Ярослав Васильев

АНГЛИЙСКИЙ ШПИОН

Море никогда не бывает одинаковым. Каждый день, каждое мгновение оно разное. Особенно здесь, на атлантическом побережье Франции, в Ла Рошели. То оно тихое и спокойное, будто бескрайнее до горизонта зеркало, холодное и прозрачное. Солнечные лучики, пронизывая соленую воду, достигают дна, осторожно ласкают золотистый песок и яркие сияющие ракушки, гладенькие камушки и зеленоватые водоросли, ловят маленьких ловких рыбок, которые стайками весело забавляются возле берега. И вдруг всё переменится. Налетит порывистый ветер, к берегу погонит яростные волны. Вода станет мутно-зеленой, темно-синей, а то и вовсе чёрной, с белыми гребнями пены. Не видно больше ни рыб, ни ракушек, ни песка: есть только неистовые волны, которые с силой бьются о прибрежный песок.

Сегодня ночью от весеннего моря шёл дивный соленый запах, светила большая луна. Чёрная маслянистая вода напоминала спокойное, гладкое зеркало. Маршал де Туара тщетно стоял на стене форта Ре, всматриваясь в горизонт. Не видно ничего, кроме цепочки огней вдали. И с моря, и на берегу. Англичане и предавшие короля гугеноты. И где-то там трое отчаянных храбрецов, которые пробуют перебраться через пролив. Проскользнуть мимо предателей и предупредить стоявшие в нескольких лье от Ла Рошели королевские войска. Город предал Францию, но закрывавшие вход в бухту острова Ре и Олерон ещё держатся. Ещё гремят пушки форта Луи. Только слишком мало у них осталось припасов и пороха. Мужества и смелости его людям не занимать, но очень уж ярко светит луна… Маршал де Туара не дождался ответа.

Утром третьего дня под гром пушек войска герцога Бекингема пошли на последний, победоносный штурм. А уже днём в бухту Ла Рошели, подгоняемые лёгким бризом, едва рябившим сапфировую поверхность моря, величественно вошёл под английским флагом первый фрегат. Несмотря на лёгкий бриз, корабль величавым лебедем медленно входил в бухту только под нижним парусом на передней мачте. Остальные паруса были свёрнуты, открывая взгляду внушительные очертания корпуса, от возвышающейся в виде башни высокой надстройки на корме до позолоченной головы на форштевне, сверкавшей в ослепительных лучах солнца.

Берега бухты были усеяны толпами народа. Со всех сторон доносилось:

— Виват! Долой католиков и короля! Лучше турки, чем Папа!

Стоявший рядом с капитаном герцог Бекингем был доволен. Мало того, что король Людовик выдворил его из страны, из-за попытки якобы поухаживать за королевой, так ещё и подослал убийцу. Бок, на котором кинжал негодяя оставил длинную ссадину, до сих пор побаливал. Зато теперь он отыграется за всё. Не зря послы при дворах Лотарингия и Савойя уже вручают воззвания, призывая помочь «Новым французским Нидерландам». Англичане уже получили не только поддержку настроенных против короля протестантов, но и удобный безопасный порт для снабжения. Как только по французам ударят и с другой стороны — останется только подставить ладони и схватить падающий в них плод победы.

Ночь перед решающим сражением Бэкингем не выспался. С вечера примчался гонец и принёс тревожные вести. Людовика открыто поддержали Испания и Нидерланды, ради сохранения баланса сил на континенте даже на время забыв взаимные разногласия. Голландцы не просто отправили «несколько кораблей» для проформы и исполнения «союзнических обязательств» — одна их эскадра вышла в Ла-Манш, вторая двинулась вдоль побережья на юг. Пока с англичанами они в сражение открыто не вступали, но дали понять — торговые суда любой третьей страны, поддержавшей воззвание гугенотов, топить будут нещадно. А испанская армия то же самое сделает на суше. Завтрашняя баталия под Нантом ещё сможет переломить дело — но только если французов и Людовика разобьют наголову.

Не спал и Людовик. Ещё на закате он приказал:

— Сгоняйте крестьян. Пусть строят мосты через реку.

Застучали топоры и в то же время рухнули оба постоянных моста, по которым и должна была переправиться французская армия. Или английская, если французы надумают отсидеться в укреплённом лагере, дожидаясь, пока подойдёт корпус генерала Дю Мэна, и численность армий сравняется.

Король перешёл мосты первым, за ним — солдаты, ночная вода потемнела от переправлявшейся конницы. Пушки тащили на руках. Тенями окрестности наводнили лазутчики. К утру обходной манёвр был завершён. С тыла лагерь англичан прикрывал болотистый приток, по центру Бэкингем расположил артиллерию. Фланги же оказались едва прикрыты. Чтобы не оголять их ещё больше — Людовик имел больше конницы, засеки и траншеи для защиты пехоты построить не успели — англичане вынуждено сжали строй. Их численное преимущество оказалось бесполезным. На рассвете началась баталия. Эскадроны всё равно обошли англичан во флангах. Следом двинулась пехота. Словно дирижёр оркестром, Людовик и его генералы управляли своими войсками. Решительно бросили в бой батальон за батальоном, жгли английские войска огнем ружей и пушек, кололи их штыками.

