Ахметова Елена

Вольная

Глава 1.1. Жемчужина коллекции

При безальтернативном выборе из двух противоположных сущностей обе будут являть собой исключительную дребедень.

— аксиома Эскобара

Ошейник сидел так плотно, что кожа под ним начинала гореть от малейшего движения. Я в очередной раз ощупала замок и подумала о почтенном чорваджи-баши Сабире в крайне непатриотичном ключе.

Солнце припекало даже через щели в рассохшихся серых досках, из которых был сколочен загон для рабов. Я занимала его в гордом одиночестве, но роскошные по местным меркам условия что-то все никак не приводили меня в приподнятое расположение духа.

За тонкой стенкой пестрела, шумела и непередаваемо пахла базарная площадь. Тяжелый аромат нагретых специй мешался с эфирными маслами, дымом от жаровен и кальянов; сладковатая вонь скотных рядов вплеталась в общую какофонию той самой ложкой дегтя, и без того способной испортить любую бочку меда, но на этом людный центр города не останавливался — и щедро добавлял запахи человеческих тел и ношеной одежды. Временами кто-то нет-нет да протискивался так близко к стене рабского загона, что при желании я могла позвать на помощь — и даже докричаться, несмотря на царящий вокруг гам.

Искушение было до неприличного велико, но я раз за разом решала, что еще не настолько отчаялась, — хотя все равно старалась держаться подальше от решетки, отделяющей загон от передней, парадно-вычурной части лавки.

Покупатель торчал там уже почти час. О моем существовании он, по счастью, не догадывался: решетку от гостевой половины прикрывал плотный расшитый ковер, да и отвлекающих факторов хватало. В переднюю согнали всех женщин, кроме меня, — отменный товар, но в высокомерном молчании покупателя мне чудилось лёгкое недовольство. Работорговец Тахир-ага заискивал и лил в уши елей: заглянувший под навес гость был влиятелен и богат, и его благоволение значило многое. Упустить такого было никак нельзя.

— А этой всего шестнадцать, почтенный Рашед-тайфа, юна и чиста, как цветок лотоса на спокойной воде! — расхваливал работорговец очередную несчастную. Он уже почти охрип от старания, но не терял надежды. — Жемчужина моей коллекции, отрада для глаз!

Послушать Тахира-агу, так на лотос походила каждая третья, а жемчужиной вообще не была разве что я. Продолжать в том же духе он мог до заката, но его прервало недовольное бормотание господского слуги, порекомендовавшего предложить господину кого-то другого: то ли почтенному Рашеду-тайфе не нравились лотосы, то ли воду он предпочитал мутную — или женщин погрязнее; а может, он просто был славным парнем и считал, что шестнадцатилетних подростков можно продавать разве что вместе с родителями — правда, в это мне верилось слабо. Должно быть, сказывалась общая гнусность нрава, благодаря которой меня и не выставили на обозрение, как остальных.

— Взгляните на эту, почтенный Рашед-тайфа! — в голосе работорговца зазвучала тщательно скрываемая паника. Девичий голос сдавленно ахнул: должно быть, Тахир-ага выдернул кого-то вперед. — Саклаби-полукровка из последней партии, доставленной до заключения мирного договора, больше таких завозить не станут!

Я ругнулась в голос и прикрыла глаза. Единственной полукровкой в партии была вечно перепуганная тринадцатилетняя девчонка с рыжими, как закатное солнце, волосами и мелкой россыпью золотых веснушек на плечах, и оторвать ее от матери мог разве что такой шакалий сын, как Тахир-ага.

А вот что мне следовало держать язык за зубами, я поняла только парой мгновений спустя — по напряженной тишине в лавке.

— Кто там?

Голос почтенного Рашеда-тайфы я слышала впервые — как, кажется, и сам работорговец, потому и замешкался от неожиданности, прежде чем ответить:

— Я запер это ар-раджимово отродье в женской оболочке, чтобы она не посмела оскорблять своим видом взгляд почтенного Рашеда-тайфы. Аиза дика, грязна и дурно воспитана, господин, я не смею…

— Показывай, — прервал его слуга.

Тахир-ага еще попытался сопротивляться, уже чуя неладное, но авторитет гостя все-таки вынудил его с печальным вздохом отдернуть расшитый ковер, прикрывающий решетку загона от «чистой» части лавки. Я шарахнулась назад, в темный угол, но было поздно.

— Арсанийка? — неподдельно удивился почтенный Рашед-тайфа.

Я прижалась спиной к противоположной стене и подтянула колени к груди. Описывая меня, работорговец в кои-то веки не солгал ни словом, но Рашед-тайфа уже соскочил с горы расшитых подушек, позабыв про поднос с шербетом, порывисто шагнул вперед и разве что самолично в загон не нырнул.

Кроме того, он был гораздо моложе, чем я ожидала после раболепных речей Тахира-аги, и, вдобавок ко всему, оказался полукровкой, как и большинство благородных в Суранской империи: почтенные господа в последние годы предпочитали не брать на себя обязательства перед законными женами, а населять дворцы наложницами-иностранками. К чести суранцев, детей от рабынь они все-таки признавали и даже делали наследниками — но не сказать, чтобы лично меня это так уж обнадеживало.

Меня вообще не должны были покупать!

— Откуда у тебя арсанийка?! — напустился на Тахира-агу доверенный слуга Рашеда-тайфы — пожилой, но статный мужчина в объемистом синем тюрбане и укороченной джеллабе, из-под которой выглядывали расшитые золотом шаровары. — Почему в общем загоне?! Они же владеют магией, как мужчины!

Я мрачно скривила губы. Сидела бы я здесь, если бы владела магией на том же уровне, что и Тахир-ага, как же!

То есть сидела бы, конечно, — за игру в невинную жертву мне обещали неплохо заплатить. Но одновременно с этим обещали вызволить меня не позднее полудня, и моя вера в твердое слово чорваджи-баши Сабира пошатнулась еще два часа назад. Вместе с верой в человечество в целом.

Доверенный слуга тайфы ничуть не исправил положения дел. Его беспокойство о моем размещении оказалось всего лишь началом торгов: об одаренности арсаниек он вспомнил исключительно потому, что собирался убедить Тахира-агу, что оставлять меня в лавке попросту опасно для самого хозяина, и срочно продать меня Рашеду-тайфе — лучшее решение, до которого только мог додуматься любой здравомыслящий человек. Уж тайфа-то сможет за себя постоять!

Наученная горьким опытом, встревать в разговор я даже не пыталась — молча слушала, как моя цена постепенно снижается, и с нездоровой отстраненностью размышляла о том, сможет ли вероломный чорваджи-баши выкупить меня у нового хозяина — или все-таки придется изобретать способ сбежать из чужого дворца?

Вот где магия пригодилась бы.

— Выходи, — старательно скрывая раздражение, велел Тахир-ага и с надсадным скрипом распахнул дверцу в решетке рабского загона. — Живей, живей!

С некоторой досадой отметив, что прослушала, какую цену за меня дал Рашед-тайфа, я выбралась из своего угла и выглянула в парадную часть лавки. Перепуганные девицы из последней партии провожали меня такими сочувственными взглядами, словно догадывались, что у Тахира-аги я оказалась вовсе не случайно и надеялась дождаться подмоги, а теперь моя судьба — под большим вопросом.

Слуга схватил меня за подбородок, заставив приподнять голову, и повертел ею из стороны в сторону. Я стиснула зубы. Ошейник так сильно натирал кожу, что от движения у меня едва искры из глаз не посыпались, а открывать рот сейчас было себе дороже: Тахир-ага будто бы невзначай коснулся плетки на поясе и принялся уверять слушателей — и заинтересованных, и невольных — в моих бесчисленных достоинствах, из которых четвертью часа ранее не признал бы ни одного. Рашед-тайфа явно пропускал его слова мимо ушей.

Мудро с его стороны, если задуматься.

Доверенный слуга следовал примеру господина: с почтительным равнодушием игнорируя речи работорговца, деловито осмотрел меня с ног до головы — разве что под робу заглядывать не рискнул, за что я втайне была ему благодарна. Впрочем, он живо поумерил мою благодарность, небрежно бросив Тахиру-аге тощий бархатный кошель, чье содержимое явно ценилось ниже ткани, из которого его сшили.

Как же, торговца уберегли от смертельной угрозы — связанной девицы в ошейнике! Странно, что Тахира-агу еще не заставили самого приплатить за избавление от этакой напасти…

Снаружи Рашеда-тайфу терпеливо ожидали еще четверо мужчин с внушительными свитками наготове. Вид потрескивающей от заклинаний бумаги заставлял толпу держаться на почтительном расстоянии не только от господского молоха в роскошной золоченой сбруе, но и от лавки вообще, и до меня начало с некоторым опозданием доходить, что всего влияния чорваджи-баши может не хватить даже для того, чтобы получить аудиенцию у моего нового владельца. Что уж говорить о выкупе?..

— Доставь ее во дворец, — не оборачиваясь, велел Рашед-тайфа, ласково погладил ящерицу промеж длинных шипов на голове и вскочил в седло. — Вечером приведешь в мои покои.

Должно быть, меня передернуло слишком заметно, потому что доверенный слуга немедленно схватился за ошейник, и я поперхнулась собственными возражениями.

Когда я отдышалась и сморгнула выступившие слезы, молох уже размеренно плелся мимо арки базарных ворот, сопровождаемый двумя янычарами с защитными свитками в руках. Еще двое терпеливо дожидались, когда же доверенный слуга перестанет жалеть экзальтированную девицу и позволит отконвоировать всех ко дворцу.

Я оценила их неподкупные физиономии. Если в это мгновение чорваджи-баши Сабира не одолела сильнейшая икота, то на свете определенно не было никакой справедливости.

Прим. авт.:

Чорваджи-баши — командир пола янычар. Янычары были регулярной пехотой вооруженных сил, но могли выполнять функции городской полиции, служить в личной охране верховного правителя или в гарнизонах.

Саклаби — раб-иностранец.

Джеллаба — традиционная одежда, представляющая собой халат с капюшоном и длинными пышными рукавами.

Шербет — фруктовый прохладительный напиток.

Глава 1.2

Самым полезным, как ни странно, оказался треклятый ошейник. Жгучая боль от присоленных потом мозолей на шее не давала ни удариться в панику, ни сосредоточиться на самоубийственных попытках сбежать от вооруженных магией мужчин, и я вела себя до крайности благоразумно. Просто семенила за доверенным слугой тайфы, не давая янычарам ни малейшего повода одернуть новое приобретение господина, и не без досады размышляла о том, как же докатилась до жизни такой.

Мне и раньше доводилось выполнять работу для чорваджи-баши, и он крайне редко просил о чем-то безопасном и несложном. Полку Сабира-бея поручали задания, связанные скорее с порядком в городе, нежели с военными походами; он быстро приучился прибегать к хитростям и уловкам и раз за разом показывал себя с лучшей стороны — и оттого перед ним ставили все больше задач, которые требовали смекалки, а не крутого нрава и острого меча.

Хотя, справедливости ради, недостатка в колюще-режущих предметах или дурном характере чорваджи-баши не испытывал, а вот основной его «хитростью» было заслать меня в какой-нибудь на редкость неблагополучный район и посмотреть, что будет. Я не возражала: платил Сабир-бей исправно — как раз достаточно, чтобы бедная женщина могла содержать собственный дом, ни на кого не полагаясь, — и, в отличие от покойного отчима, не ждал никаких чудес. От меня требовалось только приглушить глас извечной женской осторожности и быть предельно внимательной.

Ну вот, приглушила. И теперь, измученная жарой и жаждой, с нездоровой отстраненностью наблюдала, как янычары Рашеда-тайфы дисциплинированно останавливаются перед малыми воротами в глухой каменной стене, из-за которой виднелись только округлые купола пары башен да верхушки финиковых пальм. Прикасаться к воротам конвоиры не стали — сухо поздоровались со стражами, представив меня как новую рабыню господина. Охранники без лишних слов дернули за шнур с кисточкой на конце, свисающий со стены, и где-то внутри мелодично зазвенел колокольчик.

Не прошло и четверти часа, как из дворца вышел полноватый мужчина в длинной расшитой джеллабе — и немедленно расцвел такой счастливой улыбкой, что мне стало не по себе.

— Новое приобретение многоуважаемого Рашеда-тайфы?

Голос был слишком высок для мужчины, и я нервно сглотнула. А вот янычарам все было нипочем: скупо отчитавшись о моем назначении, они развернулись и покинули пост у калитки женской половины дворца, оставив меня на растерзание евнуху.

Тот, впрочем, не спешил бросаться ко мне с непристойностями, а сочувственно покачал головой и поманил рукой:

— Иди за мной.

Я покосилась назад. Один из стражей у калитки выразительно переступил с ноги на ногу, будто бы невзначай продемонстрировав свернутый кольцом кнут на поясе. Недолгого знакомства с плеткой Тахира-аги оказалось вполне достаточно, чтобы я моментально оценила намек и благоразумно шагнула внутрь, на мраморную плитку в тени пальм.

Геройствовать впустую — это точно не ко мне.

— На этаж для наложниц — никак нельзя, — пробормотал себе под нос евнух, ни к кому в особенности не обращаясь, и досадливо цокнул языком.

Посочувствовать я ему не могла, потому как была всецело согласна: к наложницам меня — нельзя. И вообще бы убрать из дворца на безопасное расстояние. Например, в маленький домик у самых городских ворот, зато с глубоким колодцем и старой финиковой пальмой во дворе…

Малих будет беспокоиться, если я не вернусь к вечеру. Может быть, даже рискнет самолично сходить к Сабиру-бею и напомнить о договоренности… но вряд ли сможет на что-то повлиять.

Хотела бы я знать, с чего вдруг чорваджи-баши вдруг нарушил свое слово. Я ведь была ему полезна — где бы он еще нашел дурочку, готовую изобразить пиратскую добычу или пройтись в светловолосом парике по трущобам? Ни одну столичную девушку на выданье не отпустил бы отец, жену или наложницу из гарема — муж и господин; а вдовы доживали свой век на содержание от сыновей, и им в голову не приходило так рисковать.

Мне повезло меньше. Мужа отчим подыскать не успел, а магический дар уравнял меня в правах с наследниками мужского пола — и я получила домик на окраине, вечно требовавший ремонта, и даже раба, которого еще нужно было прокормить. А что мой дар был всего лишь «зеркалом», ни на что не годным без другого мага, — судей волновало гораздо меньше. Закон есть закон: если уж меня одарила природа, то никакой заботы и содержания от родни уже не полагалось.

Сабиру-бею это было только на руку. Я подозревала, что он повлиял на решение судьи, но доказать ничего не могла, а бросаться пустыми обвинениями не рисковала.

Разве что сейчас вдруг что-то резко захотелось.

— Говоришь на тиквенди? — деловито поинтересовался евнух, остановившись у развилки в саду: широкая тропка, мощенная мрамором, вела в открытую галерею дворца, а вторая уводила в неприметное строение в тени раскидистого ниима.

Я мрачно кивнула. И на нем тоже, если понадобится.

— Отлично! — просиял евнух и уверенно свернул к нииму. — Будешь звать меня Абдулахад-ага, я слежу за гаремом нашего тайфы, а Лин мне помогает… Лин! Куда ты запропастилась?!

В неприметном строении распахнулась дверь, и наружу выплыла дородная женщина в облаке густого белесого пара.

— Это Лин, — с довольным видом сообщил Абдулахад-ага и подтолкнул меня вперед, — она поможет тебе подготовиться к визиту к тайфе. Лин, Рашед-тайфа пожелал вечером… погоди, как твое имя?

— Аиза, — тихо отозвалась я, но он уже не слушал.

— А, неважно, господин даст новое, если ты ему понравишься, — сразу же отмахнулся евнух и нервно обернулся на серебристый перезвон колокольчиков: на этот раз он раздался не от ворот, а откуда-то из арочной галереи женского крыла. — Лин, проследи, мне пора!

Для человека столь основательной комплекции он двигался поразительно быстро, хоть и не слишком грациозно, и свой невольный вопрос я адресовала уже Лин:

— А если я господину не понравлюсь?

Женщина окинула меня задумчивым взглядом с головы до ног и покачала головой.

— Тогда Абдулахаду-аге тем более нет нужды запоминать твое имя, — хорошо поставленным голосом ответила она и посторонилась. — Заходи! Грязной ты господину точно не понравишься.

Теперь меня не прельщали оба варианта, но я все равно послушно шагнула через порог, стараясь не ничем не выдать нервной дрожи в похолодевших ладонях. Момент для истерики стоило подыскать получше — кто знает, может быть, Сабир-бей все-таки спохватится и вызволит меня до заката? В моих же интересах не оказаться к этому моменту у столба для порки.

Во внутренних помещениях столь невзрачного строения было больше розового мрамора, чем я видела за всю свою жизнь. Пара, впрочем, тоже, — в связи с чем обзор несколько сократился и богатства дворца тайфы не ослепили меня своим великолепием сразу. Теплая вода в широких чашах возле мраморных сидений несколько примирила меня с действительностью, благо, пока никто не видел, ее можно было нахально выхлебать прямо из ковша для омовения, не дожидаясь, пока у гаремных надзирателей проснется здравый смысл.

