за рукав. Это был доктор Литвинов.

– Осторожно, Андре! Может, это провокация?

Но нет, это была правда, восхитительная правда! Чудовище сдохло!

Нам приказали продолжать работать так же, как если бы Сталин был еще жив, и действительно, в нашей жизни ничего не изменилось. Однако 22 марта по радио объявили всеобщую амнистию заключенным со сроком до пяти лет и матерям-одиночкам, которые не были осуждены по статьям 58, 59–3, 136–17, 7–8–32, 7–8–47[156]. Из пятисот тысяч заключенных Вятлага[157] только двадцать подпадали под амнистию, и среди них было трое моих подруг-политзаключенных: Вера Наумовна, Лиза Лазаренко и Белла Слуцкая. Тем временем в лагерях стала постепенно воцаряться анархия. Несмотря на угрозы оперов, все большее число заключенных не желало работать на стройках. Когда Берию лишили власти его же дружки, то всем советским юристам стало ясно, что эта амнистия коснулась только уголовников и матерей-одиночек. Если первые устраивали террор везде, где появлялись, то вторые бросали своих детей где придется – для несчастных малышей не были предусмотрены приюты, да никто и не думал о том, как эти матери будут выживать со своими детьми. Постепенно запускалась кампания по пересмотру дел политзаключенных.

Римма получила письмо от своей дочери Беллы Слуцкой, писавшей, что ей разрешили жить в Москве у тетки. Ее дочь ходила на Лубянку, чтобы навести справки о брате Борисе, но там ей дали понять, что ее освобождение не дает ей права в полной мере пользоваться свободами обычных граждан и что для нее будет лучше, если она прекратит попытки выяснить его судьбу.

Я тоже получила письмо – от бывшей солагерницы Веры Наумовны. Она вернулась в Ленинград; за это время ее муж повторно женился, но она сумела забрать свою дочь из детдома, куда ее сдал родной отец. Она поклялась высказать ему все, что о нем думает, когда с ним встретится. Но сейчас она была бесконечно счастлива оттого, что нашла дочку, и намеревалась переехать из Ленинграда в другой город для поисков работы.

Слухи об амнистии утихли, наши надежды стали ослабевать, и жизнь вернулась в привычную колею. Составы с заключенными по-прежнему продолжали прибывать, и мы спрашивали себя, может ли вообще что-то измениться в этом проклятом режиме? В подтверждение наших худших опасений в лагерях резко увеличилась преступность, и к нам стало поступать все больше обезглавленных трупов. Пытаясь остановить эту бойню, Москва объявила, что преступники будут уничтожаться на месте без суда и следствия.

В мае нас покинул главврач Замбахидзе. Реабилитированный, со снятой 39-й статьей в паспорте, он смог вернуться в родную Грузию. Его заменил доктор Калимбах. Вскоре новый главврач попросил меня уведомить мамаш, что их дети ко времени следующего грудного кормления будут переведены в свободную зону вместе с персоналом. Эта зона, находящаяся в трехстах метрах от лазарета, называлась «свободной», потому что не была обнесена колючей проволокой и в ней обитали вольнонаемные работники Вятлага. Перед каждым зданием был разбит палисадник с цветами, но ни в одном из этих строений не было центрального отопления, водопровода и, соответственно, ванной комнаты. Теперь мы выходили из лагеря в одно время с теми, кто ходил работать на стройку. Два конвоира выводили нас попарно в свободную зону, а сержант, сидевший на вахте, проверял наши пропуска, выданные опером и заверенные начальником управления Вятлага. Детской больницей заведовал профессор Неманис (политзэк), его ассистенткой была вольный доктор Анна Иванова. Дневными медсестрами были Анна Калинина (вольная) и Елена Корликова (заключенная), обязанности ночной медсестры выполняла уголовница Люба Климова. В больнице было три отделения. Я работала в первом отделении под начальством доктора Шабельской, моими коллегами были Нина Кочина и Нина Смирнова. Кормящие матери жили в лазарете 4-го лагпункта, и каждые три часа конвоиры на двадцать минут приводили их к детям. Доктора Антуанетту Шабельскую недолюбливали, но ко мне она относилась неизменно дружелюбно и благожелательно. Ей было пятьдесят лет, в юности она, очевидно, была красавицей. До ареста она вместе с мужем, тоже медиком, работала в Ленинграде. Оба были арестованы в 1937 году. Ее как «врага народа» приговорили к восьми годам лагерей. Два года она провела в Карагандинском лагере в Центральной Азии. В 1939 году ее отправили в Вятлаг. Она отбыла свой срок и осталась здесь из-за запрета на проживание в определенных населенных пунктах[158].

Настал июнь, а ситуация не улучшалась. Наш режим оставался прежним, а обезглавленные трупы прибывали в морг в таком количестве, что мы уже не знали, куда их складывать. В лагерях, даже политических, уже никто не работал. Опер и пропагандисты сталкивались с пассивностью заключенных. Однажды нам сообщили о подготовке к отправке в Красноярск и Магадан этапов из уголовников из 18-го, 19-го и 20-го ОЛПа. Солдаты с автоматами наизготовку днями и ночами ходили по зонам. Стали распространяться слухи о том, что в Воркуте произошло восстание заключенных[159].

Как-то мы узнали, что по приказу из Москвы политическим заключенным со сроком до десяти лет будет разрешено по пропускам, подписанным начальником лагерного управления, находиться в свободной зоне с шести утра до восьми вечера. Лично я не могла воспользоваться этим преимуществом, так как сидела повторно по тому же самому обвинению.

После того как от нас увезли в детдом сорок пять детей – матери дрались с охранниками, забирающими их малышей, – с нами распрощалась Мария Степанова, заведующая Домом младенца. Она вышла замуж за инженера, жившего в ссылке в Омске, и переехала к нему. Она познакомилась с ним здесь, в Вятлаге. Я жалела об отъезде Марии – она всегда была добра и справедлива ко мне. Ее заменила Анна Иванова, работавшая с доктором Неманисом.

В августе случился большой переполох: при входе в лагерь мы увидели объявление о том, что Москва приняла указ о досрочном освобождении заключенных в зависимости от трудовых показателей и особых условий.

Для первой категории – то есть для работников, занятых на шахтах, в карьерах или на постройке железной дороги, – один день работы с выработкой от ста двадцати до ста пятидесяти процентов нормы теперь засчитывается за три дня срока, оставшегося до освобождения. Ненормированная работа инженеров, врачей и медсестер оценивалась начальством. В отношении работников, получивших оценку «очень хорошо», один день засчитывался за три, «хорошо» – за два, а «удовлетворительно» – всего за полдня.

Каждый месяц заключенным, имевшим нечто вроде учетных книжек, сообщали о количестве заработанных ими дней. Но эта мера не привела к спокойствию. В лагпунктах 18, 19 и 20 зрел бунт. Заключенные отказывались выполнять работу и требовали приезда Ворошилова, чтобы он собственными глазами увидел, в каких ужасных условиях им приходиться гнить на протяжении многих лет. Тех, кто выполнял распоряжения оперов, немедленно убивали и обезглавливали их же солагерники.

Вернувшись с работы, я узнала от Лизы Касаткиной, с нетерпением меня ожидавшей, что доктор Наталья Петровна Федорова покончила жизнь самоубийством. Вместе с Еленой и Ниной я отправилась в морг. Наталья казалась спящей в своем синем шелковом платье со скрещенными на груди руками. Я поцеловала ее в лоб, после чего Лиза рассказала о причине постигшей всех нас драме. В полдень, когда Наталья вернулась с консультации, ее вызвал к себе опер и велел готовиться к отправке в Ленинград на повторное следствие. Не сообщив никому о своем фатальном решении, несчастная женщина заперлась у себя в кабинете и, сделав себе две инъекции морфия, вколола себе в вену воздух, тем самым вызвав эмболию, которая ее убила. Наталья решила не подвергать себя третьему следствию и предпочла самоубийство.

Смерть Натальи повергла меня в глубокое отчаяние. Я начала думать обо всех своих друзьях, которых я потеряла. Я думала о своем сыне. Каким он стал? Он ведь наверняка знает, что я в тюрьме, так почему же от него нет никаких вестей? Я вспомнила, как Катя, моя соседка по комнате в доме на Транспортной улице, став невольным свидетелем моего задержания, успела крикнуть мне, что ко мне приехал Жорж. Однако, узнав, что я арестована, он тут же уехал обратно в Москву, к своему отцу. Мы с Жоржем полагали, что как только он демобилизуется, то станет жить со мной. Значит, судьба распорядилась так, что нам не суждено жить вместе. Но почему он мне не пишет?

Я чувствовала, что мои силы на исходе, но знала, что, если я досрочно освобожусь, ничто меня больше не заставит жить в СССР, – в противном случае лучше умереть. Меня угнетала сама мысль о том, что я должна до самой смерти жить среди людей, превращенных в трусливое стадо, и находиться в подчинении властителей, превративших жизнь народа в пытку. Если я освобожусь, вновь начну добиваться возвращения во Францию, а если потерплю неудачу, у меня всегда останется возможность пойти по пути, выбранном Наталией Федоровой.

В лагерях для уголовников по-прежнему царила анархия, и три комиссии, приехавшие из Москвы, не могли даже попасть на территорию, так как главарь мятежников требовал только одного – присутствия Ворошилова. Я не знаю, почему они так настаивали на приезде старого маршала. Жизнь повстанцев, впрочем, была несладкой: их ежедневный рацион состоял лишь из четырехсот граммов черного хлеба и похлебки[160].

В сентябре в лагере с девяти утра до трех часов дня работала медицинская комиссия. Ее задачей было досрочное освобождение неизлечимых больных и инвалидов. Политические заключенные имели право на такие же преимущества, но рассмотрение дел политзаключенных всегда откладывалось. Так, несчастной Марии Кузнецовой, находящейся при смерти, не приходилось надеяться на освобождение, так как она сидела по политической статье. Зато Салма только что получила справку об освобождении. Ее приговорили к десяти годам, а она уже отсидела одиннадцать! От одного охранника я узнала, что этой ночью прибудет огромный этап, состоящий из людей, публично выразивших свою радость по поводу смерти Сталина!

Из сельхоза № 3 к нам приехала Белла по кличке Муфта. Она ждала меня у входа в лазарет. Мы были так рады вновь увидеться, что забрасывали друг друга вопросами, не дожидаясь ответов на них. Она показала мне карикатуру на нашу рабочую бригаду в номере сельхозовского журнала «Ударник» от 15 июля 1952 года. Я сразу побежала показать ее Марии Кузнецовой, и та, несмотря на ужасные боли, хохотала от всей души. От Беллы я узнала, что Фаина по-прежнему не работает, так как с момента смерти Сталина уже не рассчитывает получить свой бандаж. Мы проговорили с ней почти всю ночь.

В октябре мы увидели первые результаты указа о досрочном освобождении тех, кто перевыполнял норму. По правде говоря, он в основном касался лишь тех заключенных, кому оставалось всего несколько месяцев до освобождения. Что касается зэков, осужденных на десять, пятнадцать или двадцать пять лет, то они не считали себя достаточно самоотверженными, чтобы надрываться на работе, когда впереди были такие большие сроки. Получившие освобождение политические отправлялись, в зависимости от своих статей, либо домой к семьям, либо в ссылку на север Казахстана. Семьи тяжело больных инвалидов получили разрешение забирать своих родственников из лагеря. Салма, несмотря на то что уже получила освобождение, пока не уезжала. Мы уже давно ни от кого не получали весточек, и мать Беллы Слуцкой находилась в дурном расположении духа, волнуясь о судьбе дочери. Неужели у нас никогда не будет минуты покоя? В довершение ко всему мы боялись восстания заключенных, и лагерная охрана не скрывала от нас, что, если это произойдет, они не станут вмешиваться – кому охота погибать? Однажды ночью заключенные до полусмерти избили сторожиху, охранявшую барак, где хранилась наша рабочая одежда, а сам барак подожгли. Пожарные не осмелились войти внутрь и тушили огонь только снаружи.

На следующий день я сама оказалась на волоске от смерти. Одна мамаша, у которой не было молока, вместо того чтобы сказать об этом мне, пришла на кормление с бутылочкой, спрятанной под одеждой, но, как только она вышла, ее ребенка вырвало. У младенца развивалась диспепсия, и его необходимо было срочно госпитализировать. Узнав, что ее ребенок в больнице, юная мамаша принялась меня оскорблять и схватила табуретку, чтобы раскроить мне череп. К счастью, другие мамаши скрутили ее и заставили извиниться передо мной. Этой несчастной было всего шестнадцать лет, и ее выходку легко понять: когда у матери кончается молоко, ее отправляют обратно на работу, а ребенка зачастую переводят в другой лазарет. Эта несовершеннолетняя дура могла бы вспомнить, что я всегда старалась давать ей дополнительное молоко, доставшееся от других кормящих матерей, и она никогда от него не отказывалась. К слову, врачи были в курсе моих уловок и никогда против них не возражали.

В ноябре ситуация стала невыносимой. Заключенные фактически превратились в хозяев. Особенную ненависть у них вызывали их бывшие солагерники, которые, освободившись, работали на МВД. Муж одной из наших вольных медсестер, бывший зэк, возглавлял КВЧ сельхоза № 4. Как-то, когда он возвращался с заседания, на него напали, сорвали одежду и в бессознательном состоянии бросили на рельсы. Его обнаружил военный патруль, делавший обход перед прохождением поезда. Выйти вечером на улицу, не рискуя при этом жизнью, стало практически невозможно. Бывшие охранники, начальники учетно-распределительных отделов, бригадиры, прорабы, закончившие свой рабочий день, могли пройти из Вятлага до станции Фосфоритная только в сопровождении военных. Если кому-то и удавалось сбежать от своих врагов, гнев обрушивался на его родственников. Так, некоторое время назад мать одного из освободившихся заключенных была убита на кухне за долги сына. Все дрожали от страха.

5-й ОЛП, самый центр Вятлага, также находился под угрозой. Заговорщики называли себя «кожаными шапками», так как носили кожаные головные уборы. Несмотря на многочисленные усилия, МВД так и не сумело схватить их главаря. Подобные организации были в Воркуте, Красноярске и, похоже, в большинстве лагерей. Мятежники выпускали за зону только тех заключенных, кто занимался снабжением продовольствием, но если те возвращались с опозданием, то должны были объяснить причину задержки.

Наконец из Москвы прибыла следственная комиссия, но едва она появилась у ворот лагеря, как к ней подошел человек в маске и запретил двигаться дальше. Глава комиссии пришел в ярость:

– Как вы смеете запрещать мне войти, мне, прокурору из Москвы?

– Я тоже был прокурором… Нашел чем удивить! Мы требуем встречи с Ворошиловым, и ни с кем больше! Убирайтесь!

Спустя какое-то время оперов вызвали в Москву. Они везли с собой требования мятежников:

1) упразднить двадцатипятилетние приговоры;

2) упразднить секретные тюрьмы;

3) упразднить принудительный труд в северных областях: Воркута, Магадан, Красноярск и т. д.;

4) ввести двухнедельный отпуск для заключенных, работающих в шахтах;

5) улучшить качество питания и одежды;

6) восстановить смешанные лагеря.

Мятежники ждали ответа от оперов, чтобы привести свой план в исполнение. У меня, естественно, не было страха, я его столько раз испытывала, что смерть меня не страшила, но погибнуть от рук людей, страдающих так же, как и ты, было бы поистине глупо! Одна «наседка» – доносчица опера из уголовниц – пришла искать у нас укрытия, от нее мы узнали, что наш барак со дня на день подвергнется нападению. Я раздобыла топор и спрятала его в коробке с лекарствами, чтобы потом отдать его ночной сторожихе для самообороны.

В декабре грянули жестокие морозы, а у нас не хватало дров, чтобы согреть детей. Работа администрации была парализована. Однажды ночью 5-й ОЛП был захвачен мятежниками. Охрана не успела привести себя в боевую готовность. Вход в лагерь теперь контролировался бунтовщиками в масках. Архивы со списками «наседок» оказались в руках победителей. Стукачей немедленно хватали, убивали и обезглавливали. Через несколько часов на земле в ряд лежало шестьдесят трупов. Только инженерам разрешалось выходить за пределы 5-го лагпункта для обслуживания центральной электростанции. Когда появился главврач Вятлага, охранник подошел к главарю мятежников и спросил разрешения впустить доктора. Его провели в кабинет опера, где сидели трое мужчин в масках. Они вежливо сказали ему, что если он пришел для того, чтобы успокоить восставших, то может уходить сразу. Врач ответил, что он здесь лишь для того, чтобы выполнять свои обязанности доктора, но если в лагере нет больных, то он вернется обратно. Что он и сделал, впрочем, никто и не пытался ему помешать.

29 декабря нам объявили, что на следующий день должна приехать новая делегация из Москвы. Все задавались вопросом: будет ли там Ворошилов?

30 декабря прибыла делегация, но без Ворошилова, и ее, естественно, не пустили за порог лагеря. Она уехала несолоно хлебавши. Опера ждали последних распоряжений из Москвы.

Нас охватил страх…

О праздновании Нового года не было и речи. Все ждали решения из Москвы. Мы больше не спали, всю ночь прислушиваясь к малейшему шороху. 3 января 1954 года уже на рассвете мы услышали эхо какой-то погони, крики, а утром на дорожке, ведущей к бараку мятежников, обнаружили трупы трех обезглавленных женщин. На улице был сорок один градус мороза, а у нас не было дров! Вокруг царил беспорядок. Среди трупов, поступавших в морг ежедневно, я опознала одного мужчину из 16-го лазарета, приговоренного уголовниками за сотрудничество с опером.

6 января Москва наконец отправила распоряжения администрации Вятлага. Они были простыми: силой навести порядок. Переговорщики уговаривали мятежников незамедлительно сдаться, в противном случае войска начнут действовать без предупреждения.

8 января, в девять часов утра, монголы с автоматами наперевес, накачанные водкой, ворвались в бараки мятежников, и в течение часа оттуда слышались звуки автоматных очередей. В тот момент, когда монголы открыли огонь, я находилась в Доме младенца в свободной зоне. Вскоре лагерь запылал огнем, и к половине одиннадцатого утра все было кончено. Наступила зловещая тишина, а затем послышался шум отвратительной бойни. Пожарные безжалостно направляли на раненых свои шланги с водой, тут же превращая умирающих в куски льда. В течение трех дней и ночей мы, вооруженные железными кирками и ломами, раскалывали ледяные глыбы, чтобы извлечь трупы и отнести их в прогретый лазарет для оттаивания. Какие сцены отчаяния можно было наблюдать, когда кто-нибудь из нас узнавал среди мертвецов своего друга или отца ребенка! Я помню одну мать, обнаружившую останки своего восемнадцатилетнего сына, – она даже не знала, что он был арестован. Живот и ноги убитых были изрешечены пулями. Для Москвы все они умерли от острого перитонита. Эмвэдэшники не смогли установить личности главарей «кожаных шапок»: когда началась стрельба, они укрылись в третьем бараке, сами его подожгли и в результате погибли, превратившись в уголь. Из тысяч заключенных выжили только трое, двоим из них ампутировали ноги. Третий, с переломанным позвоночником, был перевезен в Киров, где и умер.

9 января 1954 года называют «кровавой субботой» по аналогии с «кровавым воскресеньем»[161].

Вслед за бойней в 5-м ОЛПе произошел бунт в 19-й и 20-й секретных тюрьмах: заключенные стали забрасывать тюремную охрану кирпичами из разрушенных дымоходов. Трое охранников были убиты, пятнадцать заключенных застрелены. Трое пожарных, отличившихся жестокостью во время «монгольского» штурма, были найдены обезглавленными в своих казармах! Москва немедленно распорядилась заменить войска и пожарные команды. Порядок был восстановлен.

В феврале со мной произошла отвратительная история, которая едва не обошлась мне слишком дорого. Двое саночников привезли несколько охапок дров для отопления Дома младенца. Женщина, которой была поручена эта работа, не смогла быстро разжечь влажные дрова и решила взять поленья из кухни, но этому воспротивилась кухарка. Тогда уборщица обратилась ко мне с просьбой, чтобы я попросила кухарку дать ей дрова для обогрева детей. Ничего не говоря, я взяла несколько поленьев, но, когда уборщица уже готова была их забрать, кухарка вновь стала этому сопротивляться. Тогда, потеряв терпение, я шлепнула ее по заднице. Она в ярости повернулась ко мне и завопила: «Грязная жидовка! Фашистская морда! Жаль, что тебя не растерзали немцы!»

Тут уже меня охватило бешенство. Подняв лежавший у моих ног топор, я произнесла:

– Повторишь такое еще раз – и в последний раз увидишь мою фашистскую морду!

Кухарка в испуге стала звать на помощь охранника. Одна кормящая мамочка при виде приближающегося охранника вырвала у меня из рук топор и спрятала его. Таким образом, мой неприятель не поверил кухарке на слово, поскольку не видел топор и не присутствовал при этой сцене. Доктор Шабельская и другие женщины опровергли слова кухарки. Охранник, не зная, как поступить, отвел меня в лагерное управление. Вечером вызывали свидетелей, но все они дали показания в мою пользу. Тем не менее начальник лагерной администрации распорядился лишить меня работы.

17 февраля меня снова вернули в лагерь. Я думала только об одном: как избежать возвращения в сельхоз № 3. Я пошла к начальнику лагеря и рассказала свою историю. На это он ответил:

– Вы прекрасно знаете, что у меня нет никаких полномочий заставить доктора Иванову изменить свое решение.

– Да, я это знаю. Тогда, гражданин начальник, определите меня в какую-нибудь бригаду – я не хочу возвращаться в третий сельхоз!

– Хорошо. Позовите ко мне начальника учетно-распределительного отдела.

Так меня зачислили в 3-ю бригаду.

В очередной раз я стала выполнять работу заключенных. Я должна была заниматься добычей торфа при тридцативосьмиградусном морозе. В моей бригаде работали сорок человек. Бригадирша не работала, равно как и две другие ее солагерницы, которым было поручено поддерживать огонь, чтобы согревать ее; не работала и «жена» этой бригадирши. Несмотря на свои гомосексуальные наклонности, бригадирша была славной девахой. Придя на участок, я подошла к ней и сказала:

– Надя, я у тебя не попрошу ни копейки, но не требуй от меня выполнения нормы – я не в состоянии ее выполнить.

– Хорошо, я тебе буду отмечать двадцать процентов, не парься.

В тот момент, когда мы взяли свои инструменты – кайло, кирку и лопату, ко мне подошла одна заключенная:

– Так вы готовы работать?

– Нет.

– Значит, сработаемся?

– Вполне.

Для добычи торфа нужно было сначала удалить с поверхности земли полутораметровый слой снега. Эта подготовительная работа не входила в нашу норму. После надо было прорыть от шестидесяти до восьмидесяти сантиметров, чтобы дойти до торфа. Чтобы выполнить сто процентов нормы, требовалось снять с участка площадью два на два метра слой торфа толщиной один и шесть метра.

Когда в семь часов мы вышли из лагеря, стоял тридцатипятиградусный мороз, и, проходя мимо груды старых ящиков, мы взяли несколько штук на дрова, но охранник заставил нас положить их на место. В ответ мы обругали его, и он подверг нас наказанию под названием «четыре колышка». Когда мы пришли на рабочий участок, он огородил нас четырьмя колышками, откуда мы не могли выйти, так как он имел право в нас стрелять. Четыре часа при такой температуре под ледяным ветром – и ты кусок льда. Спасло нас только вмешательство проходившего мимо главврача…

Моей напарнице по бригаде Ольге Ивановой было сорок пять лет, это была среднего роста брюнетка, уроженка Сталинграда, преподаватель математики. Во время немецкой оккупации она продолжала работать в школе и после войны получила двадцать пять лет лагерей как враг народа. Ольга находилась в Вятлаге с 1951 года.

После моего ухода из Дома младенца мамаши объединились и решили ждать возвращения кухарки в лагерь, чтобы ее избить, – не только потому, что из-за нее меня уволили, но, главным образом, потому что она позвала охранника. Первое правило в лагерях запрещает вмешивать охрану во внутренние конфликты. К счастью, меня вовремя предупредили о намерениях женщин – я смогла их отыскать и убедить отказаться от возмездия, которое мне же и отольется.

В марте было еще холодно, а нашу бригаду погнали колоть лед на озере. Свирепствовал ледяной ветер, пронизывавший тело до костей. Не знаю, почему, но, ударив изо всех сил кайлом по ледяной глыбе, я сказала себе: «Если у тебя получится расколоть ее с первого удара, то ты вновь будешь свободна…» К моему удивлению, кусок льда отвалился от глыбы с первого раза, и я потом весь день испытывала душевный подъем.

В середине марта вновь появилось солнышко, и мы почувствовали приближение весны. В лагере царило возбуждение – на днях из Москвы должна была прибыть комиссия и остаться здесь на несколько недель. Все готовились к приему, повсюду шли ремонтные работы и уборка. От зэков, прибывших из Коми, мы узнали, что целью комиссии было изучить дела заключенных, севших при Берии. Несмотря на все прошлые разочарования, в наших сердцах ожила надежда. 25 марта я счищала снег с теплиц и увидела поезд, из которого высадилась пресловутая московская комиссия. Оставалось только ждать. Я почти не тешила себя иллюзиями, наибольшее расстройство мне доставляла мысль о невозможности вернуться в Дом младенца. Моя покровительница доктор Шабельская была в отпуске. Старшая медсестра обещала, что меня возьмут на работу, когда Анна Иванова уйдет в отпуск, но до этого оставалось еще не менее двух месяцев.

Вопреки нашим ожиданиям, комиссия, похоже, не испытывала желания посещать наш лагерь. Известно, что ее члены работали в архиве, но мы никого не видели.

Рита получила письмо, в котором отец сообщал ей, что заместитель прокурора впервые пообещал рассмотреть дело его дочери и дать ответ через месяц. Рита изучала французский язык в Москве, когда в 1950 году по приказу Сталина большинство преподавателей иностранных языков были арестованы. Рита разделила судьбу своих педагогов. Обладая веселым нравом, она легкомысленно рассказывала антисоветские анекдоты. А муж Риты и ее сестра были приговорены к десяти годам за то, что их слушали. Муж, горный инженер, работал по специальности в Воркуте.

Рита посоветовала мне обратиться в Верховный Совет с заявлением о пересмотре моего дела. Тем временем Елена Корликова получила письмо от своего мужа, в котором он предвещал ей скорое освобождение. Я же в ожидании ответа работала в талом снегу, выкорчевывая пни. Я лишилась своей солагерницы Ольги Ивановой: у нее был двадцатипятилетний срок, и по этой причине опер отправил ее в сельхоз № 3. Туда же перевели и Римму Слуцкую, считавшуюся инвалидом, – похоже, от нее хотели избавиться. Я старалась вести себя неприметно – мне очень не хотелось вновь оказаться в сельхозе.

Страница рукописи книги А. Сенторенс, глава 20

С самого начала моей работы в этой бригаде не проходило и дня, чтобы что-нибудь не случалось. Однажды утром меня вместе с девятью солагерницами отправили пилить дрова в сарае опера. В этом сарае был вредный петух, он набрасывался на нас, как только мы подходили взять поленья. Одна из заключенных схватила нахала и без особых церемоний свернула ему шею. То же самое она сделала со всеми курами. Уголовница спрятала кур с петухом под сидение своей телеги и отправилась готовить хороший обед. К полудню жена опера пришла покормить кур зерном и чуть не упала в обморок. Разъяренный опер приказал держать нас в штрафном изоляторе, пока не найдут виновницу. Несколько вечеров он вызывал нас на допросы в свой кабинет, но в конце концов был вынужден признать поражение.

В мае моя соседка по нарам узнала о своем освобождении. Она возвращалась в Москву, и я с помощью Риты спешно написала в Верховный Совет прошение о пересмотре дела, обратившись напрямую к Ворошилову. Моя соседка была той несчастной женщиной, которая узнала своего сына среди трупов, извлеченных нами изо льда после январского мятежа. Уезжая от нас 3 мая, она поклялась мне телом убитого сына, что я могу быть спокойна – она опустит мое заявление в почтовый ящик рядом со зданием Верховного Совета.

10 мая московская комиссия уехала из Вятлага, а у нас все осталось по-прежнему. Жизнь продолжалась, такая же унылая, как и прежде. Если утром было еще очень прохладно, то днем появлялось солнышко; мы разбрасывали навоз в теплицах, чтобы подготовить почву для томатов, капусты и свеклы. Рука снова стала болеть, и доктор Калимбах дал мне три дня отдыха. Я воспользовалась ими, чтобы навестить друзей в лазарете. Салма недавно узнала от опера, что ее освободят, но при условии, что она будет жить в Коми. Она планировала уехать к старому другу семьи, который сам находился в ссылке и работал в деревенской больнице. Он обещал Салме кормить и содержать ее – сама она была еще очень слаба, чтобы работать. Куда более печальна была судьба потерявшей рассудок Марии Кузнецовой. Какие еще преступления совершат эти проклятые мерзавцы!..

10 июля, когда я вернулась с работы, старшая медсестра Дома младенца, заменявшая ушедшего в отпуск врача, попросила меня той же ночью выйти на мою прежнюю работу, в ясли: только что прибыли сто пятьдесят детей, в результате чего число наших подопечных достигло трехсот пятидесяти. Доктор Шабельская встретила меня с улыбкой и посоветовала поберечь нервы. Я знала, что та, кому я обязана своим возвращением на тяжелые работы, скоро выйдет из лагеря (у нее было повышенное давление), и поклялась напомнить ей о себе.

Под моей опекой находились двадцать детей, но у меня были две помощницы. Я работала под начальством доктора Неманиса, шестидесятипятилетнего рижанина, плохо говорившего по-русски, но вполне прилично знавшего французский. Его приговорили как врага народа к десяти годам лагерей в 1950 году.

Наше начальство вернулось из Москвы специальным поездом и почти тут же устроило собрание, куда как члена партии вызвали нашу старшую медсестру. Елена, профессор Неманис и я сгорали от нетерпения, гадая, какие новости они привезли из столицы. Наконец мы узнали, что Москва распорядилась освободить как можно больше заключенных, руководствуясь оставшимися сроками и оценками производительности труда, полученными от лагерного начальства.

За день до того, как от нас должна была уйти та, из-за кого я навсегда потеряла работу в яслях, я попросила одну мамашу воздать ей по заслугам. И та успешно справилась с задачей, судя по бинтам на голове моей врагини, стоявшей в колонне заключенных, ожидающих выхода на свободу.

2 августа, в первый раз с 1936 года, я праздновала свой день рождения. Я пригласила Нину Смирнову, Елену, Нину Следзинскую, одну кормящую мамочку и Анну Парашеву выпить по случаю моего сорокасемилетия. Мне удалось протащить пол-литра водки, а ночная сторожиха наколдовала пять бутылок пива из хлеба, дрожжей и сахара. Это было великолепно.

Елену Корликову по распоряжению опера перевели из детской больницы в венерологическое отделение, под начальство доктора Калимбаха, а я должна была занять ее место.

10 сентября, войдя в зону, я увидела свое имя на листке бумаги, приколотом к двери кабинета начальника учетно-распределительного отдела. Немного обеспокоенная, я вошла и спросила, что ему от меня нужно. Не говоря ни слова, он протянул мне официальный документ, извещавший о том, что заместитель прокурора при Министерстве юстиции СССР получил мое заявление и что пересмотр дела состоится 13 ноября, о результатах которого мне будет скоро сообщено. Неужели у меня действительно появится надежда выйти наконец из этого ада, в котором я пробыла столько лет?

С наступлением осени количество освобождаемых увеличилось. Я с сожалением расставалась со своими друзьями, но была счастлива за них. Нина Смирнова ушла от нас первой, но ей предстояло ехать в ссылку; затем настал черед Салмы, отправлявшейся в Республику Коми. Ольге тоже было предписано ехать в Коми. С нами попрощалась и Нина Следзинская. Наконец, 20 октября Римма Слуцкая, возвратившись из сельхоза № 3, где с ней случился очередной гипертонический криз, увидела, как и перед ней открываются двери, ведущие на свободу. Старшая медсестра тоже от нас ушла, и свою третью зиму в Вятлаге я провела практически одна. В ноябре помиловали Елену Корликову, и она смогла вернуться в родной Львов.

В декабре нам неожиданно отключили радио, и спустя несколько дней мы поняли почему, когда узнали о восстании рабочих в Восточной Германии[162].

Теоретически я должна была выйти на свободу в июле 1959 года, но благодаря оценкам, которые проставляли начальники за мою работу, я получала «скидку» в несколько недель каждый месяц. Я уже интуитивно ощущала скорый конец своих мучений, но все еще не получила никаких известий о результатах пересмотра дела, хотя прошел уже месяц с назначенной даты – 13 ноября, – когда товарищи из Москвы должны были решить мою судьбу…

21. Я снова свободна

1 января 1955 года мы пожелали друг другу счастливого нового года и скорейшего выхода на свободу. Но мы так давно обменивались подобными новогодними пожеланиями, что я уже не верила в их исполнение. 8 января, в шесть часов вечера, когда я спала на своих нарах, сторожиха из нашего барака меня растрясла с криками:

– Андре, вставай, ты свободна!