Первыми дрогнули гугеноты — бывшие лавочники и бюргеры, вчера ещё подогретые религиозным восторгом и надеждой грабежа католиков, сегодня не хотели умирать. По одному и десятками они старались прорваться через пули и ядра сражения, через ставшим ловушкой болото. К полудню побежали и английские солдаты. Французская гугенотская республика едва успела отметить в середине июня праздник Святого Антония, как была повержена. Проиграв сражение под Нантом, англичане начали торопливо освобождать город за городом, надеясь удержать хотя бы Ла-Рошель. Но полки Людовика Тринадцатого не отставали, и вскоре отступление гарнизонов превратилось в повальное бегство.

С часу на час в окрестностях Ла-Рошели ждали появления передовых частей французской армии: отдав погибшим под Нантом полкам весь порох, припасы и ядра, город даже не пытался оказать сопротивление. Улицы переполнили дезертировавшие солдаты, которые с ужасом рассказывали, как под Нантом католики резали прижатых к болоту англичан. Как по всей округе гугеноты сдаются в плен или поворачивают оружие против недавних союзников… Короля ждали в разных местах по-разному. Возле католических церквей священники впервые за долгое время в проповедях открыто проклинали протестантскую ересь и славили короля. Из распахнутых ворот тюрьмы медленно растекался поток заключённых. В элегантных особняках эшевенов и самых богатых людей города торопливо горели в каминах накопившиеся за долгие годы тёплых отношений с англичанами дневники и письма. В борделях и кабаках припортовых кварталов всю ночь до рассвета хлопали двери, вопили пьяные голоса — там дебоширили напоследок. Никто не знал, что Его Величество надумает сделать с несостоявшейся столицей Республики. Короля хоть и называли Справедливым, и резню после сражения он остановил… Вот только пока Его Величество думал, от проигравшей армии осталось едва ли пятьсот человек.

Небольшой отряд пробирался в сторону павшего города по обочине дороги мимо колонн солдат, устало марширующих под жарким августовским солнцем. Солдаты провожали всадников долгими заинтересованными взглядами, но скорее потому, что в середине отряда ехала красивая золотоволосая девушка. К тому же одета она была по старой моде — без тугого корсета и чересчур объёмного платья, на коне сидела по-мужски и от этого казалась ещё привлекательней. Впрочем, стоило посмотреть на ехавшего рядом сурового рыжебородого капитана охраны, и любые греховные мысли немедленно улетучивались.

Особый посланник Его Высокопреосвященства первого министра Ришелье маркиза Робертин обернулась к начальнику своих телохранителей и негромко поинтересовалась:

— Ну как? Уже скучаете по Парижу, Сатурнин?

— Заскучал, госпожа. Дикие места, все провоняли Кальвином и его проповедями, гори они вместе в аду.

— Ладно, доедем до города, а там посмотрим…

Под дамбой, перекинутой через ручей, лежали мёртвые тела. Двое мужчин, женщина и девочка. Лица у всех жёлтые, как воск. Убили солдаты передовых частей? Или беглые мародёры? Робертин было всё равно. А вот загадка, для решения которой кардинал послал одного из лучших своих агентов, мучила хуже зубной боли. Лорд Монтегю, доверенное лицо герцога Бекингема. Сколько раз он уже оставлял в дураках всю французскую разведку, в том числе и Робертин?

Месяц назад на рассвете три десятка солдат мёрзли на дороге. Её наспех забросали обломками и парой деревьев так, чтобы с трудом мог пробраться всадник. Возок с открытым верхом беспрепятственно прошёл почти до самого завала. А вот дальше… Если бы началась перебранка с возницей, никто ничего бы не заподозрил. Вместо этого кучер, едва завидев вдалеке солдат короля, попробовал развернуть лошадь и скрыться. Выстрелил из пистолета в солдата, который случайно оказался рядом, заметил странное поведение кучера и закричал, поднимая тревогу. Но командовавший дозором сержант не растерялся, солдат тоже вымуштровал хорошо. Ответной пальбой кучера застрелили. Пассажира схватили, его узнал местный житель, сопровождавший солдат как проводник. Под видом то доброго католика, то пастора-гугенота пассажир коляски ездил по всей будущей «Гугенотской Республике» и соседним провинциям. А когда его доставили в лагерь, оказалось, что фальшивый священник — сам лорд Монтегю, лучший шпион англичан. Собирал сведения о французской армии. Успей он передать их своему господину, через два дня под Нантом королевским войскам пришлось бы куда тяжелее. Монтегю отправился в Бастилию, его бумаги внимательно прочитаны. Зачем в подкладку камзола был спрятан ещё один тонкий лист? Ладно бы секретное шифрованное донесение. Черновик, заляпанный чернилами и написанный обычной латынью. «Alien animus tenebrae actum atque tractatum abyssum invocat actio in factum»… и такдалее. Полная белиберда, мешанина слов и обрывков предложений. А ещё, зачем всего лишь шпионить за войсками герцог Бекингем отправил своего лучшего агента? И какая тайна за этим скрывается, если по дороге в тюрьму лорд Монтегю предпочёл выпить спрятанный в нашейном крестике яд?