А здравый смысл не торопился, как и сама Лин: в ход пошло такое количество притираний, масел и травяных отваров, что, если бы не моя дикость и дурное воспитание, вечером взор господина услаждало бы обморочное тело — чистое и весьма благоуханное, справедливости ради. Куда делась серая рабская роба, я не заметила, оглушенная щиплющей болью в шее, впервые за весь день освобожденной от грубого ошейника. Лин глухо охнула и, достав откуда-то еще пару баночек, заставила меня запрокинуть голову.

— Терпи!

Можно подумать, у меня был выбор.

— Никуда не годится, — ворчала Лин, со всей душевной щедростью обрабатывая кровавые мозоли какой-то на редкость едкой мазью. На хлынувшие слезы она обращала не больше внимания, чем на клубы пара под потолком. — Придется чем-то прикрыть, раз уж господин пожелал видеть тебя именно сегодняшним вечером. Бархотка или ожерелье… и не вздумай снимать!

Я представила себе ощущения и, кажется, позеленела. Но меня никто не спрашивал — и, само собой, не слушал.

А Сабир-бей, чтоб ему долгих лет процветания на нынешнем посту, так и не появился.

Глава 2.1. Теория разбитых окон

Посылая куда-либо умного человека, можешь не давать ему указаний.

— арабская пословица

К высоким дверям господских покоев меня привели разодетую наряднее коллекционной куколки, в состоянии настолько взвинченном, что я сама не была уверена, как поведу себя, оказавшись наедине с тайфой. С одной стороны, целый день впроголодь и почти без воды лишили меня всяких сил к сопротивлению; если бы передо мной сейчас поставили кувшин с шербетом и очистили путь на свободу, я не поручилась бы, куда бросилась бы в первую очередь. Кроме того, у дверей господина неотлучно дежурили янычары — с серьезными алебардами, а не расписными декоративными игрушками, которые положено скрещивать перед нежеланными гостями, и делать глупости мне расхотелось вовсе.

С другой стороны, я была достаточно «дика, грязна и дурно воспитана», чтобы догадываться, что меня привели не дабы развлечь тайфу тысячей и одной сказкой, и от нервов у меня так крутило живот, что господина я бы вряд ли порадовала, но скучать бы ему точно не пришлось. А у дверей, опять же…

Мысли бестолково метались по кругу, я пыталась придумать, как себя вести и что говорить в зависимости от настроения Рашеда-тайфы — а он ничуть не облегчил мне задачу.

Начать с того, что в роскошных покоях его вообще не оказалось.

Я растерянно обернулась, но двери уже закрылись за моей спиной, и что-то подсказывало, что долбиться в них с отчаянным воплем: «Господин пропал!» — не лучшая идея. Я предпочла осторожно обойти комнату по кругу, осматриваясь.

Для господских покоев не пожалели ни золота, ни шелка, ни драгоценного черного дерева, покрытого затейливой резьбой. В углу, среди небрежно разбросанных подушек, стоял заботливо накрытый дастархан; я облизнулась, но — вот, кажется, и ответ, куда бы я бросилась в первую очередь! — обошла его по широкой дуге. Мало ли, вдруг полупрозрачный от спелости виноград и медовые груши почтенный Рашед-тайфа заготовил по старинному рецепту для своего злейшего врага, добавив яд по вкусу? Или, того хуже, для несговорчивых наложниц, с ударной порцией сонного отвара…

Огромную кровать под воздушным балдахином я обогнула по еще более широкой дуге, старательно не глядя на расшитое покрывало и маленькие подушечки с кокетливыми кисточками.

Распахнутые двери за передвижной ширмой вели на широкую террасу с огромным трехъярусным фонтаном, окруженным чашей искусственного озерца с мраморным дном. Беспокойная вода мерцала, отражая звезды. Негостеприимный хозяин как раз поднырнул под серебристые струи и, довольно отфыркиваясь, запрокинул голову, — а потом заметил меня и замер.

— Уже?

Вопрос был риторическим, но я кивнула, философски размышляя над последним советом, данным мне Абдулахадом-агой: по его словам, при встрече с господином мне надлежало поцеловать край его одежд и не поднимать головы, пока Рашед-тайфа не позволит.

Увы, придворные порядки, как всегда, оказались излишне линейными и не содержали никаких подсказок, что же целовать, если почтенный господин и хозяин изволит предстать передо мной в чем мать родила. Но головы я дисциплинированно не поднимала — хотя бы потому, что почтенный господин как ни в чем не бывало подплыл к моим ногам и, лениво подтянувшись, уселся на край чаши фонтана. Своей наготы он будто вовсе не стеснялся, и я, поразмыслив, тоже не стала изображать запоздалую стыдливость.

Его это вроде бы вполне устроило — Рашед-тайфа выразительно похлопал по бортику фонтана, оставив на драгоценном мраморе капельки воды, и велел:

— Садись. Поговори со мной.

Я растерянно хлопнула ресницами — что, может, все-таки рассказать сказку, оборвав на самом интересном месте с первым лучом солнца? — но проглотила язвительное замечание и, неблаговоспитанно задрав полы своего одеяния выше колен, уселась куда велено. Даже босые ноги в чашу фонтана опустила — разве что болтать ими в воде, как сам господин, не стала: так вальяжно и лениво, как у него, у меня все равно не вышло бы.

Рашед-тайфа проводил одобрительным взглядом мои щиколотки (я с трудом подавила внезапное желание вернуть подол на место) и, не дождавшись от меня инициативы и наводящих вопросов, заговорил сам:

— Судя по тому, что ты сидела в клетке у Тахира, ты либо слабее мага, который создает для него свитки, либо не владеешь магией вовсе, — спокойно констатировал он и уперся ладонями в бортик, ссутулившись. Капельки воды устремились вниз по его спине, потревоженные движением, и я не без труда заставила себя не провожать их взглядом. — Такая, как ты, не могла оказаться у него законным путем, значит, ты сопротивлялась, но не справилась с ним… не хочешь рассказать, что произошло?

Я недоверчиво покосилась на тайфу. Еще пару часов назад я и мечтать не смела о том, чтобы мне позволили объяснить, что произошла чудовищная ошибка, — и теперь шанс рассказать обо всем не вызывал ничего, кроме самых абсурдных подозрений.

Господа не интересуются историями жизни невольниц. Их покупают вовсе не для долгих разговоров под луной.

Особенно — таких дешевых и потенциально опасных, как я.

— Только не говори, что мне придется идти за халатом, чтобы к тебе вернулся дар речи, — досадливо поморщился тайфа, по-своему истолковав заминку. — Или тебя так смущает твой новый статус? Я не собираюсь брать тебя против воли.

— И на том спасибо, — вырвалось у меня с каким-то дурацким вздохом облегчения, и я с некоторым удивлением осознала, что до этих его слов постоянно держала плечи напряженными.

— Все-таки не немая? — усмехнулся Рашед-тайфа. — Значит, можешь поведать, как тебя угораздило?

Наплевав на все наставления смотрителя гарема, я ссутулилась и потерла руками лицо. Рассказчицей я и так была неважной, а сейчас мысли и вовсе бестолково метались в голове, не давая выстроить последовательность событий.

— Могу, — невнятно пробурчала я сквозь ладони, — только вы мне все равно не поверите.

— Удиви меня, — предложил Рашед-тайфа, так вдумчиво изучая серебристые отблески лунного света на воде, словно к нему каждый вечер приводили контрабандных арсаниек и ему это порядком надоело.

Я наградила его хмурым взглядом.

От него за дневной переход разило потомственным дворянством. Эту раздражающе спокойную уверенность в собственном праве и исключительности ни с чем не спутать и никак не подделать. Она говорила о нем даже больше, чем холеное тело — не мускулистое и рельефное, как у янычаров, а просто подтянутое, как у человека, который привык завершать день плаванием, не слишком, впрочем, утруждаясь, — или руки, никогда не знавшие тяжелой работы. Тайфа вел такую же жизнь, как его отец и дед до него, и я с трудом представляла, чтобы кто-то вроде него проникся моей историей.

Но попытаться, наверное, все-таки стоило.

— Возможно, до моего господина доходили слухи о контрабанде рабов из Свободных Княжеств? — как я ни старалась, «мой господин» прозвучало с нескрываемой издевкой, и я поспешила перейти к главному. — Контрабанда подрывает дозволенную торговлю рабами с Синей пустыней и порочит мирный договор с княжествами, запретивший Суранской империи захватывать рабов за пределами своей территории.

— Доходили, — отозвался он, с царственным равнодушием проигнорировав непочтительные интонации, и впервые посмотрел мне в лицо. — Почему, ты думаешь, я остановил выбор на тебе?

Улыбка у него вышла широкой и искренней: зеленовато-карие глаза сощурились, собрав в уголках веера смешливых морщинок, губы изогнулись легко и плавно, открывая обаятельную ямочку — почему-то только на левой щеке. Я уставилась на нее с какой-то завороженной недоверчивостью — и ляпнула совершенно не то, что собиралась, и уж точно не то, что должна была.

— Быть может, потому, что у господина утонченный вкус?

Смеялся «господин» так же, как и улыбался — целиком отдаваясь процессу, запрокинув голову и расправив подрагивающие от хохота плечи, и в этом тоже было что-то настолько завораживающее, что я никак не могла отвести глаз.

— Во всяком случае, я точно не прогадал, — отсмеявшись, заметил Рашед-тайфа и подался вперед, не скрывая интереса — такого же искреннего и всепоглощающего, как и его веселье — мгновением назад.

Я приободрилась и продолжила:

— Наш султан, долгих лет правления ему под этим небом и всеми грядущими, обеспокоился и приказал своим янычарам разузнать, кто поставляет рабов из Свободных Княжеств, и казнить всех виновных. Но оказалось, что все рабы из контрабандных партий попадают в Суранскую империю только после воздействия каким-то странным двухступенчатым заклинанием: они не могут рассказать, кто и где захватил их, не называют своих имен и родственников и не поддаются поисковым свиткам. Выявить удалось только работорговцев-перекупщиков, которые не гнушались перепродавать незаконный товар. Но они ничего не решали и не знали: им только поставляли одноразовые свитки со второй ступенью нового заклинания — его прозвали «черным забвением» — и рабов, на которых следовало эти свитки израсходовать. Можно было, конечно, казнить нечистых на руку работорговцев, но тогда настоящие захватчики остались бы безнаказанными — а султан пожелал видеть головы всех виновных.

— И здесь, надо полагать, в игру вступила ты, — довольно сощурился Рашед-тайфа, — и твой арсанийский талант к магии?

Я досадливо поморщилась. Талант, как же, дайте два…

Глава 2.2

— Это не полноценный дар, — помедлив, призналась я. — Может быть, господин слышал о «зеркалах»? Я могу вобрать в себя чужое заклинание, как это делает одноразовый свиток, но воспроизвести его могу только я сама — тогда как свитком может воспользоваться любой человек, даже вовсе не обладающий магическим даром. Чорваджи-баши Сабира это вполне устроило, и он нанял меня, чтобы я попалась каравану Тахира-аги и скопировала вторую ступень «черного забвения». Чорваджи-баши собирался передать заклинание придворному магу, чтобы тот смог исследовать его и сузить круг подозреваемых. Но Сабир-бей отчего-то не явился за мной в условленное время, и я опасаюсь… — я замялась.

«Опасаюсь, что он сам виновен»? Не те слова, которые можно говорить о чорваджи-баши, не обладая железными доказательствами.

«Опасаюсь, что до него добрались работорговцы, не желающие упускать куш»? Тоже отнюдь не то, что можно сказать о доблестном воине, не опорочив его честь.

Что до варианта «опасаюсь, что он советь потерял», то он казался самым соблазнительным, но я все-таки прикусила язык — благо Рашед-тайфа, кажется, уже прокрутил у себя в голове все три и даже что-то прикидывал.

— Значит, сейчас ты способна зачаровать кого-то «черным забвением»?

Я запоздало сообразила, что прикусить язык стоило все-таки пораньше — до того, как созналась, что могу лишить господина памяти. Что, интересно, грозит наложницам, угрожавшим тайфе?

Впрочем, нет, если задуматься, то совсем не интересно.

— Иди за мной, — велел Рашед-тайфа, не дав мне и слова вставить, и легко поднялся с бортика.

Я понуро поплелась следом, пытаясь на ходу расправить безнадежно измявшийся подол. Далеко мы, впрочем, не ушли: тайфа подхватил с резной ширмы небрежно переброшенную через нее простыню, завернулся и распахнул двери в коридор.

Янычары тут же подтянулись, убрав с дороги перекрещенные алебарды, и я с некоторым содроганием обнаружила, что коридор полон народа, дружно склонившего головы перед полуголым господином и его «наложницей» в предательски измятом платье с — я бросила косой взгляд в зеркало в резной раме и невольно ахнула — смачным отпечатком мокрой ладони на уровне бедер. С какой бы целью тайфа ни выглянул из покоев, мои шансы покинуть его дворец свободной и независимой только что упали до нуля: кто же теперь поверит, что я не провела с ним ночь и никак не могу носить его сына?..

— Нисаль, зайди-ка, — велел Рашед-тайфа и отступил назад, к накрытому дастархану.

Из ряда одинаковых согнутых людей отделился давешний доверенный слуга, пожилой мужчина в синем тюрбане, дисциплинированно закрыл за собой двери и снова замер в почтительном поклоне, не рискнув сделать ни единого лишнего шага. Тайфа, уже успевший устроиться на подушках у дастархана, посмотрел на него с явным недоумением — и тут же догадливо перевел взгляд на меня.

— Нисаль-ага — хранитель моих покоев и придворный чародей, — сообщил Рашед-тайфа. — Нисаль, нет нужды изображать здесь покорного слугу. Садись и налей себе шербет. И ты садись… — он осекся и озадаченно нахмурился. — Как, говоришь, тебя зовут?

— Аиза Мади, — мысленно помянув недобрым словом гаремного смотрителя, отозвалась я и тут же уселась на подушку: накрытый дастархан манил сильнее всех сокровищ мира.

Рашед-тайфа едва заметно дернул бровью, когда я назвала еще и имя рода, которое невольнице никак не полагалось, и поступил традиционно для всех облеченных властью людей, столкнувшихся с каким-то препятствием от простонародья.

То есть просто проигнорировал неугодную часть и перешел к делу.

— Нисаль, Аизе известна часть заклинания, которое использовалось для контрабанды рабов, — сообщил он и самолично наполнил себе кубок. Я благовоспитанно дождалась, пока господин не сделает первый глоток, и тут же выхлебала полную чашу прохладного лимонного шербета, с нескрываемым одобрением прислушиваясь к приятно потяжелевшему животу. — Если она перенесет заклинание на свиток, ты сможешь определить школу, к которой принадлежал маг, создавший его?

— Сделаю все возможное, мой господин, — склонил голову Нисаль-ага и тоже пригубил шербет.

Рашед-тайфа поморщился, невольно выдавая, что такая раболепная почтительность его слуге обычно не свойственна, но одергивать его не стал. А вот я растерянно перевела взгляд с одного на другого и все-таки рискнула напомнить:

— Но я обещала это заклинание Сабиру-бею!

— Сабир-бей своего обещания, очевидно, не сдержал, — заметил тайфа с усмешкой. — Но, думаю, будет мудро поделиться с ним всем, что станет известно. Тебе не о чем волноваться. Утром ты посетишь мастерскую Нисаля, он исследует свиток и отошлет к чорваджи-баши слугу с письмом.

Нисаль-ага снова склонил голову, приняв к сведению не озвученный напрямую приказ, и Рашед-тайфа раздраженно махнул рукой, позволив слуге удалиться. Я дернулась было следом, но поняла, что как раз ко мне жест не относился, и напряженно скомкала и без того измятую юбку.

— А теперь рассказывай, о чем ты не успела договорить, — рассеянно велел господин, отщипнув себе самую соблазнительную веточку винограда.

Я заставила себя отвести взгляд и не смотреть, как он лениво перекатывает в пальцах ягоду перед тем, как отправить ее в рот.

— Я вольная горожанка, Рашед-тайфа, — призналась я, старательно глядя на кувшин с шербетом, — у меня есть дом и хозяйство. Они пропадут без присмотра.

В округлом боку серебряного кувшина отражался искаженный тайфа, сосредоточенно изучающий очередную виноградинку.

— Ты должна была понимать, чем рискуешь, когда согласилась изобразить рабыню, — без особого выражения заметил он, не поднимая взгляда, и зачем-то принюхался.

— До сих пор Сабир-бей не давал ни малейшего повода сомневаться в своем слове, — обреченно сказала я, уже понимая, что к желанной свободе этот разговор не приведет: у тайфы имелась совершенно законная купчая, и выход с женской половины его дворца теперь лежал только через милость чорваджи-баши. — Прошу, господин, в доме остался раб. Без хозяйки его посчитают беглым и убьют!