Сначала я подумала, что это какая-то ошибка или дурная шутка, но в этот момент одна заключенная, работавшая в конторе опера, сказала, что меня срочно вызывает начальник.

Я думала, что схожу с ума, и не соображала, что делаю. Не помню, как я натянула платье и фетровые сапоги, но не прошло и пяти минут, как я уже стучала в дверь кабинета опера. Он встретил меня довольно холодно и, не называя меня ни по фамилии, ни по имени, ни по национальности, спросил:

– Вы обращались с заявлением в Верховный Совет?

– Да.

– Я только что получил ответ.

Мое сердце замерло в этот момент.

– Вы свободны и реабилитированы.

– Вы сказали, я свободна?

– Ну да, свободны, вы что, уже больше не понимаете русский язык?

И он протянул мне справку об освобождении, которая давала мне право получить достаточно денег, чтобы оплатить проезд до Молотовска и питаться пять дней в пути.

В бараке меня уже ждали мои подруги. Мы расцеловались и заплакали от радости, а когда я показала им свою справку об освобождении, они с изумлением увидели, что в ней была указана статья 204 п. «б»[163] – вещь чрезвычайно редкая для заключенного, освобожденного после стольких лет. Эта статья означала, что после тщательного изучения моего дела установлено, что ни одно из выдвинутых против меня обвинений не доказано, и следовательно, нет никаких оснований держать меня в тюрьме.

Справка об освобождении Андре Сенторенс из Вятлага от 11 января 1955 г. Из архива Жерара Посьелло

В ту ночь я не смогла уснуть, а днем ко мне пришла Рита.

– Скажи, Андре, ты по-прежнему будешь добиваться возвращения во Францию?

– Да, и упорнее, чем когда-либо!

– Андре, я боюсь, что ты лезешь в самое пекло…

– Возможно, но уже поздно давать задний ход. Я выдержала все эти тюрьмы и лагеря только потому, что хочу когда-нибудь вернуться к себе на родину. Понимаешь, Рита, я лучше умру, чем буду жить, зная, что никогда не увижу Францию.

10 января я в последний раз пошла в лазарет, чтобы поцеловать несчастную Марию Кузнецову, даже не отреагировавшую на мое появление. Она уже, похоже, не слышала, что я ей говорила. Одна из медсестер сказала мне, что ее собираются отправить в Киров, где она проведет остаток своей жизни.

Поскольку мое освобождение приходилось на воскресенье, отъезд был отложен до понедельника. У меня было право требовать по двадцать пять рублей за каждый день, проведенный в лагере после освобождения, поэтому мне не позволили задержаться: как раз в тот момент, когда я прощалась с доктором Калимбахом, за мной пришли охранники, спешно потащили к выходу и вытолкнули наружу, не дав опомниться. К счастью, со мной были мои вещи. Но я вышла из 4-го лагпункта, не получив возможности попрощаться с друзьями.

Итак, я свободна. Я была словно пьяной, до моего сознания еще не доходило, что мне больше не нужно бояться опера и охранников, что отныне я могу делать то, что хочу. Получив от главврача Вятлага Мясникова справку о том, что я работала медсестрой, я пошла к 5-му лагпункту, административному центру Вятлага, называемому Волосница. Я увидела два магазина, булочную, больницу, лазарет, кинотеатр и колхозный рынок. Проголодавшись, я зашла в столовую и взяла там рассольник и треску в томате. На углу улицы стояло огромное здание, а чуть вдалеке от него, на площади, возвышался памятник Сталину. Было очень холодно, и я зашла погреться в здание, полагая, что это библиотека. Внутри меня встретила охрана: оказалось, я попала в здание МВД и областного комитета партии. Излишне говорить, что я вылетела оттуда без лишних вопросов. Свою последнюю ночь в Вятлаге я провела у подруги, освободившейся раньше меня. Она накормила меня вкусным супом. Это был первый вечер за многие годы, когда меня не заставляли ложиться спать в установленное время!

12 января я добралась до станции. Лаборатория Риты находилась рядом с железной дорогой, и мы смогли поболтать по-французски в ожидании поезда. Мы попрощались, прекрасно осознавая, что больше никогда не увидимся. В 10.50 я выехала из Вятлага и в два часа дня вышла на станции Фосфоритная, где на ужасном морозе мне предстояло до семи часов вечера ждать поезда на Киров. Я настолько устала, что растянулась на полке и почти тут же заснула. В 13.18 мы приехали в Киров. Мне еще пришлось ждать до двух часов следующего дня прибытие ленинградского поезда на Вологду. Я провела ночь на скамейке, радуясь, что мой организм адаптировался к холодам. Вологодский поезд был таким переполненным, что я стала задыхаться. Мы доехали до конечного пункта 15 января в 13.00, а 16 января в 8.00 я вышла в Архангельске, откуда меня этапировали четыре года назад. Я стала наводить справки о судьбе Нади Павловой и узнала, что ее сослали в Вельск. В 14.45 я выехала в Молотовск, куда прибыла в 17.30. Я немедленно направилась к своему бывшему дому на Транспортной улице и постучалась в дверь комнаты 12, где жила моя подруга Августина Субботина. Когда она увидела меня, ее глаза сделались круглыми как блюдца, и она бросилась мне на шею, не успев даже представить своему мужу. Узнав о моем приезде, ко мне пришли все старые друзья, за исключением Анны Голубцовой и управдома Нины Мамоновой, в чьем ведении находилась домовая книга с именами всех жильцов нашего дома. Чтобы не доставлять неприятностей Августине, я отправилась к Нине Мамоновой. Когда я вошла, она вся оцепенела, будто увидела привидение. Не дав ей времени опомниться, я тут же пошла в атаку:

– Какая встреча, моя дорогая! Вы, очевидно, не ждали моего возвращения, ведь так? А я вот вернулась! Сообщаю вам, что я временно проживаю в двенадцатой комнате, а так как я реабилитирована, то намерена поселиться в Молотовске и возвратиться в свою бывшую комнату, которую вы у меня отобрали. Я также хочу вас поблагодарить за лживые показания, которые стоили мне четырех лет жизни. Я с удовольствием узнала, что ваш муж сидит в лагере.

Побледнев, Нина поднялась и ответила мне дрожащим голосом:

– Если вы имеете право жить в Молотовске, то его нужно подтвердить, иначе в понедельник вам придется отсюда уехать!

– Спасибо за любезность, дорогая Нина Мамонова, и до понедельника!

Вернувшись к Августине, я встретила у нее Анну Голубцову, она во время моего следствия в 1951 году дала показания о том, что я ненавижу русских. Это во многом повлияло на мой приговор. И Анна еще имела наглость прийти ко мне! Не дав ей вымолвить ни единого слова, я спросила:

– Вы здесь, вероятно, для того, чтобы услышать мою благодарность за ваши показания против меня, которые вы дали в 1951 году?

Она быстро развернулась и вышла из комнаты.

Сведя небольшие счеты с соседями по Транспортной, 13, я спросила у Августины, что произошло с момента моего отъезда 22 февраля 1951 года. Она рассказала о том, что ее тут же вызвали в милицию, где в кабинете на первом этаже некий сотрудник органов, отказавшийся представиться, посоветовал ей отвечать откровенно на его вопросы, если она не хочет понести наказание в соответствии со статьей 92 Уголовного кодекса[164].

– Вы знакомы с Сенторенс?

– Да.

– Она говорила вам, что хочет вернуться во Францию?

– Да.

– Она говорила вам, что во Франции живут лучше, чем в СССР?

– Нет.

– Вы лжете! Вы прекрасно знаете, что Сенторенс ненавидит советскую власть и русских. Во всяком случае, она в этом сама призналась.

– Это неправда! Никогда мы с Сенторенс не говорили на эту тему!

– Тогда о чем вы говорили?

– Обо всем, кроме политики.

– Почему же вы не пришли к нам и не предупредили о том, что Сенторенс хочет вернуться во Францию?

– Я не знала, что вам нужно сообщать о переезде из одного места в другое.

– Вы что, издеваетесь надо мной? Вы думаете, я поверю, что вы не знаете о том, что Франция – иностранная держава с буржуазным мышлением?

– Я этого не знаю.

– Ну, это уже слишком! Вы смеете утверждать, что не знаете, что Франция – это иностранное государство?

– Да. Я никогда не выезжала из своей родной Коноши даже в Архангельск, а вы спрашиваете меня, знаю ли я Францию и где она находится.

Августину отвели в карцер, чтобы она подумала. Через полчаса следователь опять вызвал ее и спросил, настаивает ли она на своих показаниях. Августина ответила утвердительно, и тогда он отправил ее домой, добавив, что вызовет позже, однако с тех пор она больше о нем не слышала.

17 января было воскресеньем – хорошим днем, чтобы навестить одну мою давнюю подругу – Раису Коннову – по адресу: Транспортная, 11. Она жила в комнате вместе с сестрой, недавно вышедшей из заключения. Обрадовавшись нашей встрече, Раиса рассказала, что после моего ареста ее тоже мучили в милиции. Она провела трое суток в камере, так как не хотела подтвердить, что я занималась антисоветской агитацией. Но она мужественно держалась, и ее в конце концов оставили в покое.

В понедельник, 18 января, в девять часов утра ко мне явился участковый милиционер и сообщил, что я должна срочно пойти в отделение милиции за получением молотовской прописки. Что я и сделала. Нина Мамонова уже приступила к делу! Признаться, я испытывала некоторую радость, когда, войдя в десять часов утра в помещение паспортного стола, увидела своего старого врага Маулину. Поздоровавшись, я протянула ей свою справку об освобождении.

– Гражданка Маулина, меня освободили по статье 204 п. «б», а это значит, что меня осудили на основании ложных обвинений. Может быть, вы дадите этому какое-то объяснение? Кроме того, я была бы вам очень признательна, если бы вы передали нашему участковому, чтобы он от меня отстал. С этого момента ни у кого нет права мешать мне жить там, где мне хочется. В котором часу мне зайти за своим паспортом?

– Сегодня вечером в шесть часов. Потом передайте его Нине Мамоновой, чтобы она вас зарегистрировала.

– Отлично. До свидания.

Выйдя из отделения милиции, я отправилась на Центральный почтамт, чтобы отправить письмо в мэрию города Ош с вопросом, проживает ли моя сестра Жанна по-прежнему на улице Мец, 4, а если она умерла, то пусть мне об этом сообщат.

Будучи недалеко от Большого театра Молотовска, я зашла узнать, работает ли там Мария Курягина. Мне ответили, что она уехала из города. Тогда я спросила, можно ли сообщить о моем приходе модельерше Марии Левандовской. Мария страшно обрадовалась, увидев меня живой и невредимой, так как сама была жертвой 1937 года. Мы пообедали вместе. Она очень удивилась, когда я сказала ей, что Мария Курягина был сексоткой МВД и, чтобы утопить меня, очевидно по приказу, дала против меня ложные показания.

В шесть часов вечера, как и обещали, мне дали прописку на полгода. В советской России каждый гражданин старше шестнадцати лет обязан получить паспорт. Он выдается на пять лет гражданам от шестнадцати до двадцати лет, на десять лет людям в возрасте от двадцати пяти до сорока пяти лет и пожизненно гражданам старше сорока пяти лет. Последний случай был как раз мой, но Маулина, не зная точно, распространяется ли моя реабилитация только на приговор 1951 года или включает в себя также дело 1937 года, дала мне прописку только на полгода, чтобы потом иметь возможность это проверить.

Сейчас главным вопросом для меня был поиск жилья – я не могла больше стеснять милую Августину (в ее девятнадцатиметровой комнате жили шесть человек). Я собралась воспользоваться гостеприимством Шуры Михайловской, матери Анны Михайловской, с которой мы дружили с 1950 года. Она согласилась приютить меня на время, пока я буду добиваться возвращения своей бывшей комнаты. В одной комнате нас было пять человек: Шура, ее сестра, ее две дочери и я. Шура работала ночным сторожем. Она была инвалидом и получала всего двести пятьдесят рублей в месяц; ее сестра, прачка в лазарете завода № 402, получала триста десять рублей; ее старшая дочь Вера восемнадцати лет не получала почти ничего – она пришивала пуговицы на фабрике готового платья. Второй дочери, Нине, было семнадцать, и она не хотела ни работать, ни учиться. Мы договорились, что за место на сундуке – мою лежанку – я буду платить пятнадцать рублей в месяц.

23 января я отправилась на поиски работы в ясли № 7 на Советской улице. Там я встретила бывшую старшую медсестру, а ныне заведующую яслями Анну Виситину, пообещавшую незамедлительно поговорить обо мне с главврачом Молотовска. Анна дала мне адрес бывшей заведующей яслями Марии Михайловской, проживавшей на улице Родины, 15. Мария, тридцатилетняя брюнетка, была дочерью крестьян из Архангельской области. Она была замужем за сотрудником МВД, работавшим на заводе № 402. У них было трое детей. Жили они в уютной двухкомнатной квартире с кухней и ванной. Мария приняла меня очень любезно. Я совершенно ей не доверяла, но она была членом партии, и с ее помощью я могла бы быстрее найти работу. Мое недоверие объяснялось тем, что во время допроса в архангельской тюрьме следователь несколько раз намекал на некий разговор, который у меня был с кем-то за несколько часов до ареста. Так вот, моей собеседницей в тот момент была Мария – именно ей я рассказала о том, как меня увольнял с работы главврач Мишин, и обвинила советскую административную систему в проблемах, которые она для меня создала. Мария немедленно донесла на меня в МВД.

Во время встречи с Марией я очень внимательно следила за своими словами. Она обещала поискать место ночной медсестры в своем заведении. И действительно, она представила меня главврачу.

Он попросил заполнить анкеты и посоветовал дождаться ответа, так как сам ничего не мог сделать без разрешения депутата Дома Советов Кушникова.

Августина, у которой я столовалась, рассказала, что в начале мая 1951 года приезжал мой сын. Известие о моем аресте вызвало у него ярость, и он якобы сказал, что его больше не удивляет мое желание во что бы то ни стало вернуться во Францию.

Не знаю, придал ли этот рассказ мне большей уверенности, но 25 января во второй половине дня я отправилась в библиотеку на Двинской улице и написала заявление на имя маршала Ворошилова с просьбой разрешить мне вернуться на родину. Я подробно рассказала обо всех мучениях, которым меня подвергали, и написала, что пересмотр дела засвидетельствовал мою невиновность в преступлениях, которые мне приписывались. Я добавила, что тот, кому я обязана своими недавними злоключениями – Мартынов, – недавно получил назначение на пост начальника областного управления МВД, и в этих обстоятельствах я не уверена, что смогу жить спокойно. По этой причине я обратилась с просьбой к маршалу Ворошилову разрешить мне вернуться во Францию, чтобы прожить там остаток жизни.

30 января я отправилась в отдел городского здравоохранения, чтобы узнать о судьбе моего заявления о приеме на работу. Мне ответили, что меня приняли в ясли № 3, рядом с Транспортной улицей. Всякий раз, когда я находила работу, у меня появлялась уверенность в том, что я не буду больше бродяжкой, живущей за счет других, и будущее виделось мне в менее мрачном свете.

31 января, в семь часов утра, я приступила к работе в яслях № 3. Заведующей яслями была Нина Галашева. Мое месячное жалованье составляло триста семьдесят пять рублей. За вычетом налогов и облигаций у меня на руках оставалось двести семьдесят рублей. К счастью, днем меня кормили бесплатно, а по вечерам я могла довольствоваться чашкой чая с кусочком хлеба. Я не покупала себе новую одежду, откладывая каждую копейку на свое возвращение во Францию, которое пока еще было чисто гипотетическим. Коллектив яслей № 3 не менялся с 1948 года. Там я встретила Марию Титову и Марусю Антуфьеву – после семи лет разлуки они были счастливы снова работать вместе со мной. Большинство порученных мне детей были внебрачными. Их матери получали на них пособия: пятьдесят рублей в месяц на первого ребенка и двадцать пять на второго (но только по достижении ими четырехлетнего возраста). Но матери-одиночки должны были оплачивать расходы по уходу за своими малышами в зависимости от размера жалованья. Расчет был примерно таким:

15 руб. от зарплаты 200–350 руб.;

25 руб. от зарплаты 400–500 руб.;

50 руб. от зарплаты 600–700 руб.;

100 руб. от зарплаты 800–1000 руб.

Мать-одиночка имела право на некоторые льготы. Когда ребенку исполнялось три года, его переводили из яслей в детский сад, находившийся в ведении городского отдела народного образования. Там ребенок содержался до школьного возраста, то есть до восьми лет, и его мать, независимо от своего статуса, больше не имела права на льготы.

15 февраля, воспользовавшись относительно хорошей погодой, я отправилась на консультацию к адвокату: мне хотелось узнать, как я могу отобрать свою комнату у Нины Мамоновой. Юрист сказал, что правильным решением было бы поговорить о моем деле с главврачом и попросить, чтобы она напрямую связалась с Домом Советов и горисполкомом. Если главврач и Кушников ничем не смогут мне помочь, то нужно обращаться в суд.

Когда я вернулась к Августине, та мне рассказала, что Нина Мамонова оформила развод со своим мужем Михаилом Мамоновым, по-прежнему сидевшим в лагере за убийство и ограбление солдата из Ягринского гарнизона. Убийство произошло спустя несколько дней после моего ареста. Нина вроде бы собиралась выйти замуж за морского офицера и уехать из Молотовска.

В марте я получила письмо из 4-го ОЛПа от Анны и Риты, но они не сообщали ничего нового. На свою первую зарплату я купила шкаф, куда положила два кило сахара, четыреста граммов маргарина (масла в продаже не было), белый хлеб, килограмм конфет и килограмм печенья. Печенье я купила через Марию Левандовскую в буфете Большого театра, куда завозили разные деликатесы по случаю заседаний городских и областных депутатов. Я отправила это лакомство своим подругам в 4-й ОЛП.

Я по-прежнему не получала ответов на свои письма ни от Жоржа, ни от Трефилова. 5 марта пришло письмо из Оша: мэр города сообщал, что моя сестра Жанна жива, по-прежнему живет на улице Мец и с нетерпением ждет от меня известий. Я тут же написала Жанне, попросив ее отправить мне документы, необходимые для репатриации. Такого счастья я не испытывала уже очень давно!

Одна из мамочек сказала мне, что в ее доме номер 19 на Транспортной улице освобождается комната, в ней сейчас живет инженер-агроном, но он в ближайшие дни уезжает в Казахстан на освоение земель. Я тут же предупредила главврача, она, в свою очередь, оповестила об этом Кушникова, а тот дал распоряжение инспектору молотовского жилотдела Соснину проверить информацию и, если она соответствует действительности, предоставить мне эту комнату. К сожалению, комната была площадью девятнадцать квадратных метров, а я имела право только на девять. Я предложила Марии Таратиной, поварихе, работавшей в яслях уже пятнадцать лет и жившей в тринадцатиметровой комнате с мужем и ребенком, сделать обмен. Она согласилась, депутат Соснин тоже дал согласие, и мне оставалось только ждать выезда инженера.

15 марта я наконец поквиталась с Ниной Мамоновой. Работница строительства № 203, которая каждое утро приводила своего ребенка в ясли, жила в доме 13 по Транспортной улице, в глубине коридора, в шестиметровой комнатке, в совершенно антисанитарных условиях. Слишком робкая, чтобы обращаться к кому-то с просьбами, эта несчастная Лена Малышева сказала мне, что Нина переезжает на улицу Двинская, 12, и сдает свою комнату другому жильцу, Марии Уваровой. Я тут же побежала к Нине, которая уже вынесла свою мебель в коридор, схватила ее за плечи и вытолкала из комнаты со словами:

– Убирайся отсюда, мерзкая тварь! И не попадайся больше на моем пути!

После этого я закрылась в комнате, откуда ее выкинула. Она тут же вызвала милиционеров, те примчались, думая, что происходит драка, но другие жильцы не дали им взломать мою дверь. Милиционеры развернулись и ушли восвояси, оставив Марию Уварову и Нину Мамонову в коридоре с мебелью. Как только милиция уехала, я позвала Лену и помогла ей въехать в комнату, посоветовав немедленно обратиться к прокурору и объяснить свою ситуацию, пока городские власти не успели обжаловать ее действия. Она так и сделала, и вопрос был решен в ее пользу.

На следующий день после описываемых событий инженер-агроном уехал из Молотовска. Мария Таратина перевезла свои вещи в освободившуюся комнату, а я поселилась в ее бывшей комнате. Моя ситуация улучшилась: у меня была работа и крыша над головой.

22 марта к двум часам дня меня вызвала к себе Маулина. Я испытала некоторое беспокойство, как и всякий раз, когда мне приходилось иметь дело с подобными людьми. Как только я переступила порог ее кабинета, она спросила:

– Вы обращались в Верховный Совет с новым заявлением о возвращении во Францию?

– Да.

– Вот ответ, который я только что получила: «Для того чтобы получить разрешение на возвращение во Францию, гражданка Сенторенс должна представить следующие документы: подтверждение от французских родственников о готовности предоставить жилье, свидетельство о рождении, свидетельство о разводе или о браке, справку о местожительстве французских родственников, справку от директора предприятия, где она работает, о том, что он не возражает против ее выезда за границу».

Все эти документы в двух экземплярах, а также иностранные документы, переведенные на русский язык и заверенные Министерством иностранных дел, Министерством внутренних дел и советским посольством в Париже, мне нужно было отправить в Главное управление МВД в Архангельске, в кабинет 59, на имя товарища Кузнецова с приложением марок на сорок рублей и двенадцатью фотографиями, заверенными руководителем предприятия или бюро по трудоустройству.

Маулина дала мне понять, что я должна поторопиться, если хочу, чтобы завели мое дело, поскольку справки действительны всего один год.

Сразу же после окончания рабочего дня я написала в МВД в Москву с просьбой выслать мне свидетельство о браке с Трефиловым, конфискованное в 1937 году.

В апреле меня снова вызвала к себе Маулина и повела в секретный отдел, оставив один на один с секретаршей. Та вынула из ящика стола бумагу и зачитала мне. Это был ответ на мое имя из МВД Архангельска: мне напоминали о том, что я являюсь советской гражданкой, и, до тех пор пока я не получу разрешения вернуться во Францию, мне запрещены какие-либо контакты с французским посольством. Я не возражала, понимая, что должна вести себя осторожно и сохранять спокойствие.

Вернувшись домой, я обнаружила в почтовом ящике письмо от Анны Тарачевой, моей подруги по 4-му лагпункту. После выхода из лагеря я отправила из Кирова ее заявление о пересмотре дела. Анна написала мне, что к ней приезжал ее бывший следователь, чтобы собрать дополнительные сведения для пересмотра дела. Анне, крымской гречанке, было тридцать пять лет, и она была очень привлекательной. К началу войны она работала бухгалтером в Тифлисе. В 1941 году она попала в плен к немцам и, прекрасно зная немецкий язык, получила работу диктора в театре. После войны она возвратилась Тифлис и вернулась к своей работе. Но в 1947 году ее приговорили как врага народа к двадцати пяти годам лагерей и десяти годам ссылки. У Анны в Вятлаге родилась дочка Ирочка, которую в трехлетнем возрасте отправили в детский дом. Несчастная женщина была в отчаянии. Она просила меня найти для ребенка куклу, говорящую слово «мама», чтобы малышка ее не забыла.

17 апреля я получила, впервые за семнадцать лет, письмо из Франции. Жанна писала, что все члены нашей семьи живы, за исключением матери, умершей в 1937 году. Сестра прислала мне все необходимые бумаги и обещала в ближайшее время выслать фотографии. Теперь нужно было найти нотариального переводчика, но в Молотовске такого не было, и мне пришлось ехать в Архангельск, где я узнала, что документы подобного рода могут перевести только в Москве, в Министерстве иностранных дел. Мне ничего не оставалось, как отправить туда мои документы, что я и сделала 29 апреля.

Первого мая был выходной день, и по случаю праздника каждому из нас выдали по три кило муки, кило сахара, пол-литра масла, фунт свежего мяса и мороженую треску. Можно было достать и сливочное масло, но по шестьдесят рублей за килограмм. Чтобы все это купить, нужно было отмечаться в очереди три дня, магазины работали до полуночи. Повсюду слышалась ругань баб и мужиков, боявшихся, что им не достанется водки.

Найти куклу, произносящую слово «мама», в Молотовске оказалось невозможно, поэтому я послала деньги Любе, чтобы та поискала эту игрушку в Москве.

Я получила от Жанны фотографии нашей семьи, и из того, что она мне писала, я поняла, что жизнь во Франции не сильно изменилась с момента моего отъезда; а еще я поняла, что в мире не знают, как живут в России. Из Москвы вернули мои документы: оказывается, сперва они должны быть заверены иностранными властями и только потом переведены. Теперь мне нужно было послать бумаги обратно в Министерство иностранных дел с просьбой переправить их во Францию для нотариального заверения.

Несмотря на предупреждение МВД, я написала письмо во французское посольство с просьбой выслать мне бланк заявки на репатриацию – теперь, когда моя сестра Жанна знала о моем желании вернуться, я находилась в меньшей опасности. Я предполагала, что если вновь исчезну, то моя семья потребует провести расследование.

В июне газеты и радио только и говорили о предстоящем визите в СССР президента Неру[165]. Но его, разумеется, не пустят в Прибалтику, девяносто процентов населения которой подверглось депортации[166].

Ему не покажут и поволжских немцев, которых с 1941 года отправили в бескрайние леса Архангельской области, изолировав от всего мира.

Срок действия моего паспорта истекал через несколько дней – надо было подумать о том, чтобы его продлить. Маулиной не было, а ее заместитель заявил:

– Полагаю, вам не имеет смысла получать бессрочный паспорт, так как вы готовитесь к скорому отъезду во Францию. Полгода вполне достаточно.

Я готова была его расцеловать.

Выйдя из кабинета, я столкнулась с Мартыновым, бывшим начальником Молотовского управления МВД, в гражданском костюме с иголочки. Увидев меня, он улыбнулся, поздоровался и взял меня под руку:

– Пойдемте, Сенторенс, я вам представлю своего преемника.

Поднимаясь на второй этаж, Мартынов заметил:

– Я знаю, что вы хотите вернуться во Францию, но предупреждаю вас еще раз: соблюдайте правила. Вообще-то я не понимаю, почему вы так стремитесь вернуться к себе на родину, где свирепствует ужасная безработица! А здесь у вас есть работа, и никто вас больше не побеспокоит. Вы же понимаете, что я имею в виду, не так ли?

Я лишь улыбнулась в ответ: я слишком хорошо знала этого человека.

В кабинете, который мне никогда не забыть, Мартынов представил меня новому начальнику управления МВД Молотовска. Я не преминула напомнить Мартынову, что 22 февраля 1951 года, в десять часов утра, мы вот так же сидели вместе в этом кабинете, и в тот момент я и представить себе не могла, что отправлюсь в тюрьму за шпионаж в пользу Франции на основании голословных показаний, которые на меня дали он и Маулина. Мартынов тут же поднялся, заявив, что это неправда, но я ему возразила, что его лжесвидетельства по-прежнему находятся в моем деле и что он не сможет удалить их оттуда.

Выходя из кабинета, я на прощанье сказала Мартынову:

– Вы славно поработали с Дируговым в тот день, когда вы меня арестовали и упрятали в архангельскую тюрьму, там вместе со мной в камере сидел архитектор, который ее построил.

Мы расстались довольно холодно, и я больше никогда не встречала Мартынова. Что касается его преемника, то каждый раз, когда наши пути пересекались, он делал вид, что не узнает меня.

Мне сообщили, что мой сын Жорж уехал в научную командировку на остров Диксон, на север Западной Сибири. Я, не зная адреса, отправила ему письмо на этот остров.

В июле я послала запрос на визу в посольство Франции в Москве. Очевидно, ответ можно было ждать месяца через три, и к октябрю этот вопрос должен был решиться.

5 июля, по приказу Кремля, Министерство здравоохранения известило всех главврачей о том, что они обязаны отправить весь медицинский персонал на трехдневные курсы по оказанию первой помощи населению в случае атомной войны. Эти занятия проводили с нами военные в бункере на улице Рудина.

В Молотовске жизнь шла своим чередом, и главной проблемой по-прежнему оставался поиск продуктов. В какой-то момент полностью исчез сахар. Купить недостающие продукты можно было только на колхозном рынке, но они продавались по таким заоблачным ценам, что никто не мог себе их позволить. В среднем рабочий зарабатывал 600–800 рублей в месяц, уборщица – 320 рублей, продавщица в магазине – 300–350 рублей, сдельный рабочий – 600–650 рублей, неквалифицированный рабочий – 500–600 рублей, медсестра – 375–425 рублей. Из этого заработка надо было еще вычесть налоги и облигации, составлявшие десять процентов от зарплаты. Цены же были примерно следующими: яйца – 20 рублей десяток; зеленые яблоки – 20 рублей кило; свежая свинина – 35–40 рублей кило; засоленная свинина – 50–60 рублей.

Как-то один военнослужащий, чей ребенок ходил в наши ясли, сказал мне, что едет с семьей в Москву на несколько дней. Я попросила его зайти к Трефилову и взять у него точный адрес Жоржа, а также копию моего свидетельства о разводе. Капитан, фамилия которого была Данилов, обещал сделать все возможное, чтобы выполнить мои поручения.

В то лето 1955 года радио беспрестанно призывало ехать на целину в Казахстан. Дикторы объявляли, что в стране открылись пункты, готовые пойти навстречу желаниям добропорядочных граждан поиграть в пионеров. Но, несмотря на якобы проявляемый энтузиазм, мужественных коммунистов мобилизовывали в организованном порядке и отправляли на целину независимо от того, хотели они этого или нет. В числе тех, кого записали добровольцем в Казахстан, оказались муж почтальонши Нины Головачевой (до этого он работал механиком на заводе № 402) и муж уборщицы из наших яслей, работавший столяром.

Мне не терпелось узнать, вернулся ли капитан Данилов из Москвы, и 25 августа я сама отправилась к нему. Подходя к его дому, я увидела открытые окна – значит, он уже вернулся. Почему же он не пришел ко мне, как обещал? Я постучала в дверь, открыла его жена. Увидев меня, она смутилась. Я спросила, знает ли она о моих поручениях мужу? Она ответила утвердительно, но было видно, что она очень смущена. Неожиданно она посмотрела мне прямо в глаза и сказала:

– У меня для вас плохая новость.

– После всего того, что… ну, вы знаете…

– Ваш сын Жорж погиб.

Последний удар, который могла нанести мне эта проклятая страна, лишившая меня всего! Жорж погиб в снежную бурю 6 марта 1951 года, его тело так и не нашли. Что касается Трефилова, то он попал в две крупные автомобильные аварии и уже год находился в больнице.

В сентябре я получила визу из французского посольства и письмо от Жанны. Она переправила мне ответ министра иностранных дел Франции депутату департамента Жер: он сообщал, что мои документы в настоящее время оформляются и самое большее через неделю будут заверены и отправлены получателю. От меня требовалось переслать их в Москву на перевод, а потом привезти обратно в Архангельск. Жанна написала мне, что в день моего приезда меня будет ждать жареная индейка. Но внезапно силы оставили меня. Я больше не испытывала желания бороться. Смерть Жоржа подкосила меня.

Вскоре я получила письмо из 4-го лагпункта от моих подруг Анны и Риты, выражавших соболезнования в связи со смертью сына. Доктора Иванова и Шабельская также написали мне слова сочувствия. Это немного меня приободрило. В России дружбу, понимание и нежность можно встретить только в тюрьмах. Может быть, потому, что именно там находятся все порядочные люди? Я была очень расстроена тем, что Люба мне до сих пор не ответила, и я не могу послать Аниной дочке, Ирочке, обещанную куклу… Анна написала о смерти Марии Кузнецовой, освобождении Беллы, отъезде доктора Сандаряна, о том, что наша эксцентричная Фаина должна пройти медицинскую комиссию, и о том, что Рита по-прежнему работает в своей лаборатории. А сама она продолжает трудиться на лесопилке.

Я написала письмо Трефилову с просьбой не присылать мне свидетельство о разводе, так как я собиралась приехать в Москву и остановиться у него как законная жена, пока не получу то, что мне нужно. Я также послала в Красноярск запрос о выдаче мне свидетельства о смерти Жоржа, чтобы окончательно убедиться в том, что моего ребенка действительно нет в живых.

15 октября мое дело о репатриации было наконец полностью сформировано. Я отвезла все бумаги в Архангельск и передала их Кузнецову. Он еще имел наглость спросить меня, узнала ли я его. Я ответила, что вряд ли смогу его забыть после того, что он со мной сделал.