— Тяжело вам будет, госпожа, — хмыкнул капитан, угадав мысли хозяйки. Он мог себе позволить вольность: не первый год при Робертин, не раз помогал ей, а то и спасал. — Такой загадки у вас ещё не было.

— Так сообразим. На что нам голова дана?

— Да больно хитро загадано.

До города засветло не доехали, потому ночевать остановились в расположении королевских войск. Командовавший отрядом герцог дю Мэн встретил посланницу кардинала учтиво, отдал ей свою палатку. Мрачно при этом пошутил, что ему всё равно спать не придётся. В конных обозах в течение последних двух дней пало сорок лошадей. Язвы на губах, истечение из носа, короткое сопящее дыхание… На войне нет мелочей. Как бы решительно не были настроены солдаты короля, без обозов и свежей пищи болезнь примется и за них. Именно так провалилась прошлая осада Ла-Рошели, и повторять ошибку в этом году нельзя. Болезнь же запросто может быть делом рук кого-то из гугенотов.

Робертин на это только кивала. Герцога она знала неплохо, и сейчас обратила внимание на то, как он осунулся в дни наступления. Герой ещё прошлой кампании против еретиков-протестантов, теперь он спрашивал долги с многих «старых знакомых»: их след тянулся ещё с неудачной осады Монтобана. Дю Мэн допрашивал пойманных ночью и днём, в погребах, в тени палаток, разложив жаровню и дыбу в придорожном лесочке… где придётся.

Утром небольшой отряд добрался до Ла-Рошели. Подъезжая, Робертин подумала, что нет ничего прелестнее городов на рассвете. Вчерашняя пыль улеглась, прибитая ночным дождиком, но сейчас небо чисто над крышами, в окнах аккуратных домов пригорода благоухают розы, и качают своими пушистыми головками астры. И даже стоявшие вдоль дороги виселицы и конское ржанье просыпающихся солдатских обозов не нарушало простодушной прелести. Пушки молчали, Ла-Рошель сдалась без осады — и это самое хорошее. Работая на Его Высокопреосвященство, Робертин приходилось исполнять разные приказы, в том числе убивать своими руками. Наверное, потому она и не любила смерть. Точнее считала, что если не удалось выиграть тайный поединок одним лишь умом, без завершающего удара ножом в спину — победа становится неполной.

Город походил на растревоженный муравейник. Во все стороны сновали предпочитавшие чёрный цвет в одежде гугеноты, среди них яркими пятнами мелькали разноцветные камзолы королевских солдат и католиков. Капитан Сатурнин поймал за плечо одного такого солдата и потребовал:

— Где комендант? Веди.

Солдат пытался было спорить и при этом вывернуться, сбежать, но хватка у Сатурнина была железная. Перехватив суровый взгляд благородной дамы, солдатик окончательно сник и понуро повёл отряд к дому, который занимал комендант города.

Комендант встретил незнакомую женщину холодно. Не будь она дворянкой, вообще бы не пригласил в кабинет. Но даже разрешив войти, лишь встал, но не вышел из-за стола. Даже не предложил присесть. Робертин молча вручила свои документы. С удовольствием посмотрела, как меняется выражение лица: с высокомерного на растерянное, даже чуть испуганное. Комендант на всякий случай раза три перечитал бумаги, чуть ли не облизал печати короля и Первого министра. Убедившись, что документы подлинные, поклонился:

— Готов оказать содействие, госпожа.

Робертин, не спрашивая, пододвинула кресло и села.

— Меня интересует всё, связанное с поимкой лорда Монтегю. Вы знаете, кто это?

— Да-да госпожа, сейчас.

Комендант подошёл к стоявшему в углу буфету — вместо посуды там теперь была свалка бумаг и всякого хлама. Достал небольшой испачканный альбом. Отдал маркизе. Девушка открыла и пролистала. Вперемешку рисунки церквей и монастырей, крепостных башен и улиц, католических монахов и простых мирян, девушек, мужчин, стариков.

Комендант в это время торопливо рассказывал.

— На следующий день солдаты место, где Монтегю поймали, ещё раз обшарили. Сами понимаете.

Сатурнин кивнул. Добыча. Вдруг что-то ценное выпало?

— В канаве один из солдат и нашёл альбом. Смотрит — сплошь непонятная мазня свинцовым карандашом, потому отдал сержанту. Тот сообразил передать книжицу мне.