Теперь отражение в кувшине смотрело на меня с какой-то нехорошей задумчивостью.

— Я слышал о мастере-свиточнике Мади с Ремесленной улицы, — сообщил тайфа, будто не услышав последних слов. — Ты его вдова?

— Падчерица, — я нервно качнула головой. — Он выкупил меня у караванщика, когда я была совсем маленькой, и удочерил. Надеялся, что я вырасту магом, и он сможет не просто копировать чужие заклинания на свитки, а создавать свои собственные с моей помощью, но… — я развела руками, позволив тайфе додумать историю самому.

Много ли новых заклинаний создашь с помощью «зеркала», которое само ни на что не способно? Но к тому моменту, когда стало ясно, что полноценного дара у меня никогда не будет, я уже десять лет как считалась дочерью одинокого мастера, и отчим, хоть и вздыхал порой об упущенной выгоде, и не помышлял о том, чтобы избавиться от бесполезного приобретения.

— Раб, о котором я говорила, — это бывший подмастерье отчима, — созналась я. — Малих — из потомственных рабов, и ему невозможно даровать свободу, иначе я бы не стала держать его. Но он талантлив и добр, и никак не заслуживает такого предательства от хозяйки.

— Свиточник? — без особого интереса уточнил Рашед-тайфа. — Не маг?

Я удрученно покачала головой. На магов папе не везло.

— Ясно, — тайфа отложил виноград и выпрямился. — Тогда поступим так: ты напишешь записку с приказом, и утром слуга отнесет ее твоему рабу. Он поступит в распоряжение к Нисалю и, если покажет себя хорошим работником, то получит покровительство гильдии и дозволение создать свою мастерскую. Он по-прежнему будет твоей собственностью, я не стану требовать купчую. Вы оба сможете покинуть дворец, как только сеть контрабандистов будет уничтожена.

Тайфа говорил со спокойной уверенностью, не спрашивая моего согласия, словно других вариантов не было и быть не могло, и это раздражало, пожалуй, даже сильнее, чем то, с какой легкостью он нашел правильную мотивацию — для нас обоих.

Если бы у Малиха было гильдейское дозволение создавать свитки, мне и в страшном сне не привиделась бы игра в невинную жертву и работа на чорваджи-баши. Но гильдия за свое покровительство требовала столько, что нам пришлось бы продать дом, чтобы оплатить взнос, и на первоначальную покупку материалов и инструментов уже ничего не осталось бы — а в долг бы уже никто не дал. С чего бы, если мне даже в качестве залога было бы нечего предложить?..

Предложение тайфы оказалось даже щедрее, чем плата чорваджи-баши. Никому в здравом уме и в голову не пришло бы отказываться или с подозрением смотреть в зубы этому роскошному дареному коню.

Но я на здравый ум никогда не претендовала — иначе бы уж точно не оказалась в таком положении.

— А я, выходит, должна буду жить на женской половине? — хмуро уточнила я.

Рашед-тайфа расслабленно пожал плечами.

— Не на мужской же.

Я подавилась дурацким нервным смешком.

— Нет, в смысле — мне нельзя будет выходить из дворца?

— Нет, — твердо ответил тайфа и впервые за весь разговор будто бы весь подобрался, напрягшись, как перед схваткой. — Тахир-ага останется в Старом городе еще на несколько месяцев, пока не продаст всех девушек из последней партии. Если ты попадешься ему на глаза где-нибудь на базаре, он поймет, что я купил тебя не просто как очередное украшение для гарема, и наверняка расскажет об этом своим поставщикам — а те затаятся, и обнаружить всю сеть станет в разы сложнее.

— Но это будет проблемой янычаров султана, — заметила я.

Он вдруг усмехнулся — остро, быстро и кривовато — и снова расслабился, откинувшись на подушки. Белоснежная простыня, и без того державшаяся на честном слове, сползла почти до пояса, занятно контрастируя со смуглой кожей.

— Это будет всеобщей проблемой, — возразил он и оперся на локоть. — Люди — создания стайные; если кто-то наглядно продемонстрирует, что можно нарушить закон, хорошо на этом нажиться и убраться восвояси, оставив янычаров ни с чем, то у него очень быстро появятся последователи, и постепенно их будет становиться все больше. Не обязательно именно в работорговле. Если закон слаб, то зачем ему следовать? — он пожал свободным плечом. — А я чрезвычайно ленив, Аиза, и терпеть не могу делать лишнюю работу, не говоря уже о том, чтобы доказывать какому-нибудь преступному сброду, что моему слову надлежит повиноваться. Да, я всего лишь один из градоправителей, а не султан, но незаконная работорговля процветает здесь, на моей земле, в Старом городе, и если ее не пресечь немедленно, то брожение нравов тоже начнет распространение отсюда. Мне проще вмешаться сейчас, нежели дожидаться чьих-то успехов, которые могут изрядно запоздать. В конце концов, речь идет не о мелком воровстве на ярмарочной площади, а о попытке очернить султана и заставить наших новых союзников сомневаться в твердости его слова. После затяжной войны этого допускать никак нельзя, потому что сейчас никто не поручится, что мы выстоим в следующем конфликте.

Это объяснение пришлось проглотить; я еще помнила ощущение беспомощной паники, когда наступление Свободных княжеств накатывало на империю штормовой волной, погребая под собой город за городом, и не докатилась до нас только благодаря пустыне. Если увеличение числа преступников, нарушивших запрет султана, может привести к чему-то подобному, то я уж как-нибудь перетерплю несколько дней взаперти.

— Надеюсь, ты понимаешь, что я не могу позволить чорваджи-баши выкупить тебя, — продолжил Рашед-тайфа. — Слишком много людей видели, как ты вошла в мои покои и провела здесь вечер; слуги будут считать тебя моей наложницей, и, если я вздумаю продать тебя так скоро, заподозрят неладное — а там уже пересуды не остановит ничто.

Я поджала губы и выпустила из пальцев скомканный подол. Это я прекрасно понимала и сама — и отчего-то не могла отделаться от мысли, что тайфа вполне мог обставить эту беседу совсем по-другому. Отправить меня к прислужницам, например, а потом велеть прислать меня для уборки в каком-нибудь кабинете, где по случайному стечению обстоятельств оказался бы Нисаль-ага, а то и сам господин… да мало ли вариантов?

Но спрашивать об этом я поостереглась. У него наверняка нашлось бы какое-нибудь оскорбительно логичное объяснение и для того, чтобы сделать из меня постельную игрушку, а мне совершенно не хотелось портить отношения с человеком, который фактически пообещал Малиху блестящее будущее — то, что не могла дать я.

— Понятно, — коротко отозвалась я. — Могу я быть свободна?

— Нет, — невозмутимо ответил Рашед-тайфа и фыркнул, как невоспитанный жеребец. — Но ты можешь уйти к себе. Я отдам распоряжение, чтобы тебе подготовили комнату.

Я недоверчиво выгнула бровь, но возражать не стала.

Прим. авт.:

Дастархан — невысокий сервированный стол либо скатерть.

Глава 3.1. Скрытые мотивы

Берегись, чтобы твой язык не отрезал твою голову!

— арабская пословица

Отчим часто повторял, что спокойствие — это волшебная сила, расставляющая все по своим местам.

Если ты спокоен, то для тебя не составит труда правильно расставить приоритеты, выработать порядок действий и планомерно двигаться к цели, пока не достигнешь желаемого. Спокойствие очищает разум и делает мир вокруг проще и яснее.

Мой разум, следовало признать, нуждался не просто в очищении, а в генеральной уборке. Здравого смысла хватило разве что на то, чтобы молча проследовать за хмурой заспанной Лин на женскую половину дворца и придержать при себе комментарии, когда я обнаружила, что гарем, несмотря на поздний (или уже ранний?) час, вовсе не спит.

Простые рабыни и свободные служанки размещались в общей комнате на первом этаже, на одинаковых узких кроватях-лежанках. Извечное женское любопытство не позволяло обитательницам гарема как следует отдохнуть после долгого трудового дня, а присутствие надзирательницы заставляло оставаться на местах и не соваться с расспросами к «новенькой», и они так диковато сверкали глазами из-под тонких одеял, словно и сами опасались, что это противоречие разорвет их пополам.

— Всех на рассвете подниму, — проворчала Лин, вроде бы ни к кому не обращаясь, но глаза и любопытные носы моментально попрятались.

Призвать наложниц к порядку оказалось куда сложнее. Они выглядывали из крошечных комнаток с галереи второго этажа, вовсе не таясь, и угрозу раннего подъема встретили, не дрогнув: кажется, не спать ночь напролет для них было не внове.

А еще их почему-то было всего две — куда меньше, чем я ожидала.

— И тебя на рассвете подниму, — хмуро пригрозила Лин, заметив мой ошарашенный взгляд. — Нисаль-ага всегда рано встает, как раз после завтрака и поработаешь.

Я тоже оставила угрозу без внимания. После такого насыщенного переживаниями дня все равно едва ли получилось бы заснуть; кроме того, наблюдать за наложницами оказалось даже интереснее, чем за ярмарочным представлением, такие выразительные у них были лица. Если упоминание Нисаля-аги повергло их в легкий шок — что за интерес у придворного чародея может быть к новой невольнице?! — то волшебное слово «поработаешь» принесло им несказанное облегчение.

Если мне предстояло проводить дни в трудах, пока они могли посвятить время своей красоте, танцам и учебе, то какая из меня соперница? Я тоже выдохнула: одно дело — потерпеть гаремные порядки до освобождения, и совсем другое — погрязнуть в разборках с настоящими наложницами, которые знать не знали, как и зачем я очутилась во дворце.

А потом Лин почему-то прошла мимо галереи наложниц и стала подниматься выше, на третий этаж, и тут-то лица и вытянулись — что у меня, что у красавиц, обласканных вниманием тайфы.

— А разве здесь не… — робко начала было я, когда надзирательница уверенно распахнула тяжелые деревянные двери, покрытые затейливой резьбой.

Было довольно сложно не заметить, что на нижних этажах двери отсутствовали в принципе. Колонны, ширмы, занавеси — но ни единого замка или засова. Рабыни принадлежали тайфе, и личное пространство им не полагалось. А здесь… я замерла на пороге, недоверчиво рассматривая уходящий вдаль коридор, освещенный лампами из цветного стекла.

— Приказы тайфы не обсуждаются, — отрезала Лин, не дослушав, и подтолкнула меня вперед. — Он велел приготовить комнату для почетной гостьи.

— Те девушки внизу, — хмуро напомнила я, перескочив через порог и снова остановившись, — наложницы. Они же меня со свету сживут, если меня в первый же день во дворце поселить этажом выше них!

Лин тяжело вздохнула и закрыла двери за собой. В коридоре стало заметно темнее: лампы из цветного стекла скорее создавали настроение, нежели светили. Они должны были казаться праздничными фонариками из сказки про волшебных джиннов, но сейчас я никак не могла отделаться от ощущения, что ко мне со всех сторон подступают причудливо изогнутые тени, подрагивающие при каждом движении.

— Тайфа дал тебе работу, — ответила Лин совсем другим тоном, заметив перемену моего настроения, — пока ты будешь заниматься ей, тебе будет не до наложниц, а им — не до тебя. Но если они попытаются что-нибудь сделать, расскажи мне. Я разберусь.

Лично я предпочла бы разобраться сразу, но уже догадывалась, что услышу в ответ на просьбу позволить ночевать этажом ниже. Да хоть двумя!

Приказы тайфы, слово тайфы, тайфа, тайфа, тайфа…

Я вдруг осознала, что сам он не мог не догадываться, какое впечатление произведет его распоряжение в гареме, — все-таки на наивного мальчика Рашед-тайфа не тянул. Кажется, господин и сам рассчитывал, что, пока я буду работать на Нисаля-агу, меня не тронут, — а значит, я буду работать как можно дольше, прилежней и старательней, чтобы придворный чародей не гнушался снова и снова звать меня в свою мастерскую.

Это здорово напоминало о том, с какой легкостью тайфа нашел подход ко мне самой, сходу предложив за мои труды именно то, чего я хотела больше всего: гильдейское дозволение для Малиха и свободу — для меня. Это отлично объясняло, почему все встреченные мной слуги вели себя так, будто приказы тайфы были весомее слов самого султана.

Это раздражало так, что я невольно сжала кулаки и стиснула зубы, — но каким-то чудом все-таки сдержалась и не сорвалась ни в крик, ни в слезы. И запоздало поняла, что на такую реакцию тайфа, должно быть, и рассчитывал.

Я слишком привыкла к тому, что спокойствие, пусть даже и напускное, может быть для женщины иллюзорными доспехами — куда более надежными, чем красота и грация; но человека, который умудрился рассмотреть это во мне, я встретила впервые.

— Сюда, — устало велела Лин, выдергивая меня из размышлений, и отперла первую же боковую дверь в длинном коридоре. — Только не вздумай здесь шуметь: соседнюю комнату занимает старшая сестра тайфы, а у нее очень чуткий сон.

Я мысленно распрощалась с порывом прокричать в подушку все, что думаю об их драгоценном тайфе, и вошла в отведенную мне спальню. Лин сонно пожелала мне спокойной ночи и закрыла дверь за моей спиной прежде, чем я успела ответить.

Я обернулась на звук и бездумно уставилась на затейливую резьбу над дверной аркой. Комната освещалась парой цветных ламп — родных сестер тех, что висели в коридоре, и впечатление они создавали точно такое же: казалось, будто резьба ежесекундно меняется, переплавляется во что-то новое, зловещее и отталкивающее. Порой в причудливых завитках мне мерещились слова и целые фразы, одинаково пустые и бессмысленные, и отвести взгляд мне не удавалось еще долго.

Без ламп в комнате спокойнее не стало. Я забралась на застеленную кровать, сразу же забившись в угол, прижала к животу подушку и зажмурилась, кусая губы.

Завтра. Если Рашед-тайфа — человек слова, то Сабир-бей узнает о моих злоключениях завтра, и Малих примчится сюда, как только получит письмо.

— Завтра будет легче, — сказала я себе с напевной заклинательной интонацией и уткнулась лицом в подушку. — Завтра будет новый день.

От постели тонко пахло цветочным мылом, и верить в любимую присказку стало чуточку проще — хоть я уже и догадывалась, что на этот раз она поможет мало.

И, разумеется, не ошиблась.

Глава 3.2

Уснуть удалось только под утро, когда край неба на востоке уже начал предательски светлеть, и сложная переливчатая мелодия, вскоре раздавшаяся откуда-то с первого этажа, вызвала у меня вполне естественную реакцию: накрыть голову подушкой и спать дальше. Увы, этому плану было не дано воплотиться в жизнь, но еще полчаса сна я все-таки выгадала.

А потом явилась разгневанная Лин и отобрала у меня подушку.

— Вставай!

С трудом разлепив глаза, я покосилась на вторую думку, но испытывать судьбу не рискнула. С первого этажа доносился многоголосый гам и смешки. Отвратительно бодрые.

— Вставай скорее! Нельзя заставлять Нисаля-агу ждать! — не отставала Лин.

Испортить отношения с придворным чародеем в первый же день совместных трудов в мои планы не входило, и его имя сработало лучше любых мелодий и криков. Я поднялась с постели и даже успела умыться, прежде чем в комнату с любопытством заглянула незнакомая девушка. Вчера я ее не видела, но сам факт того, что она расхаживала по третьему этажу, как хозяйка, и безо всякого стеснения могла подвинуть в сторонку гаремную надзирательницу, чтобы рассмотреть новую соседку, говорил за сам за себя. А закрытое шелковое платье с серебряным шитьем и тяжелые серьги с массивными изумрудами только расставляли нужные акценты.

Я склонила голову еще до того, как это сделала Лин, и не поднимала взгляда, даже когда сестра тайфы подошла вплотную. Только философски размышляла о том, что такую же линию поведения, преувеличенно раболепную и осторожную, наверное, стоило избрать и с самим господином — глядишь, получила бы кровать на первом этаже и не переживала, как ко мне отнесутся настоящие наложницы…

Сестра тайфы потянула носом воздух и едва заметно приподняла брови. Я втянула голову в плечи: солнце поднялось над горизонтом, и ветер уже принес в город жаркое дыхание пробудившейся пустыни — а возможности сбегать в хаммам у меня еще не было.

— На женской половине вчера только и разговоров было, что о тебе, — с лукавым смешком сказала сестра тайфы и чуть наклонила голову набок. Тяжелая изумрудная серьга выглянула из-под рыжеватых вьющихся прядей и заговорщически подмигнула ярким бликом. — Пойдем, составишь мне компанию за завтраком.

Говорила она точно так же, как тайфа: ни единого сомнения в своем праве приказывать, словно иных вариантов, кроме как повиноваться, не существовало в природе. Лин разом растеряла всю свою напористость и даже не заикнулась о том, что я обещана в помощь Нисалю-аге. Пришлось спешно переодеваться в свободное платье с чужого плеча и бежать в покои негласной хозяйки гарема, так толком и не приведя себя в порядок.