До отхода молотовской электрички еще оставалось какое-то время, и я отправилась на центральную улицу Павлина Виноградова: Августина просила привезти ей сахар и конфеты. В одном магазине продавали сахар, в другом конскую колбасу, но в них стояли такие очереди, что к прилавку просто невозможно было подойти. Я возвратилась в Молотовск с пустыми руками.

Тридцать восьмая годовщина Октябрьской революции – один из двух праздников (вторым является Первого мая), когда русские имеют право получить немного продуктов, отстояв в бесконечных очередях. В эти дни водка льется рекой. Вечером невозможно пройти по улице, не споткнувшись о смертельно пьяных, валяющихся на тротуарах. Милиция подбирает их и увозит в участок. На следующее утро, перед тем как отправиться на работу, они должны уплатить штраф в размере от пятидесяти до ста рублей в зависимости от того, являются они хроническими алкоголиками или нет.

25 декабря доктор Мария Михайловская попросила меня оказать ей услугу. Один ребенок из наших яслей серьезно заболел, а так как старшая медсестра, оказывающая помощь на дому, также захворала, доктор попросила меня заменить ее и сделать уколы пенициллина больному малышу, который жил в Яграх.

Я не была в восторге от этой просьбы, так как мне предстояло пройти двенадцать километров пешком при тридцативосьмиградусном морозе!

Семья, к которой я отправилась, жила в деревянном бараке для морских и армейских офицеров. Мама ребенка оказалась чрезвычайно приветливой женщиной. Ребенку было полтора года, я сделала ему укол и ушла. На обратном пути я встретила сотрудницу сберкассы, принимавшую у меня деньги, которые я откладывала со своего жалованья на сберкнижку. Ее звали Софья. Эта девушка несколько раз предлагала мне познакомиться с французским солдатом, служившим в местном гарнизоне. Я никогда не соглашалась на это предложение, так как не понимала, каким образом французский солдат может проходить военную службу в Молотовске. Я считала это одной из ловушек, расставленных Кузнецовым или Маулиной, и очень их остерегалась. Не желая выглядеть невежливой, я приняла предложение Софьи пойти на чашку чая к ее матери, с которой она жила вместе в десятиметровой комнате. Пока Софья ходила в казарму за пресловутым французским солдатом по имени Жан, ее мать пояснила, что молодой человек действительно родился во Франции, но его родителями были русские, эмигрировавшие из России в 1921 году. Они вернулись в СССР в 1947 году. Жан, сапожник по профессии, был женат и имел троих детей.

Жан оказался красноармейцем высокого роста, с приятной внешностью. Я обратилась к нему по-французски, он понял все, что я сказала, но ответил по-русски. Под предлогом того, что ему нравится моя страна, которая была немного и его (он покинул Францию в возрасте семнадцати лет), Жан заходил ко мне по вечерам со своими друзьями. Это вызывало у меня некоторое чувство недоверия и подозрения, поскольку я не понимала причин, почему он приходит ко мне с друзьями, не говорящими по-французски и совсем не интересующимися Францией.

Меня удивляло и то, что солдаты, приходившие с Жаном и Софьей, каждый раз были разными. Возможно, я была жертвой «шпиономании» (что вполне объяснимо после того, что мне довелось перенести), но у меня не было никаких доказательств того, что Жан не действует по заданию органов, а Софья не является их агентом. Визиты всех этих солдатиков ко мне вполне могли убедить какого-нибудь следователя, мало чем отличающегося от тех, что мне довелось повидать в своей жизни, в том, что я выведываю шпионскую информацию о военных объектах в Молотовске. И таким образом подтвердить обвинение в шпионаже, выдвинутое против меня в 1951 году теми, кто не согласился с моей реабилитацией. Поэтому я прервала всякие отношения с Жаном и Софьей. Я научилась быть осторожной.

И вот настал очередной новогодний праздник. С 1948 года русским разрешили ставить новогоднюю елку в своих жилищах[167]. На это был запрет с 1917 года. Разрешение распространялось на школы и другие учреждения. При этом елка называлось новогодней, а не рождественской. В ней не должно было быть никакого религиозного смысла.

В яслях воспитательницы и дети из старших групп украшали разноцветными игрушками большую елку. Вокруг нее в праздничный день ребята в костюмах медведей, волков и зайцев водили хороводы и пели:

В лесу родилась елочка,

В лесу она росла,

Зимой и летом стройная,

Зеленая была.

Детям раздавали новогодние подарки: пакеты с конфетами, печеньем, апельсинами или яблоками. Эти наборы покупали лишь те родители, кто мог себе позволить праздновать Новый год в кафе. Подарки стоили так дорого, что их было очень мало.

22. Конец кошмара

В январе 1956 года, взяв очередной ежегодный отпуск, я попыталась заняться лечением зубов, которые за годы пребывания в лагере пришли в ужасное состояние. На протяжении трех дней я ходила к восьми часам утра в центральную больницу Молотовска, чтобы получить талон к стоматологу. Нужно было отстоять большую очередь, и через три дня я получила талон с номером 51 на 14 января, а было только 7 января! На Молотовск с семидесятитысячным населением приходилось несколько стоматологов: три работали в городской больнице, два – на заводе № 402 и один в спецполиклинике МВД. Я решила, что займусь лечением зубов во Франции.

21 января в ясли позвонили из МВД и вызвали меня на шесть часов вечера в седьмой кабинет. Передо мной сидел человек по фамилии Мещерский – в 1951 году он отвозил меня в архангельскую тюрьму. Он вызвал меня, чтобы передать документы, конфискованные в 1937 году при аресте. С тех пор прошло почти двадцать лет!

25 января мне вновь нужно было переоформлять паспорт. На этот раз Маулина согласилась дать мне бессрочный документ. Уходя, я сказала ей:

– Так теперь вы уверены, что я свободна? Вы уже не считаете необходимым ради безопасности СССР встречаться со мной каждые полгода? Тем лучше! А если я вам не симпатична, то поверьте, и вы мне тоже. Счастливо, гражданка Маулина, прощайте, надеюсь, навсегда.

Количество детей в яслях стало уменьшаться из-за эпидемии краснухи и ветрянки, и заведующая попросила меня навещать больных малышей на дому. Вот их имена.

Нина Баранова, девяти месяцев, ее сестра шести лет и брат Борис десяти лет. Их мама – мать-одиночка, работает на лесопилке строительства № 203, получает триста рублей в месяц, плюс сто рублей пособия на семью. Все они проживают в двенадцатиметровой комнате. В этой комнате есть стол, три табуретки, дровяная печь и железная кровать с соломенным матрасом. На ней они спят все вчетвером без простыней и одеял.

Катя Федорова, тринадцати месяцев и ее сестра Валентина пяти лет. Их мама – мать-одиночка, работает на лесопилке строительства № 203, получает пятьсот рублей, плюс семьдесят пять рублей пособия на семью. Живут в двенадцатиметровой комнате. Меблировка почти такая же, как и у предыдущей семьи, но на кровати, где спит мать с двумя малышами, есть хлопковое одеяло.

Тамара Кикова, полутора лет, и ее брат девяти лет. Их мать замужем за шофером, севшим на пять лет за драку и нанесение увечий. Мать работает заправщицей на автобазе, получает пятьсот рублей. Пособия не получает.

Повсюду царит ужасная нищета и отчаяние.

Пришло письмо от Жанны, в котором она сообщала мне о смерти своего мужа. Сестра также упоминала о том, что написала обо мне маршалу Булганину[168], но не получила ответа.

Люба наконец достала для маленькой Ирочки куклу, она не говорила «мама», но открывала и закрывала глаза. Я немедленно отправила ее по почте вместе с килограммом апельсинов и двумя пакетами печенья, добытыми на черном рынке.

Моя бывшая хозяйка Шура Михайловская получила три года лагерей за то, что делала аборты ради того, чтобы заработать нескольких сотен рублей.

16 марта 1956 года, когда я вернулась с работы, ко мне явился милиционер и сообщил, что меня завтра в Архангельске ждет Кузнецов. Я взяла у заведующей отгул и поехала к Кузнецову. Он сообщил, что Москва разрешила мне вернуться во Францию. Я могла уезжать с советским паспортом. Моей первой реакцией была мысль о ловушке, настолько невероятной казалась возможность когда-нибудь вырваться из этого ада, в котором я провела двадцать шесть лет. Кузнецов явно наслаждался моей растерянностью. Строя из себя праведника, он лицемерно рассуждал о том, что я возвращаюсь во Францию, где коммунисты скоро придут к власти, ведь на последних выборах они получили большинство голосов. Он также поинтересовался моим мнением относительно политики Ги Молле[169]. Я посмотрела своему собеседнику прямо в глаза и сказала:

– Кузнецов, вы прекрасно знаете, что я никогда не занималась и не занимаюсь политикой. К чему все это? Вероятно, для того чтобы напомнить мне о том, как следователь Зубов зачитывал мне ваши лживые показания? Поймите же раз и навсегда: вы и вам подобные для меня не более чем пошлые провокаторы, готовые зарабатывать на жизнь самым подлым ремеслом. Все, о чем я вас прошу, единственное, чего требую, – это оставить меня в покое!

Когда я уже уходила, Кузнецов взял меня под руку и показал мне конверт:

– Вы, случайно, не узнаете этот почерк?

Это было письмо моей сестры Жанны! В нем говорилось о ее заявлении, отправленном на имя маршала Булганина, которое тот переправил руководству Архангельска, распорядившись закончить мое дело к 30 марта.

Так значит, это правда… Я вернусь во Францию! Я счастлива, счастлива, счастлива! Я вышла на улицу и стала безостановочно рыдать.

Пока Хрущев и Булганин чествовали английскую королеву, жизнь в Молотовске становилась все более и более невыносимой. В городе практически нечего было есть, и, сколько ни награждал маршал Ворошилов трудовыми орденами директоров колхозов и совхозов, жители Молотовска все равно голодали. Жалованье выплачивалось с двух– и трехнедельной задержкой, а когда людям наконец выдавали эти гроши, то на них нечего было купить, кроме консервированной селедки по недоступной цене.

Чтобы не чувствовать себя одинокой, я подыскала себе соседку по комнате, комсомолку Галю Козлову, с которой мы вместе работали в яслях. Ей только что исполнилось восемнадцать лет. Несмотря на мои предупреждения, она почти каждый вечер ходила на танцы и выпивала с дочерями Шуры Михайловской. Когда посадили их мать, они вместе с теткой превратили свою комнату в настоящий бордель. Там Галя встретила Жана (солдата, полурусского-полуфранцуза, о котором я уже писала). Однажды вечером, когда она ему сообщила, что я скоро возвращаюсь на родину, Жан быстро нацарапал что-то на бумажке и попросил ее передать мне, но я так ее и не получила.

1 мая я больше полудня провела у Августины, а затем, устав от криков, песен и плясок, возвратилась в свою комнату и заперлась на ключ. Через несколько минут в дверь постучали, и я, думая, что это Галя, открыла, ничего не подозревая. На пороге стоял Жан, он явно выглядел нервным и смущенным. Я чувствовала, что он хочет мне что-то сказать, но не решается.

– Что случилось, Жан?

– Послушайте, Андре, я вас глубоко уважаю. Я к вам отношусь почти как к своей матери. Вы несчастный человек, и мне вас очень жаль.

– Почему?

Он замолчал на мгновение, а затем очень быстро, как будто хотел снять с себя какой-то груз, выдавил из себя:

– Вы догадались, что я приходил к вам по заданию?

– Да, с первого же дня.

– Так даже будет лучше… Галя отдала вам мою записку, которую я передал для вас?

– Нет.

– Андре, будьте осторожны! МВД опять завело на вас дело, а Галя связана с милицией, она передала им записку, которую я адресовал вам – в ней я просил вас, как только вернетесь во Францию, написать мне на адрес казармы и сообщить ваш адрес. Вы понимаете?

Как не понять! Они пытаются возобновить против меня дело о шпионаже!

– Вы знали, что Галя отнесла эту записку в МВД?

– Да, извините… но они меня заставили… Мне стыдно за то, что я сделал… До свидания, Андре. Будьте осторожны, они арестуют вас со дня на день, а ваше дело уже распухло от лжесвидетельств дочерей Шуры Михайловской!

– Они хотят, чтобы я исчезла, да?

– Да.

– Просто исчезла отсюда или уехала за границу?

– Я не знаю.

Уходя, Жан обещал вернуться через неделю, если узнает, что мне угрожает опасность. Излишне говорить, что, когда я осталась одна, меня охватила ужасная тоска. Неужели я слишком рано радовалась? Оставаться здесь больше было нельзя. Я зашла к соседке из пятнадцатой комнаты Кристине Горичевой. Та призналась, что какие-то люди в милицейской форме расспрашивали ее обо мне, особенно о том, принимала ли я у себя военнослужащих. Это лишь подтвердило слова Жана, и, убежденная в том, что мне еще раз придется испытать на себе ужасы лагерей, я отправила письмо Жанне, попросив ее, в случае если от меня больше не будет известий, начать необходимые действия по моему розыску.

В яслях по-прежнему было мало детей, поэтому мне удалось взять отпуск на пять дней. 3 мая, не предупредив никого, я сбежала в Москву. Я хотела узнать, исходят ли угрозы, нависшие надо мной, из столицы или же это самоуправство Кузнецова и его дружков.

Приехав в Москву, я пошла на Центральный телеграф на улице Горького, чтобы узнать адрес отдела по работе с иностранцами. Фамилия человека, который занимался моим делом, была Зайцев, и я спросила у дежурного, как пройти к нему на прием. Дежурный поднял телефонную трубку, произнес в нее несколько слов и протянул мне. Четыре человека спрашивали меня, почему я хочу видеть товарища Зайцева, и я неизменно отвечала, что мне нужно с ним увидеться по личному вопросу. Наконец после трехчасового ожидания за мной пришел какой-то служащий и отвел в роскошный кабинет. На Зайцеве был синий мундир, и он сидел, развалившись в кресле.

– Чего вы хотите?

– Я хочу узнать, было ли рассмотрено мое заявление о выдаче мне визы для возвращения во Францию. Я не понимаю причин задержки.

– Мы к этой задержке не имеем никакого отношения, это французы.

– Разрешите мне тогда пойти в посольство. Возможно, им требуются от меня еще какие-то документы?

– Я не уполномочен давать такое разрешение.

– Но что же мне тогда делать? Я не виделась с семьей двадцать шесть лет.

– Нас это не касается, вы можете оставаться здесь еще двадцать шесть лет. В любом случае вам не следует беспокоиться. Когда все будет готово, вам сообщат.

Выйдя из кабинета Зайцева, я была почти уверена том, что Москва не имеет отношения к тому, что замышлялось против меня в Архангельске, и это меня успокоило.

Я воспользовалась пребыванием в Москве, чтобы зайти к Трефилову. Он обещал отдать свидетельство о разводе и извинялся за то, что не отвечал на мои письма, так как в это время проходил курс реабилитации на Кавказе. О Жорже он почти ничего не рассказал, заметил только, что у него такой же характер, как и у меня. Если уж Жорж что-то решил, то заставить его изменить свое решение было невозможно. А о том, что наш сын собрался в экспедицию на остров Диксон, Трефилов узнал только в день его отъезда.

Я отправилась в гости к своей старой подруге Любе. С тех пор как мы с ней виделись в последний раз, она стала бабушкой, и мы вместе предались воспоминаниям…

После возвращения в Молотовск я написала в посольство Франции о своем разговоре с Зайцевым. Меня ждало радостное известие – освобождение Анны Тарачевой. Она вместе с дочкой Ирой уехала в Тифлис и обещала вскоре прислать свой адрес.

27 мая я получила письмо из посольства Франции, извещавшее меня о том, что в мой загранпаспорт поставлена виза, датированная 23 мая. Помня о признаниях Жана, я не могла себе позволить предаться охватившей меня радости. Граница находилась очень далеко от Молотовска, а со мной здесь могло еще много чего произойти!

В один из воскресных дней в июне я дежурила в яслях, и в два часа дня меня должна была сменить Галя. Наступил вечер, стрелка часов приближалась к шести, а она все не приходила. Оказалось, Галя была пьяна и спала прямо на полу в нашей комнате. Дождавшись, пока она проснется, я высказала ей все, что о ней думаю, и предупредила, что если это произойдет еще раз, то я сразу выставлю ее за дверь. Пристально посмотрев на меня, Галя нагло заявила:

– Берегись, как бы ты сама не выкатилась отсюда первой!

Я ничего ей не ответила, но пообещала преподнести ей «подарок» в день своего окончательного отъезда из Молотовска.

Я получила длинное письмо от Анны Тарачевой. Она писала о том, что поселилась в трехстах километрах от Тифлиса, в каком-то местечке, и стала работать на погрузке и разгрузке гальки. Чтобы такая хрупкая женщина занималась подобной работой! Счастливые пролетарии России!

17 июня, в одиннадцать часов вечера, когда я уже ложилась спать, ко мне пришел милиционер и сообщил, что Кузнецов срочно вызывает меня к себе в Архангельск. На следующий день, в девять часов утра, я уже была у него в кабинете. Не говоря ни слова, Кузнецов вручил мне загранпаспорт в обмен на внутренний. Я готова была кричать от радости, но заставила себя молча выйти. Как пьяную, меня шатало из стороны в сторону. Я бросила взгляд на эти проклятые места, где пролила столько слез. Все кончено, кончено, кончено…

19 июня я написала заявление об увольнении на имя заведующей яслями. 20 июня, чтобы отомстить Гале, я решила пойти в Дом Советов и сообщить о своем отъезде. Там мою комнату тотчас передали женщине с двумя детьми. У нее не было жилья, и она ночевала на вокзале. Я позвонила Маулиной, чтобы сказать ей последнее «прощай», но, едва услышав мой голос, она бросила трубку.

21 июня, в четыре часа утра, Августина Субботина с дочкой проводили меня на вокзал, и я, поцеловав их на прощание, села в поезд.

Все это время я как будто жила во сне. Я еще не осознавала полностью реальность происходящего. 22 июня, в три часа дня, я приехала в Москву, позвонила Трефилову и еще раз потребовала у него копию свидетельства о разводе. В ответ он стал плести какую-то ерунду. Тогда я решила пойти в архив сама, и на следующий день, после еще одной ночи, проведенной на вокзале, за полчаса получила то, что мой бывший муж якобы не мог получить на протяжении многих лет! Затем я отправилась к Трефилову на работу, в Министерство тяжелой промышленности. Я показала ему свой паспорт, и он удивился тому, что мне его выдали, ведь я была политически неблагонадежна.

В то же время Трефилов обратил внимание на странный маршрут, который мне предложили: почему я должна выезжать через маленький порт Чоп[170]? Это вызвало у меня беспокойство. Я попросила Алексея купить мне железнодорожный билет, но он отказался. Тогда я попросила у него пятьсот рублей, но он отмахнулся. Когда я поднялась, чтобы уйти, он нагло спросил меня:

– Ты со мной не хочешь попрощаться?

Я предпочла ничего не отвечать.

24 июня мне наконец позволили войти во французское посольство. Принимавшему меня консулу я высказала свое возмущение навязанным мне маршрутом. Он и сам не понимал, почему мне предложили такой странный вариант. Секретарша, присутствовавшая при нашем разговоре, посоветовала мне пойти в «Интурист» и взять билет «Москва – Прага – Париж». Я побежала в «Интурист» за авиабилетом, но ближайший рейс был только 30 июня, кроме того, мне нужно было еще сделать прививку от оспы. Я заплатила девятьсот рублей и вернулась к Любе поделиться с ней моими приключениями. Я отправилась ночевать на вокзал, а на следующее утро в очереди, растянувшейся перед ГУМом, я увидела Любину дочку, которая сказала мне, что уже два месяца она ходит сюда отмечаться, чтобы получить холодильник. Холодильник? Я впервые слышала это слово! Я попыталась купить себе платье для поездки, но повсюду были такие очереди, что я потеряла надежду что-либо здесь приобрести. Тогда я вспомнила об Адриановой, работавшей в ателье мод, и поехала в Бирюлево. Меня встретила ее дочь Надя, от нее я узнала о смерти Адриановой. Я увидела Бориса, с которым в свое время познакомилась в молотовском лагере, его амнистировали в 1955 году, когда он был в Воркуте. Надя обещала мне быстро сшить платье.

29 июня, в новом платье, я попрощалась с моей дорогой Любой. Заехав по дороге в дом, где мы жили с Мацокиным, я отправилась в аэропорт, где провела ночь в удобном кресле. Утром я позвонила Любе, опустила в почтовый ящик письмо Анне Тарачевой и села в самолет.

Пока самолет скользил по небу в сторону юга, я говорила себе: «Ты уезжаешь из России… Ты уезжаешь из России…» Я без конца повторяла и повторяла эти слова, как заклинание. Я должна была себя в этом убедить, так как не могла принять очевидное. Пока самолет не взлетел, я, съежившись, ждала, что ворвутся эмвэдэшники и уведут меня. В два часа дня мы пролетали над Прагой. Сейчас наш самолет кружит над Парижем. Боже мой… Мой мозг словно парализован.

Из автомобиля, который везет меня к Дому инвалидов, я с замиранием сердца смотрю на дорожное движение, на восхитительные автомобили, на эти «веспы», на толпы людей, которые говорят, гуляют, ходят куда им вздумается. Двадцать пять лет я не видела подобного зрелища… А эти сверкающие магазины! Я беру такси и еду к одной из своих кузин. Она была еще ребенком, когда я уезжала из Парижа. Много позже кузина говорила мне, что в тот день я, как полоумная, беспрестанно твердила одно и то же: «Я действительно в Париже… Я действительно в Париже…»

На следующий день мои родственники отправились на рынок за покупками, и, увидев это изобилие продуктов, я подумала, что попала в другой мир, в мир, где можно купить курицу, фрукты, овощи, сахар!

2 июля я приехала в Тулузу к племяннику, почти моему ровеснику, с которым играла много лет тому назад. От него я направилась к сестре Жанне. В Оше я отдала свой советский паспорт французским властям, к которым обратилась за помощью и защитой. Через три месяца я получила удостоверение личности, и в скором времени мне должны будут официально вернуть французское гражданство.

Из своего окна я наблюдаю за идущими по улице прохожими. Они счастливы. Они смеются. Надеюсь, и я скоро смогу смеяться так же, как они. Я имею право смеяться, как они, – теперь, когда вернулась из этого ада.

Алексей Трефилов. 1936. РГАСПИ

Николай Мацокин. 1936–1937 гг. Из архива МЭИ

Андре Сенторенс в момент ареста. 1937. Фото из следственного дела. ЦА ФСБ

Андре Сенторенс в момент второго ареста. Архангельская тюрьма. Фото из следственного дела Андре Сенторенс. 1951. Архив УФСБ по Архангельской обл.

Андре Сенторенс, 19 февраля 1951. Фото из временного удостоверения. Из следственного дела Андре Сенторенс. Архив Управления ФСБ по Архангельской области.

Андре Сенторенс с сыном Юрой. Молотовск. 1947. Из архива Жерара Посьелло

Похороны Юры. Молотовск. Ок. 1948. Из архива Жерара Посьелло

Андре Сенторенс. Одно из первых фото после возвращения во Францию. 1956. Из архива Жерара Посьелло

Французское удостоверение личности Андре Сенторенс. 11 января 1967. Из архива Жерара Посьелло

Дома у приемника. Конец 1950-х – начало 1960-х гг. Из архива Жерара Посьелло

Андре Сенторенс – домохозяйка в семье Валетт. Бордо, 1960-е г.

На кухне. Конец 1950-х – начало 1960-х гг. Из архива Жерара Посьелло

Андре Сенторенс с подругой. Конец 1970-х гг. Из архива Жерара Посьелло

Во французском магазине. Конец 1950-х – начало 1960-х гг. Из архива Жерара Посьелло

В минуты отдыха. 1970-е гг. Из архива Жерара Посьелло

Одно из последних фото Андре Сенторенс. У нее дома в Бордо на рю Мальбек, 53. Ок. 1984. Из архива Жерара Посьелло

Дом на рю Мальбек, 53, в Бордо, где Андре Сенторенс прожила последние 25 лет своей жизни. Октябрь 2018. Фото Д. Белановского.

Могила Андре Сенторенс на кладбище Шартрёз в Бордо. Октябрь 2018. Фото Д. Белановского.

Некролог Андре Сенторенс в газете Sud-Ouest. Бордо, 21 июня 1984

Потьминский лагерь, главный вход. Рисунок Андре Сенторенс. Из архива Жерара Посьелло

Барак для заключенных в Потьминском лагере. На ближних к дверям нарах располагалась вдова Тухачевского, на крайних в противоположном конце – Андре Сенторенс. Из архива Жерара Посьелло

Кулойлаг. Рисунок Андре Сенторенс. Из архива Жерара Посьелло

«Трелевка». Кулойлаг, 1939–1941. Рисунок Андре Сенторенс. Из архива Жерара Посьелло

Объект № 178. Рисунок Андре Сенторенс. Из архива Жерара Посьелло

Улица Транспортная в Молотовске. Первый слева – дом 13, в котором жила Андре Сенторенс. Через дом (№ 17) – ясли № 3. Рисунок Андре Сенторенс. Из архива Жерара Посьелло

Задержание Андре Сенторенс у французского посольства в Москве. Рисунок Андре Сенторенс. Из архива Жерара Посьелло

Вятлаг. Рисунок Андре Сенторенс. Из архива Жерара Посьелло

Сельхоз № 3. Рисунок Андре Сенторенс. Из архива Жерара Посьелло

Аллегорические рисунки, оценивающие эффективность труда заключенных. Рисунок Андре Сенторенс. Из архива Жерара Посьелло

Обложка книги Андре Сенторенс «Семнадцать лет в советских лагерях». Издательство «Галлимар», Париж, 1963

Дмитрий Белановский

Земной ад Андре Сенторенс

Коренное отличие современных диктатур от всех тираний прошлого заключается в том, что террор используется не как средство уничтожения и запугивания противников, а как инструмент управления совершенно покорными массами людей.

Ханна Арендт. Истоки тоталитаризма

…Я часто задумывалась, надо ли выть, когда тебя избивают и топчут сапогами. Не лучше ли застыть в дьявольской гордыне и ответить палачам презрительным молчанием? И я решила, что выть надо… Этим воем человек оставляет след на земле и сообщает людям, как он жил и умер. Воем он отстаивает свое право на жизнь, посылает весточку на волю, требует помощи и сопротивления. Если ничего другого не осталось, надо выть. Молчание – настоящее преступление против рода человеческого.

Надежда Мандельштам. Воспоминания

…Тогда стоящая за мной женщина, которая, конечно, никогда не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом):

– А это вы можете описать?

И я сказала:

– Могу.

Анна Ахматова. Реквием

В 1999 году на киноэкраны вышел совместный российско-французский фильм «Восток-Запад» режиссера Режиса Варнье. В этом фильме рассказывалось о судьбе двух вымышленных героев – русского эмигранта Алексея Головина и его жены-француженки Мари, которые репатриировались в СССР в 1946 году, поверив призыву советского правительства к эмиграции «первой волны» вернуться на родину. Судьба таких репатриантов хорошо известна: многие из них были вскоре арестованы НКВД и приговорены к лагерному заключению, а кого-то ждала и более печальная участь – смертная казнь. Те же, кому посчастливилось избежать арестов, в полной мере испытали на себе все «прелести» советской действительности того времени. Фильм был снят по мотивам книги Нины Кривошеиной «Четыре трети нашей жизни»[171], опубликованной на русском языке в Париже в 1984 году, но имеет к ней весьма отдаленное отношение. Если вынести за скобки авантюрные сюжетные повороты и разного рода ляпы и штампы, главным достоинством фильма, в котором играют прекрасные актеры Олег Меньшиков, Сандрин Боннэр и Сергей Бодров-мл., является то, что он очень достоверно передает атмосферу страха и шок героев от соприкосновения с реалиями сталинской России. Фильм «Восток-Запад» имеет значительно больше общего с книгой Андре Сенторенс «Семнадцать лет в советских лагерях»[172], опубликованной за двадцать один год до появления воспоминаний Нины Кривошеиной.

История подготовки русского издания книги Андре Сенторенс, которую читатель держит в руках, удивительна, ее даже можно назвать детективной. Вероятно, в России о существовании книги еще долго бы не узнали, если бы не одно частное исследование, которым мне довелось заниматься.

В 2017 году ко мне обратился Василий Адрианович Рудомино, внук основательницы и первого директора Библиотеки иностранной литературы в Москве Маргариты Ивановны Рудомино, с просьбой помочь ему разыскать в российских и французских архивах следы его родственников Эммы Яковлевны Кестер и ее дочери Ольги Сергеевны Кировой. Я принялся за работу, и вот что удалось о них узнать.

Эмма Екатерина Кестер (урожденная Кноте), родная тетка Маргариты Ивановны Рудомино, родилась в Гродно и еще с юности увлекалась левыми идеями. В 1903 году она вышла замуж за юриста Сергея Аполлоновича Кестера, однако вскоре развелась с ним. Обладая блестящими лингвистическими способностями, она окончила историко-филологический факультет Парижского университета, а потом преподавала в Сорбонне. С началом Первой мировой войны Эмма вернулась в Россию и в 1915 году организовала в Саратове Высшие педагогические курсы новых языков. После большевистского переворота она в 1920 году переехала в Москву, где ее приняли на службу в Наркомпрос. Кестер участвовала в создании Неофилологического института в Москве, библиотека которого в будущем станет знаменитой «Иностранкой».

В 1921 году Эмму Кестер командировали в Германию в составе комиссии по закупке учебной литературы. В 1922 году она переехала в Париж, откуда в СССР уже не вернулась. Ее жизнь во Франции могла быть связана с работой на советскую разведку, так как за ней было установлено наблюдение агентов французской тайной полиции («Сюрте женераль»). Несмотря на регулярные отчеты филеров, которые фиксировали каждый ее шаг, ничего подозрительного в ее поведении обнаружено не было, и уже к 1925 году службы безопасности Франции прекратили слежку[173]. В конце 1930-х годов Эмма Кестер сменила политическую ориентацию и стала проявлять симпатии к гитлеровской Германии, за что в июне 1940 года была приговорена французами к тюремному сроку за «подрывную деятельность», однако уже в августе была освобождена немцами[174].

Ее дочь Ольга Кестер в 1920–1930-е годы была танцовщицей балетной труппы Парижской оперы, выступая под сценическим именем Ольга Кирова. Она много гастролировала за границей, а в середине 1930-х годов организовала в Париже собственную школу классического танца. Любопытно, что Ольга Кирова стала одним из персонажей известного американского фильма «Мост Ватерлоо» (1940) с Вивьен Ли в главной роли – правда, создатели фильма «состарили» ее почти на тридцать лет. В 1939 году она уехала в Аргентину, где также основала школу танцев.

На протяжении всей немецкой оккупации Эмма Кестер неоднократно обращалась к немецким властям за выездной визой для воссоединения с дочерью, живущей в Аргентине, однако регулярно получала отказ. Ее просьбу удовлетворили уже американские оккупационные власти, и в 1946 году она уехала в Аргентину[175]. Эмма Кестер умерла в 1957 году, а ее дочь Ольга – в 1975-м.

Собирая материал об Эмме Кестер и Ольге Кировой, я неожиданно наткнулся в интернете на фрагменты книги «Семнадцать лет в советских лагерях», написанной некой Андре Санторан (как выяснится позже, находясь в СССР, в документах она подписывалась фамилией «Сенторенс», ее мы и будем использовать в дальнейшем). В первой главе автор рассказывала об обстоятельствах знакомства с Эммой Кестер и Ольгой Кировой в 1924 году, однако текст, найденный мной в интернете, на этом обрывался.

После непродолжительных поисков я выяснил, что это издание хранится в Государственной исторической библиотеке в Москве, а в советское время находилось в спецфондах библиотеки Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС (о чем свидетельствовал погашенный библиотечный штамп) и было недоступно для широкого читателя. Получив книгу, я уже не мог от нее оторваться, пока не дочитал до конца. Я рассказал о ней Василию Адриановичу Рудомино. Так же, как и я, он был поражен историей Андре Сенторенс и предложил мне перевести книгу на русский язык, а также выразил готовность профинансировать архивное исследование ее судьбы. Идею публикации книги в России также поддержал и директор Музея истории ГУЛАГа Роман Владимирович Романов. Так началась моя работа над книгой. Однако для ее публикации в России необходим был договор с французским издательством «Галлимар» (Gallimard).