А ты увидел повод напомнить о себе в выгодном свете и передал доверенному лицу Его Высокопреосвященства — мысленно закончила за него Робертин.

Тем временем комендант позвонил в колокольчик на столе. Вошёл адьютант.

— Проводишь посланца Первого министра, покажешь, где можно ночевать. Вы ведь к нам надолго?

— Мосмотрим.

Местом для проживания Робертин выбрала один из домов, принадлежавших раньше зачинщикам мятежа. Их казнили, имущество отошло в казну, но пока не продано новым хозяевам. Едва умывшись и пообедав с дороги, девушка принялась рассматривать находку уже внимательно. Вперемешку рисунки церквей и монастырей, крепостных башен и улиц, католических монахов и простых мирян, девушек, мужчин, стариков. Очень много, похоже, Монтегю с ним не расставался. Рисовал везде, где только мог. Зачем?

— Странный альбом…

— Почему, госпожа? — поинтересовался капитан, тоже рассматривавший рисунки.

— Загадочный. На первых рисунках попадаются и девушки, и молодые парни. А дальше только несколько мужчин. В разных местах и в разных одеждах. Зачем они переодевались, а Монтегю их рисовал?

Сатурнин пролистал альбом, внимательно всматриваясь.

— Половину страны исколесили.

Робертин задумчиво перелистнула несколько страниц:

— Будто девку рисовал, которая ему особо полюбилась. Только не замечала я за Монтегю содомского греха.

— Если позволите, госпожа… Монтегю очень хороший художник. Или тот, кто рисовал. Тут не одно лицо, везде разные люди.

Робертин озадаченно спросила:

— Вы хотите сказать, что тут везде нарисованы разные мужчины?

— Да. Это схожие лица, а не одно. Вот эти, — Сатурнин пролистал альбом и ткнул в несколько рисунков, — трое разных мужчин.

— С таким поразительным сходством? Что ж, они близнецы, что ли?

— Мочки ушей разные. Морщинки на лбу разные. И характер лиц различный. Я немного учился в Италии, было время, когда хотел бросить шпагу и заняться рисованием.

— Вот как. А давайте-ка наведаемся завтра в обитель Сен-Мишель. Я её узнала, она на одном из рисунков. И как раз недалеко. Сегодня отправьте кого-нибудь уведомить настоятеля. Попробуем, не откладывая, распутать хотя бы начало клубка.

Решив не смущать монахов, Робертин переоделась в мужчину — молодого юношу-дворянина, приставленного в помощь капитану отряда. Выехали ещё на рассвете. Дорога в буковом лесу долго петляла вдоль ручья, пока отряд не въехал на мощёную площадку на холме, ограждённую с трёх сторон увитыми хмелем тяжёлыми каменными стенами, с четвёртой стороны — отвесным обрывом в реку. Два послушника в чёрных рясах молча, с удивительным проворством развели половинки ворот. Кони шагом вошли во внутренний двор. Встречные монахи, завидев дворянина, низко кланялись и дальше спешили по делам. Телохранители остались во дворе, капитана и молодого дворянина один из монахов повёл вглубь монастыря по галереям и тёмным деревянным террасам. По дороге присоединились к шествию полненький невысокий отец казначей и отец-эконом с густыми, словно орлиные крылья, бровями. В трапезной встретил сам аббат — ещё не старый мужчина с усталым лицом домовитого хозяина.

— Добро пожаловать, защитники истинной католической веры! — сказал аббат и распахнул широкие рукава приглашающим жестом.

Робертин осмотрелась. Не зря их с капитаном вели кружной дорогой. Все обитатели монастыря собрались здесь. И в лицах послушников, и в неподвижных позах старых монахов, и даже в каменных глыбах стен, в безмолвии колоколов и сдержанном скрипе дощатых полов — во всем сказывалась радость. Пусть король и отменил эдикт своей бабки-протестантки о том, что гугеноты имеют право забрать любую католическую собственность, под Ла-Рошелью на королевский запрет частенько смотрели сквозь пальцы. Обитель не один год жила под страхом разорения.

За столы усаживались только монахи. Чувствовалось, что за дверьми идёт толкотня и споры: кому из молодых послушников подавать. На почётные места сели гости. Служки через плечи сидящих уставляли стол сыром, хлебами, чашами с виноградными гроздьями. Робертин про себя отметила, что хотя не время поста, мяса нет: видимо, весь скот был угнан англичанами.

Разговор шёл неспешно, аббата и остальных очень интересовали и новости военные, и вести из столицы — но они боялись показаться настойчивыми. Внезапно один из монахов задрожал, привстал с лавки, захрипел и упал на пол. Задёргался, изо рта пошла пена. Соседи ничуть не удивились. Спокойно двое прижали бесноватого к полу. Сунули между зубов палку, поправили язык, чтобы не задохнулся.