Здесь, впрочем, сногсшибательной красоты от меня никто и не ждал — две служанки, дежурившие у входа, только переглянулись и с заметным облегчением упорхнули вниз, стоило только сестре тайфы небрежно взмахнуть рукой над накрытым дастарханом. Должно быть, понесли благие вести наложницам: новенькая страшна, как смертный грех, напрочь лишена манер и в гареме приличной должности не займет.

Чистой воды правда, между прочим.

Покои хозяйской сестры оказались несколько скромнее, чем комнаты самого тайфы, но заметно просторней и богаче моей спальни. Здесь даже был свой балкон, сейчас прикрытый от настырного утреннего солнца резной деревянной решеткой; окна выходили в сад, и смешливое воркование диких горлиц переплеталось с распевкой пронзительно-желтой канарейки в подвесной клетке.

— Садись, — велела сестра тайфы и повелительно указала мне на ковер у дастархана. — Мне нужна собеседница, а не прислуга. Зови меня «Руа-тайфа».

Я послушно уселась на ковер, подобрав под себя ноги, и уже приготовилась в очередной раз рассказывать, как вольная горожанка оказалась на базаре, но Руа-тайфа заговорила сама:

— Не бойся Сааду и Тазид, — посоветовала она и, заметив слегка остекленевший взгляд, пояснила: — Это наложницы моего брата, но они здесь не задержатся.

— Надеюсь, и я тоже, — ляпнула я прежде, чем успела осмыслить услышанное.

Тайфа смеялся открыто и беспечно, запрокидывая голову и расправив подрагивающие от хохота плечи; а его сестра, напротив, прятала смешки за ладонью и так лукаво щурила глаза, словно знала какую-то на редкость забавную тайну собеседника — и только из вежливости и врожденной скромности не делала ее достоянием общественности.

Должно быть, точно такое же впечатление она производила на поварих, потому что готовили для нее не в пример лучше, чем для брата. Пока Руа-тайфа потешалась над моим длинным языком, я успела утащить по кусочку сыра из трех разных тарелок и невоспитанно набила рот маслянистыми оливками, заглушая острое чувство голода: поужинать в покоях господина толком удалось, а Тахир-ага был вовсе не так щедр, чтобы трижды в день кормить строптивых рабынь.

— Думаю, ты переменишь свое мнение, когда получше узнаешь моего брата, — по-лисьи сощурившись, сказала Руа-тайфа и будто бы невзначай передвинула поближе ко мне пиалу с золотистым медом. Пиалу я одобрила, уверенность Руа — не очень: лично мне вполне хватило вчерашнего вечера, чтобы понять, что с тайфой у меня до крайности мало общего, а его манера вертеть всеми вокруг, словно бездушными куклами, и вовсе могла вывести из себя даже святого пророка. — Может быть, Рашед-тайфа и не прекрасный шахзаде на златогривом жеребце, но у него острый ум и доброе сердце.

Я поспешила снова набить рот, чтобы ненароком не добавить к этому описанию еще пару характеристик сугубо физиологического толка, о которых родной сестре тайфы знать точно не подобало.

— Или у тебя кто-то остался на воле? — вкрадчиво поинтересовалась Руа-тайфа и чуть подалась вперед, выказывая неудержимое любопытство.

Увы, никаких пикантных историй для нее я не припасла.

— Нет, госпожа, — сдержанно отозвалась я, прожевав оливки. — Среди горожан не так много смельчаков, готовых проявить интерес к арсанийке. Среди магов один отыскался, но мой отчим никогда не был настолько известным мастером, чтобы дать за мной приданое, достойное жены чародея.

Руа-тайфа задумчиво кивнула и покачала в руках широкую пиалу с чаем.

— Значит, поэтому ты согласилась остаться? — спросила она, рассматривая свое отражение в беспокойной темной поверхности. — В надежде, что Рашед-тайфа даст за тобой приданое, как за освобожденной наложницей?

Я поперхнулась возражениями. Приданое — последнее, о чем я думала, когда тайфа приказал остаться во дворце; но, по сути, не роскошным ли приданым станет Малих, когда получит гильдейское дозволение на работу с магическими свитками? Ведь вольным ему не быть…

— Проблему с нехваткой смельчаков не решит даже приданое, — все-таки заметила я и только потом сообразила, что оправдываться мне точно не с чего: в конце концов, я не собиралась разбить тайфе его «доброе сердце» за сундучок с золотом. Рашед-тайфа сам определил меня в работницы, а не в наложницы, что уже даровало уверенность в его похвальном здравомыслии. Тем не менее, признаваться в этом вслух я поостереглась: Руа младшего брата явно обожала и столь прагматичного отношения не оценила бы. — Да и к чему тайфе я? — с напускной скромностью спросила я и развела руками — как по заказу, нарочито неухоженными.

Руа-тайфа взглянула на меня поверх пиалы, неодобрительно качнула головой и ответила ровно то, что я ожидала услышать:

— Ему виднее, — и в ее голосе звучала такая железная уверенность в брате, словно он ни разу в жизни не совершил ни единой ошибки.

Я предпочла не вступать в споры, и Руа-тайфа милостиво отпустила меня в мастерскую придворного чародея, — но, кажется, потеряла веру в меня так же, как и я — в человечество в целом.

Прим. авт.

Хаммам — традиционная восточная баня.

Глава 4.1. Зеркала

Ветры дуют не так, как хотят корабли.

— арабская пословица

Мастерская Нисаля-аги занимала сразу несколько комнат с выходом в открытую арочную галерею, за которой простирался цветущий сад, и тяжелые маслянистые ароматы от нагретых солнцем розовых кустов настраивали на совершенно нерабочий лад. Сам чародей, тем не менее, с утренней негой справлялся прекрасно: когда я добралась до мужской половины, он уже был всецело поглощен подготовкой золоченого станка для создания магических свитков. Нисаль-ага успел натянуть на раму зачарованную бумагу, едва заметно светящуюся в тени под навесом, и даже выстроил в ряд хрустальные пузырьки с разноцветными чернилами для заклинаний, но мой взгляд привлекло вовсе не богатство оттенков.

Посреди арочной галереи стояла железная клетка, на диво неуместная среди всей этой утонченной роскоши. Не слишком высокая — выпрямиться в ней в полный рост получилось бы разве что у семилетнего ребенка; и слишком узкая и короткая, чтобы в ней можно было лечь. Узник принял единственно возможное положение: уселся, притянув колени к груди, и равнодушно смотрел перед собой, словно гнев и страх в нем уже не просто отгорели — выжгли все, что он еще мог испытывать.

На вид ему было лет двенадцать-тринадцать. Бронзовый загар, грязные черные волосы, рыжеватая песчаная пыль на носу — самый обычный мальчишка из тех, что неразлучными стайками бегают по городским улочкам с рассвета и до заката и с готовностью хватаются как за мелкие поручения, так и за плохо спрятанные кошельки. Разве что настолько тощий, что я могла за десять шагов сосчитать все его ребра и отметить криво сросшиеся переломы пальцев.

Все наставления о придворной вежливости мгновенно вылетели у меня из головы, но, к счастью, Нисаль-ага заметил меня раньше, чем я успела наговорить лишнего.

— А, Аиза, как раз вовремя, — деловито произнес он, оставив в покое свиточный станок, и вышел в галерею. — Познакомься с Шади.

Мальчишка на свое имя никак не отреагировал — так и сидел, пялясь куда-то в пространство над своими коленками.

— Он со своими сестрами и матерью пропал во время войны со Свободными княжествами, — продолжил Нисаль-ага, не выказывая никакого удивления: похоже, Шади вел себя так постоянно. — Отыскать удалось его одного. Рашед-тайфа полагает, что они попали в плен, и мальчик видел… многие вещи, которые и взрослый не всякий вынесет. Он ни с кем не разговаривает и бросается на любого, кто подходит слишком близко, а за отсутствием противников кидается на прутья решетки.

Я нервно сглотнула и шагнула было к клетке, но Абдулахад-ага, без которого мне отныне не дозволялось покидать гарем, схватил меня за локоть, заставив остаться на месте.

— У мальчишек такие длинные руки, — хмуро сказал он, покачав головой. — А тебя вызвали сюда вовсе не для того, чтобы его жалеть. В жалость он все равно уже не верит.

А Шади впервые дал понять, что слышит наш разговор: бросил взгляд через плечо и злорадно оскалился. Зубов у него не хватало, и я наконец-то сообразила, зачем он здесь: лекарей мальчишка, должно быть, тоже не подпускал — и не подпустил бы еще долго, а помощь ему явно требовалась как можно скорее.

— Вы хотите, чтобы я воспроизвела заклинание на нем? — все-таки переспросила я.

Нисаль-ага печально вздохнул:

— То, что делают с рабами-саклаби, противно самой человеческой природе, и недобросовестные творцы заклинаний, несомненно, должны быть искоренены, как и нечистые на руку торговцы. Но иногда забвение — лучший подарок.

Оскал сполз с лица Шади, уступая место шоку, страху и — почему-то злости.

— Зверь! — хрипло выкрикнул мальчишка и вцепился в прутья решетки, яростно тряхнув тощими руками. — Он заодно со зверем, хочет, чтобы я забыл!

Нисаль-ага замер: похоже, это был первый раз, когда Шади заговорил.

— Спроси его про зверя! — настаивал он, и нездоровая хрипотца постепенно уходила из его голоса, сменяясь юношеской ломкостью. — Пусть расскажет про когти! Про клыки! И про кровь, сколько же крови!.. — с каждым словом он говорил все громче, пока не зашелся беспрерывным криком, постепенно переходящим в неразборчивый скулеж.

Только недюжинным усилием воли мне удалось не зажать уши: слушать это было невыносимо.

— О каком звере он говорит? — все-таки спросила я.

Нисаль-ага недоуменно развел руками.

— Не имею ни малейшего представления. Отряд Рашеда-тайфы нашел его, когда выезжал за город на соколиную охоту, может быть, мальчик увидел чью-то добычу, и это стало последней каплей? После того, что с ним случилось, немудрено забояться одного вида крови.

Лично мне казалось, что последней каплей для него стало как раз заточение во дворце: Шади схватился за голову и мерно покачивался в клетке, упираясь коленями в решетку на каждом движении.

— Как бы то ни было, ни один чудотворец не успеет исцелить его разум, если Шади не займутся обычные лекари, — сказал Нисаль-ага, заметив мои сомнения. — А если мальчик пожелает вернуть себе память, то это можно будет устроить, когда я увижу заклинание и смогу разработать противодействие для него.

Я неуверенно опустила взгляд. Шади раскачивался, как метроном, и непрерывно бормотал себе под нос что-то про зверей и когти. Он не повернулся, даже когда я шагнула ближе и подняла руки.

Со стороны чародейство всегда выглядело странно — а в исполнении «зеркала» еще страннее: обычные люди не могли видеть струны магии, натянутые в пространстве, как веревки в доме у слепого. Хочешь — двигайся по ним, нет — справляйся своими силами, ищи дорогу безо всяких направляющих.

Но, когда заклинания творили полноценные маги, задетые ими струны едва заметно светились, выстраиваясь в стройные рисунки, и тихо звенели; чем выше было мастерство чародея, тем сложнее и чище звучала мелодия, и тем прекраснее получался узор.

Когда что-то пыталась сделать я, это выглядело так, словно я слепо шарю руками в пространстве. Неудивительно, что у отчима никогда не было много заказчиков: любой товар еще нужно уметь преподнести — а это весьма непросто, когда речь идет о блаженной арсанийке, которая хватает напряженными пальцами безответный и совершенно беззвучный воздух.

Но свитки с заклинаниями у меня получались ничуть не хуже, чем у Малиха, и ими точно так же могли пользоваться все, кто хотел, — даже люди вовсе без магического дара. Я действительно видела магические струны и слышала их песни, и они сами сплетались в мелодию, что неотступно звучала в моей голове, пока я помнила чужие чары.

Мелодия «черного забвения» была на редкость неблагозвучной. Струны напряженно гудели, будто вот-вот лопнут, и басовитые звуки били по ушам — неритмично, но настойчиво, и казалось, что сердце вот-вот сорвется с размеренного биения в тот же сводящий с ума напев.

Но оно выдержало в прошлый раз. Выдержало и в этот.

Из всех присутствующих мое заклинание мог оценить разве что Нисаль-ага. И Абдулахад-ага, и стражники в открытой галерее только с недоумением смотрели, как я кручу головой, будто прислушиваясь, и странно изгибаю пальцы — и, когда я выдохнула и расслабилась, даже не сразу догадались взглянуть на клетку.

Мальчишка спал, обхватив себя мосластыми руками и беззащитно заломив брови. Ему предстояло проспать весь день — и проснуться без воспоминаний.

— Вот, — я встряхнула руками: кончики пальцев устало зудели, словно я и в самом деле сыграла какую-то мелодию на струнном инструменте. — «Черное забвение».

Нисаль-ага недовольно качнул головой, перевел взгляд с мальчишки на меня и сощурился, словно видел что-то большее, чем невыспавшуюся девицу в платье с чужого плеча.

Как выяснилось, так оно и было.

— Как долго ты проспала после того, как работорговец применил к тебе заклинание, Аиза?

Я неопределенно пожала плечами. Тахир-ага слишком-то не утруждался тем, чтобы держать свой товар в курсе и регулярно сообщать рабыням, который час.

— Дело в том, что оно сработало, — задумчиво сообщил Нисаль-ага и принялся перебирать пальцами в воздухе, не скрывая жадный интерес. Струны вспыхивали перед ним и тотчас гасли, едва успев осветить интерьер мастерской цветной искрой. — Ты сумела поглотить его только частично, и воспроизвела сейчас не целиком.

Я вздрогнула и обернулась к клетке, но Шади по-прежнему спал — мирно и крепко, как самый обычный ребенок.

— Нет, ты действительно отняла у него память, — поспешил успокоить меня Нисаль-ага. — Но вот поисковым заклинанием я его найду, если захочу. А тебя — нет.

Что ж, это многое объясняло.

Я прикрыла глаза и помянула чорваджи-баши в совершенно неприемлемых выражениях. Совсем разучился без магии работать!

Глава 4.2

Выходит, я смогла поглотить только ту часть заклинания, которая должна была отнять у меня память, как это произошло с остальными саклаби — и Шади. А вот плетение, ответственное за укрытие от поисковой магии, теперь наличествовало разве что в качестве остаточного следа на моей ауре, потому как на него моих «зеркальных» способностей не хватило.

Чорваджи-баши вовсе не забыл о своем слове и избавляться от меня тоже не собирался. Просто не смог отыскать, куда же меня увезли: магии я не поддавалась, как и все контрабандные рабы; многолюдный базар со всеми его специями и маслами сбил со следа собак — а обычного соглядатая, должно быть, никто и не подумал приставить. Кто же мог подумать, что все традиционные способы поисков окажутся бесполезными?

«Зеркала» ни на что не годились без полноценного мага рядом — зато без труда воспроизводили самые сложные, запутанные и многокомпонентные заклинания. Чародеи тратили годы, оттачивая свое мастерство, — а «зеркала» могли повторить их плетения за считанные секунды.

И за считанные же секунды напрочь его забыть. Но о том, чтобы «зеркало» не справилось, не поглотило что-то полностью… до сих пор это казалось мне примерно настолько же вероятным, как однажды обнаружить, что обычное зеркало отразило чье-нибудь лицо и не смогло изобразить, скажем, нос. Такой поворот озадачил меня в достаточной степени, чтобы я моментально позабыла о вероломном Сабире-бее и переключилась на высокие материи.

— Это вообще возможно? — растерянно спросила я.

Нисаль-ага по-простому пожал плечами и чистосердечно признался:

— До сих пор мне не приходилось работать с «зеркалами» и, тем более, проверять границы ваших возможностей. Может быть, вы все-таки не способны «отразить» абсолютно все?

Абсолютно все — точно не способны. Поглотить заклинание другого «зеркала», например. Но чтобы не справиться с обычным магом… наверное, Нисаль-ага сейчас испытывал столь же глубокое моральное удовлетворение, сколь я была уязвлена: «зеркала» с полноценными чародеями традиционно не ладили.

Маги считали «зеркал» вороватыми лентяями, которым все слишком легко дается, если вообще не паразитами, присосавшимися к настоящему волшебству. А «зеркала» величали магов зазнайками и параноидальными жадинами. Оба подхода взращивались, кажется, еще со школьной скамьи и бережно сохранялись в гильдейских кругах — во всяком случае, и я, и Малих, обучавшиеся дома, с подобными взглядами были знакомы чисто теоретически и не могли сказать, что разделяем какой-либо из них: под папиной крышей всегда царил принудительно-добровольный мир.

Нисаль-ага, как выяснилось, тоже придерживался сугубо прогрессисткой точки зрения.