В большинстве случаев переговоры с официальными лицами не предполагают ничего личного. Но здесь меня ждало приятное исключение. Судьба свела меня с редактором издательства «Галлимар» Жаном-Луи Паннэ, специалистом по истории коммунизма. Он весьма неравнодушно отнесся к идее публикации книги Андре Сенторенс в России и стал помогать мне в поисках материалов об авторе. Прежде всего меня интересовала ее судьба после возвращения во Францию, но Жан-Луи ничего об этом не знал. Заинтригованный не меньше меня, он обратился к своим коллегам из французских архивов и вскоре получил первые сведения о ее семье, дате и месте смерти. Выяснилось, что Андре Сенторенс последние годы жила в Бордо, где и умерла в 1984 году в доме на рю Мальбек. Это были первые ключевые фрагменты пазла, который постепенно стал складываться в более целостную картину.

В приложении к книге Андре Сенторенс помещены репродукции ее рисунков лагерей, в которых ей довелось сидеть. Очевидно, где-то должны сохраниться бумаги Андре, но где? Я опять обратился к Жану-Луи Паннэ с просьбой поискать рукопись книги в архиве издательства. Он навел справки, но единственным сохранившимся документом был договор Сенторенс с «Галлимаром». Кроме почтового адреса автора, больше из него ничего извлечь не удалось.

Значит, надо было искать ее родственников.

Согласно архивным документам, полученным мной от Жана-Луи Паннэ, у Андре было три сестры: Мари-Луиза Суля, проживавшая в Бордо, Мари Росс, уехавшая в 1919 году в США, и Жанна (Анна) Марамба, жившая в городе Ош, департамент Жер. Приложив некоторые усилия, я нашел в интернете контакты некой Адриенны Марамба из Оша и ее сына Жиля. Оба действительно оказались потомками Жанны Марамба, но в разговоре со мной не проявили никакого интереса к моим поискам, ограничившись вежливым пожеланием удачи. Тем не менее Адриенна Марамба сообщила, что после 1956 года, то есть после возвращения Андре Сенторенс во Францию, сестры не общались, и она ничего не знает о ее дальнейшей судьбе.

Поиск в интернете Мари-Луизы Суля не дал никаких результатов, а вот американский генеалогический сайт Ancestry.com выдал информацию о Мэри Сенторенс: в 1919 году она вышла замуж за американского солдата Ирвинга Росса и уехала с ним в Америку. «Гугл» выдал некролог Мэри Росс, умершей в 2005-м в возрасте ста четырех (!) лет в городе Рамзи, штат Нью-Джерси. Это была она! В некрологе перечислялись имена родственников, приехавших на похороны. Я нашел их номера телефонов в интернете и попытался связаться с ними, но все попытки оказались безуспешными: на письма и сообщения, оставленные мной на автоответчиках, никто не откликнулся.

Потеряв надежду установить контакты с родными Андре, я пошел с другого конца и начал розыски ее могилы в надежде узнать имена людей, ухаживающих за захоронением.

В Бордо два крупных кладбища – Пен-Франк и Шартрез. Парижские друзья свели меня с жительницей Бордо, нашей соотечественницей Инной Суховеевой. Сделав несколько телефонных звонков, она выяснила, что Андре Сенторенс похоронена на кладбище Шартрез, и даже нашла ее могилу. Однако в конторе ей ничего не могли сказать о том, остались ли у Андре живые родственники.

Стало ясно, что мне необходимо ехать в Бордо. В октябре 2018 года я отправился во Францию, чтобы на месте прояснить ситуацию.

…Мы с Инной не сразу находим могилу Андре, так как ее имени нет на надгробии. К могильному памятнику прислонен кусок керамической плитки с фотографией какого-то человека, однако имя прочитать невозможно – время полностью стерло надпись. Отодвинув плитку, я обнаруживаю на надгробной доске надпись – Soula. Очевидно, Андре похоронена в семейной могиле своей старшей сестры Мари-Луизы Суля. Кажется, что даже после смерти она вновь попала в коммуналку.

В Бордо я разыскал дом на рю Мальбек, 53, где Андре Сенторенс жила последние двадцать пять лет своей жизни. Это тихий район города с одно– и трехэтажными домами и редкими прохожими. Время здесь как будто остановилось – вероятно, все вокруг выглядело точно так же и пятьдесят лет назад. Только дом казался заброшенным, хотя, судя по домофону с именами, в нем жили люди. Я не решился звонить, да и что могли мне сказать сегодняшние жильцы? Дома по соседству и напротив наглухо заперты – город не хотел делиться своими секретами.

На следующий день я отправился в городской архив. Может быть, после смерти Андре ее бумаги были переданы туда? Бумаг в архиве не оказалось, но я нашел там кое-что другое. Любезнейшие сотрудницы читального зала принесли мне тоненькую папочку, в которой находилось свидетельство о смерти Андре Сенторенс и… ее завещание. Оказалось, что Андре Сенторенс перед смертью завещала свое имущество женщине по имени Жизель Посьелло. Увы, и здесь меня ждало разочарование! Жизель Посьелло, как выяснилось из интернета, умерла в 2005 году в городе Сен-Венсан-де-Ламонжуа. В некрологе были перечислены ее ближайшие родственники, я выписал их имена.

Понимая, что поиск родственников Жизель Посьелло может занять много времени и не принести никаких результатов, я решился на крайний шаг – опубликовать статью об Андре в местной газете. Мне удалось связаться с Кристофом Лубе, журналистом самой крупной региональной газеты Бордо Sud-Ouest. Я рассказал ему свою историю, и через месяц с небольшим, 12 ноября 2018 года, в газете вышла его статья.

Моя идея оказалась правильной: публикация сработала в тот же день! Однако вопреки ожиданиям я получил всего четыре отклика, и только два из них были содержательными. В первом, присланном из Мон-де-Марсана, говорилось о том, что у Андре произошел какой-то конфликт с родственниками из-за наследства (вспомним слова мадам Марамба!). Второе письмо было еще интереснее. Некая Марис Мишон сообщала, что познакомилась с Андре Сенторенс много лет тому назад в городской библиотеке, куда Андре ходила читать книги для восстановления французского языка. Она говорила по-французски с заметным русским акцентом. Однажды, по словам мадам Мишон, Андре принесла в библиотеку свою книгу, сказав, что ей помогал ее писать Шарль Эксбрайя.

Шарль Эксбрайя, чье имя сегодня уже подзабыто, в свое время был известнейшим во всем мире французским писателем, родоначальником жанра иронического детектива. Эта подробность меня крайне заинтересовала, так как я был убежден, что над книгой Андре Сенторенс работал хороший редактор. А тут вдруг – целый ghost writer («писатель-призрак» – так на Западе называют литературных обработчиков)! Поиски привели меня к Жаку Плэну, председателю общества любителей Шарля Эксбрайя, который переадресовал меня к дочери писателя, проживающей в Лондоне. Я написал мадам Клэр Кларк-Эксбрайя и через какое-то время получил от нее ответ, в котором та подтвердила, что ее отец действительно помогал Андре писать книгу, но она не знает, вышла книга или нет. Больше мадам Клэр Кларк-Эксбрайя ничего не могла сообщить.

Что объединило этих двух, казалось бы, совершенно разных людей: бывшую заключенную сталинских лагерей и автора иронических детективов? Теперь об этом можно только догадываться…

Следующим пунктом моего путешествия была родина Андре Сенторенс – уютный и живописный городок Мон-де-Марсан, административный центр департамента Ланды на юге Франции.

Там, в здании мэрии, меня уже ожидали мадам Сандрин Сен-Мартен, руководитель отдела по работе с населением, и местный краевед Ален Ляфуркад. Мой рассказ, похоже, произвел на них впечатление. Месье Ляфуркад пообещал через какое-то время прислать мне результаты своих архивных поисков о месте рождения Андре – и сдержал слово.

Возвратившись в Москву, я приступил к поискам архивно-следственных дел Андре Сенторенс. Так как она была арестована в Москве, логично было предположить, что ее дело находится в архиве ФСБ в Москве. Ответ на запрос в Центральный архив ФСБ не заставил себя долго ждать: следственное дело Андре Сенторенс сохранилось и может быть выдано для ознакомления. Оно оказалось довольно тонким, что, впрочем, неудивительно: никаким длительным допросам Андре Сенторенс после своего ареста не подвергалась, так как она была арестована как «член семьи изменника родины», и, следовательно, доказательств ее вины и не требовалось.

Дальнейшие поиски привели меня на север России.

В апреле 2019 года я поехал в Архангельск, чтобы на месте ознакомиться со вторым следственным делом Андре Сенторенс и заодно посетить Северодвинск, бывший Молотовск, где Андре провела шесть лет между двумя лагерями. В массивном здании Архангельского управления ФСБ на Троицком проспекте (при советской власти – улице Павлина Виноградова) я просидел два с половиной дня, усердно переписывая следственное дело Андре.

Завершив работу в архиве, я встретился с Галиной Викторовной Шавериной, председателем Северодвинского отделения общества «Совесть», занимающегося увековечиванием памяти жертв сталинских репрессий. Усилиями Галины Викторовны в Северодвинске на месте лагерного кладбища воздвигнут памятник заключенным ГУЛАГа. И не только он. Несмотря на возраст, Галина Шаверина ездит в местные архивы изучать дела репрессированных и собирает воспоминания о Ягринлаге. С ней мы поехали смотреть руины Кулойлага – одного из лагерей в двенадцати километрах от Архангельска, в котором сидела Андре. За период существования Кулойлага, с 1937 по 1942 год, в нем содержалось от 10 до 30 тысяч заключенных, – за все время погибла почти половина из них… Лагерное кладбище было застроено жилыми домами.

…Мы едем по той же трассе, по которой Андре Сенторенс вместе с другими заключенными пешком гнали из архангельской тюрьмы в Кулойлаг. Сегодня эта поездка занимает на автомобиле полчаса, – в то время пеший этап занимал целый день. На месте бывшего лагеря сохранились остатки деревянных бараков, в одном из которых располагалось лагерное управление. Весенняя распутица превратила дороги в месиво из грязи и снега, поэтому автомобиль пришлось оставить на шоссе и идти пешком. Сделав фотографии, едем обратно в Архангельск. Вдоль дороги стоят покосившиеся деревянные бараки, в которых по-прежнему живут люди. Как будто ничего не изменилось с тех пор…

На следующий день я отправился в Северодвинск, что в часе езды от Архангельска. Именно здесь и находилась территория Ягринлага. Здание лагерного управления сохранилось и до сегодняшнего дня. По документам в Ягринлаге в годы войны содержалось от 5 до 31 тысячи заключенных, наибольшее количество приходилось на 1941 год. За этот период, только по официальным данным, погибло 8915 человек, пик смертности (4943 человека, или 36 %) пришелся на 1942 год[176]. Столь высокая смертность заключенных во время войны объясняется резким сокращением поставок продовольствия в лагеря – заключенные попросту умирали от голода и невыносимых условий труда.

Большинство домов в центральной части Северодвинска построено заключенными. В 1960–1970-е годы, по свидетельству старожилов, дети находили в земле человеческие черепа, которыми играли в футбол. По словам моего гида по Северодвинску Галины Шавериной, в стенах домов при ремонте и сегодня иногда находят скелеты людей. «Очевидно, были убиты и замурованы после того, как их проиграли в карты», – объясняет Галина Викторовна. На улице Транспортная, где жила Андре, уже не сохранилось ни одного дома. Проехать по этой улице мы не смогли, так как наш автомобиль чуть было не утонул в одной из гигантских грязных луж.

Дальше наш путь лежит на остров Ягры, где во времена Андре находился сельхоз. Ничто уже не напоминает о том, что когда-то здесь была лагерная зона с колючей проволокой, – сегодня это один из жилых районов Северодвинска. Единственный свидетель – Белое море, на побережье которого находится военное кладбище. Там когда-то, по свидетельству старожилов, хоронили заключенных.

На прощание Галина Викторовна дарит мне две свои книги о Ягринлаге.

* * *

На протяжении почти восьми месяцев с момента возвращения из Франции в октябре 2018 года я настойчиво пытался связаться с родственниками покойной Жизель Посьелло, однако на мои просьбы так никто и не откликнулся. Я уже было поставил крест на своих поисках, как вдруг произошло событие, которого я в глубине души так долго ждал.

28 мая 2019 года я получил письмо от журналиста Sud-Ouest Кристофа Лубе, в котором он сообщал, что с ним связался внучатый племянник Андре Сенторенс по имени Жерар Посьелло из города Леоньяна, что недалеко от Бордо. В письме был указан его имейл, и я немедленно написал ему. У нас завязалась бурная переписка, из которой я узнал, что Жерар является внуком старшей сестры Андре Мари-Луизы Суля. Оказалось, что все это время я искал родственников не той Жизель Посьелло! Неудивительно, что мне так никто и не ответил.

После того как Жерар написал мне о том, что у него сохранились фотографии Андре и рукопись ее книги, я решил немедленно отправиться во Францию. 9 июня я вылетел в Париж, а уже на следующий день Жерар встречал меня на железнодорожном вокзале Бордо. В машине он не переставая повторял: «Extraordinaire!», «Incroyable!» («Необыкновенно! Невероятно!») Признаться, и мне плохо верилось в то, что происходит.

Жерару Посьелло семьдесят три года, он небольшого роста, очень живой, говорливый и жизнерадостный человек. Он и его жена Моника живут в самом центре Леоньяна, маленького уютного городка на юго-западе Франции, в здании, построенном еще в XVIII веке как почтовая станция и позже переоборудованном в жилой дом. Рядом – собор XII века. В прошлом Жерар занимался бизнесом и держал ресторанчик, сегодня – на пенсии, изучает историю своей семьи. На статью в Sud-Ouest он вышел случайно, составляя свое генеалогическое древо.

Леоньян – винодельческий район, и наш путь лежит через многочисленные шато и виноградники. Неподалеку от города расположен замок Ля-Бред, принадлежавший в свое время семье французского философа Монтескье, автора идеи представительной демократии и разделения властей.

Два мира – Молотовск и Ля-Бред…

Наш разговор начался с местного вина и традиционного французского обеда, приготовленного Моникой.

Жерар в юности встречался с Андре Сенторенс и помнит ее как женщину с чрезвычайно твердым характером. После возвращения во Францию она работала гувернанткой в состоятельной семье Валет в Бордо. Андре зарекомендовала себя отличной экономкой, ведя до самых последних лет своей жизни практически все хозяйственные дела этой семьи.

Публикация книги Андре Сенторенс во Франции, по словам Жерара, вызвала негодование коммунистов, назвавших ее воспоминания ложью, но обличительных рецензий в своей прессе они не поместили, очевидно, памятуя о проигранном в 1949 году «процессе Кравченко», к которому я еще вернусь.

Жерар предполагает, что вопрос о возвращении Андре Сенторенс во Францию решался на самом высоком уровне между Никитой Хрущевым и де Голлем, но документов, подтверждающих эту гипотезу, пока обнаружить не удалось.

После обеда приступаем к изучению архива.

Вот она – рукопись книги, которую я уже считал безвозвратно утерянной! Четыреста плотно напечатанных машинописных листов с рукописной правкой. С трепетом начинаю их перелистывать. На первой же странице мое внимание привлекают строки, в которых говорится о том, что сестра Андре Мари-Луиза была арестована гестапо и брошена в застенки Аушвица. Этот эпизод не попал в печатное издание воспоминаний.

– Когда я прочитал это, сам удивился, – говорит Жерар. – Бабушка никогда не рассказывала о своем прошлом, а тем более о пребывании в Аушвице. Она действительно участвовала в Сопротивлении и спасала евреев. Ее связной была другая участница Сопротивления – Маргарита Крост, вот она действительно попала в руки гестапо. Немцы собирались ее казнить, но в последний момент ее спасли американцы. О том, что бабушка участвовала в Сопротивлении, я узнал значительно позже от людей, которых она спасала. Возможно, Андре что-то перепутала, поэтому и убрала этот эпизод из книги.

Уже из Москвы я обратился в Музей Аушвица с просьбой навести справки о Мари-Луизе Суля, но мне ответили, что сведений о ней нет, так как перед отступлением немцы уничтожили много документов.

Еще одна загадка, на которую пока нет ответа…

К рукописи воспоминаний были приложены зарисовки лагерей, которые Андре сделала для книги, ее фотографии, сделанные в Молотовске и во Франции. Снимки маленького Жоржа… Фото Сенторенс, покупающей продукты в обычном французском магазине… Среди документов – то самое свидетельство о браке (Livret de famille), конфискованное у нее чекистами во время первого ареста. Его фотокопию я видел во втором следственном деле в архиве Архангельского УФСБ. Так же, как и Андре, этот документ был «заключенным» архива НКВД, пролежав в нем семнадцать лет. Сенторенс его возвратили перед самым отъездом во Францию.

По словам Жерара, Бог дал Андре Сенторенс легкую смерть. Она умерла внезапно, от разрыва сердца, 20 июня 1984 года.

На этом моя миссия по поиску Андре Сенторенс закончилась. Через несколько дней я вылетел обратно в Москву.

* * *

Материалы, собранные мной в России и Франции, позволили уточнить и дополнить некоторые детали биографии Андре Сенторенс и ее близких, о которых она написала мельком или не написала вообще.

Согласно документам переписи, найденным в архиве департамента Ланды Аленом Ляфуркадом, с 1892 по 1896 год семья Андре Сенторенс проживала на ферме под названием Ируар, сегодня это район Мон-де-Марсана. По мнению Алена Ляфуркада, Андре родилась на мельнице, остатки которой сохранились до сегодняшнего дня. С 1911 по 1926 год Андре со своей семьей жила на авеню Бордо, 14 (сегодня это авеню Маршала Фоша, 293). От фермы уже ничего не осталось, на ее месте расположено здание торговой палаты департамента Ланды.

В книге Андре Сенторенс пишет, что профессию сестры милосердия она освоила в лагере, однако ничего не говорит о том, что еще в Париже, работая в советском полпредстве, посещала медицинские курсы. Об этом она сообщила следователю Зубову во время второго следствия в 1951 году.

Сенторенс довольно скупо пишет о прошлом своего первого мужа Алексея Ивановича Трефилова. Его партийные документы, сохранившиеся в московских архивах, позволяют полностью восстановить его биографию[177].

Алексей Иванович Трефилов родился в 1894 году в деревне Домнинки Каширского уезда Московской губернии, по его утверждению, в семье бедняка. После Октябрьской революции вступил в Красную армию, еще в 1918 году принимал участие в подавлении крестьянских восстаний в Тамбовской губернии. В 1921 году Трефилов был командирован в Ригу для охраны зданий советского полпредства и торгпредства. Вернувшись в Москву в 1923 году, он был назначен на службу в Наркомат иностранных дел, где сначала работал курьером, а затем секретарем у наркома по иностранным делам Г. В. Чичерина (об этом сказано и в книге Сенторенс).

В 1925 году Трефилов был командирован делопроизводителем в генеральное консульство СССР в Париже, где проработал до 1930 года. После возвращения в Москву, с 1930 по 1932 год, Трефилов работал секретарем 3-го западного отдела Наркомата иностранных дел, после чего его направили на работу секретарем консульства и полторгпредства СССР в Монголии. На этом его дипломатическая карьера закончилась.

По возвращении в Москву в 1934 году его перевели на работу комендантом домов в Наркомат тяжелой промышленности. С июля 1941 по февраль 1943 года Трефилов находился в составе отдельного конвойного отряда НКВД. Главной задачей этих конвойных частей были конвоирование и охрана транспорта, военнопленных и заключенных из тюрем и лагерей, оказавшихся на пути наступавших немецких войск. По окончании войны Трефилов занимал разные хозяйственные должности в Министерстве черной металлургии. В январе 1958 года он вышел на пенсию. Умер 25 мая 1967 года[178].

В своих воспоминаниях Андре несколько раз упоминает брата Алексея Трефилова – Василия. Она запомнила его как веселого молодого человека, критически относившегося к советской власти и доводившего своего брата Алексея до ярости своими антисоветскими высказываниями. В 1937 году Василий был арестован, и о его дальнейшей судьбе Сенторенс больше ничего не пишет. А Алексея Трефилова в 1938 году временно исключили из партии за то, что он скрыл в своей биографии арест младшего брата. Сегодня у нас есть возможность узнать о судьбе Василия Трефилова (во всех документах его фамилия пишется через «и»). К счастью, в Государственном архиве Российской Федерации сохранилось его следственное дело[179].

Василий Иванович Трефилов родился в 1911 году там же, где и его брат, – в селе Домнинки. Его юношеская карьера вполне типична для молодого человека того времени. В 1931 году окончил московский рабфак имени Калинина и в 1933 году поступил в Горьковскую бронетанковую школу (ГБТШ), успешно учился и сдавал экзамены, вступил в комсомол, а чуть позже стал комсоргом школы. Однако служить в танковых войсках Василию Трефилову было не суждено.

В 1936 году следователи НКВД стали «раскручивать» дело о «троцкистской» группе курсантов ГБТШ. Они арестовали семь учащихся и выбили из них показания, заставив признаться в проведении троцкистской агитации и в организации антисоветских сборищ на квартире одного из курсантов. Один из арестованных на допросе назвал в качестве «соучастника» Василия Трефилова. Весь «троцкизм» Трефилова состоял в том, что он вел контрреволюционные разговоры, в частности говорил, что «история партии – это брехня». В октябре 1936 года Трефилов был исключен из комсомола и из бронетанковой школы. Он вернулся в Москву и поступил на работу нормировщиком на штамповочную фабрику, но проработал там недолго. 7 марта 1937 года Трефилова арестовали у него дома на улице Мархлевского и этапировали в горьковскую тюрьму. На первом допросе он не признавал себя виновным, но уже через месяц следователь выбил из него признание в участии в троцкистской группе. Стоит отметить, что во время следствия на вопрос следователя о ближайших родственниках и друзьях Василий Трефилов лишь мельком упомянул своего брата Алексея и не упомянул Андре Сенторенс.

Поскольку бронетанковая школа, в которой учился Василий, являлась военно-учебным заведением, то его дело рассматривалось военным трибуналом. В отличие от Особого совещания при НКВД, массово штамповавшего приговоры в отсутствие обвиняемых, здесь была даже соблюдена видимость правосудия. На заседании военного трибунала 3-го стрелкового корпуса Московского военного округа, состоявшемся 14 июня 1937 года, Трефилов не отрицал своего знакомства с арестованными сокурсниками и признал, что бывал на квартире одного из них, но ничего не знал об их взглядах. Несмотря на это, его обвинили в «недоносительстве» и приговорили к четырем годам исправительно-трудовых лагерей, признав обвинение по некоторым пунктам недоказанным.

Однако столь «детский» срок не мог удовлетворить сталинское правосудие. 17 ноября 1937 года Военная коллегия Верховного суда под председательством печально известного своим вкладом в Большой террор армвоенюриста В. В. Ульриха обжаловала этот довольно мягкий по тем временам приговор. 20 декабря 1937 года состоялось повторное заседание военного трибунала, на котором обвинение Трефилову было переквалифицировано из «недоносительства» в «антисоветскую агитацию» и проведение «троцкистской линии, направленной на развал комсомольской работы». На суде Трефилов пытался защищаться, заявив, что его показания были добыты на следствии под пытками, однако трибунал оказался глух к этим словам и приговорил Трефилова к восьми годам исправительно-трудовых лагерей с поражением в правах на пять лет и конфискацией имущества. Трефилов был сослан в колымские лагеря, на прииск «Мальдяк», одно из самых страшных мест ГУЛАГа. Однако Трефилову удалось выжить. 10 октября 1956 года все та же Военная коллегия Верховного суда СССР признала приговор необоснованным и вынесла решение о прекращении дела за отсутствием состава преступления. Последние сведения о Василии Трефилове встречаются в служебной автобиографии его брата Алексея Трефилова, составленной в 1957 году, где он пишет, что Василий работает начальником участка на прииске «Комсомольский» на Чукотке[180].

Чрезвычайно интересная и загадочная фигура в воспоминаниях Сенторенс – ее второй муж Николай Петрович Мацокин. Биографические сведения о нем, которые приводит Андре в книге, довольно поверхностны, неполны и ошибочны. Это неудивительно, так как Мацокин, очевидно, не рассказывал Андре о своей работе в советской разведке; она так никогда и не узнала, хотя, возможно, догадывалась, какова была его судьба после ареста. В наши дни появилась возможность ознакомиться с подлинной историей жизни этого выдающегося человека, хотя в ней по-прежнему есть лакуны, поскольку его следственное дело далеко не полностью рассекречено. Его биография была реконструирована на основе архивных материалов историком-востоковедом Александром Кулановым.

Николай Петрович Мацокин родился в 1886 году в Киеве. Отучившись два года в Харьковском университете, он уехал во Владивосток, где в 1908 году поступил в Восточный институт, который окончил в 1912 году. Какое-то время работал переводчиком и журналистом в харбинской газете. В 1922 году он оказался в Иокогаме, где возглавлял отделение советского Дальневосточного агентства ДАЛЬТА, однако был уволен оттуда и переехал во Владивосток на работу в Дальневосточном университете, а позже вернулся в Харбин. Именно там он и стал сотрудничать с советской разведкой – ИНО ОГПУ.

В Харбине Мацокин занимался анализом открытых источников, прежде всего газет, о политической, экономической, военной ситуации в Японии и японской политике в Китае. К нему также обращались за экспертизой добытых разведывательным путем японских документов. В 1930 году он переехал в Москву, где продолжал работать в разведке и одновременно преподавать в Московском институте востоковедения.

В августе 1931 года Мацокина арестовали за несанкционированные контакты с сотрудниками японского посольства. Обстоятельства его ареста действительно связаны с отъездом из Москвы, только в нем фигурировала не англичанка, как пишет Сенторенс, а некий китаец Чжао и любовница Мацокина Лютгарда Пашковская, с которыми он ехал во Владивосток. В ходе обыска на квартире Мацокина были обнаружены восемьсот пятьдесят американских долларов и браунинг.

19 января 1932 года Мацокин был приговорен к десяти годам лагеря, но лагерный срок ему заменили тремя годами внутренней тюрьмы ОГПУ. В заключении он занимался переводами для советской разведки и даже получал за это деньги. После освобождения в 1934 году Мацокин жил частными уроками и преподаванием японского в «Комбинате иноязыков» и Московском энергетическом институте, о чем пишет Андре Сенторенс. О других моментах его биографии и его дальнейшей судьбе написано в ее воспоминаниях, поэтому здесь мы их повторять не будем.

26 июля 1937 года Николай Мацокин был повторно арестован НКВД. Следствие особенно интересовало, что именно он мог передать японцам во время службы в харбинской резидентуре. Дело Мацокина рассматривалось в особом порядке Военной коллегией Верховного суда СССР. Обвинителем выступил А. Я. Вышинский, главный участник московских «показательных» процессов, а вел заседание уже упомянутый нами выше В. В. Ульрих. 8 октября 1937 года Мацокин был приговорен к расстрелу и казнен в тот же день, похоронен на Донском кладбище в Москве[181].

Еще более драматично, чем в книге, сложилась судьба сына Андре – Жоржа. Очевидно, он сам и его близкие скрывали от Андре некоторые факты его биографии. Однако они обнаружились в базе данных сайта Центрального архива Министерства обороны «Память народа». Жорж Трефилов был действительно призван в армию в 1945 году, но не из Москвы, а из… Сусловского отделения Сиблага с центром в городе Мариинске, где он сидел по «бытовой» и распространенной в то время 162-й статье «кража имущества»[182]. Это правонарушение предусматривало тюремное заключение от трех месяцев до пяти лет в зависимости от того, было это имущество личным или государственным.

Поскольку о причинах и обстоятельствах ареста Жоржа ничего не известно, о них только можно строить гипотезы. Из архивных документов видно, что Жорж окончил семилетку. Как и многие его сверстники, по окончании школы он мог пойти работать на завод, где приобрел специальность слесаря, о чем свидетельствует запись в графе «гражданская профессия». Возможно, Жорж, которому в то время было лет пятнадцать, был пойман при попытке что-то вынести через проходную завода или совершил какую-то мелкую кражу. Так или иначе, его арестовали и приговорили к отбыванию срока в Сиблаге. В заключении он пробыл до 1945 года и после снятия судимости 6 июня был призван в армию Мариинским райвоенкоматом и отправлен на службу сначала в город Кемерово, а оттуда – в Бийск, где служил в 76-м запасном стрелковом полку.

С 1945 по 1967 год срок воинской службы в СССР составлял три года, следовательно, Жорж должен был демобилизоваться в июне 1948-го, однако остался на сверхсрочную службу в армии. Последнее известное место службы Жоржа, отмеченное февралем 1950 года, – лагерь Тоцкое Оренбургской области[183]. В советской истории этот военный объект известен тем, что именно там четыре года спустя – 14 сентября 1954-го – было произведено испытание атомной бомбы, однако к Трефилову это событие уже не имело отношения.

Очевидно, в 1950 году Жорж Трефилов был демобилизован из армии и вернулся в Москву, к своему отцу Алексею Трефилову.

В феврале 1951 года Андре узнает, что Жорж отправился в «научную командировку» на остров Диксон, однако о том, что он погиб в снежную бурю, ей станет известно уже после освобождения из лагеря в 1955 году. Запрос, сделанный в 2018 году в ЗАГС Красноярского края, подтвердил факт смерти Жоржа в Долгано-Ненецком районе 6 марта 1953 года – на следующий день после смерти Сталина[184], однако что из себя представляла «научная командировка» Жоржа и каковы были обстоятельства его смерти, выяснить так и не удалось.

Если Андре не написала о том, что ее сын Жорж сидел в лагере, потому что не знала об этом, то о другом важном событии в своей жизни она явно умолчала, – вероятно, воспоминание о нем было для нее слишком тягостным. Так, в интервью Sud-Ouest в 1963 году[185], уже после выхода книги, Андре Сенторенс призналась журналисту, что у нее в лагере родился сын. По ее словам, к моменту освобождения в 1945 году она обнаружила, что беременна от некоего ветеринара-грузина, имени которого она не называет, однако скрыла от него этот факт, опасаясь, что ребенка могут у нее отобрать, как это произошло в свое время с Жоржем. Ребенка она назвала Юрий. Через неделю после родов начальник лагеря приказал ей уехать из Молотовска и на просьбу Андре отсрочить отъезд ответил, что с 39-й статьей в паспорте она не имеет права заводить детей. В трехлетнем возрасте Юра тяжело заболел, но вызвать врача было неоткуда. Пришедшая медсестра сделала ребенку инъекцию противодифтерийной сыворотки, от которой он умер в мучениях. В семейном архиве Жерара Посьелло сохранились пронзительные фотографии похорон мальчика.

Больше детей у Андре не было.

* * *

Андре Сенторенс вернулась во Францию в 1956 году. В том же году тогдашний руководитель СССР Никита Хрущев на XX съезде КПСС сделал «закрытый» доклад «О культе личности и его последствиях», вызвавший большую сенсацию в СССР и во всем мире. С наступлением «оттепели» бывшие узники сталинских лагерей в Советском Союзе стали писать свои воспоминания о пережитом. Лишь мизерная часть из них была опубликована в СССР во второй половине 1950-х – начале 1960-х годов. Другие же воспоминания многие годы распространялись в самиздате или в русских эмигрантских изданиях и начали публиковаться в нашей стране только со времен горбачевской перестройки – с конца 1980-х годов.

За границей ситуация с воспоминаниями бывших заключенных советских лагерей обстояла иначе, чем в Советском Союзе. К началу шестидесятых годов там, в отличие от СССР, были известны печатные свидетельства о советских «концлагерях» (именно так они официально и назывались у нас до 1929 года!) двадцатых годов, обнародованные людьми, сумевшими тем или иным способом бежать из СССР. В частности, они были опубликованы на Западе в 1926–1928 годах. Среди них стоит отметить воспоминания Созерко Мальсагова «Адский остров»[186], Георгия Бессонова «Двадцать шесть тюрем и побег с Соловков»[187], француза Раймона Дюге «Каторга в красной России: Соловки, остров голода, пыток и смерти»[188]. Несколько позже, в 1935 году, вышла книга Ивана Солоневича «Россия в концлагере»[189], принесшая ему мировую известность. По мере укрепления сталинского режима информация о лагерях все меньше и меньше просачивалась на Запад.

Сведения о сталинских лагерях тридцатых годов – как из первых, так и из вторых рук (то есть свидетельства, записанные со слов узников ГУЛАГа) – стали проникать за границу после Второй мировой войны, в конце 1940-х – начале 1950-х годов. Основным источником информации о них были советские граждане – военнопленные и остарбайтеры[190], – отказавшиеся возвращаться в СССР после войны, а также иностранцы, сумевшие вернуться к себе на родину. Справедливости ради стоит отметить, что наиболее ранние свидетельства о сталинском ГУЛАГе 1930-х годов публиковались во время войны в оккупационной немецкой прессе на советских территориях и использовались нацистами в пропагандистских целях.