— Тяжки испытания наши, — вздохнул аббат. — Отец Доминик всегда очень благочестив был. Прицепилсяк нему бес, он к нам в обитель ушёл. Отпустило, много лет его нечистый за нашими стенами трогать не смел. А тут сначала еретики против короля злоумышляли, потом нехорошие люди приезжали…

Тем временем послушники подняли обмякшего в беспамятстве после приступа падучей собрата, унесли. Робертин заметила, что капитан не сводит глаз с монаха. Когда его унесли, Сатурнин потянулся взять хлеба, как бы случайно наклонил голову к девушке и вполголоса сказал:

— Вы не обратили внимания?

— Нет, а что?

— А монах-то… из альбома.

Аббат продолжил. Видимо, ему очень хотелось поделиться тяжестью на душе.

— Как приехал этот… так и посыпались на нас несчастья.

— Кто приехал?

Аббат вздохнул:

— Вроде хороший человек. Задумал за здоровье и успех короля часовню поставить, а с собой богомаза привёл. Отец Доминик ему понравился, он его рисовал. А дальше, как уехали, всё одно за другим. Сначала у брата нашего опять падучая началась, кричал, что холод его держит изнутри, не может пошевелиться, а нечистый его выспрашивает и искушает. Потом англичане скот угнали, а свои же, свои — всё сено увезли.

Возвращаясь в город, Робертин ни разу больше не вспомнила про лица в альбоме. Её захватила совсем другая мысль. На память пришёл рассказ герцога дю Мэн про отравленных лошадей и жалоба аббата, что в монастыре забрали все корма. Не этим ли на самом деле занимался Монтегю? Росписи для церкви — хороший повод втереться в доверие к незнакомым людям. Человек падок на грех Тщеславия, легко согласится позировать, чтобы его лицо оказалось на церковной фреске. Тем временем можно подсыпать яду в припасы. Или пустить в колодцы моровую язву, а потом кричать: это всё люди короля, раньше такого не было.

Несколько дней Робертин никуда не выходила из своего особняка, зато постоянно гоняла людей с вопросами к тому или иному отряду, к коменданту. Через её дом прошли все мало-мальски заметные люди города и ближней округи. В итоге Робертин сумела определить несколько мест недалеко от Ла-Рошели, которые были нарисованы в альбоме. И заодно чем дальше, тем больше крепла уверенность: Монтегю готовился травить колодцы, лошадей и скот.

Вечером пятого дня девушка вызвала к себе капитана. Когда он вошёл, отодвинула от себя карту и свечу, устало потёрла глаза:

— Кажется, я разобралась. Именно эти рисунки и были самым важным. Не зря их выбросили в лужу. По ним англичане должны были определять, в каких местах можно брать воду и корм без опаски, а где уже подсыпан яд.

— А лица?

— Повод заходить в чужие дома, не больше, — отмахнулась девушка. — Подготовьте людей. Завтра посетим ближайшее место, которое по моим расчётам должно содержать отравленный фураж. Деревушка с каким-то дурацким названием, как и всё здесь. Мус… — начала она читать корявый почерк картографа. — Мус… те… Мусте.

— Тогда зачем ему листок? Почему его так тщательно спрятали? И монах. Его околдовали.

Робертин закусила щёку.

— Листок… пока не знаю. А монах, думаю, всего лишь совпадение. Не замечал никто за Монтегю колдовства. Нет, я вполне поверю, что такой человек продаст душу за успех, но тогда он вообще бы не смог войти в обитель. А может, людям давали какое зелье? Чтобы спали и не мешали, а потом поверили, что их рисовали. А монашек тот себе и напридумывал. Нет, случайность. Сатурнин, прикажите готовить назавтра лошадей. Выезжаем с рассветом.

Дорога заняла почти целый день, хоть и торопили коней. Но слишком уж много людей и солдат спешили по здешним трактам в разные стороны. И лишь ближе к вечеру опустело, начались поистине глухие места. Наконец проехали горбатенький мост, миновали селение. В самом конце на отшибе стоял трактир. Именно туда и направился отряд. В небо уже выбралась луна, солнце клонилось к горизонту. Запоздало прокукарекал петух, вдалеке замычала корова. А в домах мёртвая тишина. Люди испуганно забились по щелям. Привыкли уже, что солдаты — всегда не к добру.

В трактире ещё засиделось несколько гуляк. На это Робертин и рассчитывала, чтобы не выискивать проводника по домам. Люди Сатурнина ворвались, едва не снеся ворота. Хозяин, сразу забившийся куда-то, никого не интересовал. Как и непонятный ветхий старичок. А вот троих мужиков схватили, отвесив оплеух, быстро выяснили — местные, округу знают. После чего, оставив Робертин под охраной одного из солдат, с остальными капитан отправился в нужное место, которое и было изображено на рисунке.