— Возможно, если Рашед-тайфа позволит, ты согласишься поучаствовать в паре экспериментов? — поинтересовался он, неосознанно схватившись за какую-то магическую струнку — она тонко звенела на самой границе слышимости и отливала мертвенно-зеленым светом, отчего руки придворного чародея выглядели на редкость неаппетитно.

Мой исследовательский пыл несколько поугас, но я все-таки покорно отозвалась:

— С превеликим удовольствием.

Хотя бы ради того, чтобы впоследствии не нарываться на сюрпризы с рабскими ошейниками и дворцами градоправителей. Не таким я видела свое будущее.

Но Абдулахад-ага и пресловутый градоправитель, разумеется, успели заготовить для меня еще один сюрприз.

— Почтенный Рашед-тайфа пожелал видеть Аизу этим вечером у себя в покоях, — не терпящим возражений тоном известил гаремный смотритель. — Не позднее полудня она должна быть на женской половине, чтобы успеть подготовиться, а до того ей надлежит написать письмо для своего раба и вызвать его во дворец, чтобы Малих поступил в твое распоряжение, Нисаль-ага.

Кажется, старый маг не пришел в восторг от этого заявления точно так же, как и я, и уже приготовился возражать, но Абдулахад-ага положил конец всем возможным обсуждениям, просто добавив:

— Таков приказ тайфы.

Нисаль-ага нахмурился, но все-таки склонил голову — то ли из привычки безоглядно полагаться во всем на слово тайфы, как делали, казалось, все в этом дворце, то ли просто не видя смысла в спорах с гаремным смотрителем. Решения в любом случае принимал отнюдь не Абдулахад-ага, и обсуждать чародейские дела следовало не с ним.

В отличие от сугубо гаремных вопросов.

— Зачем я тайфе? — озадаченно спросила я и только потом, когда оба стража мастерской уставились на меня со странной смесью жалости и брезгливого непонимания, как на умалишенную, поняла, как это прозвучало для непосвященных.

О том, что я вовсе не очередная наложница господина, знал разве что Нисаль-ага да гаремные смотрители, которые с пеленок приучены держать язык за зубами. Для стражи, прислуги и вообще любого незнакомого лица, которое я могла увидеть во дворце, мне полагалось играть роль новой любимой игрушки, и я поспешила прикусить язык.

Абдулахад-ага такой милости не оказал.

— Ума не приложу, — с нарочито печальным вздохом признался он. — А вот на женскую половину тебе нужно хотя бы для того, чтобы посетить вместе с новыми девушками уроки правильного поведения.

Кажется, где-то на этом моменте мой дневной запас смирения подошел к концу. Я выгнула бровь и демонстративно обернулась к клетке, где по-прежнему спал под заклинанием несчастный Шади, и Абдулахад-ага поперхнулся очередным нравоучением, хотя я так ничего и не сказала вслух.

Но мы оба знали, что маг может позволить себе куда больше, чем наложница тайфы. Даже если маг един в двух ипостасях.

Тем не менее, дальше этого безмолвного напоминания я не пошла: маг мог позволить себе многое, но уж точно не открытое противостояние тайфе и неповиновение его приказам. Поэтому я сдержанно поклонилась придворному чародею:

— Малих был очень дорог моему покойному отчиму, а потому обучался магии вместе со мной и наверняка сможет ответить на многие вопросы, хоть и не сумеет заменить практический эксперимент. Надеюсь, он будет полезен, Нисаль-ага.

Придворный чародей склонил голову в ответ, пряча едва заметную усмешку. Кажется, мы оба понимали, что хранитель покоев тайфы найдет способ переубедить господина, чтобы заполучить вожделенное «зеркало» в свою мастерскую.

— Уверен в этом и с нетерпением жду встречи, — заверил он.

Я зеркально отразила его потаенную усмешку и покинула мужскую половину в сопровождении крайне недовольного и оттого блаженно молчаливого Абдулахада-аги. Мне предстояли мучительные упражнения в эпистолярном жанре (как бы это еще убедить Малиха не отрывать голову ни самонадеянному чорваджи-баши, ни властному тайфе и ни в коем случае не пытаться посетить меня в гареме, чтобы убедиться в моей сохранности?!) и обещанная учеба наравне с новыми рабынями. Отлынивать я не собиралась: пусть Малиха никто не пустил бы на женскую половину, но мне было гораздо спокойнее знать, что он под присмотром опытного мага зарабатывает себе светлое будущее, а не пытается отыскать пропавшую госпожу; а что до уроков «правильного поведения», то я давно уже убедилась, что лишние знания карман не тянут.

Уроки не разочаровали. Теперь, по крайней мере, я знала, что же надлежит делать, если при встрече с хозяином и господином нет возможности поцеловать край его одежд. Правда, понятия не имела, что же мне теперь с этими ценными сведениями делать, потому как с любопытством разглядывать господина и хозяина в чем мать родила и тем более сидеть с ним на краю искусственного озера, обсуждая государственные дела, наложнице совершенно точно не полагалось.

А планы тайфы на этот вечер едва ли отличались от вчерашних…

Глава 5.1. Пара фокусов

Нищему принадлежит полмира.

— арабская поговорка

Тайфа, казалось, решил лишить смысла все мои попытки научиться вести себя, как подобало приличной наложнице.

Когда я вошла в его покои, вооруженная новым знанием (не пялиться, кланяться и вообще помалкивать; без спросу в присутствии господина наложнице дозволялось разве что постанывать, но в строго положительном ключе), он как раз сидел на коврах у фонтана и что-то жарко обсуждал с Малихом, бережно, как ребенка, положив на колени длинный изогнутый меч. Судя по тому, как Малих плавно перебирал пальцами, сам того не сознавая, речь шла о каком-то хитром зачаровании для оружия. Хотя несведущим, наверное, могло показаться, что огромный белокожий раб навис над тайфой и злодейски потирает руки, а останавливает его только вид доброй стали.

При Малихе я точно ничьи одежды целовать не собиралась. Потом насмешек не оберешься!

— Мой господин, — окликнула я из спальни и поклонилась, вложив в обращение столько почтительности, что она прозвучала дурно замаскированной издевкой.

Рашед-тайфа неспешно обернулся, словно только сейчас заметил мое присутствие, хотя я была готова поклясться, что он вздрогнул, когда открывались двери; покосился на Малиха, но подниматься мне навстречу не стал. А вот сам Малих немедленно подорвался на ноги и разве что с объятиями не бросился, как к давно утерянной и счастливо найденной сестре.

— Аиза… — с облегчением выдохнул он и остановился, будто налетев на невидимую стену.

— Цела и невредима, — заверила я его на случай, если записку он все-таки читал не слишком внимательно или предпочел не принимать мои слова на веру.

Будь его воля, я бы и на пушечный выстрел к Сабиру-бею не приблизилась. Но с волей у Малиха как-то не складывалось.

Его родители были чистокровными саклаби, принадлежавшими еще моему приемному деду, и сын у них получился под стать: высокий и массивный, как вставший на дыбы белый тигр, светловолосый и голубоглазый, как большинство северян. Взрывной нрав он тоже унаследовал от них, и, если бы не рано обнаруженный талант к тонким и скрупулезным рисункам, живо оказался бы где-нибудь на черных работах. После них у саклаби обычно не оставалось сил демонстрировать свой темперамент. Но свиточникам полагалось беречь руки, чтобы как можно точнее переносить плетения на специальную зачарованную бумагу, и отчиму пришлось искать свой подход к малолетнему бунтарю.

«Подход» папа выкупил у караванщика. Я плохо помнила, как оказалась в караване, но за возможность если не стать магом, то хотя бы делать свитки с заклинаниями ухватилась с таким энтузиазмом, что его хватило на двоих.

Но все-таки оказалось недостаточно, чтобы получить еще одно гильдейское дозволение.

— Убедился? — как-то подозрительно по-доброму усмехнулся Рашед-тайфа, словно вел беседу со старым другом.

Малих кивнул, тщательно обшаривая меня взглядом. Можно было не сомневаться, что он заметил и полную смену гардероба, и многочасовые старания банщицы и калфы — и то, что шею я предпочла спрятать под непрозрачным шарфом.

— Благородство и дальновидность господина не знают границ, — ровным голосом изрек Малих, прикипев взглядом к шарфу.

Я непроизвольно потянулась его поправить и с трудом удержалась от гримасы. Мозоли сходили неохотно, несмотря на все усилия Лин, но я все-таки резко качнула головой. Малих упрямо сжал губы и поклонился — не тайфе и не мне, а какой-то ему одному ведомой точке где-то посредине.

— Тебя проводят к Нисалю-аге, — словно и не заметив этого безмолвного обмена знаками и показной непочтительности, изрек Рашед-тайфа и небрежно протянул Малиху свой клинок рукоятью вперед. — Скажи ему, что я позволил тебе задавать вопросы, и попробуйте вместе сделать двойное зачарование.

Малих проворно схватил рукоять и едва заметно двинул запястьем, оценивая баланс. Но все-таки благоразумно поклонился еще раз и, не выпрямляясь, попятился к выходу с террасы. Я проводила его взглядом, одними губами умоляя не делать глупостей.

Даже согнутый в раболепном поклоне, Малих умудрился придать лицу настолько скептическое выражение, что я с трудом удержалась от того, чтобы не запустить в него чем-нибудь тяжелым, и поспешила отвлечь внимание тайфы на себя:

— Двойное зачарование?

Рашед-тайфа рассеянно указал мне на ковер, и я послушно уселась, с удовольствием вытянув ноги. Дворцовые туфли требовали привычки, даже если их шили по точным меркам, — что уж говорить о моем случае, когда ни портнихи, ни сапожники ничего не успевали, одинаково огорошенные такой внезапной и всепоглощающей страстью их тайфы, который до сих пор слыл самым уравновешенным и спокойным человеком в городе?

Чего уж там, я сама не могла понять, что ему от меня понадобилось, — уже хотя бы потому, что он охотно подхватил тему, однозначно не подходящую для обсуждения с «наложницей»:

— Нисаль-ага сумел разобраться с той частью заклинания, которую тебе удалось сохранить, и понять, каким образом оно соединялось со второй половиной, — отозвался Рашед-тайфа. — К сожалению, этого недостаточно, чтобы точно назвать школу чародея-изобретателя. Но нам удалось сузить круг поисков. Кроме того, Нисаль-ага утверждает, что сможет воспроизвести плетение-связку с другими чарами. Тогда можно будет создавать артефакты не с одним магическим эффектом, как это делалось до сих пор, а сразу двумя. Мечи, например, традиционно зачаровывают либо на постоянную остроту лезвия, либо на то, чтобы они никогда не вылетали из руки, которая впервые пролила кровь с их помощью. А на том клинке, что я отдал твоему рабу, поставят эксперимент: попробуют наложить и те, и другие чары.

Что ж, по крайней мере, он собирался экспериментировать на мече. Я здорово сомневалась, что тот, кто вывел плетение и мелодию «черного забвения» был столь же осмотрителен и бережлив.

— Если получится, твой Малих будет первым, кто переведет формулу зачарования на свиток, — посулил Рашед-тайфа. — Может быть, даже назовет его в твою честь и поставит на поток.

Каким-то чудом мне удалось не хмыкнуть и даже не улыбнуться.

Если бы Малиху дали такую возможность, он, несомненно, назвал бы свиток в честь самого себя. Но Нисаль-ага наверняка проследит, чтобы излишне своевольный раб сделал «правильный» выбор (то есть в пользу своего нового учителя), и лично меня это всецело устраивало: в такой славе я была заинтересована меньше всего.

— Значит, господина не смущает то, что для его меча используют плетение за авторством контрабандиста? — все-таки поддела я, не удержавшись.

— А мы никому не скажем, — смертельно серьезным тоном сообщил Рашед-тайфа и лениво откинулся назад, на локти. Расслабленно выпрямившиеся ноги почти коснулись моего бедра, но я не стала отодвигаться, а он — и подавно. — Кроме того, это всего лишь плетение. Оно не доброе и не злое. Как его будут использовать, всецело зависит от людей. А злых людей гораздо меньше, чем добрых.

Это уверенное заявление я встретила растерянным смешком, и тайфа улыбнулся, не открывая глаз.

— Не веришь? Я каждый день имею дело с огромным количеством людей: с советниками и янычарами, со слугами и рабами, с торговцами и магами — и откровенно злых встречаю куда меньше, чем можно ожидать. Среди них гораздо больше безответственных и незнающих. А вот по безответственности и незнанию они такое могут натворить… — он так горестно вздохнул, словно всей душой болел если не за каждого несознательного горожанина, то, по крайней мере, за последствия его поступков, но я все-таки не сдержала усмешку:

— А моему господину, несомненно, лень разбираться.

Рашед-тайфа все-таки открыл глаза и внимательно уставился на меня. Глаза оказались зеленовато-коричневыми, как шкурка спелого грецкого ореха, а взгляд — твердым, как его скорлупа.

Я наконец-то вспомнила про наставления касательно поведения в присутствии господина и хозяина, но прикусывать язык, кажется, было поздно.

Глава 5.2

— Берегись, — безо всякого выражения изрек тайфа, — еще пара-тройка таких удачных догадок, и я решу, что еще ни одна женщина не понимала меня так хорошо. Сделаю тебя настоящей наложницей и никуда не отпущу.

Прозвучало настолько спокойно и убедительно, что я все-таки отодвинулась и даже подол коротковатого платья подобрала, с запоздалой целомудренностью прикрыв щиколотки.

Увы, прикрыть длинный язык было куда сложнее, а когда я нервничала, то начинала болтать — как будто до сих пор сказано было недостаточно.

— Что ж, в таком случае, хорошо, что остальные наложницы в гареме не задержатся, — брякнула я и тут же заинтересовалась: — Почему, кстати? С ними мой господин не достиг, гм, взаимопонимания?

— Откуда ты знаешь про Сааду и Тазид? — насторожился Рашед-тайфа и даже сел прямо — так его задел этот вопрос.

— От Руа-тайфы, — не колеблясь ни секунды, сдала я свой источник.

Рашед-тайфа прикрыл глаза с таким обреченным и горестным видом, какой бывает только у любимых младших братьев — вне зависимости от того, сколько им теперь лет.

— У Руа слишком длинный язык, — мрачно заметил он. — И у тебя тоже. Неудивительно, что вы так быстро спелись.

Я бы это точно так не назвала — да и не нравилось мне, куда стал сворачивать разговор. Кажется, это слишком ясно обозначилось у меня на лице, потому что Рашед-тайфа неопределенно хмыкнул и негромко сказал:

— Не бойся, ты получишь желаемое. Слово тайфы.

Оставалось только надеяться, что у тайфы с языком дела обстоят получше, и в его слово можно верить. Этот комментарий я — неизвестно, каким чудом — придержала при себе, потому как нутром чуяла: у столь однозначного и твердого обещания просто обязано быть свое «но».

— Но теперь я не могу сказать, на сколько затянутся поиски контрабандистов, — не разочаровал Рашед-тайфа и, потянувшись к подносу с фруктами, ухватил красный апельсин с такой толстой кожурой, что на месте господина и хозяина я бы пожалела о слишком рано отданном мече. — Из-за того, что заклинание удалось захватить не полностью, Нисаль-ага не смог точно назвать школу чародея-изобретателя. Плетение очень похоже на те, что используются столичными магами, но… — он развел руками. — Это оставляет под подозрением сразу три школы. К тому же есть еще четвертая, где аналогичные схемы рисуют на свитках. В конце концов, мы же не знаем, действительно ли до «черного забвения» додумался маг, или это все-таки дело рук какого-нибудь самородка вроде твоего Малиха.

На эту удочку я попалась сразу и исключительно по-дурацки.

— Малих не изобретатель, — так смущенно отозвалась я, словно это была моя недоработка. — Зато он очень внимателен и дотошен, когда дело касается чужого плетения. В последние месяцы жизни папа сам поручал ему самые сложные рисунки, потому что считал, что у Малиха получится лучше… — я осеклась. — Но это моему господину, наверное, не слишком интересно.

Вопреки ожиданиям, Рашед-тайфа сидел, чуть подавшись вперед, и слушал так жадно, словно я не заболталась о своем рабе, а подробно расписала ему, кто и где изготовил первый свиток с «черным забвением». А то и лично привести всех контрабандистов на веревочке пообещала.

Признаваться в интересе к покойному мастеру-свиточнику (и его рабу-подмастерью!) тайфа не стал, вместо этого рассеянно заметив:

— Что ж, в таком случае, я прикажу приставить Малиха к сличению полученного от тебя плетения с каталогом гильдейских зарисовок. На наше счастье, пять лет назад я убедил совет гильдии, что все оригинальные заклинания надлежит заносить в общий журнал, чтобы упростить процедуру установления авторства при возникновении споров. Теперь у нас есть образцы практически ото всех столичных мастеров, — он опустил взгляд на зажатый в руке апельсин, недоуменно нахмурился и, словно спохватившись, с неожиданной легкостью надорвал кожуру. В воздухе остро и терпко запахло цитрусом. — То есть несколько тысяч рисунков. Возможно, это отвлечет твоего Малиха от попыток разведать дорогу на женскую половину дворца. Недоверчивый малый… как твоя шея, кстати?