Первая послевоенная работа, в которой делалась попытка систематизации свидетельств о исправительно-трудовых лагерях в СССР, была написана двумя эмигрантами из России – Давидом Далиным и Борисом Николаевским. Она появилась в США в 1947 году под названием «Принудительный труд в Советской России»[191]. За ней последовали и другие публикации, в частности книга швейцарской коммунистки Элинор Липпер «12 лет в советских тюрьмах и лагерях» (1950)[192] и воспоминания Юлия Марголина «Путешествие в страну зэ-ка» (1952)[193].

К началу 1950-х годов репутация СССР как победителя нацистской Германии была настолько высока, что вопрос о существовании в Советском Союзе «исправительно-трудовых» лагерей считался едва ли не кощунственным, особенно во Франции, где были сильны позиции коммунистов. В 1949 году в Париже состоялся шумный судебный процесс в связи с иском Виктора Кравченко, советского невозвращенца, опубликовавшего в США книгу «Я выбрал свободу»[194], против французского коммунистического журнала Les Lettres françaises, возглавлявшегося известным писателем Луи Арагоном. После публикации книги Кравченко во Франции журнал выступил с резкой ее критикой, обвинив автора в клевете на Советский Союз. Кравченко подал в суд и выиграл дело. Этот процесс, в котором на стороне Кравченко свидетельствовали бывшие заключенные сталинских лагерей, возможно, впервые так громко поведал миру о существовании ГУЛАГа и несколько подорвал репутацию СССР как страны «победившего социализма», хотя и не нанес ей ощутимого ущерба.

Сам термин «ГУЛАГ» для обозначения карательного механизма советской репрессивной политики в то время еще не был известен. Впервые его ввел в обиход все в том же 1949 году французский писатель и общественный деятель Давид Руссе, бывший узник Бухенвальда, однако это слово тогда прошло незамеченным. Ему же принадлежит и термин «концентрационный мир» (l’univers concentrionnaire). Книга Давида Руссе с одноименным названием вышла еще в 1946 году[195]. К 1949 году он собрал достаточную информацию о ГУЛАГе, которую позже систематизировал и опубликовал в начале 1952 года в «Белой книге советских концлагерей»[196]. В ноябре 1949 года Руссе выступил с призывом к общественности создать комиссию по расследованию деятельности советских исправительно-трудовых лагерей, за что подвергся резким нападкам со стороны коммунистической прессы. Уже упоминавшийся коммунистический журнал Les Lettres françaises обвинил Руссе в клевете, однако он подал на журнал в суд и в 1951 году выиграл дело.

Воспоминания иностранцев, переживших ГУЛАГ и сумевших вернуться на родину, опубликованные между 1956 и 1963 годами, немногочисленны и практически остались неизвестны, так как печатались маленькими тиражами. По мнению профессора истории Еврейского университета в Иерусалиме Леоны Токер, такая ситуация объясняется еще и тем, что бывшие узники ГУЛАГа были связаны подпиской о неразглашении. Некоторые опасались возмездия в случае публикации своих воспоминаний. Так, некоторые деятели русской эмиграции, как уже упомянутые выше Иван Солоневич и Виктор Кравченко, умерли при странных обстоятельствах[197].

Уже значительно позже, в 1970-х годах, вероятно, во многом под влиянием «Архипелага ГУЛАГ» А. Солженицына, опубликованного за рубежом в конце 1973 года, на Западе чаще начнут выходить мемуары иностранцев, побывавших в советских лагерях. Среди них, в частности, стоит отметить воспоминания двух американцев: Томаса Сговио, молодого коммуниста, приехавшего вместе со своими родителями в СССР в двадцатые годы, арестованного при выходе из американского посольства в Москве в 1937 году и проведшего много лет в лагерях на Колыме; и Александра Долгана[198], молодого американского дипломата, также арестованного в квартале от американского посольства в 1948 году. Обоим, хотя и с большими трудностями, удалось вернуться домой и опубликовать воспоминания о пережитом.

За последние сорок лет за границей – не только на Западе, но уже и в Восточной Европе, после краха там коммунистических режимов, – появился еще целый ряд воспоминаний граждан этих государств о пребывании в советских лагерях. Из последних французских изданий обращает на себя внимание книга «Француженка в аду ГУЛАГа» Франсин Мор, вышедшая в 2015 году[199].

Однако вернемся к нашей героине.

Андре Сенторенс начала работать над своей книгой вскоре после возвращения во Францию в 1956 году. В интервью Sud-Ouest в 1963 году она сказала, что сестра Жанна была против публикации ее воспоминаний во Франции, но Андре возразила ей, что дала слово своим подругам по несчастью описать все, что с ней происходило[200]. И обещание она выполнила. Фрагменты воспоминаний Андре Сенторенс печатались в газете Le Figaro littéraire и в журнале Candide[201].

В начале января 1963 года, еще за полгода до выхода книги, Андре Сенторенс дала пятнадцатиминутное интервью одному из ведущих парижских тележурналистов того времени Пьеру Дегропу[202]. В беседе с ним Андре Сенторенс повторила примерно то же самое, что написала в книге, однако один важный момент ее биографии, правда в изложении Пьера Дегропа, существенно отличается от книжной версии воспоминаний. Представляя телезрителям свою собеседницу, он говорит, что в то время, когда Николай Мацокин был арестован, Андре находилась на Украине. Обеспокоенная отсутствием от него писем, она поспешила в Москву, где от соседей узнала о его аресте. Является ли это ошибкой телеведущего или Андре Сенторенс намеренно изменила этот эпизод в книге, сейчас уже установить невозможно.

Свидетельства Андре не вызвали сенсации во французских СМИ. Единственным изданием, поместившим небольшую рецензию на книгу Сенторенс, был журнал Le contrat social[203], однако автор статьи, придравшись к фактическим ошибкам, выразил сомнение в достоверности воспоминаний в целом. Скромное признание ценности книги Андре Сенторенс было сделано уже после ее смерти, в 1984 году, в сентябрьском номере газеты Est-Ouest[204], опубликовавшей посвященный ей небольшой отрывок из книги «Французы в ГУЛАГе. 1917–1984»[205] французского историка Пьера Ригуло.

Первоначальное авторское название воспоминаний Сенторенс (вероятно, предложенное Шарлем Эксбрайя) было «L’enfer est aussi sur la terre» («И на земле есть ад»), однако редакция решила дать им недвусмысленное заглавие – «Семнадцать лет в советских лагерях», которое сразу раскрывало их содержание. Издательство, очевидно, рассчитывало, что под таким названием книга будет лучше продаваться. Но это не сработало, и книга осталась во Франции незамеченной. Впрочем, она вызвала некоторый интерес за границей: в 1964 году в Лиссабоне воспоминания Андре Сенторенс вышли на португальском языке[206].

В чем же причины столь слабого интереса во Франции к этой книге?

Прежде всего значительно более актуальными для французов были их собственные проблемы, нежели тема сталинских репрессий в Советском Союзе. Невысокий интерес во Франции к книге Сенторенс, возможно, объясняется и другими причинами разного масштаба, как, например, невыразительное оформление издания, отсутствие рецензий в прессе, да и просто предпочтения читателей. Напомним также, что в тот период во Франции доминировали в целом положительное отношение к Советскому Союзу и антиамериканские настроения, в немалой степени формировавшиеся под влиянием коммунистов и социалистов (их отношение к СССР начнет меняться к худшему после подавления «Пражской весны» в 1968 году). Даже в самые драматические моменты холодной войны 1960–1980-х годов Франция воздерживалась от громких антисоветских кампаний, хотя и предоставляла политическое убежище советским диссидентам, эмигрировавшим из Советского Союза. Многие запрещенные в СССР книги, как известно, публиковались именно во Франции. Не забудем также, что книга Сенторенс вышла в том же году, что и французский перевод повести А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича», вызвавшей значительно больший интерес у французских читателей, нежели «Семнадцать лет в советских лагерях». Несомненно, это объясняется прежде всего высокими художественными достоинствами книги Солженицына, а также тем, что «Один день…» был первым значительным литературным произведением о сталинских лагерях, опубликованным в Советском Союзе. В немалой степени успеху повести способствовали и французские средства массовой информации. С момента публикации «Одного дня…» никаких значительных книг о ГУЛАГе во Франции в последующие годы не выходило.

Пройдет еще десять лет, и в 1973 году публикация в Париже книги А. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» русским эмигрантским издательством YMCA-Press (французский перевод появится в 1975-м) взорвет мировое общественное мнение, поставив под сомнение легитимность советской власти как таковой. Эта книга, как уже упоминалось выше, вновь возбудила интерес к истории ГУЛАГа. В 1970–1980-е годы за границей были опубликованы на русском и других языках лагерные воспоминания не только иностранцев, но и целого ряда русских авторов, в частности «Колымские рассказы» В. Шаламова.

Однако к этому времени книга Андре Сенторенс была уже окончательно забыта.

* * *

На сегодняшний день корпус воспоминаний узников ГУЛАГа и исследований о нем очень велик – казалось бы, что еще нового читатель может узнать о сталинских лагерях? С содержательной точки зрения книга Андре Сенторенс и в самом деле не содержит ничего нового. Как и многие другие узники советских лагерей, Андре Сенторенс описывает свой опыт хождения по гулаговским кругам ада. Однако ее восприятие сталинского режима отличается от того, как о нем писали ее современники в Советском Союзе. Умная и наблюдательная женщина, она с первых же месяцев пребывания в Советском Союзе ощутила разницу между ложью официальной пропаганды и реалиями советской действительности. Полной противоположностью ей явился ее первый муж Алексей Трефилов, оказавшийся винтиком в страшной советской машине и слепым исполнителем воли партийных органов. Это обстоятельство и приведет в конечном итоге к их разводу.

Как отмечает Леона Токер, «положение аутсайдеров [имеются в виду иностранцы, побывавшие в ГУЛАГе. – Д. Б.] позволяло им видеть то, чего советские интеллектуалы не осознавали или были не в состоянии осознать»[207]. Андре Сенторенс так и не стала «советским человеком», ощущая себя в СССР именно аутсайдером – как за пределами лагерной зоны, так и тем более внутри нее.

Как уже говорилось выше, издательство «Галлимар» озаглавило книгу «Семнадцать лет в советских лагерях», тем самым сузив ее содержание до «лагерной» темы. Однако воспоминания Андре Сенторенс не только о лагерях – под «адом» Андре понимает в целом всю советскую действительность, которую она, приехавшая из западного мира, оказывается не в состоянии сразу постичь, и ей потребуется немало времени, чтобы к ней адаптироваться. Для француженки, жившей пусть скромной, но нормальной и спокойной жизнью в Париже, было, конечно, большим потрясением приехать в страну, доведенную до голода сталинской коллективизацией, одним из рядовых участников которой был ее муж.

В начале 1960-х годов авторы неподцензурных лагерных воспоминаний, распространявшихся в СССР в самиздате, практически не ставили под сомнение законность и справедливость советского строя. Они описывали свой лагерный опыт как ужасную, но все же аномалию (так, например, Евгения Гинзбург, автор выдающейся книги «Крутой маршрут», и многие другие члены партии восстановились в ней уже в хрущевское время, оставшись убежденными коммунистами). Прозрение пришло значительно позже. Пользуясь термином Давида Руссе, Андре Сенторенс в отличие от них воспринимает «вольную» и «лагерную» жизнь как единое концентрационное пространство, как нечто неестественное, противоречащее здравому смыслу и опасное для жизни.

Сталинские лагеря, в которых Андре Сенторенс провела так много лет и которые она ярко и подробно описала в своей книге, выглядят в ее воспоминаниях логическим продолжением и дополнением жизни «на воле», ее неотъемлемой частью (согласно сегодняшним данным, в сталинском СССР действовало около пятисот исправительно-трудовых лагерей, составлявших вторую экономику страны)[208]. Но если в лагерях все было предельно цинично и откровенно, по другую сторону колючей проволоки люди были встроены в парадигму отношений с властью, вынуждающей подчиняться целой системе гласных и негласных правил, нарушение которых грозило отправкой в ГУЛАГ. Американская исследовательница Шейла Фицпатрик называет эту систему «повседневным сталинизмом»[209], а Солженицын – «замордованной волей». Молотовск в описании Андре Сенторенс – типичный и одновременно яркий образ этой «замордованной воли», он – квинтэссенция сталинизма.

«Воля» и «лагерь» были двумя сторонами одной медали сталинского общества, точнее, сообщающимися сосудами. Чрезвычайно характерен в этом отношении фрагмент воспоминаний бывшей узницы сталинских лагерей Ольги Адамовой-Слиозберг, которая, находясь вместе с другими заключенными в столыпинском вагоне, обнаружила открытой дверь вагона: с нее слетел замок. «…И вдруг раздался истерический голос: „Конвой, конвой, закройте дверь!“ Поезд шел, никто не слышал. Раздались еще голоса: „Надо вызвать конвой, а то подумают, что мы сделали это сами, хотели бежать“. Бежать не хотел ни один человек. Бежать могли люди, связанные с преступным миром, с политическими организациями. Ну что, например, могла бы делать я, если бы мне дали свободу, но не дали паспорта? Ведь дальше квартиры на Петровке в Москве мои мечты не шли, а на Петровке меня назавтра же поймали бы и возвратили с тюрьму с дополнительным сроком»[210].

Андре Сенторенс, по ее собственным словам, обладала великолепной памятью, и это действительно так. Многие (хотя и не все) фамилии людей, с которыми ей довелось встречаться, она воспроизводит точно или почти точно. Стремясь к наибольшей, почти дневниковой, достоверности, Сенторенс указывает даты и время событий и скрупулезно записывает такие детали, как, например, цены на продукты или рацион заключенных. Но к этим деталям надо все же относиться осторожно, так как они воспроизведены автором по памяти, а не по дневнику, который заключенным ГУЛАГа было вести запрещено.

Если советские авторы лагерных мемуаров, как правило, опускали бытовые стороны жизни в Советском Союзе как привычные и понятные для современников, Андре Сенторенс, наоборот, фокусирует внимание на этих сторонах советской повседневности: дефицит жилья и товаров, очереди, нищета, ложь и фанфары официальной советской пропаганды, доносительство, тотальный страх населения перед органами госбезопасности. Яркими эпизодами жизни «на воле» являются описания ее мытарств в Москве после ареста Николая Мацокина. Однако значительно более беспросветной выглядит в ее книге жизнь в Молотовске, бóльшая часть жителей которого – бывшие заключенные с 39-й статьей в паспорте, совершенно бесправные и беззащитные, как и она сама, перед прихотями местного начальства.

Несмотря на то что у Андре Сенторенс было советское гражданство, она всегда считала себя гражданкой Франции, и возвращение на родину стало смыслом ее жизни, с которой она готова была расстаться в случае, если ей не удастся выехать из Советского Союза. Доведенная до отчаяния издевательствами молотовской бюрократии, Андре Сенторенс отказалась от советского паспорта, бросив тем самым вызов советской власти, а этого преступления ей, разумеется, простить не могли. Поскольку в советском Уголовном кодексе не было статьи, предусматривающей наказание за отказ от советского гражданства и посещение иностранных посольств (последнее регламентировалось в секретных инструкциях НКВД-МГБ), ее обвинили в антисоветской агитации по 58-й статье. К этому была добавлена еще и так называемая статья 7–35, известная также под аббревиатурой «СОЭ» – «социально-опасный элемент» (объединение статей 7 и 35 УК РСФСР). За это ей «влепили» восемь лет лагерей, и, если бы не смерть Сталина, она отбыла бы свой срок «по полной» или погибла бы в лагере. Стоит отметить, что негласный и незаконный запрет на посещение советскими гражданами иностранных посольств действовал почти до самого конца советской власти.

Андре Сенторенс в общей сложности провела семнадцать лет в Темлаге, Кулойлаге, Ягринлаге и Вятлаге, не говоря уже о пересыльных лагерях и тюрьмах ГУЛАГа. Выжить в этих нечеловеческих условиях и остаться при этом самой собой было практически невозможно, и все же ей это удалось. Сама Андре объясняла эту выносливость характером, крепким здоровьем и привычкой к физическому труду, волей к жизни и способностью к сопротивлению. Не менее важную роль в ее жизни сыграли и другие заключенные, встретившиеся на разных этапах этого долгого пути, такие как Шура Васильева или старый доктор Лубовский из лагерного лазарета, помогший ей овладеть профессией медсестры, что спасло ее от неминуемой гибели на общих работах[211]. В каком-то смысле ее лагерные воспоминания ближе к повестям Г. Демидова, убежденного, что человек может остаться человеком даже в нечеловеческих условиях, чем к «Колымским рассказам» В. Шаламова, считавшего, что лагерь уничтожает человека физически и морально.

Наиболее пронзительные страницы воспоминаний Андре Сенторенс посвящены лагерным детям, за которыми она ухаживала в Доме младенца и позже в Доме ребенка в Молотовске. На фоне ужасающих бытовых условий, отсутствия элементарных лекарств и, как следствие, высокой смертности лозунг со словами «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» звучит как циничное и изощренное издевательство.

Пожалуй, самым страшным эпизодом в воспоминаниях Андре является ее рассказ о восстании уголовников в Вятлаге и его подавление войсками МВД. Его достоверность подтверждается воспоминаниями другого узника Вятлага Б. Л. Перельмутера[212].

* * *

В Центральном архиве ФСБ в Москве хранится следственное дело Андре Сенторенс. Называется оно «Дело по обвинению Санторес А. П.» (ее фамилия в документах неоднократно искажалась)[213].

Арест Андре Сенторенс был инициирован 3 октября 1937 года НКВД в связи с арестом ее мужа Николая Мацокина. Ордер был подписан зам. наркома внутренних дел Михаилом Фриновским, который через три года сам попадет в жернова НКВД и будет расстрелян. Арестована она была через месяц после выдачи ордера – 4 ноября.

В своих воспоминаниях Андре Сенторенс пишет, что после ареста она была доставлена на Лубянку, однако по документам следственного дела видно, что ее сразу же привезли в Бутырскую тюрьму, где она пробыла до отправки в лагерь. Первый и последний запротоколированный допрос Андре произошел через четыре дня после ареста – 9 ноября 1937 года. Единственный вопрос по существу, заданный ей следователем Смилгой, был: «Что вам известно о контрреволюционной деятельности Мацокина Н. П.?» – на который она ответила: «Ничего». За это Особое совещание при НКВД приговорило ее как члена семьи изменника родины к восьми годам ИТЛ. На этом бюрократическая процедура была закончена, приговор вынесен, и 4 декабря 1937 года Андре этапировали в Темниковский лагерь в Мордовию. Никаких диалогов со следователем, подробно изложенных в книге Сенторенс, в деле нет, а если они и были, то, вероятно, их не занесли в протокол. Поскольку Андре шла как «член семьи изменника родины» (ЧСИР), никаких признаний вины от нее не требовалось и пыткам она не подвергалась.

Значительно более интересным является следственное дело по второму аресту Андре в 1951 году, хранящееся в архиве регионального управления ФСБ по Архангельской области[214]. Я хотел увидеть, как Андре Сенторенс вела себя на допросах, в частности проверить, действительно ли она не подписала ни одного документа, предложенного ей на подпись следователем. Протоколы допросов Андре Сенторенс и свидетелей по ее делу соответствуют в целом тому, что написано в книге (совпадают даже фамилии), но вместе с тем содержат некоторые любопытные детали.

После ареста Андре была сначала доставлена в здание управления МГБ по Архангельской области на улице Павлина Виноградова, а потом переведена в один из пересыльных лагерей Архангельска. Постановление на ее арест от 24 февраля 1951 года было выдано на основании показаний свидетелей, утверждавших, что в разговорах с ними она высказывала нежелание быть советской гражданкой, так как над ней постоянно издеваются, и что за двадцать лет пребывания в СССР она не знала ничего, кроме горя и страданий. Это было расценено как клевета на советскую действительность.

В своей книге Андре Сенторенс ярко и подробно описывает разговоры со следователем и приводит свои довольно резкие высказывания в адрес следователя МГБ Зубова, прокурора Шершенко и свидетелей. Ничего этого в протоколах допросов нет, но в целом они подтверждают, что Андре Сенторенс стойко держалась на следствии, с достоинством отвергая предъявленные ей обвинения, как и написано в ее воспоминаниях.

Первый допрос Андре Сенторенс начался 28 февраля 1951 года. На нем выяснялась ее биография, а также особенности написания ее фамилии. Андре объяснила следователю, что по метрическим документам она была зарегистрирована как Клотильда, а неофициально – Андре. У ее отца также было два имени: Пьер и Ромэн. Соответственно, во французских документах она значилась как «Клотильда», а в советских – как «Андре Петровна». В следующих протоколах допросов она фигурирует как «Сенторенс Андре Петровна, она же Клотильда Ромэн». Воспользовавшись путаницей в именах, она отказалась подписывать протоколы и не изменила своей тактике до конца следствия, на более поздних допросах настаивая на том, что свидетели, дающие против нее показания, «подкуплены следствием». Ее подписи действительно нет ни на одном протоколе, за исключением первого допроса 8 февраля. В какой-то момент, расспрашивая Андре об обстоятельствах ее выхода замуж за Алексея Трефилова, следователь Зубов задал вопрос о том, как отнеслись во французской полиции к ее намерению уехать с мужем из Франции в СССР. На это Андре ответила, что полиция отговаривала ее уезжать в СССР, так как там – «одни тюрьмы». Следователь Зубов уцепился за это высказывание, сделав вывод, что Андре «обрабатывали в антисоветском духе» и, как следствие, ее завербовала французская разведка. Факт беседы во французской полиции следователь Зубов извратил и обернул против Андре, включив его в обвинительное заключение. Однако версия шпионажа не получила дальнейшего развития, и разговор на следствии пошел о посещении Андре французского посольства в Москве и ее отказе от советского паспорта в паспортном столе Молотовска. Для этого были допрошены свидетели, присутствовавшие при этой сцене, а также люди, которым Андре якобы признавалась в своей нелюбви к советской власти и намерении возвратиться во Францию. Интересно, что в протоколах очной ставки нашел отражение конфликт Андре со свидетельницей Курдюмовой, с которой она работала в артели «Искра».

Так, Курдюмова на следствии утверждала, что во время случайной встречи на улице Андре Сенторенс призналась ей в том, что за двадцать лет пребывания в СССР она ничего, кроме горя и страданий не видела, что не хочет быть советской гражданкой и что во французском посольстве, которое она уже посетила, ей обещали выдать паспорт. По словам Курдюмовой, Андре призналась ей, что во время «пребывания во французском посольстве она говорила, что там хлопочут за ее выезд из СССР и что оттуда уже уехали два французских летчика»[215]. Именно эта ложь, вне всякого сомнения, придуманная под нажимом следователя, и привела к тому, что Андре, потеряв самообладание, набросилась на Курдюмову с кулаками. Следователь был вынужден прервать очную ставку и сделать об этом запись в протоколе[216]. Один из свидетелей (Мамонов) договорился уже до того, что Андре якобы принял сам посол, которому она рассказала, что ей грозят арестом, что жить ей невозможно, и просила посла отправить ее во Францию, на что посол выслушал ее внимательно и пообещал разобраться в этом деле, а пока предложил ехать обратно в Молотовск[217].

С послом Андре, разумеется, встретиться не удалось, но в следственных материалах есть некоторые подробности, касающиеся ее попытки проникнуть на территорию французского посольства, которые она опустила в книге. Ими она поделилась с арестовавшим ее на станции Исакогорка сержантом Межиевским, который составил об этом рапорт:

«Доношу, что 24 февраля 1951 года в пути следования из Молотовска в Архангельск гр. Сенторенс Андре Петровна рассказывала о том, как она пыталась проникнуть в Москве во французское посольство. Она говорила, что для того, чтобы добиться выезда во Францию, она решила зайти в посольство, как она говорила, она выпила вина двести грамм для храбрости и бегом побежала к входу в здание посольства, так как надеялась прорваться через постовых милиционеров. Почти у самого входа она была задержана милиционером, подняла крик. Сенторенс говорила мне, что милиционеры быстро посадили ее в машину и увезли подальше от посольства, но она и в машине продолжала стучать и кричать. Сенторенс говорила мне, что она одному милиционеру ударила в лицо за то, что он рукой держал за воротник. Сенторенс говорила мне, что ей первый раз не удалось проникнуть в посольство [в 1950 г. – Д. Б.], она решила попытаться во второй раз. Как она говорила, решила пойти на хитрость; присмотрелась, как несется охрана около посольства, выбрала момент, когда они отходят от дверей, и в это время бегом пробежала в двери, но оказалось, что это не посольство, а квартира посла. Швейцар показал ей дом, в котором работал посол, и она направилась туда, но по дороге была задержана милицией»[218].

Возможно, Андре не включила этот эпизод в свои воспоминания, так как, очевидно, сожалела о том, что, уже находясь на французской территории, последовала совету швейцара и покинула ее, совершив тем самым непоправимую ошибку.

16 апреля 1951 года следователь Зубов составил обвинительное заключение, текст которого приводится здесь с небольшими сокращениями:

ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

По обвинению СЕНТОРЕНС Клотильды, она же Андрэ Петровна по ст. ст. 7–35 и 58–10 ч. 1 УК РСФСР.

Управлением МГБ по Архангельской области 24 февраля 1951 года за проведение антисоветской агитации арестована СЕНТОРЕНС Клотильда, она же Андрэ Петровна проживавшая в городе Молотовске Архангельской области.

Следствием по делу УСТАНОВЛЕНО:

Обв. СЕНТОРЕНС К. П., проживая во Франции в гор. Париже, в 1926 году перед регистрацией брака с сотрудником Советского Генерального Консульства ТРЕФИЛОВЫМ неоднократно вызывалась в полицию, где обрабатывалась в антисоветском духе. Являясь советской гражданкой и проживая в гор. Москве, в 1932 году расторгла брак с ТРЕФИЛОВЫМ и под предлогом выезда во Францию посетила французское посольство в Москве, но ходатайства перед советскими органами о разрешении выехать на постоянное жительство во Францию не возбуждала. В 1935 году вторично вышла замуж за профессора восточных языков МАЦОКИНА, проживая семейной жизнью с ним и зная факты его вражеской работы, от органов Советской власти скрыла. В 1950 году пыталась посетить французское посольство в Москве, а в феврале месяце 1951 года посетила это посольство. Являясь враждебно настроенной по отношению к Советской власти, среди окружающих лиц вела антисоветскую агитацию. 16 февраля 1951 года, находясь на приеме в ГВИР Управления милиции, высказывала клевету на советскую действительность и изменнические намерения о выезде из Советского Союза во Францию. В феврале 1951 года при встрече с гражданкой Курдюмовой в г. Молотовске, высказывала враждебные взгляды по отношению СССР и клевету на советскую действительность. 23 февраля 1951 года в паспортном столе гор. Молотовска среди присутствовавших граждан клеветала на советскую действительность и высказывала враждебные взгляды по отношению существующих законов в СССР. Привлеченная по делу СЕНТОРЕНС в качестве виновной себя в предъявленном обвинении признала в том, что при вызове в полицию в гор. Париже обрабатывалась в антисоветском духе, а являясь гражданкой СССР, дважды посетила французское посольство в Москве, клеветала на условия жизни в СССР и высказывала изменнические намерения о выезде из Советского Союза во Францию. В посещении французского посольства и проведении антисоветской агитации изобличается показаниями свидетелей…

На основании изложенного:

СЕНТОРЕНС Клотильда, она же Андрэ Петровна <…>

ОБВИНЯЕТСЯ В ТОМ, ЧТО:

Проживая во Франции перед регистрацией своего брака с советским гражданином, вызывалась 15 отделением полиции г. Парижа, где обрабатывалась в антисоветском духе. Проживая в Советском Союзе и являясь советской гражданкой, в 1932 и 1951 годах дважды посетила французское посольство. Будучи враждебно настроенной по отношению к Советской власти, среди окружающих лиц вела антисоветскую агитацию и высказывала изменнические намерения…

Учитывая, что совершенный состав преступления СЕНТОРЕНС связан с посещением французского посольства, рассмотрение в суде нецелесообразно, поэтому, —

ПОЛАГАЛ БЫ:

В соответствии со ст. 208 УПК РСФСР, следственное дело № 949 по обвинению СЕНТОРЕНС Клотильды, она же Андрэ Петровны, направить на рассмотрение Особого Совещания при МГБ СССР, применив меру наказания – ЗАКЛЮЧЕНИЕ в ИТЛ сроком на 8 лет.

Дальнейшим содержанием под стражей обв. СЕНТОРЕНС с сего числа перечислить за Особым Совещанием при МГБ СССР[219].

Постановлением ОСО 9 июня 1951 года Андре была приговорена к восьми годам лишения свободы в Вятском лагере[220].

11 мая 1951 года Андре составила заявление на имя председателя Президиума Верховного Совета СССР К. Е. Ворошилова, доказывая свою невиновность, но, судя по тому, что оно осталось в материалах ее уголовного дела, оно так и не было отправлено[221].

Андре Сенторенс была реабилитирована 27 декабря 1954 года Центральной комиссией по пересмотру дел на лиц, осужденных за контрреволюционные преступления, содержащихся в лагерях, колониях и тюрьмах МВД СССР и находящихся в ссылке на поселении[222].

В 1963 году, очевидно, по совету французских адвокатов, Андре Сенторенс обратилась в Инюрколлегию с требованием выплатить ей компенсацию за конфискованное имущество. Инюрколлегия обратилась в КГБ за разъяснением и получила ответ, что «Сенторенс была осуждена без конфискации имущества» и, следовательно, права на компенсацию не имеет[223]. Поскольку в ее следственном деле больше нет никаких документов на этот счет, неизвестно, чем кончилось эта история.

* * *

Отдельного комментария заслуживает вопрос о гражданстве Андре Сенторенс, который является ключевым в ее воспоминаниях.

При прочтении книги у читателя создается впечатление, будто Андре автоматически предоставили советское гражданство, как только она вышла замуж за советского гражданина. В своих воспоминаниях она пишет, что 15 мая 1930 года, когда она уже находилась в Москве, в отделении милиции ей сообщили, что решением «Верховного Совета» (на самом деле – ЦИК СССР) ее признали гражданкой СССР и выдали советский паспорт. Эта новость, по ее словам, была для нее неожиданностью и не вызвала у нее восторга. Далее, уже в 1951 году, во время инцидента в паспортном столе Молотовска, Сенторенс заявила, что «никогда не считала себя советской гражданкой и не изъявляла желания ей стать». Однако в материалах ее второго следственного дела имеется справка о том, что советское гражданство было предоставлено ей решением Президиума ЦИК СССР № 211 от 11 мая 1927 года[224]. Поскольку в справке ничего не говорилось о том, на основании чего было принято это решение, я отправился в Государственный архив Российской Федерации. Там, в фонде ЦИК СССР я нашел документ, в котором прямо говорилось о том, что советское гражданство было предоставлено «Трефиловой Клотильде Петровне» на основании ее собственного ходатайства[225]. Таким образом, Андре Сенторенс либо забыла (во что трудно поверить), либо умышленно умолчала о том, что ходатайствовала перед советским правительством о предоставлении ей гражданства СССР. Скорее всего, она сделала это по настоянию своего мужа Алексея Трефилова, который убеждал ее в том, что советское гражданство значительно упростит ее жизнь в Советском Союзе. Вероятно, в своих воспоминаниях Андре Сенторенс было трудно признаться в том, что, ходатайствуя о предоставлении ей советского гражданства, она сама себе подписала приговор. Не исключено, однако, что, подписывая свое заявление в ЦИК СССР, Сенторенс, почти не владея русским, не очень хорошо понимала суть этого документа или не придала ему большого значения. Возможно, отсюда ее искреннее недоумение по поводу того, что ее принудительно сделали советской гражданкой.

Рассмотрим юридическую сторону этого вопроса. Согласно статье 5 Положения ЦИК СССР 29.10.1924 г. «О союзном гражданстве», при заключении брака между подданными разных государств за каждым из супругов сохранялось гражданство их стран. История нашей страны, однако, свидетельствует о том, что даже если бы Андре Сенторенс сохранила французское гражданство, это не спасло бы ее от ареста, а французские дипломаты вряд ли бы смогли за нее заступиться.

Однако она приняла советское гражданство, и тем самым, согласно статье 11 этого Положения, ее права и обязанности по отношению к ее родной стране были аннулированы, поскольку советское законодательство не признавало двойного гражданства. Неудивительно поэтому, что ее попытки проникнуть на территорию французского посольства трактовались следователями как «изменнические намерения выехать из СССР». Таким образом, с принятием советского гражданства Андре Сенторенс фактически стала собственностью сталинского государства со всеми вытекающими отсюда последствиями.

А вот по французскому законодательству Андре Сенторенс, даже будучи советской гражданкой, все равно считалась гражданкой Франции. Согласно решению № 386, вынесенному судом малой инстанции XVI округа Парижа 18 февраля 1963 года, Андре Сенторенс признавалась «гражданкой Франции в соответствии с положениями статьи 1.1. закона от 10 августа 1927 года и не теряла своего гражданства с выходом замуж 10 апреля 1926 года за советского гражданина Алексея Трефилова (ст. 19 Гражданского кодекса и ст. 5 советского закона от 19 октября 1924 г.)»[226].