Когда все уехали, в трактире стало темно и пусто. Лишь одиноко горела единственная свеча: больше не нашлось. Пустые столы дожидались людей, в распахнутые окна дул холодный ветер. Старичок некоторое время молчал, потом всё же решился подсесть поближе. Вроде и благородный перед ним, но молодой парень ещё. Авось не прогонит из уважения к возрасту, может, винца задаром нальёт.

Робертин его ожиданий не обманула. Негромко приказала, и вскоре солдат уже, пошарив в запасах хозяина, наливал старику первую кружку.

— Здравствуй, дед. Давно живёшь здесь?

— Да почитай я тут со времён отца нашего короля, ниспошли небеса ему здоровья, небо копчу.

— А что у вас нового да хорошего тут было последнее время? Кормов-то много запасли?

Старик залпом выпил кружку, вытер об одежду волосатые руки, с намёком посмотрел на пузатую глиняную бутылку и со вздохом ответил.

— Весь-то недалече, под замком. Не больно много-то… Даже грабить нас солдатики, — он бросил взгляд на телохранителя, — не стали нас, значит, грабить.

Робертин мысленно щёлкнула себя по носу. Ошиблась?

— Да вот у трактирщика жена, значит, была. А теперь нету. А была.

— Что же с ней случилось?

— Если бы знать… Сгинула в одну ночь. Лихие тут вроде люди проходили. Недавно, недели с две-три назад. Молчит трактирщик. Думаю, порешили у него прямо на глазах жену-то, а самого избили. Не зря дня два отлёживался, а потом умом слегка тронулся. Сосед видел: пришёл оборванный, лицо в крови, мычит. А потом собаку свою убил. Сколько лет с собакой ходил, а потом раз — и убил своими руками.

— Это с какой же стати? — удивился солдат.

— Жить не давала. Как пропала жена, выла, выла, выла, с верёвки всё рвалась… А другого нет. Даже не ограбили нас солдаты. Не зря заезжий святой отец молился за нас да что-то рисовал.

Робертин, которая до того слушала рассказ вполуха, повернулась и пристально посмотрела на старика. Чтобы сгладить резкость и не вызывать лишних подозрений, как можно мягче спросила:

— Как он выглядел, этот святой отец?

Старик оказался не только говорливым, но и глазастым… приметы точь-в-точь совпадали с описанием Монтегю. Робертин не ошиблась в своих расчётах? Враг был здесь и вынюхивал. Да и непонятные лихие люди… Про них стоило расспросить жертву.

— Веди, где трактирщик может прятаться. Серебром плачу.

Свои про своих всегда всё знают, а от хорошего обращения и выпитого вина старик проникся к молодому дворянину всей душой. К тому же от монеты, которая засверкала в пальцах Робертин, глаза старика алчно загорелись.

Хоть и вечерело, солнце ещё не зашло за горизонт. Неровно светило, будто напоследок старалось пробиться через летучие облака. Трактирщик попался навстречу. Видно, заметил, что солдаты уехали, и торопился обратно, пока оставшиеся в зале выпивохи заведение не обворовали. Его лицо ошеломило Робертин: поразительное сходство с монахом. Редкая бородка почти не скрывала квадратных линий лица, мясистый нос, под мягкими усами губы были поджаты, словно трактирщик вот-вот засвистит. Меж тем выражение лица было неподвижно-сумрачное, а само лицо будто выточено из куска тёмного дерева. Чтобы проверить догадку, девушка достала тетрадь: сравнить лицо с рисунком. Одним глазом посматривала на трактирщика, и от неё не укрылось, как непонятный испуг мгновенно исказил лицо селянина.

— Знакомая, вижу, штука, — наугад бросила девушка.

Трактирщик закричал, выхватил нож… телохранитель госпожи успел ударить первым. Робертин печально посмотрела, как на земле хрипит загадочный двойник монаха. Из раны хлестала кровь, заливая одежду и траву.

— Он бежать хотел. А не на меня напасть.

— Капитан отдал приказ, — равнодушно ответил телохранитель. — Чтобы с вас и волоса не упало.

Вернувшись в Ла-Рошель, Робертин пригласила к себе капитана. Она любила временами рассуждать вот так, вдвоём. Пусть Сатурнин услышит доводы со стороны и попробует найти в них слабое звено.

— Итак, Монтегю в деревне был.

— Да. И место мы нашли. Но яда там не было.

— Старик в трактире говорил, что кормов собрали так мало, что не польстились ни англичане, ни наши.

Сатурнин пожал плечами:

— Возможно, потому и не было яда. Зачем лишний раз привлекать внимание, если всё равно не сработает как надо?

Робертин побарабанила пальцами по столу:

— Возможно. Но мне не даёт покоя трактирщик. Если рисовальщик при Монтегю был только как повод… Хорошо, это ещё может объяснить совпадение лиц: заранее набросали эскиз фрески и его показывали. Почему трактирщик испугался тетради? И монах… Тоже чего-то боялся.