Я машинально одернула шарф и на сей раз все-таки страдальчески поморщилась.

— Покажи, — велел тайфа и так аппетитно раскусил сочную красновато-оранжевую дольку, что я, не выдержав, тоже вытащила из вазы с фруктами апельсин и тут же покорно отложила, чтобы размотать шарф. — Ужас, — флегматично прокомментировал Рашед-тайфа.

Я пожала плечами — ну, ужас, что ж теперь сделаешь? — и попыталась процарапать кожуру апельсина. Кажется, с тем же успехом можно было крошить пальцами кирпич.

— Держи, — тайфа небрежно всунул мне почищенный апельсин, тут же конфисковав взамен целый.

Я не стала протестовать — отщипнула сразу две дольки и с наслаждением запихнула в рот (начисто забыв, разумеется, про правила поведения за столом). Кара была быстрой и справедливой, но от этого не менее досадной — в каждой дольке оказалось по косточке. Обе не упустили случая противно скрипнуть на зубах, и я зажмурилась от неожиданности — а когда открыла глаза, тайфа все еще задумчиво перекатывал в ладонях нетронутый апельсин, так пристально рассматривая меня, словно где-то у меня на лбу были отпечатаны все ответы на вопросы мироздания.

— Я могу сделать так, что все заживет к утру, — негромко сказал он и сощурился. — При условии, что ты закроешь глаза, не будешь подглядывать и о чем-либо спрашивать.

— Мой господин — маг? — неподдельно удивилась я.

Для мага он слишком спокойно относился к своим рукам: разрывал кожуру апельсинов голыми пальцами, не смотрел, на что облокачивается, да и тот меч явно не только лежал у него на коленях. Но мало ли какие причуды у господ, может, он не так уж и дорожит своим даром? В конце концов, тайфой он будет и без магии…

— Это что, был вопрос? — в притворном гневе нахмурился Рашед-тайфа и перебросил апельсин из руки в руку. — Ну-ка, зажмурься!

Я прикрыла глаза, продолжая тайком наблюдать за ним из-под опущенных ресниц.

Или не тайком — потому что он тяжело вздохнул и без предупреждения завязал мне глаза моим же шарфом, не тратя времени на выяснение отношений и рассуждения о точности выполнения приказа. Я тут же потянулась к непрошенной повязке — и получила по рукам.

— Зачем это? — нервно спросила я, вертя головой.

Вопреки ожиданиям, он оказался у меня за спиной — и так близко, что от ответа у меня волосы на затылке зашевелились, а по пострадавшей шее вниз хлынула колкая волна предательских мурашек:

— Потому что мне нужен хороший работник, достаточно педантичный и въедливый, чтобы не упустить ни единой детали при сверке гильдейских каталогов, — доверительно сообщил тайфа, — а не нарушитель границ, обеспокоенный тем, что его хозяйку во дворце обижают. Помолчи и не вертись. В конце-то концов, ты же не можешь не знать, что будет с твоим Малихом, если он и правда проберется в гарем!

Спрашивала я вовсе не об этом, но угроза заставила нервно дернуться и застыть, как пустынный суслик. Однако с первой частью приказа у меня так и не сложилось.

— Главное, чтобы он сам об этом догадывался, — брякнула я и протестующе замычала в жесткую мужскую ладонь, без лишних сантиментов зажавшую мне рот.

И тут же и правда затихла: так, по крайней мере, можно было услышать, какую мелодию будет наигрывать магия тайфы. Он же, убедившись, что больше комментариев не последует, медленно выдохнул и убрал руку.

В воцарившемся молчании было слышно, как шуршит расшитая одежда тайфы, журчит вода в фонтане и назойливо жужжит какая-то мошка, привлеченная то ли плотным фруктовым ароматом, то ли теплом человеческих тел; солнце давно скрылось за горизонтом, и на город опускалась ночная прохлада.

На контрасте с ней прикосновение к шее, горячее и влажное, было таким неожиданным, что я вздрогнула еще до того, как кожу защипало — нестерпимо и резко.

Кажется, никаким магом тайфа не был. Разве что форменным злодеем.

Потому что, смазав пострадавшее место каким-то непонятным снадобьем, быстро отстранился и, конфисковав у меня остатки апельсина, самым злодейским образом отправил меня на женскую половину, так и не объяснив, что же это такое было.

Глава 5.3

Естественно, первое, что я сделала, едва оказавшись в своей комнате, — бросилась к зеркальцу в тяжелой медной оправе.

Увы, зеркало оказалось под стать господину и хозяину и не отразило ничего, что могло бы приковать внимание. Растрепанная темноволосая девица с горящими от любопытства глазами и продолговатыми мозолями, кольцом охватывающими загорелую шею. И кожа на носу облупилась после дня на солнце, красота сказочная…

Мозоли по виду ничем покрыты не были. Разве что кожу вокруг них чуть-чуть тянуло — но это вполне могло быть прямым следствием струпьев в местах, где ошейник прижимался особенно сильно. Я осторожно коснулась ранки и внимательно изучила подушечку пальца, но на ней тоже не нашлось ничего провокационного.

Что ж это такое было, что тайфе понадобилось разводить секреты? Едва ли кто-то стал бы косо смотреть на градоправителя, если станет известно, что он увлекается лекарским делом. В конце концов, не всем же мечами размахивать и сносить вражеские головы на скаку! У каждого тайфы для этого янычары есть…

Любопытством и дурацкими предположениями я промучилась почти до утра, но на сей раз переливчатая мелодия с первого этажа заставила меня немедленно подорваться на ноги и схватиться за зеркало, несмотря на чудовищный недосып.

Мозоли исчезли, не оставив и следа. Я недоверчиво покрутила сначала головой, потом зеркалом, но оно осталось при своем мнении: в нем отражалась совершенно обычная шея с нормальной, гладкой кожей. Даже старый детский шрамик под горлом — след от неудачно скопированного свитка — пропал.

Теперь в поведении господина и хозяина я вовсе никакой логики не видела. Что бы это ни было за чудо-средство, держать его вот так, под рукой, захотел бы каждый человек в городе!

Я порылась в памяти, прикидывая, к кому можно было бы подойти с расспросами о Рашеде-тайфе, и с удивлением поняла, что на сегодняшний день у меня ничего не запланировано. Никто меня не вызывал, не ждал в мастерской или казармах, не нужно было бежать за свежей соломой для кровли или свитком для засорившегося колодца и даже стоять над котлом с пловом не требовалось: едой нас с Малихом обеспечивала дворцовая кухня.

Будь я на воле, посвятила бы день книгам и блаженному ничегонеделанию, но чужие стены не располагали к безделью, и появление Лин, которая известила, что Руа-тайфа желает видеть меня за завтраком, я восприняла с облегчением. В конце концов, если я буду вынуждена задержаться в гареме на пару месяцев, наладить отношения с сестрой господина точно нелишне. О, и расспросить ее про чудо-средство можно!

— Не засиживайся у госпожи, — строго велела Лин. — Как только она позволит — сразу вниз, продолжишь обучение. Тайфа пожелал видеть тебя и сегодня, — в подтверждение серьезности требования она демонстративно положила на столик у входа увесистый бархатный кошель.

Звенело внушительно. Я обернулась, так и не завязав до конца шарф, и недоверчиво приподняла брови.

— Жалование наложницы, — коротко прокомментировала Лин. — И подарок от господина. Не забудь поблагодарить его.

Я прикрыла глаза и с нажимом потерла лоб в тщетной надежде простимулировать мыслительный процесс. Больше всего мне хотелось не поблагодарить тайфу, а припереть к стенке и учинить форменный допрос.

Не то чтобы я возражала против жалования. Пока мы с Малихом торчим во дворце, и без того вечно осыпающийся от старости домик на окраине снова придет в плачевное состояние, и на его восстановление потребуются немалые средства. Но если жалование наложницы еще можно было объяснить игрой в прикрытие, чтобы не спугнуть работорговцев, то ежедневные приглашения в покои и, тем более, подарки ни в какие рамки не укладывались. Я никак не могла отделаться от ощущения, что за моей спиной пытаются провернуть что-то покрупнее расследования дела о живой контрабанде, и душевного спокойствия это не добавляло.

Как будто Рашед-тайфа знал, что спокойствие для меня — те же доспехи, и намеревался пробить в моей броне изрядную дыру.

В мешочке, помимо весьма неплохой суммы серебром, оказалась маленькая шкатулочка из красного дерева. Внутри на бархатной подушечке лежали тяжелые золотые серьги с фиолетовыми капельками аметистов, темными, как небо над ночной пустыней.

— Конечно, — мрачно пообещала я Лин и заспешила в покои к Руа-тайфе.

Успела как раз к завтраку, чтобы лишний раз убедиться, что для госпожи повара стараются, как ни для кого другого, и она привыкла воспринимать это как должное — во всяком случае, соблазнительно благоухающий сладкими медовыми лепешками и холодным мятным чаем дастархан ее не слишком-то и занимал. Вместо того, чтобы воздать должное стараниям слуг, Руа-тайфа повелительно указала мне на ковер возле окна и со странно знакомой рассеянностью во взгляде заметила:

— Весь гарем знает, что мой брат решил преподнести тебе в подарок, — она дождалась, пока я усядусь поудобнее, и сообщила: — Если не станешь носить серьги, во дворце начнут судачить, что ты не ценишь и не любишь своего господина. Легенду это не порушит, но Рашеда-тайфу не порадует. Драгоценные камни для украшений мой брат ограняет сам.

«И ему не лень?» — едва не ляпнула я, но вовремя прикусила язык. То, что я без страха и сомнений сказала бы самому тайфе, его сестре отчего-то озвучивать не тянуло.

А новая деталь идеально вписалась в мозаику происходящего, но ясности не привнесла. Только заставила насторожиться еще больше.

— Удивительное мастерство, — без должного восторга отметила я и не удержалась: — Целительные снадобья он тоже варит сам?

— Целительные снадобья? — удивленно переспросила Руа-тайфа.

Пришлось все-таки повторить рассказ о Тахире-аге и ошейнике, чтобы подвести к событиям вчерашнего вечера. Услышав об условии непременно зажмуриться, Руа-тайфа глубоко вздохнула и сама прикрыла глаза — с таким обреченным видом, какой бывает разве что у старших сестер, чьи братья с завидной регулярностью делают неповторимые, неописуемые, прямо-таки феерические глупости.

— Нет, об этом я тебе рассказывать не стану, — с лисьей хитринкой во взгляде заявила она, успокоившись. — Если мой брат пожелал, чтобы состав остался в секрете, так тому и быть. Не мне оспаривать решения тайфы.

«А я бы оспорила», — тоскливо подумала я, но так ничего и не сказала вслух.

Глава 6.1. Сходство

Женщина без стыдливости — что пища без соли.

— арабская пословица

Незапланированный день отдыха мелькнул на горизонте и растворился в туманной дымке. Едва Руа-тайфа заскучала в моей компании, как я уже мчалась со всех ног на первый этаж, чтобы успеть на очередной урок по безнадежно отстающим от реальности правилам поведения для дикарок в гареме; дикарки-саклаби перебрасывались многозначительными взглядами, спешно пряча глаза, когда Абдулахад-ага отвлекался от книги, и старательно подавляли смешки. Более благовоспитанные суранийки делали быстрые пометки в своих свитках, но, кажется, отчаянно скучали: они-то эти правила поведения впитывали с молоком матери, и гаремный смотритель едва ли мог сообщить им много нового.

А рабыни-саклаби еще и не все говорили на тиквенди, отчего урок для них, наверное, вовсе играл самыми неожиданными красками. Я то и дело отвлекалась на их стекленеющие от скуки взгляды и пропускала целые куски лекции. Приходилось тайком подглядывать в свитки суранийских соучениц и переписывать себе; в конце-то концов, должна же где-то проходить граница минимальных знаний, после которой Рашед-тайфа перестанет ставить меня в тупик своим вольным отношением к правилам поведения?!

Не добавляла особого учебного энтузиазма и мысль о том, что уж с наложницами-то тайфа мог позволить себе какое угодно поведение. Едва ли обитательницы гарема были способны серьезно пошатнуть его положение — к тому же, насколько я успела понять по гневному шипению со второго этажа, настоящие наложницы обожали своего господина и хозяина с неподдельным пылом и страстью. Внезапное появление необразованной выскочки, которую тайфа вызывал в свои покои уже третий вечер подряд, их совершенно не радовало.

В общем-то, я была с ними солидарна, но исправить отношения это не помогало. Как и труднообъяснимое дружелюбие Руа-тайфы, которая во время предыдущей беседы даже не пыталась скрывать, насколько разочарована новым приобретением брата.

Я прислушивалась к чужим шепоткам и тихо стервенела. Третий день в гареме, два вечера у Рашеда-тайфы, два утра у Руа-тайфы, а вопросов и проблем становилось только больше!

От скандала и битья посуды меня удерживало разве что прискорбное осознание: не поможет. Только лишу Малиха всех надежд и перспектив.

Но пару-тройку самых животрепещущих вопросов для Рашеда-тайфы я все-таки заготовила — и напрочь их забыла, едва переступив порог его покоев.

«Господин и хозяин» изволил сидеть на краю чаши фонтана, разложив вокруг схемы плетений для чар, и лениво болтал ногами в искусственном озерце. Полы его халата то плотно облепляли икры, не оставляя никакого простора фантазии, то свободно парили в прозрачной воде, соскальзывая с влажной кожи.

Тайфа, не оборачиваясь, повелительно указал мне на свободное место на бортике возле себя. Я уже как-то привычно задрала подол платья и уселась, с наслаждением опустив ноги в воду.

Теплая.

— Шади проснулся, — рассеянно сообщил мне Рашед-тайфа, не отрываясь от сличения двух плетений. — Растерян и напуган, но, по крайней мере, поел и позволил моему лекарю заняться его руками. Нисаль-ага крайне доволен твоей работой и практически умоляет меня освободить тебя от учебы в гареме, чтобы ты могла посвятить все свободное время его мастерской.

— Мой господин согласится? — поинтересовалась я. Прозвучало странно — с надеждой и поддевкой одновременно.

Рашед-тайфа отвлекся от свитков и повернул ко мне голову, скептически выгнув бровь дугой:

— Уверена, что тебе не стоит поучиться?

Под пронзительным зеленовато-карим взглядом я несколько стушевалась — и немедленно открыла рот.

— Прежде чем я отвечу, дозволит ли мой господин задать ему вопрос? — я даже дисциплинированно дождалась, пока тайфа не кивнул — заинтригованно и несколько обескураженно. — Мой господин часто принимает наложниц у фонтана?

— Почти всегда, — с заметным недоумением отозвался тайфа, еще не уловив связи между визитами наложниц и обучением магически одаренной саклаби.

— Мой господин ведь осведомлен, что требуется сделать рабыне, вошедшей в покои к хозяину? — я выразительно и крайне неблаговоспитанно указала пальцем вниз, на безнадежно промокшие полы его шелкового халата. — Как Саада и Тазид выкручиваются в такой ситуации? Ныряют в воду, подплывают и целуют или перевешиваются через бортик, вылавливают и… — я осеклась на середине слова.

До сих пор Рашед-тайфа вполне спокойно воспринимал мои шутки и, кажется, в глубине души уже смирился с тем, что у его новой покупки оказалось весьма специфическое и часто неуместное чувство юмора. Но сейчас он даже не улыбнулся, и я подавилась своими предположениями о выходе из столь щекотливой ситуации.

Тайфа помолчал еще несколько секунд, наполненных крайне неловкой тишиной, позволяя мне повариться в собственном соку и испуганно сжаться, внезапно вспомнив о благоразумии и правильном поведении. А потом чуть склонил голову к плечу и неспешно изрек:

— Мы сошлись на том, что вовсе не обязательно целовать полы именно тех моих одежд, которые в данный момент на мне. Куда проще открыть шкаф, решить вопрос и уже потом выйти к фонтану.

— Учту на будущее, — только и сказала я, не зная, чего мне хочется больше — треснуть его чем-нибудь или все-таки рассмеяться.

Внезапно проснувшееся благоразумие настаивало на последнем варианте. Я предпочла послушаться — пока не поняла, что Рашед-тайфа завороженно наблюдает за реакцией.

— Я взял часть заклинаний у Нисаля-аги и Малиха, — встрепенулся он, словно опомнившись, — чтобы сличить с рисунком «черного забвения». Присоединяйся.

Я машинально подобрала ближайший свиток — кажется, что-то из области целительских заклинаний, не то обезболивающее, не то усыпляющее — и недоверчиво уставилась на острые пики пересечений магических потоков.

— Боюсь, это занятие до утра, — осторожно отметила я и, не споря, потянула к себе еще и копию «черного забвения», любовно выведенную на плотной бумаге. — До сих пор господин оставлял меня только до полуночи… слуги не станут болтать? — округло сформулировала я, не рискуя напоминать тайфе, что, помимо слуг, длинные языки есть и у наложниц, и, что куда опаснее, у его сестры.