Вынося решение, парижский суд руководствовался в общей части статьей 19 Гражданского кодекса Франции, принятого еще Наполеоном («О француженках, вышедших замуж за иностранцев»), и законом о гражданстве от 10 августа 1927 года, согласно которому французами считаются все дети, законнорожденные от французов на территории Франции и за границей. В своем решении суд также апеллировал к ст. 5 Положения ЦИК СССР 29.10.1924 г., однако проигнорировал статью 11 этого Положения, которая, как известно, аннулировала юридические отношения Андре Сенторенс со своей родиной в связи с принятием ею советского гражданства.

Драматизм этой ситуации заключался в том, что французские власти в лице сотрудников посольства Франции в СССР, прекрасно зная свое законодательство, не смогли защитить Андре Сенторенс как гражданку своей страны. Андре, как мы знаем, два раза оказывалась на территории французского посольства в Москве и, следовательно, автоматически подпадала под юрисдикцию своей страны. Однако нежелание Франции ссориться с советскими властями из-за рядовой француженки стоили Андре Сенторенс семнадцати лет ГУЛАГа и разрушенной жизни.

* * *

В своей знаменитой книге «Истоки тоталитаризма» немецко-американский философ Ханна Арендт писала, что «тоталитаризм стремится не к деспотическому господству над людьми, а к установлению такой системы, в которой люди совершенно не нужны»[227]. Ханна Арендт уловила одну чрезвычайно важную особенность тоталитаризма – отрицание ценности человеческой личности, – однако ее мысль требует уточнения. Советскому тоталитаризму люди как раз были очень нужны, но лишь как рабская, послушная и обезличенная масса, как расходный материал, используемый в соответствии со сталинским принципом «незаменимых у нас нет», – именно на этом фундаменте и зиждилось его многоэтажное здание. И тем не менее эта могучая и незыблемая конструкция оказалась бессильна сломить французскую крестьянку. Андре Сенторенс провела семнадцать лет в ГУЛАГе, но вышла оттуда победительницей. Она не только проявила чрезвычайно редкое мужество в противостоянии сталинскому Левиафану, но отстояла для себя право называться человеком, а не лагерным номером.

Вернувшись во Францию, она обнародовала свои свидетельства о преступлениях, молчать о которых считала равносильным участию в них. Однако французское общество проявило к ним мало интереса, а время оказалось безжалостно к их автору: сегодня, за исключением близких родственников, уже почти никто не помнит, кто такая Андре Сенторенс, а ее книга является библиографической редкостью. Вряд ли и сама Андре думала, что ее когда-нибудь вспомнят в России, с которой ее связывали двадцать шесть страшных трагических лет.

Надеемся, что публикация книги Андре Сенторенс в России исправит эту историческую несправедливость и вернет из забвения ее имя.

* * *

Несколько слов о переводе воспоминаний Андре Сенторенс.

Работая над переводом книги, я столкнулся с изрядным количеством языковых и фактических неточностей, которые решил оставить в тексте по большей части без изменений, сопроводив их подстрочными примечаниями, составленными при участии сотрудников Музея истории ГУЛАГа.

Главной переводческой задачей было, с одной стороны, как можно точнее передать языковые, политические и бытовые реалии того времени, а с другой – сохранить особенности восприятия автором описываемых событий.

Отдельной трудностью была передача имен собственных и топонимов. Если одни имена и названия автор передает довольно точно, то другие пришлось расшифровывать или же догадываться, как они могут писаться по-русски. Например, одну из своих солагерниц Андре называет Kolmogora – при переводе фамилия была исправлена на Колмогорову. Аналогичным образом фамилия Hausta стала Хаустовой. Некоторые фамилии и топонимы удалось распознать только с помощью интернета или архивных документов. Так, например, улица в Бирюлево, где жила Адрианова, у автора записана как Skignaya. Попытки расшифровать это слово оказались безуспешными, пока в следственном деле Андре Сенторенс я не нашел правильное название – Нижняя улица. Все русские фамилии и топонимы, встречающиеся в книге, переданы в переводе в соответствии с нормами русского языка. Некоторые топографические названия (например, Оперная площадь) оставлены в тексте без изменений для сохранения колорита произведения.

Автор нередко путает НКВД, МГБ, МВД и другие советские и партийные ведомства – в таких случаях было принято решение или передавать их правильное название, или давать комментарий, или заменять синонимами, или опускать. В некоторых эпизодах книги автор путает даты и время, поэтому при переводе были сделаны необходимые исправления, чтобы не вводить читателя в заблуждение.

По просьбе сотрудников архангельского управления ФСБ я не стал уточнять в переводе должности некоторых официальных лиц, упоминающихся в книге, и приводить правильное написание имен ряда свидетелей, если они отличались от тех, что были упомянуты в книге.

И, наконец, несколько замечаний, относящихся к рукописи книги, сохранившейся в семейном архиве Жерара Посьелло. Текстуально она почти не отличается от своего книжного варианта, и бóльшая часть редакторской правки носит, в основном, орфографический и стилистический характер. Некоторые слова и предложения оказались вымаранными настолько, что уже не поддавались прочтению. К счастью, наиболее крупные фрагменты текста, удаленные автором или редактором, были просто перечеркнуты ручкой, и их удалось прочитать. Самым значимым из них является история ареста сестры Андре Сенторенс Мари-Луизы Суля во время немецкой оккупации. Остальные фрагменты, не вошедшие в книгу, нам также показались интересными, поскольку добавляют некоторые любопытные детали и штрихи к воспоминаниям Андре. Они помещены здесь в виде отдельного приложения.

Хочу выразить благодарность всем, кто помогал мне в работе над книгой Андре Сенторенс.

Прежде всего моя громадная признательность Василию Адриановичу Рудомино, оказавшему финансовую поддержку переводу этой книги и дальнейшим исследованиям, с ней связанным, директору Государственного музея истории ГУЛАГа Роману Владимировичу Романову, без содействия которого русское издание книги было бы вряд ли возможно, и издательству АСТ, взявшемуся за ее издание.

Моя бесконечная благодарность людям, без которых эта книга не получилась бы такой, какая она есть: Жану-Луи Паннэ (издательство «Галлимар», Париж), Мишель Ро (архивистка, Иври-сюр-Сен) Игорю Воскресенскому (Париж), Инне Суховеевой и Кристофу Лубе (Бордо), Жерару и Монике Посьелло (Леоньян), Алену Ляфуркаду (Мон-де-Марсан), Клэр Кларк-Эксбрайя (Лондон), Галине Викторовне Шавериной (председатель Северодвинского отделения общества «Совесть»), Сергею Кожину (Раменское), сотрудникам Государственного музея истории ГУЛАГа Галине Михайловне Ивановой, Татьяне Полянской, Александру Макееву, Тамаре Чернаковой и Светлане Пуховой, сотрудникам Международного историко-просветительского, благотворительного и правозащитного общества «Мемориал» Ирине Островской и Борису Беленкину, Елене Сафроновой (Государственный архив Российской Федерации).

Отдельная глубочайшая признательность – Алене Схановой и Ксении Жолудевой, проделавшим титанический труд по литературному редактированию текста.

Не могу не упомянуть здесь и тех, кто внимательно прочитал рукопись перевода и послесловия и высказал о них свои соображения. Это прежде всего моя жена Елена Голосовская и мои друзья Севана Саркисьян, Надежда Королева, Алексей Литвин, Анатолий Черняков и Наталья Ратнер (Иерусалим).

Большая благодарность сотрудникам ЦА ФСБ в Москве и архива РУ ФСБ по Архангельской области за помощь в предоставлении архивно-следственных дел Андре Сенторенс.

Москва, 2018–2020 гг.

Приложение

Интервью Андре Сенторенс газете Sud-Ouest (Бордо), 7 июля 1963 Г.[228]

Тюремные испытания жительницы Ланд Андре-Клотильды Сенторенс-Трефиловой

Зажиточный дом на рю Тозья. Красивая деревянная лакированная дверь, какие популярны в Бордо, ведущая в вестибюль наверху. Та, которую я ищу, стоит передо мной. В ней нет и тени смущения. Совсем недавно мы видели ее на экранах телевизоров, бесстрашно отвечающую на вопросы, многие из которых были довольно каверзными. Их ей задавал тоном инквизитора со сверлящим взглядом Пьер Дегроп. Впрочем, он был не единственным, кто ее допрашивал, – в свое время ей приходилось отвечать на вопросы следователей.

На ней красный фартук – она работает гувернанткой у доверенного лица ордена капуцинов. Ее внешность, уверенность в себе, простая манера общения говорят о ней как о прекрасной хозяйке: аккуратно надписанные банки с конфитюром, заготовки на зиму; тщательно натертый паркет; яблоки на чердаке. Все в этой уже немолодой женщине источает мир и спокойствие.

Однако внешность обманчива.

При встрече с ней кто бы мог догадаться о необыкновенной судьбе Андре Клотильды Сенторенс, родившейся 2 августа 1907 года в Мон-де-Марсане на рю Кронштадт (не предвосхитил ли этот адрес ее будущее?)!

Вот это биография!

Двадцать три года свободы: с момента рождения и до отъезда в СССР со своим мужем, сотрудником советского посольства в Париже.

Двадцать шесть лет жизни в Советском Союзе, из которых семнадцать она провела в исправительно-трудовых лагерях.

Постоянные переезды из одного лагеря в другой: из Молотовска в Архангельск, из Потьмы в Киров, из Кулойлага в Ягринлаг (обратите внимание на схожесть звучания суффиксов слов, которые нам, увы, слишком хорошо знакомы – офлаг, шталаг[229], концлагерь. Андре восклицает: «Советские лагеря были созданы еще до нацистских, Гитлер скопировал сталинские лагеря!»). Этап из страшной лубянской тюрьмы в Москве до построенной еще при Екатерине II вологодской крепости, о которой у нее сохранились самые ужасные воспоминания.

Почти в пятидесятилетнем возрасте, когда уже начинают седеть волосы, Андре вновь обрела для себя свободу Францию.

Андре Сенторенс-Трефилова – за этим именем скрываются тысячи ледяных ночей, выходы на работу на рассвете в тридцативосьмиградусный мороз для добычи торфа, выкорчевывания пней или строительства аэродрома; сотни литров лагерной баланды, вымокшая одежда, постоянный голод, изнурительная работа, бесконечный страх, ночи, проведенные на вокзальных скамейках и в переполненных тюремных камерах.

Но тюрьмы и лагеря – не самое главное, о чем у нас пойдет разговор. Во-первых, потому что Андре Сенторенс сама уже рассказала о них в своей большой книге, только что вышедшей в издательстве «Галлимар», а во-вторых, потому что годы, проведенные в исправительно-трудовых лагерях, мало чем отличаются друг от друга.

Только представьте себе, что такое семнадцать лет! Мы хотим поинтересоваться у нее, какие чувства испытывала эта, в общем, рядовая женщина, ставшая таковой, заново родившись в пятьдесят лет? Как она может смеяться и возмущаться из-за пустяков, пережив «это», и с чего началась ее эпопея?

Итак, мы договорились о встрече с Андре Сенторенс там, откуда она бы никогда не уехала, – в ее родном городе Мон-де-Марсане.

– Если бы я знала! Как говорится в русской пословице, «знать бы, где упасть, соломки бы подстелила».

На следующий день веселая, элегантная (в сером костюме, в золотистых босоножках – «с момента возвращения я не ношу другую обувь») она выходит из автобуса, приехавшего из Бордо.

– Вы не устали? (С ней, как правило, разговаривают как с выздоравливающей.)

– Разумеется, нет! Что я, не видала уставших? Кроме того, я обожаю пешие прогулки!

У нее гасконский акцент, но с раскатистым «р», приобретенным в России. С тех пор как в пятнадцать лет эта жительница Ланд приехала в Париж, чтобы работать гувернанткой, а потом домашней прислугой, она не сильно изменилась.

– Я хотела быть свободной, я так хотела свободы! И я оценила на собственном опыте, что значит быть свободной! – смеется она.

Чтобы вырваться из-под опеки своей сестры Жанны, она уехала из Ланд в 1922 году. В Париже она сняла комнату на рю Вожирар, не желая больше жить под одной крышей со своими хозяевами.

– И все из-за объявления, которое я увидела в булочной! Я тут же помчалась по этому адресу! Я сняла там комнату. Хозяйкой была белоэмигрантка мадам Кестер. К моему несчастью, меня ввели в интимный круг этой семьи. Должна сказать, что Кестер вела подозрительную, двойную жизнь. Каждый вечер она куда-то уходила и приходила под утро вся грязная от сажи. У меня было такое впечатление, что она по ночам вела пропаганду среди шахтеров. Именно благодаря ей я и познакомилась со своим будущим мужем Алексеем Трефиловым. Он был намного старше меня, довольно симпатичный. Мы не понимали друг друга, но что вы хотите, я была слишком молода, и он мне нравился. Разумеется, моя матушка не очень-то одобряла то, что я выхожу замуж за русского. Но, так как я находилась далеко, она все равно хотела, чтобы я вышла замуж и завела семью.

Андре Сенторенс приехала утром в Мон-де-Марсан навестить могилу матери. Купив на рынке несколько цветочков, мы отправляемся на кладбище. О себе она говорит, что стала совершенно бесчувственной: «Меня уже ничего не трогает после того, что я перенесла!» На ее глазах заключенные убивали друг друга, дети умирали сотнями из-за отсутствия медицинской помощи, людям раскраивали черепа. Со словами, что сцены смерти не производят на нее больше никакого впечатления, Андре склоняется над могилой своей матери.

– Это очень красивое кладбище, – говорит она с чувством гордости за свой город, – гораздо лучше, чем в Бордо. Первое, что я хотела бы сделать, – это сходить в мэрию. Хочу, чтобы меня здесь похоронили, но для этого мне нужно зарегистрироваться и купить место на кладбище. Такое кладбище снилось мне каждую ночь. А мои русские друзья, которые очень суеверны, всегда мне говорили: «Если тебе что-то снится, то твой сон обязательно сбудется».

Но, вернувшись сюда, она размышляет о других кладбищах, далеко отсюда, скрытых под снегом:

– На объекте 178 умирало столько людей! Больных и стариков. Они умирали от голода, и хоронили их бог знает как. По ночам мы рыли могилы и постоянно натыкались на торчащие из земли руки или головы.

Наше паломничество продолжается.

– Я была очень счастлива в этом городе. Но сегодня здесь уже никого нет из тех, кого я знала. У меня еще живы три моих сестры: Жанна из Оша, которая меня воспитывала и которая добилась моего возвращения; Луиза из Бордо, и еще одна сестра, Мари, она живет в США.

Две дочери из бедной крестьянской семьи вышли замуж в разных концах света.

– Пока мы жили в Париже, все было хорошо, – продолжает Андре Сенторенс. Но, как только мы пересекли границу, я поняла, какую ужасную ошибку совершила. Тем более непоправимую, что со мной был мой сын Жорж, которому было тогда три года. Из-за него я не могла вернуться во Францию.

А какое впечатление на вас произвела Москва в 1930 году?

– Когда мы приехали, я сказала мужу: «Я хочу вернуться во Францию». Но он меня успокоил: «Как только ты научишься говорить по-русски, все наладится». Я научилась говорить по-русски (и действительно, она бегло говорит и поет), но ничего не наладилось. Город показался мне грязным и унылым. И только церкви были восхитительными, особенно купола из мозаики и золота, которые сияли на закате солнца. В мае этого же года их все снесли. Священников и верующих выслали.

Ее возмущение возрастает по мере того, как она говорит. Молчание об арестах, страх перед доносами – вот что шокировало свободолюбивую Андре Сенторенс по прибытии в Москву:

– Однажды ночью, когда мы жили на улице Маркса и Энгельса, – продолжает она, – меня разбудили женские и детские крики. Мой муж объяснил мне просто: «Ее муж – фальшивомонетчик, поэтому ее арестовывают. И вообще, молчи…» А московское метро, самое красивое в мире, знаете, кто его строил? Политические заключенные, которых не сослали на Соловки.

Да, то, что меня возмущало, – это молчание и пассивность.

А в Москве царил голод. Моей единственной заботой было найти пропитание. Как только я видела какую-нибудь очередь, я тут же в нее вставала. Можно было отстоять три дня за килограммом муки, а чтобы сохранить место в очереди, люди писали свой номер на ладонях. Я видела одну женщину, стоявшую в очереди в магазин, она была на седьмом месяце беременности. Два раза в год, по случаю ноябрьских праздников и Первого мая, привозили продукты. Такова была моя жизнь свободной женщины в Москве. Вместо того чтобы гулять с Жоржем в парках, я стояла в очередях. Однажды я потерялась в толпе и только в милиции нашла своего сына. Нужно было еще доказать, что я его не потеряла намеренно.

В то время мой муж зарабатывал очень мало. Чтобы купить продукты, я была вынуждена распродавать все, что привезла из Франции. Я обменяла пару чулок на яйца. Одежда? Мода? Главное было – теплее одеваться. Развлечения, отдых? О чем вы говорите? Это могло быть опасно. Я знаю группу молодых музыкантов, которые собирались вместе и играли Моцарта и Баха. Из-за этого их арестовали как контрреволюционеров!

И это было еще время относительной свободы. Супруги Трефиловы, как и другие, жили в коммунальной квартире: одна кухня на всех, одна комната на одну семью. В апреле 1932 года Андре Сенторенс и Алексей Трефилов развелись. Но Жорж остался жить у родни Трефилова. Позже Трефилов заберет его к себе, и Андре, лишившись сына, окажется запертой в Советском Союзе. Спустя несколько относительно спокойных лет она стала жить с Николаем Мацокиным, выдающимся преподавателем восточных языков, который вскоре попадет в списки неблагонадежных. Через три месяца после его ареста его сожительница была арестована как член семьи изменника родины и приговорена к восьми годам заключения.

Она больше ничего не слышала о Николае Мацокине, и с этого момента для нее началась адская жизнь.

После своего освобождения в 1945 году (по сути, это было только освобождение из-под стражи, она по-прежнему работала в лагере и не имела права выезжать за пределы Ягринлага, так как у нее в паспорте был проставлен штамп со статьей 39 – настоящее клеймо, которое не позволяло бывшим заключенным переезжать в другие места и искать работу, если только ты не был лесорубом). Так или иначе, Андре Сенторенс удалось устроиться медсестрой в Дом ребенка в Молотовске. Тогда-то она и встретилась со своим сыном Жоржем.

– Я его не узнала. Он приехал ко мне в ноябре 1950 года в Молотовск. Ему было 23 года. Я стала засыпать его вопросами: «Как ты живешь со своей мачехой? Хотел бы ты вернуться во Францию, со мной?» Я призналась ему, что у меня только одно желание: уехать из России. «Мама, – сказал он мне, – я с таким трудом вновь тебя обрел, а ты хочешь, чтобы нас опять разлучили!» Я не знала ничего о его политических взглядах, но нельзя забывать, что он был солдатом Красной армии. И он мне признался, что в армии военная дисциплина полностью подорвана.

Уходя от меня, он заметил фотографию маленького ребенка и спросил, кто это.

«Это Юра, твой брат». – «Мой брат?»

О Юрии Андре Сенторенс еще никогда не говорила. В своей книге она обошла его молчанием.

– Юра был моим сыном. Его отец был ветеринаром, грузином, таким же политическим заключенным, как и я, в Яграх. Это произошло в 1944 году. К моменту моего освобождения я поняла, что беременна, но не могла ему в этом признаться, я слишком боялась того, что моего ребенка у меня отнимут, как Жоржа. Неделю спустя после родов я получила приказ уехать из Молотовска. Я попросила об отсрочке из-за малыша. На что начальник лагеря мне ответил: «Вы прекрасно знаете, что с 39-й статьей вы не имеете права рожать детей!»

Юрочка, мой сыночек, погиб при ужасных обстоятельствах. Он заболел в возрасте трех лет. При температуре минус тридцать градусов идти четыре километра пешком до яслей невозможно.

Врач отказался прийти. Медсестра самовольно сделала ему инъекцию антидифтерийной сыворотки, и он умер в конвульсиях. Его последние слова были: «Мама, я же твой сын!»

И после всего этого мне еще надо было доказывать, что я не убила собственного ребенка!

В этом же году я вновь нашла Жоржа, которому было суждено умереть именно тогда, когда я вновь обрела свободу, – он погиб в снежную бурю.

Меня уже больше ничто не держало в Советском Союзе.

После двадцати шести лет отсутствия и возвращения в мир живых какое впечатление на вас произвел Париж?

– Самое большое впечатление – комфортабельные автобусы и обилие фруктов. Я воссоединилась со своей семьей с радостью, какую можно только себе представить, но моя сестра Жанна не выражала большого восторга по этому поводу. Она долго сопротивлялась публикации моих воспоминаний. Но я обещала своим солагерницам рассказать западному миру о том, что происходит за железным занавесом. И я это сделала. Когда Дегроп вызвал меня в Париж для участия в своей телепередаче, он забронировал мне номер в отеле «Лютеция». Но, увидев все это сияние, этих метрдотелей, всю эту роскошь, я со своим чемоданчиком отправилась к племяннице и заночевала у нее. Меня нашли только на следующий день, уже к моменту передачи.

Андре по-прежнему предпочитает быть независимой.

– Жанна настаивала, чтобы я жила с ней в Оше. Но я вновь хотела личной жизни, я хотела быть свободной и независимой. Я пасла коров в Пти-Гийоне под Мон-де-Марсаном, работала гувернанткой в городе Сен-Лоран-дю-Медок. Сегодня я работаю там, где я уже вам говорила. Так как я человек организованный, у меня высвобождается много свободного времени. Я убеждена, что трудом любой работоспособный человек может достичь многого. В пятьдесят два года я начинала с нуля. Я ничего не должна своей семье. Утратив чувство жалости, я стала только сильнее. Каждый день на протяжении года я вставала в пять утра и писала свою книгу. Вам она понравилась? И мне тоже, я ее перечитываю…

И это не бахвальство. Она и впрямь выглядит довольной. Да и, в конце концов, проведя двадцать шесть лет в стране, где люди подвергают себя самокритике, неужели нельзя хотя бы слегка себя похвалить?

Клоди Планэ

Фрагменты воспоминаний Андре Сенторенс, не вошедшие в книжное издание[230]

1. Славянский шарм

Я родилась в 1907 году на ферме недалеко от города Мон-де-Марсана. Мои родители были бедны. В нашей семье я была младшей из пятерых детей. Я полностью унаследовала характер своей старшей сестры Мари-Луизы, которая сейчас стоит и наблюдает из-за моего плеча за тем, как я пишу эти строки и которая так же, как и я, не желая безропотно смиряться с обстоятельствами, прошла через свой кошмар – Аушвиц. Она выжила в застенках гестапо, а я – в застенках ГПУ. Каждая из нас испила свою горькую чашу до дна. Сегодня, встретившись после долгой разлуки, мы, уже немолодые и одинокие женщины, пытаемся понять, почему по воле судьбы нам суждено было пройти через схожие испытания? А мы ведь никогда не интересовались политикой и всего-навсего мечтали лишь о том, чтобы жить чуть лучше своих родителей. И, несмотря на это, с нами обращались как с преступницами.

5. Николай Мацокин

В сентябре того же года Мацокин был назначен профессором Московского института востоковедения, но, к его великому изумлению, их с женой поселили в полуразрушенном бараке, расположенном в самом бедном районе столицы. Сухаревке. Сняв номер в гостинице, Николай отремонтировал барак на свои средства, превратив его в настоящую квартиру со столовой, кабинетом, кухней и ванной.

<…>

В мае Мацокин отправился в Ленинград (это была его последняя попытка защитить свою репутацию), чтобы выступить на совещании Института востоковедения, где он намеревался доказать, что причина неуспеваемости студентов – в слишком сложных методиках преподавания, применяемых в институте. Он предложил директору института Конраду прислать к нему в Москву двух ленинградских студентов, чтобы те могли оценить разницу между двумя методиками обучения и выбрать лучшую. Его предложение было воспринято чрезвычайно сдержанно, и после возвращения Николай окончательно смирился с тем, что считал неизбежным.

6. Лубянка

9 декабря 1937 года все женщины, осужденные как враги народа, были переведены в Пугачевскую башню Бутырской тюрьмы. Я вместе с тридцатью другими сокамерницами оказалась в камере площадью двенадцать квадратных метров на четвертом этаже. Среди сидевших со мной в камере женщин я узнала одну артистку, которой аплодировала в парижском театре «Одеон» в 1928 году. Она была в числе самых первых советских актрис, приехавших на гастроли во Францию после революции. Ее муж был телохранителем Сталина.

9. Молотовск

5 ноября Львов разместил нас вместе с детьми в отремонтированном здании 3-го сельхоза, где раньше был расквартирован гарнизон НКВД. Здесь не было колючей проволоки, и это не могло не радовать.

13. Возвращение в Москву

Я уже давно не чувствовала себя так спокойно и расслабленно. Петр Иванович говорил мало и ни разу не перевел разговор на политические темы. Вечером Люба настояла, чтобы мы с ней спали в одной постели, как раньше, но я уже отвыкла спать на мягких матрасах. Поцеловав меня, Люба пожелала мне спокойной ночи. Я не ответила на ее поцелуй, так как потеряла способность проявлять нежные чувства. За все это время я очерствела, и единственным моим стремлением было выжить и вновь обрести свободу. Я плохо спала, так как на следующий день мне предстояло выполнить пункты моего плана.

<…>

Выйдя на улицу, я вошла в большой гастроном на углу улицы Серафимовича и почти сразу заметила за собой слежку.

<…>

В половине десятого я добралась до дома, где жил Алексей, желая сделать ему неприятный сюрприз. Я поднялась на четвертый этаж и на двери квартиры 19 увидела два почтовых ящика, на одном из которых было написано: «Трефилов Алексей Иванович».

<…>

На следующий день, 4 января 1950 года, в восемь утра я ушла от Трефиловых, унося с собой фотографии Жоржа. Я поклялась написать ему после возвращения в Молотовск. Похоже, сын думал, что я умерла в заключении. На улице меня вновь ожидала моя «охрана». Я отправилась в справочное бюро МГБ на Кузнецком Мосту, чтобы узнать, где находится имущественный отдел. У них я намеревалась спросить, что стало с моими конфискованными вещами.

<…>

В приемной имущественного отдела было всего несколько человек. В уголке я увидела плачущую пожилую женщину. Уже много лет меня не трогали слезы, но я все же подошла к этой несчастной и спросила, в чем дело. Она ответила, что каждый месяц приходит сюда в надежде узнать что-нибудь о судьбе своих детей, арестованных МГБ три месяца назад.

<…>

Кровать была удобной, но я с трудом смогла заснуть. За три дня в Москве я ничего не добилась. Завтра я уже не смогу переночевать здесь: если я останусь у Адриановой дольше чем на сутки, ее оштрафуют на сто рублей за то, что она не сообщила в милицию о моем присутствии. Это даст им повод проверить мои документы, а я не могла позволить себе пойти на такой риск. Я не могла уехать из Москвы, не поняв, в какую сторону открывается дверь французского посольства, которое было моей последней надеждой уехать из этой проклятой страны.

<…>

Удивительно, но меня отпустили, когда мы уже довольно далеко отошли от посольства. Для меня это стало совершенно очевидным предупреждением: нужно срочно уезжать из Москвы. Завтра уходит поезд, отправляющийся по четным дням в Архангельск. По-прежнему ощущая за собой слежку, я отправилась на вокзал купить обратный билет на поезд. Вернувшись на Кузнецкий Мост, я зашла в книжный магазин «Международная книга» и купила единственную доступную в Москве французскую газету – «Юманите».

<…>

Начальник по кадрам принял меня вполне любезно. В ответ на мое заявление он выдал официальную бумагу, предписывавшую Мишину меня трудоустроить, и попросил держать его в курсе. Поблагодарив его, я опять отправилась гулять по Москве. <…> В семь вечера я села в поезд и, оказавшись одной из первых, выбрала себе место поудобнее. Наконец в восемь часов поезд тронулся. Своих «топтунов» я не видела, однако оставить меня без «хвоста» они не могли. В Коноше, воспользовавшись остановкой, я вышла на платформу, чтобы размять ноги.

14. Молотовск

– Ты с ума сошла, Анна? Уложить его у меня! Только представь, что ему может взбрести в голову ночью? Меня обвинят и осудят до конца моих дней! Ну, спасибо тебе… Сама укладывай его к себе в кровать!

Ошеломленная столь резкой реакцией с моей стороны, Анна оставила меня в покое. Вообще-то, она была славной женщиной. Ее отец, Михаил Михайлович, служил ночным охранником в Ягринлаге-2. В свое время Анна работала медсестрой в хирургическом отделении 2-го лагпункта. За то, что она делала аборты, ее приговорили к пяти годам лишения свободы. Она только что вернулась из заключения.

17. Крестный путь

Бывший член партии, она в 1948 году работала секретарем Ленинградского исполкома. <…> Она только что вышла из заключения и возвращалась в Пинегу, но ее мать за это время уже умерла.

В четыре часа дня 1 августа 1951 года охрана сделала перекличку отправляющихся на этап заключенных, среди которых была и я. В дорогу нам выдали провизию, состоящую из полкило черного хлеба и одной селедки. Так как в нашем этапе я была единственной политической заключенной, меня закрыли в карцерном купе, где я чуть не умерла от ужасной духоты. К счастью, на этот раз этапирование длилось недолго. Нас перевезли через Двину, которая отделяет город от железнодорожного вокзала. Меня посадили в старый вагон, служивший комнатой ожидания. Внутри и снаружи вагон охраняли автоматчики. Моими попутчиками были беглые ссыльнопоселенцы. В восемь часов вечера я вернулась в карцерный вагон, который должен был доставить нас до конечного пункта. Он состоял из длинного прохода, вдоль которого находились купе с раздвижными дверями. Окон в купе не было. По проходу круглосуточно ходила охрана. Тщетно пыталась я заговорить с кем-либо из охранников, пытаясь узнать, куда нас везут – они мне не отвечали. На каждой станции я слышала звук открывающихся раздвижных дверей, лай собак, затем наступала тишина, и поезд вновь отправлялся в путь.

<…>

Осмотр проводил доктор Сантарян, политический заключенный с двадцатипятилетним сроком. Ему ассистировал медбрат Попов, также из политических, которому оставалось сидеть в лагере только десять лет. Из всей группы мне единственной присвоили категорию 11–13, означавшую, что у меня было кардиологическое заболевание.

<…>

Через 17-й ОЛП проходили десятки тысяч заключенных. Их труд на огромных лесных пространствах, эксплуатируемых Вятским концлагерем, обеспечивал благосостояние СССР. Два раза в день охранник приносил еду в наш барак. Каждый день мы имели право на пятнадцатиминутную прогулку во дворике, примыкавшем к нашему бараку. Заключенные мужчины, проделав отверстие в крыше своего барака, забирались на крышу, чтобы иметь возможность увидеть нас и поговорить. Таким образом нам удавалось что-то разузнать и обменяться новостями. Так, одна из наших заключенных узнала, что ее брат, которого она считала погибшим, жив и работает инженером на электростанции в Волоснице.

<…>

6 сентября начальник 17-го ОЛПа вызвал меня в свой кабинет, где я увидела доктора Сантаряна, сообщившего, что он только что говорил по телефону с доктором Самбавидзе, главным врачом центрального лазарета 4-го лагпункта, и попросил его назначить меня на работу в качестве медсестры. Но 7 сентября надзиратель велел мне собрать вещи и следовать за ним. Меня посадили в железнодорожный состав, где я оказалась в компании двухсот пятидесяти заключенных. Перед тем, как рассадить нас по вагонам, опер вместе с эмгэбэшным начальником сверяли наши имена со своими списками, в результате чего поезд отправился только в одиннадцать часов вечера. Железнодорожные пути доходили только до 22-го ОЛПа, а чтобы добраться до 26-го лагпункта, надо было идти пешком еще пятнадцать километров. Падая с ног от изнеможения, мы добрались до места только в два часа ночи. Нас разместили под навесом. Мы все настолько устали, что, прижавшись друг к другу, мгновенно заснули, да так крепко, что не заметили воров. Они обчистили нас до последней нитки, включая башмаки. Мы даже не почувствовали, как их с нас снимают.

20. 4-й ОЛП

15 февраля триста заключенных женщин, прибывших 1 января, отправляли в 23-й и 24-й лагпункты. В тот же день Нина Годырева и Маргарита Пататуева привезли пациентов из 16-го лагпункта. <…> Это была наша последняя встреча с Ниной Годыревой, которой я бесконечно благодарна за то, что она спасла меня, позволив жить в лазарете 4-го лагпункта. Маргарита Пататуева должна была сменить Сальму – ее состояние здоровья резко ухудшилось.