Робертин раскрыла тетрадь на странице, где был изображён покойный трактирщик.

— Мне всё больше кажется, что дело, затеянное Монтегю, значительно опаснее павших лошадей и потравленных колодцев. Завтра зайдёте к коменданту города. Пусть делает что хочет, покажет альбом хоть всему городу и гарнизону, но отметит мне все нарисованные там места. А мы их посмотрим.

Поездка по округе заняла две недели. И ничего особенного вроде бы не нашли, если не считать, что в шести местах они заодно сумели отыскать людей, похожих на рисунки в альбоме. Одна девушка. Одна старуха. Четверо мужчин… Мысль Робертин раз за разом возвращалась к двум историям. Помощник настоятеля местной церкви, прилежный католик. Никогда не боялся вслух говорить против ереси гугенотов. За это еретики убили сыновей, а самого избили. Второй — часовщик. Робертин сама видела, как он сидит, ни с кем не разговаривая, в углу трактира. Англичане, отступая, ворвались в его дом, изнасиловали дочь, отчего девушка потом утопилась. Кроме трактира, последние недели никуда не ходит, забросил свои дела.

Схватить и допросить всех шестерых? Или только этих двоих? А что спрашивать? Почему у вас случилось несчастье? Промучившись несколько дней, Робертин поняла, что у неё голова идёт кругом. Мозаика никак не хотела складываться из отдельных цветных кусочков в картину. Особенно если вспомнить листок, который нашли в подкладке камзола Монтегю. Но ведь не просто так его настолько тщательно спрятали, что отыскали, лишь когда на всякий случай разрезали одежду пленного шпиона на лоскутки?

Чтобы развеяться, Робертин в сопровождении всего лишь одного телохранителя отправилась прогуляться. Город был стар, и потому прогулка никак не приносила облегчения душе. Из-за неприязни протестантов к королю Ла-Рошель не переняла архитектурных взглядов столицы, видевшей красоту в гармонии и единообразии. Улицы в большинстве своём были узкими, извилистыми и грязными, плохо замощёнными. Старые дома без фундаментов, не из кирпича. Источенный червями каркас из врытых прямо в землю столбов и поперечных брусьев и балок, пространство между которыми заполняли блоки из смеси необожжённой глины с соломой. Самое большее дома были побелены, но даже не покрашены: гугеноты считали яркие цвета греховными. К тому же побелка на многих строениях закоптилась от времени, осыпалась, отчего стены казались местами обгоревшими. А ещё дома стояли столь плотно друг к другу, что можно было перепрыгивать с крыши на крышу.

Главная городская площадь заметно отличалась от остального города. И опрятностью домов и здесь, и на ближних улицах. И тем, что попадались дома, целиком построенные из кирпича, крыши у таких покрывал не серый шифер, а глазурованная черепица. По площади сновало множество людей, в углу собралась большая толпа: приехал балаган. Зрелище, по которому горожане явно соскучились. Ведь гугеноты считали его богопротивным и запретили.

Робертин решила, что ей тоже хочется посмотреть. Может, хотя бы представление поднимет настроение? Махнула рукой — туда. Телохранитель сразу двинулся вперёд, раздвигая толпу. Он был морщинистый, уже с проседью, широкоплечий, весь увешанный оружием. Спорить с таким, особенно увидев за спиной дворянку, никто не решался. Лишь в спину некоторые шептали что-то про наглую столичную бесстыдницу, разодевшуюся в яркое платье, да ещё обильно украшенное кружевами.

Шатёр делать комедианты не стали, лишь устроили из фургона импровизированную сцену да отгородили кусок площади занавесом, чтобы там переодеваться. Занавес был старый, потрёпанный, намалёванные на нём фигуры изображали неизвестно кого. Когда подошла Робертин, как раз начал выступление сухонький невысокий скрипач, и девушка удивлённо покачала головой: редкий инструмент. Что он делает в здешнем захолустье? Видно, что-то не поделили комедианты то ли с кем-то из епископов, то ли с влиятельным дворянином. Вот и уехали на время на юг, затеряться в послевоенной суматохе. Отсидеться, чтобы потом вернуться в более щедрые места. После скрипача вышел огромный, важно поднимавший густые брови атлет. Он жонглировал гирями, пока не уронил одну из них чуть не на ноги зрителям. Те отшатнулись, и появился фокусник.

Долговязый, с каким-то коровьим взглядом, фокусник громко заявил, что привёз своё искусство из далёкой Ост-Индии. Площадь затихла, фокусник поклонился и начал показывать своё умение. Фокусы с картами. Официально любые карточные игры были запрещены, хотя в Париже на запрет смотрели сквозь пальцы и, по слухам, игрой не гнушался даже Его Высокопреосвященство. В Ла-Рошели отношение было совсем противоположное. Поэтому хотя комедиант не играл, а лишь показывал способность различать масть не глядя, на ощупь, кожей на кончиках пальцев — зрители смотрели взахлёб. Раз за разом фокусник брал карту, проводил по ней пальцами, называл, что на ней. Дальше поворачивал рубашкой к себе, чтобы все могли видеть: он угадал.