— Не станут, — рассеянно отозвался Рашед-тайфа и пододвинул ко мне еще и журнал, где он отмечал сходства между проверенными гильдейскими свитками и «черным забвением». — Завтра я тебя не позову.

— Правда?

Как я ни старалась, радостную надежду в голосе скрыть не удалось, и тайфа уязвленно бросил перо на журнал.

— Правда, — подтвердил он и отвернулся. — Нисаль-ага был чрезвычайно убедителен. Я одолжу тебя ему на несколько дней.

— Начиная с завтрашнего, — упавшим голосом продолжила я безо всякой вопросительной интонации.

Тайфа знал толк в холодной мести наложницам, не оценившим его блестящую компанию.

Глава 6.2

— Начиная с завтрашнего, — хладнокровно подтвердил он и отложил свиток в сторону, где уже высилась изрядная кучка. — Сюда клади те, которые ничем не похожи, — велел он и чиркнул длинным минусом напротив чьего-то имени в журнале.

Я перевернула свой свиток и обнаружила, что с обратной стороны действительно написано имя изобретателя, его школа и даже дата, когда заклинание внесли в каталог. Плетение и близко не было похоже на «черное забвение»: судя по острым пикам пересечений, при активации свиток играл бы оно где-то в середине третьей октавы и никак не мог басовито перетекать с ноты на ноту, заглушая все прочие звуки. На всякий случай проверив его еще и на визуальное сходство (тоже начисто отсутствующее), я безо всяких сомнений отложила его в общую кучу отброшенных вариантов и поставила прочерк напротив еще одного имени.

Тайфа проводил свиток взглядом, но промолчал. Я потянулась за следующим, но поддерживать благоговейную тишину над чужой обидой не стала.

— А что дальше? — поинтересовалась я, скептически повертев в руках новое плетение: плавные изгибы обрисовывали самые слабые и почти беззвучные магические нити. Маг, работавший с ними, должно быть, не слишком-то любил громкие многокомпонентные заклинания. — После того, как найдутся свитки со схожими рисунками? Я хочу сказать, едва ли их будет не так много. Сколько магов сейчас состоит в гильдии, несколько сотен? Вряд ли все они так уж оригинальны и не пользуются похожими схемами.

Тайфа отложил еще один свиток и обреченно потер глаза.

— Гильдия магов Суранской империи на данный момент насчитывает двести сорок шесть членов, — неразборчиво пробурчал он из-под своих ладоней. — Проблема в том, что под подозрением сейчас все двести сорок шесть человек. Сличением свитков мы, по крайней мере, сможем отсеять большую часть и передать списки чорваджи-баши Сабиру, чтобы он по своим каналам проверил оставшихся. Разумеется, есть риск, что изобретатель «черного забвения» решил соригинальничать и именно оно не похоже ни на одно из прочих его заклинаний, но пока это — самая лучшая зацепка, какая только у нас есть. Возможно, что-то еще подскажет сам чорваджи-баши, — с явным сомнением в голосе закончил тайфа: кажется, интеллектуальные способности Сабира-бея вызывали у него ряд вопросов.

Как, наверное, и мои. Следующий свиток, отброшенный мной в кучу не похожих на «черное забвение», Рашед-тайфа все-таки подобрал и развернул.

— У тебя очень быстро получается, — пробурчал он почти смущенно, возвращая свиток на место.

Я пожала плечами и взяла еще один свиток из стопки неразобранных заклинаний. Отчим этого тоже не понимал, как и Малих, но… они и не были магами.

— Я их слышу, — призналась я, не поднимая взгляда. — Каждый свиток звучит так же, как заклинание. Немного тренировок, и мелодию, которое издавало бы плетение в момент активации, можно определять на глаз, как если бы вы читали ноты.

— Ты занималась музыкой?

Я подняла голову и с легким недоумением обнаружила, что тайфа тоже отвлекся от свитков — и вопрос, кажется, задал не просто ради поддержания светской беседы, а потому, что ему действительно было интересно.

— Нет, — честно ответила я, не рискуя отводить взгляд. Когда тайфа был искренне чем-то заинтересован, его глаза будто бы светлели — до какой-то странной, азартной звериной желтизны, и я не могла отделаться от ощущения, что сейчас мне ни в коем случае нельзя давать слабину и отворачиваться. — Папе было не до музицирования. Мы с Малихом слишком дорого ему обходились, чтобы он мог позволить себе тратить время на что-то помимо свитков и обучения ремеслу. Мне просто всегда нравилось, как звучит магия.

Рашед-тайфа сощурился, но ассоциации с высматривающим добычу хищником никуда не делись.

— А мне за этим слышится длинная нерассказанная история.

— Мой господин неизменно проницателен, — с натянутой улыбкой заверила я его и, не глядя, отложила свиток: тоже не то. — А бедная рабыня теряется в догадках, чем же вызван такой интерес к нерассказанным историям.

Тайфа тут же развернул новый свиток и внимательно уставился на него.

— У нерассказанных историй бывают последствия, — туманно отозвался он, — которые можно было бы предотвратить, если бы их кто-нибудь вовремя рассказал. А мне ужасно лень с ними разбираться.

Я невольно хохотнула, и он бросил на меня быстрый взгляд исподлобья.

— Что? Я полагал, в этом вопросе мы достигли полного взаимопонимания.

— Для такого лентяя, каким мой господин себя расписывает, он вовлечен в слишком многие дела, — заметила я и, забывшись, тоже поболтала ногами в теплой воде. Пола господского халата не упустила случая обмотаться вокруг моей щиколотки, и тайфа поспешно схватился за пояс, не позволяя своевольным одеждам уплыть следом за ногой «бедной рабыни».

— Лентяй должен быть предусмотрителен и осведомлен, — проворчал господин и хозяин, одергивая полу халата. Она влажно шлепнула по воде, едва не забрызгав кипу проверенных свитков. — Иначе ему придется делать куда больше, а то и вовсе переделывать. А ведь лень! — сурово заключил он и, отложив свиток, запрокинул голову.

Почти скруглившаяся луна охотно обрисовала его лицо тенями и полупрозрачными бликами; игриво заглянула за разъехавшийся ворот халата и отразилась в глазах — завороженно распахнутых и по-звериному желтых. А ведь только что казались зеленовато-карими…

— Нет, невозможно, — пробормотал он и сладко зажмурился, потянув носом. — Бросай свитки. Пойдем внутрь.

Я недоуменно покосилась на очередной подобранный свиток (нормально же работали, что на него вдруг нашло?) и уже собралась было подчиниться, когда взгляд зацепил знакомые пересечения и жирные, твердые линии, отозвавшиеся где-то в голове густым низким звуком, от которого моментально выступили мурашки на руках и шее.

— Рашед! — забывшись, окликнула я слишком высоким от волнения голосом, и тут же исправилась: — Мой господин, взгляните!

Он странно замешкался, но все-таки отозвался, ворчливо и недовольно:

— На твою вопиющую непочтительность, что ли? — а потом он все-таки рассмотрел рисунок плетения в моих руках и сам напрочь забыл про манеры. — Похоже, — севшим от волнения голосом согласился тайфа и, порывисто перевернув свиток, так нахмурился, что его глаза стали казаться почти черными.

— Мой господин? — опасливо окликнула я.

Рашед-тайфа только махнул рукой, поставил косую галочку напротив имени мага в журнале и повелительно указал мне на арку, ведущую в спальню.

— Утром, — твердо произнес он и на мгновение зажмурился. — Я прикажу передать свиток и имя Нисалю-аге и Сабиру-бею. А сейчас — внутрь! — так решительно рыкнул он, что я опомнилась уже в его спальне — потому как внезапно осознала, что как раз здесь-то и не планировала задерживаться.

Да я и оказываться-то здесь не планировала!

— Выдохни, — проворчал Рашед-тайфа, обернувшись и застав меня в виде соляного столпа возле ширмы, с которой фривольно свисала мокрая простыня. — Я верен своему слову.

Посмотрела бы я на него, будь тайфа на моем месте, как бы он выдохнул и доверился чужому слову!

Треклятые лампы из цветного стекла не столько разгоняли ночной сумрак, сколько подчеркивали его — и то, как тонкая ткань халата обрисовывала твердую линию плеч и мускулистые ноги. Я подозревала, что мое платье — даром что глухое и в пол — в этом свете выглядело ничуть не скромнее. Как и я сама.

Я поспешила опустить голову и сцепила руки в замок, но спокойнее не стало. Особенно когда господин и хозяин невоспитанно фыркнул и заметил:

— Тебе не кажется, что в почтительность и целомудрие стоило начать играть парой дней раньше? Во всяком случае, точно до того, как ты начала выяснять, каким образом наложницы обычно целуют полы моих одежд.

На это возразить было нечего. Я и не стала — по-прежнему старательно пялясь в пол, елейным тоном произнесла:

— Не смею не согласиться с моим господином.

Рашед тяжело вздохнул и подошел ближе, чтобы самолично приподнять мою голову за подбородок:

— Только ты могла возвести нормальное воспитание в ранг издевки над собственным господином, — сказал он, придвинувшись совсем близко — так, что я уже чувствовала тепло от его дыхания у себя на лице — и задержал пальцы у моего горла, наглядно демонстрируя, что только тайфа мог возвести невинные покровительственные жесты в ранг запугивания непокорных рабынь.

Я поспешила опустить хотя бы глаза. Смотреть на его лицо так близко было невыносимо: казалось, что воздух густеет, и даже дышать рядом тяжело и слишком горячо.

Тайфа помедлил — и, все-таки смилостивившись, отступил.

— Пойдем, — хрипловато начал было он, но кашлянул и продолжил уже нормальным голосом, не скрывая издевки: — Почитаешь вслух «Наставления для юных дев», одобренные Абдулахадом-агой, раз уж его речи ты привыкла пропускать мимо ушей.

— Господин станет слушать? — тихо уточнила я.

— Всенепременно, — заверил меня тайфа.

…возможно, стоило придержать при себе замечание о том, что стремление к знанию есть благодетель. Или, по крайней мере, произносить его не таким раболепно-елейным тоном, чтобы господин и хозяин не воспринял все на свой счет.

Но удирать от карающих господских подушек все-таки оказалось гораздо веселее, чем читать «Наставления».

Глава 7.1. Доверие

Как легка война для зрителей!

— арабская поговорка

Утро застало нас в исключительно компрометирующем положении: на горе тюфяков и подушек посреди господской спальни. За эту ночь никто так и не почтил своим присутствием роскошную кровать с газовым балдахином, но она, тем не менее, выглядела так, словно на ней предавался запретной любви весь гарем и крайне изобретательный полк янычаров разом. Одного взгляда на это безобразие хватило, чтобы я тихо возрадовалась, что тайфа все-таки не отступил от своего решения не селить меня на первом этаже женской половины дворца: если бы мне пришлось изображать прислугу и разгребать этот бардак, то я, наверное, все-таки наплевала бы на здравый смысл и предприняла попытку бегства.

А так я только со стоном размяла затекшие за ночь конечности и с любопытством свесилась с тюфячно-подушечной горы, чтобы повнимательнее рассмотреть изрядно помятого господина и хозяина. Его сон застал практически на полу, и на мой смешок он отреагировал недружелюбным взглядом и заранее обреченной на провал попыткой растереть ноющую спину.

— Мой господин не так представлял бурную ночь с наложницей-фавориткой? — с притворным смущением потупив взгляд, спросила я.

А вот упускать «моего господина» из виду было непростительной ошибкой. Поняв, что простым растиранием спину к порядку не призвать, тайфа решил, что, в таком случае, необходимо призвать к порядку хотя бы распоясавшуюся рабыню — и с размаху запустил в меня подушкой. Я подвоха не ожидала — а удар, даром что практически безболезненный, оказался такой силы, что я потеряла равновесие, позорно взвизгнула и скатилась с противоположного «склона» горы из тюфяков. Спросонок голова кружилась неописуемо, и я еще несколько мгновений оторопело рассматривала сложный рисунок на напольном ковре, упорно расплывающийся перед глазами.

— Эй, ты в порядке?

Я вздрогнула, внезапно обнаружив прямо перед собой две босые мужские ноги с неожиданно стройными щиколотками и — о, чудо! — полы господских одежд, в кои-то веки надетых прямо на господина и даже сухих. Целовать их, правда, я и в этот раз не стала, поскольку замешкалась: как тайфа огибал кучу подушек, я не слышала вовсе, будто он двигался беззвучно, как охотящийся кот, — а потом господин и хозяин отчаялся дождаться ответа и с обеспокоенным видом нагнулся, протягивая мне руку.

— Нет, — мстительно объявила я, но за его ладонь ухватилась сразу.

Тайфа без видимого усилия вздернул меня на ноги и со смертельно серьезным лицом объявил:

— Первое правило правителя — никогда и никому не показывать слабину. Пора бы тебе это запомнить.

— Мой господин за эти три дня показал много чего, — с чувством напомнила я, — но слабины я не видела.

Вместо того, чтобы припомнить, что же такого он успел показать мне за эти дни, и смутиться, как приличный человек, тайфа многозначительно выгнул левую бровь и выдал:

— Но из нас двоих ты — царица горы, — и тут же обернулся к дверям, которые в следующее мгновение с тихим скрипом приоткрылись.

«Гора», словно специально подгадав момент, предательски скинула с вершины круглый тюфяк, увесисто толкнувший меня под колени. Если бы тайфа не держал меня за руку, я снова растянулась бы на полу, а так — только повисла на господине и хозяине с пылкостью, которую он, кажется, рассчитывал увидеть разве что от настоящей наложницы и потому замешкался, не спеша выпускать меня из объятий.

Служанка с подносом тенью скользнула вдоль стены, не рискуя поднимать глаз. На развороченную кровать она косилась с пугливым уважением и поспешила скорее покинуть покои тайфы, едва сгрузив кувшины и тарелочки на дастархан. Но даже в том, с каким звуком снова затворились двери, мне слышалось нестерпимое, жгучее любопытство, и я была готова поклясться, что в коридоре сейчас царит возбужденное перешептывание. Пожалуй, я совершенно не удивилась бы, обнаружив всех прислужников и даже янычаров, дружно прижавшихся ухом к двери, и невольно залилась краской.

А вот для Рашеда это, похоже, было в порядке вещей — во всяком случае, дастархану он уделил куда больше внимания, чем невовремя вошедшей служанке.

— Как раз вовремя, — одобрительно заметил он поверх моей макушки. — Умираю с голоду. Присоединишься?

— В смысле — умереть с голоду за компанию? — ворчливо уточнила я и уперлась свободной рукой ему в грудь, вынудив выпустить меня из объятий.

Тайфа оставил без внимания и этот выпад, и несвоевременное стремление к свободе, поскольку уже целенаправленно тащил к дастархану самый большой расшитый тюфяк. Я проводила его взглядом и примерилась к тому, который едва не свалил меня с ног подлым тычком под коленку, но в итоге ограничилась подушкой с кокетливыми золочеными кисточками.

— А для Руа-тайфы готовят лучше, — постановила я, окинув дастархан цепким взглядом, но все-таки утащила большую медовую лепешку прямо из-под носа у тайфы.

Рашед предсказуемо насупился, но взял другую, поменьше.

— Она просто встает раньше, — многозначительно заметил тайфа, — и ей достаются самые лакомые кусочки.

Я демонстративно округлила глаза. Можно подумать, это я вчера полночи гоняла несостоявшуюся наложницу по всем покоям так, что потом обоим пришлось нырять в фонтан, чтобы хоть как-то освежиться! Или ему все-таки сильно полегчало бы, позволь я придушить себя подушкой?!

— Проклятые конкуренты, — проворчала я — и замерла с надкушенной лепешкой у рта. — Кстати, а почему она вообще живет здесь, а не у мужа?

Тайфа взглянул на меня так, что кусок лепешки едва не встал поперек горла, наглядно продемонстрировав, что иногда о тактичности вопроса все-таки стоит задумываться до того, как откроешь рот.

Глава 7.2

— Нет, я тебя все-таки заставлю прочитать эти несчастные «Наставления для юных дев», — печально вздохнул Рашед, убедившись, что невоспитанная рабыня устрашена и пристыжена в равной степени, — хотя бы ради того, чтобы запомнила, какие вопросы можно задавать господину и хозяину, а какие — не стоит. И ладно бы ты еще была просто недалекой дурой из тех, что пытались избавиться от Руа, чтобы самим управлять гаремом. Но ты ведь…

— Дура, от дворцовой жизни весьма далекая, — тихо признала я, запоздало сообразив, что вопрос был не просто бестактным.

После ворчания про «конкурентов» он прозвучал скорее призывом выдать, наконец, сестру замуж и услать ее прочь. Нужно было быть круглой дурой со второго этажа женского крыла, чтобы задать его тайфе.