<…>

Для первой категории – то есть для работников, занятых на шахтах, в карьерах или на постройке железной дороги, – один день работы с выработкой от ста двадцати до ста пятидесяти процентов нормы теперь засчитывается за три дня срока, оставшегося до освобождения. Ненормированная работа инженеров, врачей и медсестер оценивалась начальством. В отношении работников, получивших оценку «очень хорошо», один день засчитывался за три, «хорошо» – за два, а «удовлетворительно» – всего за полдня.

Для второй категории – то есть для работников, занятых на сельскохозяйственных работах, санитарок, уборщиц, административных работников, – все зависело от нормы. У заключенных, занимающихся сельским хозяйством, один день работы с выработкой двести процентов засчитывался за три дня, сто шестьдесят процентов – по такому же тарифу, при выработке сто двадцать процентов один день засчитывался за два, а при выработке в сто один процент – только за полтора дня.

Список сокращений

АВПРФ – Архив внешней политики Российской Федерации.

ВЦИК – Всесоюзный центральный исполнительный комитет.

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации.

ГБУ ЦГА Москвы – Городское бюджетное учреждение города Москвы «Центральный государственный архив города Москвы».

ГУЛАГ – Главное управление лагерей.

ЗАГС – Органы записи актов гражданского состояния.

ИМЛИ РАН – Институт мировой литературы и искусства им. А. М. Горького Российской Академии наук.

ИНО ОГПУ – Иностранный отдел Объединенного государственного политического управления.

МГБ – Министерство государственной безопасности.

МЭИ – Московский энергетический институт.

Наркоминдел (НКИД) – Народный комиссариат иностранных дел.

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел.

ОВК – областной военный комиссариат.

ОДСПИ ГААО – отдел документов социально-политической истории Государственного архива Архангельской области.

ОСО – Особое совещание при НКВД СССР.

РГАКФД – Российский государственный архив кинофотодокументов.

РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории.

РГАЭ – Российский государственный архив экономики.

РУ ФСБ – Региональной управление Федеральной службы безопасности.

Совнарком – Совет Народных Комиссаров.

УК, УПК – Уголовный (уголовно-процессуальный) кодекс.

ЦА ФСБ – Центральный архив Федеральной службы безопасности.

ЦИК – Центральный исполнительный комитет.

ЦК ВКП(б) – Центральный комитет Всесоюзной коммунистической партии (большевиков).

Примечания

1

Тифлис (с 1936 г. – Тбилиси) – столица Грузии.

2

Крыленко Елена Васильевна (1895, Россия – 1956, США) – живописец, график. Сестра прокурора РСФСР Н. В. Крыленко. После Октябрьской революции служила секретарем дипломата М. М. Литвинова. С 1922 г. – жена американского писателя Макса Истмана. В 1924 г. уехала с ним в США. Писала пейзажи, портреты, натюрморты, обнаженную натуру.

3

Ланды (фр. Landes, окс. Lanas) – департамент на юго-западе Франции с административным центром в Мон-де-Марсане.

4

Чичерин Георгий Васильевич (1872–1936) – советский дипломат, нарком иностранных дел РСФСР и СССР (1918–1930). С 1925 г. – член ЦК ВКП(б). С 1930 г. – на пенсии, выведен из состава ЦК.

5

В описываемый период советское дипломатическое представительство в Париже официально называлось «полпредство» (полномочное представительство), а должность его главы – «полпред».

6

Дипломатические отношения между Францией и СССР были установлены 28 октября 1924 г.

7

Истмен Макс Форрестер (Eastman Max Forrester, 1883–1969) – американский журналист, писатель, поэт, литературный критик и радикальный политический активист. Первоначально социалист, троцкист, под конец жизни стал антикоммунистом.

8

Крыленко Николай Васильевич (1885–1938). В 1922–1931 гг. – заместитель наркома юстиции РСФСР. В 1923–1924 гг. – председатель Верховного суда СССР. В 1927–1934 гг. – член Центральной контрольной комиссии ВКП(б). В 1928–1931 гг. – прокурор РСФСР. В 1931–1936 гг. – нарком юстиции РСФСР. В 1936–1938 гг. – нарком юстиции СССР. Выступал обвинителем на главных политических процессах в 1920-х – начале 1930-х гг. Арестован 1 февраля 1938 г. по обвинению в контрреволюционных преступлениях. Расстрелян. Реабилитирован в 1955 г.

9

Государственное политическое управление (ГПУ) при НКВД РСФСР – советский орган государственной безопасности. Учрежден 6 февраля 1922 г. по предложению В. И. Ленина. 15 ноября 1923 г. на базе ГПУ после создания СССР было образовано ОГПУ при СНК СССР уже на союзном уровне.

10

Во Франции женщины получили избирательное право 21 апреля 1944 г. Впервые французские женщины проголосовали на муниципальных выборах 29 апреля 1945 г.

11

Довгалевский Валериан Савельевич (1885–1934) – участник революционного движения в России, член РСДРП(б) и Французской социалистической партии, дипломат, нарком почт и телеграфов РСФСР. Полпред СССР в Швеции, Японии, Франции. Умер 14 июля 1934 г. в одной из клиник под Парижем. Кремирован в крематории Пер-Лашез. Похоронен в некрополе у Кремлевской стены. Дочь Ирина Довгалевская-Амосова репрессирована в 1937 г. как «член семьи изменника родина», приговорена к восьми годам в Акмолинском отделении Карлага (АЛЖИР). Вышла из заключения в 1939 г.

12

Раковский Христиан Георгиевич (1873–1941) в 1925–1927 гг. полномочный представитель СССР во Франции. Был одним из лидеров троцкистской оппозиции. В 1927 г. исключен из ВКП(б). С 1928 по 1934 г. находился в ссылке в Астрахани, затем в Барнауле. В 1934 г. начальник Управления средних учебных заведений Наркомата здравоохранения РСФСР. В 1935 г. восстановлен в ВКП(б). Арестован 27 января 1937 г. по «делу Антисоветского правотроцкистского блока». Приговорен к 20 годам тюремного заключения. Расстрелян в 1941 г. В 1988 г. реабилитирован.

13

Леваневский Сигизмунд Александрович (1902–1937) – советский летчик, совершивший несколько сверхдлинных авиаперелетов в 1930-х годах, участник экспедиции по спасению парохода «Челюскин», второй Герой Советского Союза (1934). Пропал без вести во время перелета над Северным полюсом. Вероятно, автор здесь допустила неточность, так как с 1928 г. Леваневский был в запасе, работая летчиком-инструктором Николаевской летной школы Осоавиахима.

14

Самойлович Рудольф Лазаревич (1881–1939) – советский полярный исследователь, профессор, доктор географических наук. Участник революционного движения. Исследователь Севера и Арктики. Начальник экспедиции на ледоколе «Красин» по спасению итальянского дирижабля «Италия», совершавшего полет к Северному полюсу под командованием Умберто Нобиле и потерпевшего аварию в Арктике (1928). В 1938 г. был арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности и в 1939 г. расстрелян. Реабилитирован в 1957 г.

15

Нобиле Умберто (Nobile Umberto, 1885–1978) – итальянский дирижаблестроитель, исследователь Арктики.

16

Бриан Аристид (1862–1932) – французский политический деятель Третьей республики, неоднократно премьер-министр Франции, министр иностранных дел, внутренних дел, юстиции и военный министр. Лауреат Нобелевской премии мира 1926 г. за заключение Локарнских соглашений, гарантировавших послевоенные границы в Западной Европе.

17

Беседовский Григорий Зиновьевич (1896–1963) – советский дипломат. С 1927 г. – советник посольства СССР во Франции. В 1929 г. бежал из советского посольства в Париже. В 1930 г. заочно осужден в СССР за растрату. Сотрудничал с эмигрантскими газетами, во время войны был участником французского Сопротивления. В эмиграции имел репутацию человека, склонного к мистификациям и фальсификациям. Автор мемуаров «На путях к термидору».

18

Гельфанд Лев Борисович (1900–1957(?) – сотрудник Наркомата иностранных дел и агент советской разведки. С марта 1926 г. по январь 1930 г. работал в полномочном представительстве СССР во Франции, был срочно вызван в Москву после похищения генерала Кутепова в 1930 г. По возвращении в СССР занимал должность заместителя начальника англо-романского отделения НКИД. В 1933 г. командирован в Италию на работу в полпредстве СССР. В 1940 г. стал «невозвращенцем». Эмигрировал в США, где стал бизнесменом, сменив фамилию на Мур. Скончался в Нью-Йорке. По неподтвержденным сведениям, считается сыном А. Л. Парвуса (И. Л. Гельфанда), деятеля российского и германского социал-демократического движения.

19

Кутепов Александр Павлович (1881–1930) – генерал, участник Белого движения, с 1920 г. в эмиграции. В 1928–1930 гг. – председатель Русского общевоинского союза в Париже. Занимался подготовкой и засылкой диверсантов на территорию СССР и установлением контактов с представителями монархического подполья в Советском Союзе, которое было создано ОГПУ для борьбы с белой эмиграцией (операция «Трест»). В 1930 г. похищен в Париже агентами Иностранного отдела ОГПУ. Обстоятельства места и времени смерти неизвестны.

20

Имеется в виду храм Христа Спасителя, снесенный по решению Политбюро ЦК ВКП(б) в 1931 г. Храм был восстановлен и открыт 31 декабря 1999 г. Улица Маркса и Энгельса – Малый Знаменский переулок. Коммунистическая академия – Институт философии РАН.

21

Аллилуева Надежда Сергеевна (1901–1932) – вторая жена И. В. Сталина. Родилась в семье рабочего-революционера С. Я. Аллилуева. По свидетельствам очевидцев, 7 ноября 1932 г. между Аллилуевой и Сталиным произошла ссора. В ночь с 8 на 9 ноября Н. С. Аллилуева застрелилась. В народе ходили слухи, что она погибла от рук Сталина, однако причастность Сталина к гибели жены не доказана.

22

Сванидзе Екатерина Семеновна (1885–1907) – первая жена И. В. Сталина, мать его старшего сына Якова. Умерла после тяжелой болезни.

23

Приблизительная передача смысла двух последних строк предсмертного стихотворения поэта Сергея Есенина «До свиданья, друг мой, до свиданья…», которое автор приписывает Маяковскому: «В этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей». В. В. Маяковский покончил с собой 14 апреля 1930 г.

24

Паспортная система в СССР была введена в 1932 году. Либо автор путает дату, либо речь идет о временном удостоверении личности. Советское гражданство предоставлялось иностранцам решением Центрального или местного исполнительного комитета.

25

В данном контексте речь идет об облигациях государственного займа – долговых государственных ценных бумагах, дающих право их держателю на получение дохода в виде выигрыша или процента от номинальной стоимости. В Советском Союзе выпуск облигаций являлся одним из источников пополнения государственного бюджета на различные цели (экономические, военные и т. д.) за счет населения, фактически став одной из разновидностей подушного налога. С 1930 по 1957 г. подписка на облигации носила принудительный характер, причем государство постоянно меняло, вплоть до заморозки, сроки выплат и уменьшало доходность по ним. Часть старых советских облигаций начали погашать в начале 1970-х гг., однако многие владельцы уже к этому времени либо избавились от них как не имеющих ценности, либо не дожили до получения выплат.

26

Шеболдаев Борис Петрович (1895–1937). В 1928–1931 гг. – первый секретарь Нижне-Волжского крайкома ВКП(б). В 1934–1937 гг. – первый секретарь Азово-Черноморского крайкома ВКП(б). С января 1937 г. – первый секретарь Курского обкома ВКП(б). Арестован в июне 1937 г. по обвинению в контрреволюционной деятельности. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

27

В январе 1931 г. в СССР было создано Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами (Торгсин) для выкачивания денежных средств населения на реализацию программы индустриализации в Советском Союзе. В магазинах Торгсина иностранцы, а в большинстве своем советские граждане, за валюту и «валютные ценности» (драгметаллы, антиквариат) могли приобрести дефицитные продукты питания и потребительские товары по неравноценному обменному курсу. В 1936 г. Торгсин был ликвидирован.

28

В 1932–1933 гг. в СССР царил массовый голод, вызванный ускоренной индустриализацией страны. Для развития промышленности требовалась валюта, и одним из ее источников стал зерновой экспорт. С этой целью для крестьянских хозяйств и колхозов устанавливались невыполнимые нормы по хлебосдаче, что в конечном итоге привело к полному отсутствию запасов зерна на селе и массовому голоду. Жертвами голода 1932–1933 гг., по подсчетам историков, стало не менее 7 млн человек.

29

Литвинов Максим Максимович (1876–1951). В 1921–1930 гг. – заместитель наркома по иностранным делам РСФСР – СССР. В 1930–1939 гг. – нарком иностранных дел СССР. В 1934–1938 гг. – представитель СССР в Лиге Наций. В 1941–1943 гг. – чрезвычайный и полномочный посол СССР в США. В 1941–1946 гг. – заместитель наркома иностранных дел СССР.

30

Крестинский Николай Николаевич (1883–1938). С 1930 г. – первый заместитель наркома по иностранным делам СССР. С марта 1937 г. – заместитель наркома юстиции СССР. В мае 1937 г. арестован. В качестве обвиняемого привлечен к фальсифицированному открытому процессу по «делу антисоветского правотроцкистского блока» (Третий московский процесс, март 1938 г.). Расстрелян. Реабилитирован посмертно.

31

Сталинабад – название столицы Таджикистана Душанбе в 1929–1961 гг.

32

Маршрут движения поезда выглядит не совсем логично. Возможно, автор, описывая это путешествие по прошествии многих лет, путает последовательность событий.

33

В 1934 г. Н. И. Бухарин еще не был в опале, и его книги не изымались из библиотек. До 1937 г. он занимал пост главного редактора газеты «Известия». Процесс над Бухариным и другими обвиняемыми по делу антисоветского правотроцкистского блока состоялся весной 1938 г.

34

Проверки паспортов проводились во исполнение закрытого постановления Совнаркома СССР от 19 сентября 1934 г., согласно которому в паспортизированных местностях предприятия могли принимать на работу колхозников только при наличии у них паспорта и письменного согласия правления колхоза на уход крестьянина. «Беспаспортные» крестьяне подвергались штрафу до 100 рублей и административной высылке. Повторное нарушение паспортного режима, согласно ст. 192а УК РСФСР, введенной 1 июля 1934 г., предусматривало лишение свободы на срок до двух лет.

35

С 1923 по 1933 г. на Соловецких островах в Белом море для изоляции политических противников советской власти действовал Соловецкий лагерь особого назначения ОГПУ (с 1929 г. – Соловецкий ИТЛ ОГПУ).

36

Киров (Костриков) Сергей Миронович (1886–1934). С 1926 г. – первый секретарь Ленинградского губкома (обкома) и горкома ВКП(б). С 1930 г. он входил в состав Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиума ВЦИК СССР, однако в заседаниях Политбюро участия практически не принимал. 1 декабря 1934 г. был убит в Смольном (Ленинград) Л. В. Николаевым. Убийство Кирова стало поводом для начала массовых репрессий в СССР, получивших название «Большой террор».

37

Первый московский процесс над 16 членами так называемого антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра состоялся в августе 1936 г. Основными обвиняемыми были партийные деятели Г. Е. Зиновьев и Л. Б. Каменев. Помимо прочих обвинений, им инкриминировали убийство С. М. Кирова и заговор с целью убийства Сталина.

38

Показательный судебный процесс по делу «Промпартии», основанный на сфабрикованных материалах о вредительстве в промышленности и на транспорте, проходил в Москве с 25 ноября по 7 декабря 1930 г. На скамье подсудимых оказались крупные специалисты – представители старой дореволюционной интеллигенции, обвиненные в связях с иностранными разведками, подготовке интервенции против СССР, вредительстве, создании контрреволюционных организаций.

39

Рамзин Леонид Константинович (1887–1948) – инженер-теплотехник, лауреат Сталинской премии 1-й степени (1943). До ареста – директор Теплотехнического института, член Госплана СССР и ВСНХ СССР. В 1930 г. обвинен по сфабрикованному делу «Промпартии». Приговорен к расстрелу, замененному 10 годами тюрьмы. В заключении работал над конструкцией прямоточного котла. В 1936 г. освобожден из заключения по амнистии. В 1943 г. вместе с академиком А. В. Щегляевым основал энергомашиностроительный факультет и кафедру котлостроения в Московском энергетическом институте. С 1944 г. – заведующий кафедрой котлостроения в МЭИ.

40

И. Дельбар в своей книге «Настоящий Сталин» полагает, что Рамзин был агентом ГПУ. (Прим. автора.)

41

Процесс антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра проходил c 19 по 24 августа 1936 г. в здании Военной коллегии Верховного суда СССР, располагавшемся на ул. 25 Октября, 23 (сейчас Никольская ул.).

42

26 сентября 1936 г. Генрих Ягода был смещен с поста наркома внутренних дел и назначен наркомом связи. 28 марта 1937 г. арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности. 15 марта 1938 г. расстрелян. Не реабилитирован.

43

Ежов Николай Иванович (1895–1940). В 1936–1938 гг. – нарком внутренних дел СССР. Один из главных организаторов массовых репрессий 1937–1938 гг., вошедших в историю под названием «Большой террор». В 1939 г. арестован по обвинению в подготовке антисоветского государственного переворота и в 1940 г. расстрелян. Не реабилитирован.

44

Военной академии с таким названием не существовало. Вероятно, автор путает учебное заведение, где она побывала в 1930-е, с суворовскими военными училищами, созданными позднее, в годы Великой Отечественной войны.

45

Второй московский процесс (процесс «Параллельного антисоветского троцкистского центра») – открытый показательный судебный процесс над группой бывших руководителей партии, в прошлом активных участников оппозиции (Г. Л. Пятаков, К. Б. Радек, Л. П. Серебряков, Г. Я. Сокольников). Проходил в Москве с 23 по 30 января 1937 г. Подсудимых обвиняли в создании подпольного антисоветского параллельного троцкистского центра, в изменнической, диверсионно-вредительской, шпионской и террористической деятельности. Из 17 обвиняемых 13 человек были приговорены к высшей мере наказания, четверо получили приговор «10 лет тюремного заключения», но затем были убиты или расстреляны в тюрьме. Впоследствии все обвиняемые были реабилитированы.

46

Орджоникидзе Григорий Константинович (Серго Орджоникидзе) (1886–1937). В 1930–1937 гг. – член Политбюро ЦК ВКП(б). В 1932–1937 гг. – нарком тяжелой промышленности СССР. В 1936–1937 гг. выступал против репрессий по отношению к коммунистам. Скончался в феврале 1937 г.; по одной из версий – покончил жизнь самоубийством.

47

Тухачевский Михаил Николаевич (1893–1937) – советский военный деятель, военачальник РККА времен Гражданской войны, военный теоретик, Маршал Советского Союза. Расстрелян в 1937 г. по «делу антисоветской троцкистской военной организации», реабилитирован в 1957 г. По «делу Тухачевского» были приговорены к высшей мере наказания девять высших военачальников РККА. Процесс положил начало массовым репрессиям в армии и на флоте.

48

Николай Мацокин арестован в Москве 26 июля 1937 г. по обвинению в шпионаже и контрреволюционной деятельности. 8 октября 1937 г. приговорен к расстрелу Военной коллегией Верховного суда и расстрелян в тот же день. Дополнительная информация о его биографии – в послесловии.

49

Ярославский вокзал с 1922 по 1955 г. назывался Северным.

50

Очевидно, речь идет о тюрьме «Матросская Тишина», располагающейся на улице с одноименным названием.

51

Сталинская Конституция была принята 5 декабря 1936 г.

52

Имеется в виду плакат работы карикатуриста Бориса Ефимова с подписью «Стальные Ежовы рукавицы» (1937).

53

Московский комитет Политического Красного Креста – организация в СССР, созданная для помощи политическим заключенным. С 1918 г. Екатерина Павловна Пешкова (1876–1965) являлась одним из учредителей и руководителей организации. Состояла в браке с А. М. Горьким. В 1922 г. это учреждение было реорганизовано и переименовано в «Помощь политическим заключенным» («Помполит», «Политпомощь», ППЗ). По просьбе родственников арестованных «Помполит» наводил справки о местах содержания осужденных, занимался поиском денег для оказания им материальной помощи, ходатайствовал перед властями об облегчении участи заключенных. «Помполит» располагался в доме № 16 (24) по улице Кузнецкий Мост, рядом с приемной ОГПУ-НКВД. Эта организация была закрыта в 1938 г. по приказу наркома внутренних дел Н. И. Ежова. В последующие годы Пешкова занималась работой по сохранению литературного наследия Максима Горького. В годы Великой Отечественной войны работала в разных учреждениях, помогавших эвакуированным и пострадавшим от войны детям.

54

Пешков Максим Алексеевич (1897–1934). Сын писателя М. Горького. Умер в 1934 г. от воспаления легких. На Третьем московском процессе («дело антисоветского правотроцкистского блока») бывший нарком внутренних дел Г. Г. Ягода и кремлевские врачи Д. Д. Плетнев, Л. Г. Левин, И. Н. Казаков были обвинены в убийстве М. А. Пешкова и его отца М. Горького, умершего в 1936 г. В конце 1980-х гг. обвинение в убийстве было признано сфабрикованным. Все, кроме Ягоды, были реабилитированы.

55

С 1923 по 1938 г. посольство Франции занимало особняк Медынцева по адресу: Померанцев пер., 6. С 1938 г. располагается на ул. Б. Якиманка, 43.

56

Очевидно, имеется в виду здание прокуратуры СССР.

57

Вышинский Андрей Януарьевич (1883–1954) В 1935–1939 гг. – прокурор СССР. В 1949–1953 гг. министр иностранных дел СССР, постоянный представитель СССР при ООН (1953–1954). Главный обвинитель на политических процессах 1930-х гг.

58

«ЗИМ» – название легковых автомобилей, выпускавшихся заводом им. Молотова с 1949 по 1960 г. Его предшественник «ЗИС» выпускался заводом им. Сталина с 1936 по 1941 г.

59

Коминтерн – международная организация, объединявшая коммунистические организации различных стран, действовала с 1919 по 1943 год. В годы Большого террора (1937–1938) были репрессированы многие члены Коминтерна, руководители и члены компартий Германии, Югославии, Польши и других стран.

60

Левин Лев Григорьевич (1870–1937) – врач-терапевт, доктор медицинских наук, консультант Лечебно-санитарного управления Кремля. Личный врач М. Горького, В. И. Ленина, В. М. Молотова и многих других деятелей партии и правительства. Арестован 2 декабря 1937 г. по обвинению в умерщвлении писателя М. Горького и его сына М. А. Пешкова. Один из обвиняемых на открытом судебном процессе по «делу антисоветского правотроцкистского блока» (Третий московский процесс, март 1938 г.). Расстрелян. Реабилитирован в 1988 г.

61

Эта женщина была тезкой другой женщины, которая хотела убить Ленина, она была освобождена в 1957 году. (Прим. автора.)

62

В основе этой мифической истории, возможно, лежит реальный, но малоизвестный факт попытки покушения на В. И. Ленина 1 января 1918 г., когда он возвращался с выступления в Михайловском манеже в Петрограде. Несмотря на то что автомобиль сильно обстреляли, личный шофер Ленина, Тарас Гороховик, сумел скрыться от нападающих. Ни водитель, ни пассажир не пострадали.

63

Согласно архивно-следственному делу А. Сенторенс из Центрального архива ФСБ, ее допрашивал оперуполномоченный Смилга. Очевидно, речь идет о Карле Яновиче Смилге 1892 г. р., оперуполномоченном 2-го отделения контрразведывательного отдела ГУГБ НКВД, лейтенанте госбезопасности. Был арестован 9 января 1938 г. по обвинению в шпионаже, расстрелян 9 апреля того же года. Место захоронения – расстрельный полигон «Коммунарка».

64

Блюхер Василий Константинович (1890–1938) – Маршал Советского Союза (1935), кавалер ордена Красного Знамени № 1 (1918) и ордена Красной Звезды № 1 (1930). Арестован 22 октября 1938 г. по обвинению в контрреволюционной деятельности. 9 ноября 1938 г. умер во время следствия в тюрьме НКВД на Лубянской площади. Реабилитирован в 1956 г. Сведений о приемном сыне Александре нет.

65

Ощепков Василий Сергеевич (1893–1937) – японист, родоначальник дзюдо в СССР и один из основателей самбо. В октябре 1937 г. был арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности и шпионаже. Умер в Бутырской тюрьме (по официальной версии – от сердечного приступа). Реабилитирован в 1957 г.

66

Автор воспроизводит текст документа по памяти. На тот момент советский орган внутренних дел назывался «НКВД».

67

Поселок в Зубово-Полянском районе Мордовской АССР, в котором находилось лагерное управление Темниковского ИТЛ (Темлаг).

68

Потьма – поселок в 38 км от поселка Явас.

69

Коллонтай Александра Михайловна (1872–1952) – государственный деятель и дипломат. Полпред СССР в Мексике (1926–1927), Норвегии (1924–1930), Швеции (1930–1944), Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР в Швеции (1944–1945).

70

Фильм «Путевка в жизнь» (1931) – первый советский звуковой фильм режиссера Н. Экка – драматическая история о перевоспитании подростков в подмосковной Болшевской коммуне им. Г. Г. Ягоды. Вероятно, автор имеет в виду киноактрису Ольгу Владимировну (Васильевну) Третьякову. Ее муж А. М. Постников, заместитель наркома путей сообщения Л. М. Кагановича, был расстрелян в ноябре 1937 г. Сама О. В. Третьякова умерла в лагере. О. В. Третьякова не играла в фильме «Путевка в жизнь», а сам фильм не был запрещен советской цензурой, хотя некоторые советские ведомства и критики требовали его запрета.

71

Сташевский (Гиршфельд) Артур Карлович (1890–1937) – советский сотрудник спецслужб. Второй директор Торгсина (1932–1934). Один из первых военных разведчиков, награжденных орденом Красного Знамени. Торговый представитель СССР в Испании (1936–1937). С 1934 по 1937 г. работал начальником Главпушнины наркомата внешней торговли СССР. Принимал активное участие в передаче золотого запаса Испании советскому правительству во время гражданской войны в Испании (1937). Арестован 8 июня 1937 г. по обвинению в участии в контрреволюционной и террористической организации. Расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

72

Имеются в виду лагерные отделения Темниковского ИТЛ, расположенные недалеко от станции Потьма Зубово-Полянского района Мордовской АССР.

73

Тухачевская Нина Евгеньевна (1900–1941) – жена маршала СССР М. Н. Тухачевского. Репрессирована как жена «врага народа», в 1941 г. расстреляна. Репрессиям были подвергнуты все члены семьи Тухачевского.

74

Каминский Григорий Наумович (1895–1938) – в 1936–1937 гг. был наркомом здравоохранения СССР. В июне 1937 г. арестован по обвинению в контрреволюционных преступлениях и в феврале 1938 г. расстрелян. Реабилитирован в 1955 г.

75

Радек (Собельсон) Карл Бернгардович (1885–1939). С 1923 г. – сторонник Л. Д. Троцкого. В 1927 г. исключен из партии и выслан в Красноярск. В 1930 г. заявил о разрыве с троцкизмом и был восстановлен в партии, работал в газете «Известия». В 1936 г. вновь исключен из партии и арестован. Стал одним из главных обвиняемых на открытом процессе по «делу параллельного антисоветского троцкистского центра» (Второй московский процесс – см. прим. 45). Приговорен к 10 годам тюремного заключения, но в 1939 г. был убит в Верхнеуральском политизоляторе, где отбывал наказание. Реабилитирован в 1988 г.

76

Фактически аресты жен «изменников родины» перестали быть массовыми с октября 1938 г., в период завершения Большого террора.

77

Речь идет об арии князя Игоря из одноименной оперы Бородина («О дайте, дайте мне свободу! Я свой позор сумею искупить») и романсе П. И. Чайковского на стихи Л. А. Мея «Канарейка».

78

Советско-финская война началась 30 ноября 1939 г. и закончилась 13 марта 1940 г.

79

Кулойлаг (Кулойский ИТЛ) был организован в 1937-м и закрыт в 1942 г. Лагерное управление находилось в Архангельске. Заключенные лагеря были в основном заняты на работах по лесозаготовке и обслуживанию Архангельского порта.

80

Указ Президиума Верховного Совета СССР о переходе на восьмичасовой рабочий день, на семидневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений был принят 26 июня 1940 г.

81

Инвалидное отделение являлось структурным подразделением исправительно-трудового лагеря. Заключенные в таких лаготделениях, признанные специальной комиссией инвалидами, были заняты на «легких» производствах вроде пошива одежды и обуви, изготовления столярных изделий и т. п.

82

В лагерных домах ребенка содержались все дети до четырехлетнего возраста, родившиеся от заключенных женщин. В 1949 г. этот возраст был сокращен до двух лет.

83

Аушвиц (Освенцим) – комплекс концентрационных лагерей и «лагерей смерти» фашистской Германии на территории Польши около города Освенцим, действовавших в 1940–1945 гг.

84

Очевидно, здесь имеется в виду судно, перевозившее заключенных, на которое опоздал этап. В этом этапе находился собеседник автора. Из-за закрытия навигации (описываемые события происходят в октябре) заключенные были отправлены в ближайший исправительно-трудовой лагерь.

85

Архангельский порт не был блокирован во время Великой Отечественной войны, через него шли поставки оружия и продовольствия от союзников.

86

Пеллагра – заболевание, вызванное истощением и нехваткой витаминов.

87

Ягринлаг (Ягринский ИТЛ) был образован в 1938 г. и действовал до 1953 г. Официально лагерь назывался «Ягринский ИТЛ и Строительство № 203». Лагерное управление находилось в Молотовске (ныне Северодвинск). Заключенные строили город, судостроительный завод, железную дорогу, а также были заняты на различных промыслах и производствах.

88

В действительности остров Ягры соединяется с Молотовском мостом, проходящим через рукав Северной Двины.

89

По данным председателя Северодвинского отделения общества «Совесть» Г. В. Шавериной, на 1 августа 1941 г. на объекте № 178 работали 4773 человека.

90

КВЧ – культурно-воспитательная часть.

91

Начальником объекта № 178 был Нутельс Хаим Шломович (1897–1961), кадровый чекист, в описываемые годы – начальник 7-го района Строительства № 203 и Ягринского ИТЛ, затем заместитель начальника управления Ягринского ИТЛ и Строительства № 203.

92

Возможно, имеется в виду Шишниашвили Платон Евстафьевич, грузинский партийный деятель, расстрелянный в 1938 г.

93

Уголовный кодекс РСФСР не предусматривал такого вида наказания, как пожизненное заключение.

94

Катагарова Татьяна Родионовна, 1905 г. р., родилась в с. Булгаково Сталинградской обл. В 1937 г. была арестована и приговорена к 8 годам ИТЛ, срок отбывала в Акмолинском лагере для жен изменников родины («АЛЖИР») в Караганде. В 1939 г. была переведена на Строительство № 201 НКВД. В Ягринлаге была организатором и первой заведующей Дома младенца.

95

Лаготделение – лагерное отделение, входило в структуру исправительно-трудового лагеря.

96

Расстояние между Архангельском и Молотовском (с 1957 г. Северодвинском) составляет около 40 км. Город был основан в 1936 г. как поселок Судострой, в 1938 г. получил статус города и название «Молотовск».

97

В 1942 г. в Ягринском ИТЛ насчитывалось 19378 заключенных. (Система исправительно-трудовых лагерей в СССР, 1923–1960: Справочник/О-во «Мемориал», ГА РФ. – М., 1998. С. 523.)

98

Стаханов Алексей Григорьевич (1906–1977) – шахтер, основоположник стахановского движения. Стаханов вместе с бригадой, используя новаторский метод работы в шахте, добыли угля в 14,5 раза больше нормы. Но весь добытый уголь был приписан А. Г. Стаханову, который превратился в орудие советской пропаганды и стал символом социалистического соревнования. Стахановские методы использовались администрацией предприятий для увеличения норм выработки при том же размере заработной платы.

99

Комдив Константин Константинович Рокоссовский (1896–1968), поляк по национальности, был арестован в ходе массовых репрессий в РККА в августе 1937 г. и находился под следствием до марта 1940 г. Начало операции по репрессированию лиц польской национальности, развернутой во время Большого террора в СССР, не было связано с арестом Рокоссовского.

100

Встреча красноармейцев и союзников по антигитлеровской коалиции стала возможной только после открытия Второго фронта в июне 1944 г.