И тут кто-то, разозлённый таким открытым проявлением греха, как карты, не выдержал. Из толпы в актёра полетел камень, комедиант упал со сцены на мостовую. Из рукавов рассыпались одна за другой карты второй колоды. Фокусник грязно выругался… Девушка улыбнулась: слова из уст комедианта лились так торопливо, что сливались. А паузы наоборот, казалось, возникали в середине слова, постарайся — и покажется, что неграмотный фигляр говорит на латыни… И тут Робертин поняла! Больше не интересуясь зрелищем, приказала телохранителю:

— Быстрее домой.

Когда Сатурнин по вызову вошёл в кабинет, девушка лихорадочно писала. Заметив капитана, оторвалась и показала на кресло:

— Присаживайтесь. Я решила нашу загадку. Сегодня видела, как на площади показывали фокусы. Фокусник брал карту, проводил по ней пальцами, называл масть. Потом поворачивал рубашкой к себе, чтобы все могли видеть: он угадал. А дальше упал, из рукава вторая колода высыпалась.

Капитан растерянно захлопал глазами: не понимаю. Робертин торопливо пояснила:

— Фокусник не угадывал карты. На самом деле подменял карту той, про которую точно знал масть, сначала называл — а лишь потом показывал, чтобы всё убедились: не соврал. Так и здесь. Яд, шпионаж за армией — это всё та вторая, фальшивая карта, и показали нам её для отвода глаз. Мы думали, что Монтегю рисунки нужны были как повод в доверие втереться и хозяина дома отвлечь, пока помощник яд подсыпает. А на самом деле он искал людей, похожих на своих агентов. Бекингем понял, что проиграл… Или заранее допускал это. Те из вождей гугенотов, по кому плачет петля. Преданные Бекингему люди. Когда всё успокоится, они начнут сеять слухи, травить скот и колодцы. Пойдут разговоры, что виноват во всём король, а раньше жилось лучше.

Сатурнин согласился.

— Тогда лет через десять округа полыхнёт новым мятежом, и пострашнее нынешнего. Вы правы, госпожа. Сколько же безвинных душ они погубили, нечестивцы, — лицо перекосило от ярости. — Как вспомню историю про девочку, которую насиловали… чтобы потом утопить вместе с отцом, а на его место посадить своего негодяя.

— И трактирщик, и остальные. Монтегю собирал лица, вызнавал про их жизнь… Помните монаха? Сегодня фокусник хвалился, что своё искусство познал в Ост-Индии. Я вспомнила рассказ одного капитана, который видел там магнетизёров. Помашет ярким зеркалом перед глазами, и человек спит не засыпая, отвечает на все вопросы. А может, яд какой для того же самого дают.

Сатурнин закивал, соглашаясь.

— Тот монах говорил, что холод его держит изнутри. Он не может пошевелиться, а нечистый его выспрашивает и искушает. Вы правы, госпожа. И жив святой брат остался только потому, что после допроса у него падучая открылась. Не подошёл.

— Да. И ещё листок.

Робертин достала записи Монтегю: их дотошно воспроизвёл опытный копиист, включая кляксы и потёртости.

— Письмо неряшливое, заляпано чернилами. Словно писали второпях и плохим пером. Но вот видите еле заметные кляксы, очень похожие на звёздочки? Теперь сложите последний слог у слова возле первой такой кляксы и первый слог следующего?

— Название той деревеньки, где был фальшивый трактирщик!

— Верно. А потом то же самое у второй кляксы: последний слог у второго слова после кляксы и первый слог следующего. Ну и далее. Это список именно тех мест, где Монтегю оставил своих людей. На каждого он подбирал несколько подходящих лиц и историй, но выбирал только одну. Даже получи мы альбом и листок, не должны были догадаться. Нас ослепила бы версия с ядом. А альбом он вообще успел выбросить.

Сатурнин усмехнулся:

— Если бы не тот жадный до добычи десяток и пожелавший отличиться лейтенант… Мы нашли и всё же догадались. Что прикажете, госпожа?

Робертин посмотрела за окно, где догорал закат:

— Я по карте выписала все города. Утром вместе с альбомом отправите список герцогу дю Мэну. Теперь это его головная боль, выловить всех. А мы…

Девушка закусила кончик пера, которое так и не выпускала из рук. Потом устало потянулась и задумчиво закончила свою мысль:

— Мы возвращаемся в Париж. Надеюсь, что следующий раз нас пошлют опять куда-нибудь не раньше весны. Я приметила среди королевских мушкетёров очень интересного молодого человека. Жалко, если он достанется не мне, а кому-нибудь другому.

Content

Ярослав Васильев
АНГЛИЙСКИЙ ШПИОН