101

Настоящее имя этой женщины – Дора Наумовна Игудессман (род. 1893, Звенигородск, Киевская губ.). Выпускница историко-филологического факультета Высших женских курсов при Варшавском университете. С 1920 по 1924 г. работала библиотекарем в передвижной базе политуправления Киевского военного округа. С 1939 по 1945 г. – зав. библиотекой и начальник отдела подготовки кадров (отдел технической учебы) при культурно-воспитательном отделе на Строительстве № 203. В 1946–1952 гг. заведовала культурно-просветительским отделом Молотовского горисполкома. В 1946 г. принята в члены ВКП(б). (Личное дело. ОДСПИ ГААО. Ф. 296, Оп. 9, Д. 4774.)

102

Во время Великой Отечественной войны Молотовск наряду с Архангельском и Мурманском был одним из главных портов, получавших грузы с вооружением и продовольствием от союзников. Присутствие иностранных моряков в городе было естественным.

103

22 июня 1941 г. была принята директива наркома внутренних дел СССР и прокурора СССР № 221, которая содержала требование ко всем наркомам внутренних дел республик, начальникам УНКВД краев, областей, начальникам ИТЛ «прекратить освобождение из лагерей, тюрем и колоний контрреволюционеров, бандитов, рецидивистов и других опасных преступников». Но в 1943 г. был принят законодательный акт, по которому возможно было формальное освобождение из лагеря тех, кто отбыл срок наказания, но без права выезда за пределы лагерной территории.

104

ОЛП – отдельный лагерный пункт. Административная единица лагерного отделения, организованная на отдаленных рабочих участках.

105

Возможно, автор имеет в виду Управление НКВД г. Молотовска.

106

Расстояние от Солзы до Ягринлага составляет 17–18 км.

107

День святого Сильвестра (Селиверстов день) – религиозный праздник. В католических странах отмечается 31 декабря, в православных – 2 (15) января.

108

Остров Ягры соединяется с материковой частью не дамбой, а мостом.

109

Здесь и далее речь идет о «Положении о паспортах», принятом 10 сентября 1940 г. СНК СССР. В нем, в частности, устанавливался особый паспортный режим для отдельных населенных пунктов СССР, запрещавший проживание в них лиц, перечисленных в статьях 38 и 39 этого Положения. К ним относились бывшие заключенные, осужденные по 58-й и некоторым другим статьям УК РСФСР. К первой категории режимных местностей относились Москва, Ленинград, Киев и ряд приграничных городов СССР, ко второй – более 70 крупных городов, включая столицы союзных республик.

110

7 ноября – день Великой Октябрьской социалистической революции, был главным государственным праздником в СССР с 1918 по 1991 год. Отмечался в день свершения Октябрьской революции 25–26 октября (7–8 ноября по новому стилю).

111

Власовская армия, или Русская освободительная армия (РОА) – вооруженное формирование в составе вооруженных сил нацистской Германии под командованием генерал-лейтенанта А. А. Власова, бывшего командующего 2-й ударной армией, сдавшегося в немецкий плен и согласившегося сотрудничать с нацистами. 2 мая 1945 г. Власов был захвачен военнослужащими Красной армии. В июле 1946 г. на закрытом судебном процессе признан виновным в государственной измене. По приговору Военной коллегии Верховного суда СССР лишен воинского звания и повешен. После окончания войны «власовцы» подлежали направлению на принудительные работы в качестве спецпоселенцев.

112

14 апреля 1943 г. произошло разделение НКВД СССР на два наркомата: Народный комиссариат государственной безопасности (НКГБ СССР) и НКВД СССР. В марте 1946 г. все наркоматы были преобразованы в министерства. Министерство внутренних дел СССР и Министерство госбезопасности СССР существовали раздельно до 5 марта 1953 г., затем МГБ вошло в состав МВД СССР.

113

Согласно приказам Молотовского горздравотдела, заведующую яслями звали Е. Е. Сизых. В феврале – марте 1947 г. работала комиссия, по результатам которой Сизых сняли с работы за незаконный расход продуктов, дело передали в следственные органы (приказ Молотовского горздравотдела от 12 ноября 1946 г. и 2 апреля 1947 г.).

114

А. А. Кузьмина была назначена заведующей яслями № 3 с разрешением проживать в яслях с 7 апреля 1947 г. (Приказ Молотовского горздравотдела от 7.04.1947.)

115

Согласно приказу Молотовского горздравотдела от 17 февраля 1948 г., А. Кузьминой был объявлен строгий выговор за систематическую неправильную подачу отчетов по развитию детей, а также предписывалось освободить комнату в яслях.

116

Французский фунт соответствует весу, равному чуть менее 500 г.

117

Лагерная песня, которую приводит в своей книге автор, посвящена строительству Беломорканала и существует в различных вариантах, в том числе мужском и женском. Автор дает пересказ этой песни, мы же приводим здесь один из ее оригинальных стихотворных вариантов.

118

Мишин Константин Васильевич – начальник молотовского горздравотдела в описываемый период.

119

22 апреля 1949 г. был принят указ Президиума Верховного Совета СССР «Об освобождении от наказания осужденных беременных женщин и женщин, имеющих малолетних детей».

120

Отголосок антисемитской кампании, развязанной советским руководством после Великой Отечественной войны и достигшей своего пика в конце 1940-х – начале 1950-х гг. По стране прошли массовые увольнения и аресты советских граждан еврейской национальности. Действовавший в годы войны Еврейский антифашистский комитет был разгромлен, а его члены, обвиненные в антисоветской деятельности, почти все приговорены к высшей мере наказания. См. также прим. 150 «дело врачей».

121

Шверник Николай Михайлович (1888–1970) – советский государственный и политический деятель. В 1946–1953 гг. занимал должность Председателя Президиума Верховного Совета СССР.

122

Ошибочное название Театральной площади. С 1919 по 1991 г. площадь носила имя Я. М. Свердлова.

123

Торговый дом «Мюр и Мерилиз» основан в России шотландцами Эндрю Мюром и Арчибальдом Мерилизом в 1885 г. В 1918 г. магазин был конфискован советской властью и переименован в Центральный универмаг (ЦУМ, а не ГУМ).

124

Проект строительства Дворца Советов на ул. Волхонка, на месте снесенного храма Христа Спасителя, так и не был реализован. Возможно, автор увидела одно из высотных зданий, построенных в Москве к этому времени. Дом, в котором произошла встреча Андре и Регины, – пресловутый «Дом правительства» на улице Серафимовича. Медик, бальзамировавший тело Ленина, упоминаемый в этом эпизоде, очевидно, профессор Б. И. Збарский (1885–1954).

125

Храм Святого Людовика Французского – римско-католический храм в Москве, построенный в 1830 г. на улице Малая Лубянка.

126

«Юманите» (Humanité) – центральный орган Французской коммунистической партии с 1920 по 1994 г.

127

Плюснин Иван Афанасьевич (1903–1955). В 1941–1955 гг. – первый секретарь Молотовского (впоследствии Северодвинского) горкома КПСС.

128

Оригинал письма, сохранившийся в архиве Жерара Посьелло, внучатого племянника А. Сенторенс, звучит следующим образом: «Привет из Тоцкого! Здравствуйте, мама! Шлю вам свой горячий привет и желаю хорошего здоровья. Мама, письмо я ваше получил, за что много раз благодарю, что не забыли своего сына, а я думал, что больше не увижу вас. Много, мама, лет прошло, теперь все осталось позади. Я думаю теперь все забыть, вот поеду в отпуск и обязательно приеду к вам, конечно, тяжело ехать после таких условий жизни. Напишу немного о себе. Живу я пока неплохо, здоровье мое хорошее, время провожу хорошо. Пока все. Жду ответа, целую, ваш сын Трефилов. 16.02.1950 г.».

129

Директором завода № 402 был не Виноградов (автор путает его с революционером Павлином Виноградовым), а Боголюбов Сергей Александрович, возглавлявший завод с 1942 по 1949 г. Он был арестован в 1949 г., приговорен к 25 годам лагерей, реабилитирован в 1954 г. История про тоннель является слухом, вероятно, распущенным МГБ и ходившим среди населения Молотовска в те годы.

130

Очевидно, речь идет о жителях прибалтийских государств немецкого происхождения, депортированных НКВД на территорию СССР летом 1940 г.

131

Расстояние от Погара до Почепа составляет более 55 км.

132

Имеется в виду иностранный отдел Управления МГБ по Архангельской области.

133

Статья 58–10 УК РСФСР предусматривала наказание не ниже шести месяцев за «пропаганду или агитацию, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений». Так называемая статья 7–35 УК РСФСР являлась соединением двух статей УК РСФСР. Осужденные по этой статье относились к категории «социально опасный элемент» (СОЭ) и на основании постановления Особого совещания приговаривались к лишению свободы на пять лет. Статья 7 определяла, что «в отношении лиц, совершивших общественно опасные действия или представляющих опасность по своей связи с преступной средой или по своей прошлой деятельности», могут быть применены различные меры наказания, а ст. 35 указывала на возможные санкции.

134

Статья 58 Уголовного кодекса РСФСР в редакции 1926 года содержала 14 подпунктов. Постановлением ВЦИК и СНК РСФСР от 20 июля 1934 года кодекс был дополнен статьями 58–1а–58–1 г. Формулировки статей, перечисленные автором, являются приблизительными и не соответствуют в точности номерам подпунктов и дополнений 58-й статьи.

135

Речь идет о Постановлении Совнаркома РСФСР от 20 июля 1934 г. «О дополнении Уголовного кодекса РСФСР ст. ст. 58–1а, 58–1б, 58–1в, 58–1 г.». Статья 58–1а гласила: «Измена родине, т. е. действия, совершенные гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу, караются высшей мерой уголовного наказания – расстрелом с конфискацией всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах – лишением свободы на срок 10 лет с конфискацией всего имущества». Это наказание позже было еще больше ужесточено Постановлением ЦК ВКП(б) от 7 июня 1940 г. № 140 «О привлечении к ответственности изменников родине и членов их семей», по которому члены их семей подлежали ссылке в отдаленные северные районы на срок от 3 до 5 лет с конфискацией имущества. C началом войны, в связи с массовой сдачей в плен красноармейцев, 16 августа 1941 г. был выпущен приказ Ставки Верховного Главнокомандующего № 270, по которому семьи попавших в плен подвергались аресту. Статья 58–8 УК РСФСР предусматривала наказание (расстрел и конфискацию всего имущества) за «организацию в контрреволюционных целях террористических актов, направленных против представителей советской власти».

136

В СССР борьба с бродяжничеством началась в последние годы жизни Сталина. 23 июля 1951 г. вышел указ Президиума Верховного Совета СССР «О мерах борьбы с антиобщественными, паразитическими элементами», предписывающий «направлять на спецпоселение в отдаленные районы Советского Союза на 5 лет» с обязательным трудоустройством попрошаек и «бродяг, не имеющих определенных занятий и места жительства». В Уголовный кодекс РСФСР это правонарушение было внесено десять лет спустя, в 1961 г., в виде статьи 209, предусматривавшей лишение свободы до двух лет или исправительные работы от 6 до 12 месяцев.

137

Сальпингит – воспаление маточных (фаллопиевых) труб.

138

«Бандеровцы» – так называли участников политического движения украинских националистов, получившее свое название по имени Степана Бандеры, одного из лидеров Организации украинских националистов (ОУН), созданной в 1929 году. ОУН действовала в основном на Западной Украине, территория которой была присоединена к СССР в 1939 году. Главной целью организации было создание и укрепление самостоятельного единого украинского государства. Деятельность организации носила антипольский, антисоветский и антикоммунистический характер. Борьба советской власти с «оуновцами», или «бандеровцами», на Западной Украине началась в 1944 году сразу после освобождения этой территории от немецких оккупантов. Арестованных «бандеровцев» приговаривали к лишению свободы или ссылке.

139

К началу 1953 года численность спецпоселенцев-«оуновцев», выселенных в отдаленные районы страны на специальное поселение, составляла более 175 тыс. человек. (Земсков В. Н. Спецпоселенцы в СССР. – М., 2005. С. 155.) Население Украины после Великой Отечественной войны насчитывало более 30 млн человек.

140

Статья 58–8 УК РСФСР «Террористические акты, направленные против представителей советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций» предусматривала «расстрел или объявление врагом трудящихся с конфискацией имущества и с лишением гражданства союзной республики и тем самым гражданства Союза ССР и изгнание из пределов Союза ССР навсегда, с допущением при смягчающих обстоятельствах понижения до лишения свободы на срок не ниже трех лет, с конфискацией всего или части имущества».

141

Такой статьи в советской Конституции 1936 г. не было. Возможность ознакомления подследственного с материалами своего дела была предусмотрена статьей 211 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР от 1922 г.

142

См. прим.№ 133.

143

Тройки НКВД СССР – внесудебные органы, созданные для проведения операции по репрессированию «бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» в период Большого террора. Действовали с августа 1937 по ноябрь 1938 года. В состав троек входили руководитель областного управления НКВД, секретарь обкома ВКП(б) и областной прокурор. Приговоры Андре Сенторенс, как по первому, так и по второму делу, были вынесены Особым совещанием (ОСО) – внесудебным органом, существовавшем с 1934 по 1953 г.

144

На самом деле, согласно следственному делу № 949 УМГБ по Архангельской области, Андре Сенторенс решением Особого совещания при МГБ СССР от 9 июня 1951 г. была приговорена по статье 58–10 к 8 годам лишения свободы за «антисоветскую агитацию».

145

По указу Президиума Верховного Совета СССР от 21 февраля 1948 г. «О направлении особо опасных государственных преступников по отбытии ими срока наказания в ссылку на поселение в отдаленные местности СССР» все, кто был осужден за контрреволюционные преступления и освобожден из лагеря, подлежали аресту и отправлению в ссылку. Цель издания указа – не допустить массового выхода на свободу тех, кто был осужден в годы Большого террора. Указ был отменен 10 марта 1956 г.

146

Вероятно, имеется в виду «дело врачей», см. прим. 150.

147

Не следует путать сельхозы с колхозами и совхозами (государственными предприятиями). Сельхозом называется хозяйство, отданное государством в распоряжение правлений при условии, что те будут выращивать и собирать урожай, главным образом овощную продукцию. Сельхозы имеют право покупать у совхозов коров, кроликов, кур, а также производимую ими сельскохозяйственную продукцию. Если домашний скот и птица больше не производят молока и яиц, то директор сельхоза может, с разрешения главного ветеринара, их забивать и продавать работникам правления сельхоза. Каждый год, в период урожая, сева или посадок, пропагандисты организуют субботники, во время которых все члены правления, от директора до самого мелкого сотрудника, должны идти помогать работникам сельхоза. (Прим. автора.)

148

Точное название этого подразделения – сельхозлагпункт № 3 или подсобное хозяйство сельхоз № 3 (село Волосница Верхнекамского района Кировской обл.), был передан в распоряжение Вятлага в 1947 г.

149

Космополитизм – идеология мирового гражданства, ставящая интересы всего человечества выше интересов отдельной нации или государства. В СССР в конце 1940-х г. началась кампания по «борьбе с космополитизмом», носившая антисемитский характер. Она сопровождалась пропагандистскими обвинениями советских евреев в «безродном космополитизме», борьбой за русские и советские приоритеты в области науки и изобретений, обвинениями в «низкопоклонстве перед Западом», закрытием еврейских театров и газет и т. д., что приводило к увольнениям с работы и запрету на профессии для граждан еврейской национальности. Наиболее известными трагическими проявлениями космополитской кампании в СССР стали убийство еврейского театрального режиссера Соломона Михоэлса агентами МГБ по приказу Сталина, роспуск Еврейского антифашистского комитета и аресты его членов в 1949 г., а также «дело врачей». Космополитская кампания прекратилась сразу же после смерти Сталина 5 марта 1953 г.

150

«Дело врачей» 1951–1953 гг. – последний крупный полностью сфабрикованный процесс периода правления Сталина. Ведущие врачи-профессора Лечебно-санитарного управления Кремля обвинялись в заговоре, злонамеренном лечении и даже убийстве ряда советских руководителей. На формирование общественного мнения по «делу врачей» огромное влияние оказали средства массовой информации. Газеты, радиопередачи наперебой клеймили «убийц в белых халатах», называя их «извергами рода человеческого». После смерти Сталина, последовавшей 5 марта 1953 г., дело было закрыто, врачи освобождены.

151

Верное название: Верховный Совет Латвийской ССР – высший орган законодательной власти Латвии, учрежденный в августе 1940 г. после присоединения Латвии к СССР.

152

В 1942 г. Рига находилась под немецкой оккупацией и была освобождена советскими войсками в октябре 1944 г.

153

Калимбах Эдуард Иванович (1919 —?) – врач-хирург, кандидат медицинских наук, жил на спецпоселении и работал в лагерной больнице.

154

Утцаль Михаил Эдуардович (1882–1972) – врач-хирург, кандидат медицинских наук, научный сотрудник НИИ физических методов лечения им. проф. Сеченова (Севастополь). Был арестован в 1938 г. по обвинению в контрреволюционной деятельности. Осужден в 1940 году на 5 лет лагерей, этапирован в Вятский ИТЛ, где возглавил хирургическое отделение лагерной больницы. Утцаль не был ни членом АМН СССР, ни лечащим врачом Сталина, не фигурировал в так называемом Третьем московском процессе, состоявшемся в октябре 1938 г. В лагере Утцаль организовал лечение больных торфяными аппликациями, используя местные залежи торфа. После освобождения продолжал работать в лагерной больнице. В 1956 г. был реабилитирован, и ему присвоили звание заслуженного врача РСФСР. Только в начале 1960-х г. вернулся в Севастополь.

155

Статья 142 УК РСФСР предусматривала наказание от восьми до десяти лет за «умышленное тяжкое телесное повреждение, повлекшее за собой потерю зрения, слуха или какого-либо иного органа, неизгладимое обезображение лица, душевную болезнь или иное расстройство здоровья, соединенное со значительной потерей трудоспособности». Наказание за производство абортов предусматривалось ст. 140 и влекло за собой тюремное заключение сроком от года до трех лет.

156

Указ «Об амнистии» Президиума Верховного Совета СССР («бериевская амнистия») был опубликован 27 марта 1953 г. По этому указу подлежали освобождению осужденные на срок до 5 лет включительно; осужденные за должностные, хозяйственные, нетяжкие воинские преступления; несовершеннолетние до 18 лет, заключенные старше 55 лет, тяжело больные, женщины, имеющие детей в возрасте до 10 лет, и беременные женщины. Осужденным к лишению свободы свыше пяти лет срок сокращался наполовину. В действительности бóльшую часть амнистированных по этому указу составили уголовники, что резко повысило криминогенную ситуацию в стране. Всего по указу из лагерей и колоний было освобождено 1 201 738 человек, что составило 53,8 % общей численности заключенных (на 1 апреля 1953 г. в ГУЛАГе содержалось 2 235 296 человек). Основная масса заключенных, осужденных за контрреволюционные преступления, амнистии не подлежали.

157

Цифра, приведенная автором, завышена: на 1 января 1953 г. численность заключенных Вятлага составляла 31 410 человек.

158

Шабельская Антонина Петровна – родилась в 1908 г. в Виннице. 22 марта 1938 г. осуждена Особым совещанием при НКВД СССР как член семьи изменника родины и приговорена к 5 годам ИТЛ. Срок заключения отбывала сначала в АЛЖИРе (Акмолинское отделение Карагандинского ИТЛ), а после 1939 г. – в Вятлаге (книга памяти «Узницы АЛЖИРа»).

159

Летом 1953 г. произошло восстание заключенных Речного лагеря (Воркута). После смерти Сталина и «бериевской амнистии» заключенные, осужденные по политическим мотивам, ждали ослабления режима и пересмотра следственных дел, но их ожидания были обмануты. В особых лагерях, таких как Речной (Воркута), Горный (Норильск), Степной (Кенгир), где большинство заключенных составляли «политические», вспыхнули восстания, которые были жестоко подавлены.

160

Автор здесь и далее описывает так называемую «сучью войну», имевшую место в Вятлаге в конце 1953 – начале 1954 гг. – конфликт между двумя группировками уголовников: соблюдавшими воровской закон и теми, кто изменил ему.

161

Рабочая манифестация под предводительством попа Гапона перед Зимним дворцом 9 января 1905 г. (Прим. автора.)

162

Восстание рабочих в Восточной Германии на самом деле произошло 17 июня 1953 г.

163

Андре Сенторенс была освобождена решением заседания Центральной Комиссии по пересмотру дел на лиц, осужденных за контрреволюционные преступления, содержащихся в лагерях, колониях и тюрьмах МВД СССР и находящихся в ссылке на поселении, от 27 декабря 1954 г. на основании ст. 204 УПК РСФСР от 15.02.1923 г., в редакции постановления ВЦИК, СНК РСФСР от 10.06.1933 г., которая гласила: «Орган расследования прекращает дело: а) при наличии оснований, указанных в ст. 4; б) при недостаточности улик для предания обвиняемого суду». Справка об освобождении была выдана Андре Сенторенс 11 января 1955 г. (а не 8-го, как она пишет в воспоминаниях).

164

Статья 92 УК РСФСР в ред. 1926 г. предусматривала наказание до трех месяцев или штраф 100 рублей за уклонение или отказ свидетеля от дачи показаний следственным или судебным органам.

165

Неру Джавахарлал (1889–1964) – премьер-министр Индии с 1947 по 1964 г. Находился в СССР с официальным визитом с 7 по 23 июня 1955 г.

166

Всего за 1940–1953 гг. из Прибалтики на спецпоселение было отправлено 203 590 человек, в том числе 118 599 человек из Литвы, 52 541 – из Латвии и 32 540 – из Эстонии (Полян П. М. Не по своей воле… М., 2001).

167

Празднование Нового года с елкой было разрешено в СССР в 1935 г.

168

Булганин Николай Александрович (1895–1975) – государственный деятель. Член Политбюро (Президиума) ЦК КПСС в 1948–1958 гг. В 1947–1949, 1953–1955 гг. – министр Вооруженных сил (обороны) СССР. В 1955–1958 гг. был формальным главой государства, занимая пост председателя Совета министров СССР. В марте 1958 г. его преемником стал Н. С. Хрущев.

169

Ги Молле (1905–1975) – французский политик и государственный деятель. В 1946–1969 гг. – генеральный секретарь Социалистической партии. С 1956 по 1957 г. – председатель Совета министров Франции.

170

Чоп не является морским портом, это город в Закарпатской области Украины, пограничный пункт на границе с Венгрией и Словакией.

171

См.: Кривошеина Нина. Четыре трети нашей жизни. Paris: YMCA-Press, 1984.

172

Sentaurens Andrée. Dix-sept ans dans les camps soviétiques. Paris: Gallimard, 1963.

173

Archives de la Préfecture de Police. BA/2004 Emma Kester (dossier issue du cabinet du Préfet), 77W1005–313314 Emma Kester (dossier issue des Renseignments generaux).

174

Archives nationales de France. № 19940457–151_13038.

175

Archives nationales de France. № 19800091–298.

176

См.: Упадышев Н. В. ГУЛАГ на Европейском севере России: генезис, эволюция, распад. Архангельск: Приморский университет, 2009. С. 281–282.

177

ГБУ ЦГА Москвы, Ф. 4, оп. 27, д. 786; справка РГАСПИ № 4173–з/5554 от 16.10.2018.

178

Свидетельство о смерти Трефилова Алексея Ивановича, выданное отделом ЗАГС Тимирязевского отдела г. Москвы 20.01.1972, серия ДОЗ № 008211. Из семейного архива Жерара Посьелло.

179

Дело № 9307 Трифилова Василия Ивановича. ГАРФ, ф. 10035, оп. 1, д. П–67258.

180

Личное дело Трефилова Алексея Ивановича. РГАЭ, Ф. 8875, оп. 54, д. 1068, л. 18 (Министерство черной металлургии).

181

См.: Куланов А. Е. Николай Мацокин: кличка профессор // В тени восходящего солнца. – М.: Вече, 2014; Куланов А. Е. Неуживчивый профессор: биография Н. П. Мацокина в материалах уголовных дел // Япония наших дней. № 1 (15). М.: ИДВ РАН, 2003. С. 80–91.

182

Именной список военнообязанных, призывников или военнослужащих, призванных Мариинским военкоматом и направленных на пополнение части (пересыльный пункт) город Кемерово по наряду Кемеровского ОВК 6 июня 1945 года. https://pamyat-naroda.ru/.

183

Письмо Жоржа Трефилова Андре Сенторенс от 16 февраля 1950 г. Из семейного архива Жерара Посьелло.

184

Справка Агентства записи гражданского состояния Красноярского края от 02.07.2018 № А/06–44–1812.

185

Dix-sept ans dans les camps soviétiques // Sud-Ouest, 07.07.1963.

186

Malsagov S. A. An Island Hell. A Soviet Prison in the Far North. London: A. M. Philpot Ltd., 1926.

187

Бессонов Ю. Д. Двадцать шесть тюрем и побег с Соловков. Paris: Impr. de Navarre, 1928.

188

Duguet Raymond. Un bagne en Russie rouge. Paris: Éditions Jules Tallandier, 1927.

189

Солоневич Иван. Россия в концлагере. Прага: Знамя России, 1935.

190

Остарбайтеры (нем. Ostarbeiters) – буквально «восточные рабочие». Так назывались жители оккупированных немцами во время Второй мировой войны «восточных» территорий, угнанные в Германию на принудительные работы.

191

Dallin David J., Nicolayevsky Boris L. Forced labor in Soviet Russia. New Haven: Yale University Press, 1947.

192

Lipper Elinor. Elf Jahre in sowjetischen Gefängnissen und Lagern. Verlag Oprecht, Zürich, 1950.

193

Марголин Юлий. Путешествие в страну зэ-ка. Нью-Йорк: Издательство им. Чехова, 1952.

194

Kravchenko Viktor. I Chose Freedom. N. Y.: Charles Scribner’s sons, 1946.

195

Rousset David. L’Univers concentrationnaire. Paris: Éditions du Pavois, 1946.

196

Livre Blanc sur les camps de concentration sovietiques. Commission internationale contre le regime concentrationnaire. (Session publique tenue à Bruxelles du 21 au 26 mai 1951). Le Pavois, 1952.

197

См.: Toker Leona. Les mémoires tardifs du Goulag ou l’amendement de contextes historiques, p. 109 // Mémoires du Goulag. Déportés politiques européens en URSS. Actes de la journée d’étude 21 novembre 2003, Universite Paris X. Le Manuscrit.

198

Dolgun Alexander, and Watson Patrick. Alexander Dolgun’s Story: An American in the Gulag. N. Y.: Alfred A. Knopf, 1975.

199

Mores Francine. Une Française dans l’enfer du Goulag. Waterloo: Éditions Jourdan, 2015.

200

См.: Dix-sept ans dans les camps soviétiques // Sud-Ouest, 07.07.1963.

201

См.: Candide, № 106, 09.05.1963. Выходные данные газеты Le Figaro littéraire с фрагментами из книги А. Сенторенс обнаружить не удалось.

202

См.: Si Staline n’était pas mort. Доступно по ссылке: https://www.ina. fr/video/ CAF93012414.

203

См.: Un émouvant témoignage // Le Contrat social, № 4, 1964.

204

См.: Andrée Sentaurens, une française au Goulag // Est-Ouest, Septembre 1984, № 10.

205

Rigoulot Pierre. Des Français au goulag. 1917–1984. Fayard, Paris. 1984.

206

Sentaurens Andrée. 17 A os em Campos de Concentração Soviéticos. Lisboa, Ed. Aster, 1964.

207

Toker Leona. Ibid., p. 108.

208

См.: Фицпатрик Шейла. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город. М.: РОССПЭН, 2008. В связи с молотовскими перипетиями Андре Сенторенс не могу не упомянуть воспоминания Мариана Фельдмана, польского еврея, оказавшегося на восточной территории Польши, оккупированной СССР 17 сентября 1939 года. Летом 1941-го, с началом военных действий между СССР и гитлеровской Германией, Мариана, которому в то время было 19 лет, забрали в Красную армию. Он воевал на Украине и волею обстоятельств в ноябре 1941 года оказался в Алтайском крае, где на протяжении 1942–1944 годов работал в колхозе. Жизнь и условия в нем почти не отличались от лагерных, а «туфта» и воровство были единственной возможностью выжить в нечеловеческих условиях. Об этом он написал в изданной в США книге «Из Варшавы в Варшаву через Луцк и Сибирь» (Z Warszawy przez Łuck, Syberię, znów do Warszawy, Lulu, 2009). Его книга является редким свидетельством иностранца, принудительно принятого в советские граждане, о жизни в советском тылу в период Великой отечественной войны.

209

См.: Система исправительно-трудовых лагерей в СССР: 1923–1960. Справочник / Сост. М. Б. Смирнов и др.; Общество «Мемориал», Государственный архив РФ. М.: Звенья, 1998.

210

Адамова-Слиозберг Ольга. Путь. М.: Возвращение, 2012. С. 81.

211

Пожалуй, еще более ярким свидетельством выживания в советских лагерях являются воспоминания Александра Долгана «Американец в Гулаге». Александр Долган, двадцатидвухлетний сотрудник американского посольства, был арестован в 1948 году, но в отличие от Андре Сенторенс подвергался страшным пыткам. Стойкость и умение абстрагироваться от нечеловеческих тюремных и лагерных условий помогли ему выйти живым из лагеря и в конечном счете вернуться на родину. Так же, как и Сенторенс, он приобрел в лагере профессию фельдшера, что спасло ему жизнь.

212

См.: Перельмутер Б. Л. Горький хлеб несвободы. Неопубликованная рукопись. Архив Государственного музея истории ГУЛАГа, ф. 6, оп. 122, ед. хр. 1. В электронном виде рукопись хранится в Международном институте социальной истории в Амстердаме.

213

«Дело по обвинению Санторес А. П.». ЦА ФСБ. № Р–36328.

214

Архив РУ ФСБ по Архангельской области. Дело № 949 по обвинению Сенторенс Клотильды, она же Андрэ Петровна по ст. ст. 7–35 и 58–10 УК РСФСР.

215

Архив РУ ФСБ по Архангельской области. Дело № 949 по обвинению Сенторенс Клотильды, она же Андрэ Петровна по ст. 7–35 и 58–10 УК РСФСР, л. 85–89.

216

Там же, л. 89–89 об.

217

Там же, л. 62–63.

218

Архив РУ ФСБ по Архангельской области. Дело № 949 по обвинению Сенторенс Клотильды, она же Андрэ Петровна по ст. 7–35 и 58–10 УК РСФСР, л. 78–78об.

219

Архив РУ ФСБ по Архангельской области. Дело № 949 по обвинению Сенторенс Клотильды, она же Андрэ Петровна по ст. 7–35 и 58–10 УК РСФСР, л. 117–120.

220

Архив РУ ФСБ по Архангельской области. Дело № 949 по обвинению Сенторенс Клотильды, она же Андрэ Петровна по ст. 7–35 и 58–10 УК РСФСР, л. 132.

221

Там же, л. 127–128об.

222

Там же, л. 133.

223

Там же, л. 135–136.

224

Архив РУ ФСБ по Архангельской области. Дело № 949 по обвинению Сенторенс Клотильды, она же Андрэ Петровна по ст. 7–35 и 58–10 УК РСФСР, л. 98.

225

Протокол № 2/1 гр./ заседания Президиума ЦИК СССР (дополнительный) от 11 мая 1927 г. по вопросам приема, выхода, лишения гражданства СССР. ГАРФ, ф. 3316, оп. 14, д. 12, лл. 1,10.

226

Tribunal d’instance du XVI arrondissement de Paris. Certifcat de nationalité française. № 386 du registre d’ordre. Из семейного архива Жерара Посьелло.

227

Арендт Ханна. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996. С. 592.

228

Публикуется с незначительными сокращениями.

229

Имеются в виду нацистские лагеря для военнопленных. Ofag (Ofzierslager) – лагерь для офицеров, Stalag (от Stammlager – «основной лагерь») – лагерь для рядового состава.

230

Фрагменты публикуются по авторской машинописной рукописи, хранящейся в семейном архиве Жерара Посьелло. В тексте они выделены курсивом.

Content

Андре Сенторенс
Семнадцать лет в советских лагерях

Иностранцы в ГУЛАГе Книга Андре Сенторенс на русском языке

1. Славянский шарм

2. В советском полпредстве

3. Москва

4. Странствия

5. Николай Мацокин

6. Лубянка

7. Потьма

8. Кулойлаг и объект № 178

9. Молотовск

10. Ягры

11. То, что они называют свободой

12. Хлеб наш насущный

13. Возвращение в Москву

14. Молотовск

15. Конец надеждам

16. Возвращение в преисподнюю

17. Крестный путь

18. Передышка: 16-й ОЛП

19. В Сельхозе № 3

20. 4-й ОЛП

21. Я снова свободна

22. Конец кошмара

Дмитрий Белановский Земной ад Андре Сенторенс

Приложение

Интервью Андре Сенторенс газете Sud-Ouest (Бордо), 7 июля 1963 Г.

Фрагменты воспоминаний Андре Сенторенс, не вошедшие в книжное издание

Примечания