На мое счастье, Рашед и сам понимал, что мне нет никакого интереса до того, чтобы управлять его гаремом вместо Руа, и неосторожные слова аукнулись словесной поркой, а не физической.

— Далекая, — эхом повторил тайфа и тут же, словно спохватившись, припечатал: — Дурочка. Руа осталась здесь, потому что она так захотела, а я не стал ей отказывать. Еще вопросы?

На языке у меня как раз вертелся один, про отсутствие детей в гареме: наследники обычно оставались с матерями лет до шести-семи, а девочки — и вовсе до замужества. Я затруднялась определить, сколько лет самому Рашеду, но явно не настолько мало, чтобы детей у него не было вовсе, и не настолько много, чтобы все они уже разъехались по школам и наставникам.

Однако распознавать настроение «господина и хозяина» я уже научилась — а потому могла с уверенностью утверждать, что вопросы о семье ему лучше не задавать. В конце концов, в таком большом дворце всегда найдется кто-то поразговорчивей — а самому тайфе можно просто подать хороший пример.

— Вы с Руа-тайфой, должно быть, очень дружны, — сказала я и усмехнулась, невидяще уставившись куда-то в сторону. — Малих поначалу меня терпеть не мог. Папа возлагал на меня большие надежды и оттого уделял куда больше внимания, хотя учил по-прежнему нас обоих. Но мне ремесло свиточника давалось куда проще, а Малих никак не мог позволить себе уступить какой-то девчонке, пусть и магу. Сидел над рисунками ночи напролет, зубрил то, что я из-за дара понимала интуитивно, разрабатывал руки… и в один прекрасный день сумел-таки обойти меня в мастерстве.

— Похвальная целеустремленность, — рассеянно отметил тайфа и тоже откусил от лепешки, отчего окончание фразы прозвучало невнятно: — И совершенно идиотская цель.

Я развела руками.

— Никто и не ждал от мальчишки мудрости старца.

— Что ж, в таком случае, ему сильно повезло, — кисло заметил тайфа, но ответные откровенности все-таки упрямо придержал при себе.

Отчаиваться я не спешила (всегда есть вариант с болтливыми служанками!), но никак не могла отделаться от дурацкого, совершенно неуместного разочарования.

Мне хотелось, чтобы он рассказал о своем детстве сам. И я никак не могла понять, отчего же мне это так нужно.

Зато тайфа успешно использовал мои желания в свою пользу и как-то незаметно и ненавязчиво, слово за слово, вытащил из меня невеселую, но отчего-то странно заинтересовавшую его историю о том, как единственная на всю столицу женщина-маг неожиданно осталась во главе небольшого хозяйства.

Несчастный случай со свитком — увы, никто от них не застрахован. Спонтанный взрыв сравнял с землей пристройку с мастерской, уничтожил колодец и выкорчевал почти весь сад, оставив нетронутой только финиковую пальму над домиком. Когда я выскочила с кухни, все уже было кончено.

Малиха взрывом отбросило на улицу, и я опасалась, что он больше не встанет. Вдобавок меня к нему подпустили отнюдь не сразу: грохот и огонь немедленно привлекли на окраину чорваджи-баши в сопровождении доверенной дюжины янычаров, и ему, разумеется, понадобилось разузнать все сию же секунду. Поскольку единственной свидетельницей произошедшего оказалась я (и думала я в тот момент вовсе не о показаниях), знакомство с Сабиром-беем прошло не лучшим образом, но он все-таки счел своим долгом проследить за судьбой осиротевшей арсанийки.

Я до сих пор не знала, приложил ли он руку к решению судьи, назвавшего меня прямой наследницей мастера Мади. Чорваджи-баши не мог не понимать, что растерянная девица, у которой на руках внезапно оказался раненный раб и полуразрушенный дом, не справится со всем в одиночку, будь она хоть тысячу раз маг. Пока Сабир-бей не пришел ко мне с предложением, от которого было невозможно отказаться, из доступных способов заработка у меня были разве что финики (большей частью осыпавшиеся от взрыва) да возможность выступать с фокусами на ярмарках: среди суранийцев одаренными бывали только мужчины.

Чорваджи-баши же предложил мне свиток с лечащим заклинанием для Малиха и неплохую сумму серебром — а в обмен попросил сущую мелочь: надеть светлый парик и сделать вид, что я заблудилась в припортовой части города.

Та ночь принесла Сабиру-бею голову сумасшедшего мага-убийцы и султанское золото по ее весу, а мне — вернула Малиха и надежду.

Но отношения с чорваджи-баши, несмотря на внешнее благополучие, оставались напряженными: сказывалось специфическое первое впечатление, да и мои подозрения не добавляли непринужденности беседам. Зато он исправно платил, а мне постоянно были нужны деньги, так что эта связь обещала быть прочнее и надежней иных брачных уз.

— Даже если Малих получит гильдейское дозволение на самостоятельное изготовление свитков? — сощурился тайфа, услышав это печальное предсказание. — Он ведь раб. Все плоды его труда будут принадлежать тебе.

Я беспомощно улыбнулась и пожала плечами.

Чтобы жить плодами чужого труда, всецело положившись на кого-то, для начала нужно было перестать бояться, что эта безоговорочная, безусловная поддержка не исчезнет в один прекрасный момент. Снова. Я не была уверена, что мне хватит храбрости на это.

Как и откровенности — объяснить это тайфе.

Глава 8.1. Предатели и защитники

Глупому прощают семьдесят ошибок, а ученому — ни одной.

— арабская пословица

Из покоев тайфы я вышла ближе к полудню. У дверей, как обычно, дежурил целый отряд. Двое янычаров с алебардами старательно делали вид, что не сплетничали и уж точно не подслушивали, давешняя рабыня с очередным подносом караулила подходящий момент, чтобы застать не предназначенную для ее глаз сцену, а Абдулахад-ага с Лин и двумя помощницами из числа вольных служанок дожидался меня.

Встретили меня дружным настороженным молчанием, из чего я сделала вывод, что господин и хозяин до сего дня не имел обыкновения часами болтать с наложницами и устраивать невероятный бардак у себя в спальне. Будь я настоящей наложницей, возгордилась бы немедленно, а так — только залилась краской, лишний раз подтвердив чужие догадки.

— Абдулахад, пришли сюда кого-нибудь из посыльных, — с ленцой в голосе велел Рашед-тайфа из комнаты, не соизволив встать с подушек. — Аиза останется в мастерской Нисаля так долго, как ему понадобится. Приставь к ней доверенного евнуха для сопровождения и возвращайся в гарем.

В распоряжениях не было ничего особенного, но Абдулахад-ага побледнел, как простыня, и, согнувшись в раболепном поклоне, зашёл в господские покои, нерешительно промямлив:

— Мой господин, ваша сестра, долгих ей лет счастливой жизни под этими небесами и всеми грядущими…

— Что, Руа-тайфа тоже не желает никого видеть? — устало уточнил Рашед, не дослушав. — Так собери всех внизу и скажи, что я велел…

Двери господских покоев захлопнулись перед моим носом, отрезав все звуки. Янычары старательно делали вид, что и сами подслушивать не будут. Ни в коем случае.

У меня нашлось бы, что сказать неподкупным, хоть и слишком любопытным, стражам, но Лин тронула меня за локоть и настойчиво сообщила:

— Тебе нужно поторопиться, Нисаль-ага ждал тебя ещё на рассвете!

Я смущённо кивнула и заспешила в мастерскую.

Сегодня Нисаль-ага раздобыл где-то умопомрачительно зелёный тюрбан такого масштаба, словно собрался хранить в нем вещи и провизию для долгого перехода по пустыне*. Однако навьючить все это богатство предпочёл не на себя, а на Шади, отчего мальчишка теперь напоминал чрезвычайно сосредоточенный шар на палочке.

Запуганным или озлобленным он больше не казался — напротив, свободно сидел рядом с Малихом, с любопытством наблюдая, как тот сверяет свитки и едва ли не жонглирует транспортиром, линейкой и пером, помечая характерные элементы. Малих блистал: наконец-то нашёлся кто-то, кому можно было со снисходительностью объяснять азы мастерства и поучительным тоном рассказывать о назначении инструментов.

Я бы отметила, что он рановато стал задумываться об ученике (сам бы для начала гильдейское дозволение получил!), но Малих, как быстро выяснилось, занимал мальчика свитками по очень уважительной причине.

У Нисаля-аги уже был гость.

Чорваджи-баши полулежал в тени под навесом, то и дело выпуская изо рта струю ароматного кальянного дыма. Полупрозрачная завеса несколько скрадывала силуэт, и под её покровом Сабир-бей выглядел вполне заурядным человеком — ну, может быть, чуточку высоковатым и более загорелым, нежели большинство столичных жителей. Густые чёрные волосы, чёрные же брови и глаза — и ослепительно-белая джеллаба поверх таких же белых шаровар. Если бы чорваджи-баши не двигался, его было бы не отличить от очередного избалованного купеческого сынка. Но манера двигаться и цепкий, неприятный взгляд моментально выдавали в нем человека, всю жизнь проведшего с саблей в руке и тысячей подозрений в голове.

Как минимум треть всех его подозрений сейчас была направлена на меня, и я, как обычно, быстро ощутила готовность сделать что угодно и как угодно, лишь бы к этим подозрениям не присоединилась ещё и сабля.

— А вот и Аиза, наконец-то, — обернулся Нисаль-ага и миролюбиво кивнул мне на подушки, небрежно рассыпанные вокруг большого медного кальяна с синей стеклянной колбой. — Я уже опасался, что эксперимент придётся отложить.

Подушки и кальян резко потеряли свою привлекательность. Я нервно сглотнула, но всё-таки села.

— Эксперимент?

— Демонстрация, — подобрал другое слово чорваджи-баши и достал из-за пазухи свиток с гильдейской печатью.

У меня противно засосало под ложечкой. Наверное, это как-то отразилось у меня на лице, потому что Сабир-бей укоризненно цокнул языком и снизошел до объяснений:

— Я посчитал, что Нисалю-аге будет полезно увидеть, что происходит с поисковым заклинанием, если его применить к человеку, который находится под воздействием "чёрного забвения". Возможно, ему удастся разработать нейтрализующее плетение.

— Уважаемый чорваджи-баши преувеличивает мои таланты, — скромно отозвался Нисаль-ага.

Но на поисковый свиток он посматривал с нескрываемым любопытством, и Сабир-бей, не тратя времени на разговоры, сломал гильдейскую печать.

Я страдальчески поморщилась. При всех неоспоримых достоинствах чорваджи-баши, он был чудовищно безголосым — и упорно этого не признавал.

— Может быть, почтенный Нисаль-ага пожелает сплести заклинание сам? — со слабой надеждой предложила я, но Сабир-бей уже развернул свиток и гнусаво затянул слова активации.

Свиток оказался выше всяких похвал: несмотря на откровенно фальшивящего чорваджи-баши, из зачарованной бумаги полился яркий свет, на мгновение ослепивший всех, кто неосторожно оказался рядом. Когда я проморгалась и утерла слезящиеся глаза, он уже переплавлялся в тонкие нити плетения — точной копии того, что был нарисован на самом свитке. Они звенели куда мелодичнее. И тише.

А потом все пошло наперекосяк.

Прим. авт.

Тюрбаны действительно использовали для переноски вещей и оружия. Индийские воины умудрялись таскать на голове до 30 кг веса и в таком шикарном прикиде ходить в военные походы (и, что поразительно, даже добираться до врага).

Глава 8.2

По-хорошему, светящейся проекции заклинания над зачарованной бумагой полагалось вытянуться в сияющий луч, который указал бы на предмет поиска — то есть, собственно, на меня. Вместо этого нити собрались в мутный, непрерывно и тошнотворно движущийся комок, словно сотне червей скормили чистый фосфор; а стоило мне с завороженным отвращением уставиться на эту аномалию, как она вдруг выстрелила маленькой, но ослепительно яркой молнией прямо в мраморную плитку пола.

Запахло раскаленным камнем. Плитка на полпальца ушла в землю; в месте, куда ударила молния, осталось черное пятно, распластавшее изломанные щупальца, как умирающая каракатица. Соседние плитки приподнялись, образовав наклонные края неглубокого кратера, будто в изумлении таращась на пострадавшую товарку. Я так точно в изумлении уставилась на дымящееся пятно, приоткрыв рот.

А пока я пялилась на плитку, из неуверенно фосфоресцирующего клубка магических нитей ударила следующая молния — на полметра ближе ко мне.

Третьей я дожидаться не стала, развернувшись и молча припустив прочь из галереи: «эксперимент» чорваджи-баши был до крайности наглядным и, несомненно, интересным, но я все-таки предпочла бы, чтобы он ограничился подробным рассказом. Доверенный евнух Абдулахада-аги, приставленный ко мне в качестве сопровождающего, так и поступил: увидев, что подотчетная наложница целеустремленно драпает к выходу, он так горестно возопил что-то про приказ тайфы, что янычары у дверей дружно скрестили алебарды — хотя мгновением раньше едва не последовали моему примеру (что было бы гораздо мудрее с их стороны).

Я вынужденно сменила направление и замешкалась, едва не запутавшись в дурацких расшитых юбках. За спиной громыхнуло, и мастерскую стало затягивать дымом. Судя по лицам стражей, на сей раз молния была гораздо ближе к цели и оттого оказалась куда убедительней теоретического гнева тайфы: янычары переглянулись и, выронив алебарды, дружно бросились в разные стороны. Я несколько воспряла духом: двери из галереи были деревянными, а лучшего щита от магии, да еще связанной с молниями, еще не придумали, — но возвращаться к ним по прямой не рискнула, предпочтя выписать большой полукруг по саду.

Теперь лица вытянулись уже у Сабира-бея и Нисаля-аги — они и так были изрядно удивлены эффектом, а теперь им, должно быть, показалось, что обезумевшая от ужаса рабыня побежала прямо на них, — но тут, к счастью, к месту действия подоспел Малих.

Позабыв обо всякой почтительности и осторожности в присутствии господ, он попросту вырвал из рук у остолбеневшего чорваджи-баши свиток и с заметным усилием разорвал зачарованную бумагу пополам. Вовремя: я все-таки запнулась о собственный подол и с криком рухнула на садовую дорожку, до крови рассадив ладони. Фосфоресцирующий комок магии стянулся-таки в последнюю молнию, ударившую прямо передо мной, сплавив просеянный песок в гладкое стекло.

Меня продрал запоздалый холодок. Если бы я не остановилась, молния бы попала-таки в цель.

— Цела? — так и не вспомнив об извинениях и осторожности, спросил Малих и отшвырнул в сторону обуглившиеся обрывки зачарованной бумаги.

Я попыталась кивнуть (пара царапин не в счет), но меня так трясло, что вышло до крайности неубедительно, и он побледнел в синеву и бросился ко мне, словно мог самостоятельно оказать первую помощь при магическом ранении. На его счастье, прежде, чем раб успел ко мне притронуться, Нисаль-ага опомнился от шока и оттеснил его в сторону — не то тайфе бы пришлось-таки пополнить число евнухов во дворце, чтобы поддержать легенду о наложнице-фаворитке.

Сам придворный чародей многомудро держал руки при себе — а меня опутало мягко сверкающее диагностическое плетение, которое не преминуло оплести все тело мелкой сетью, быстро стянувшейся к расцарапанным ладоням и почему-то только левой коленке.

— Ничего опасного для здоровья, — быстро сказал Нисаль-ага — кажется, не столько для меня, сколько для потерявшего дар речи чорваджи-баши. — Я могу исцелить все повреждения за несколько минут.

Побледневший не меньше Малиха Сабир-бей молча кивнул и поспешил спрятать в широких рукавах едва заметно подрагивающие руки. Я уже собиралась язвительно уточнить, удовлетворен ли уважаемый чорваджи-баши демонстрацией, но все-таки промолчала: судя по всему, мысленно он уже и так распрощался с головой, и только многолетняя воинская выдержка позволяла ему держать лицо, чтобы встретить смерть достойно. Как же, пострадала наложница-фаворитка самого тайфы!

— Ваша доброта сравнима разве что с вашим мастерством, Нисаль-ага, — выдавила я из себя и протянула к нему израненные ладони.

На этом инцидент и был бы исчерпан, к вящей радости всех невольно вовлеченных, но доверенный евнух Абдулахада-аги (перепугавшийся сильнее меня и чорваджи-баши, вместе взятых) не мог не вставить свое веское слово.

— При всем уважении к хитроумному Сабиру-бею, Рашед-тайфа узнает об этом происшествии, — твердо заявил он и так набычился, словно и в самом деле мог дать отпор чорваджи-баши.

Нисаль-ага застыл, так и не допев целительное заклинание. В позе Малиха читалось безмолвное и безоговорочное одобрение.

Сабир-бей побледнел уже в прозелень. Хитроумным он себя явно не чувствовал, но только чуть склонил голову.

— Разумеется. Я расскажу Нисалю-аге, как заклинание действовало на остальных подопытных и что мне удалось о них выяснить, и сам доложу Рашеду-тайфе о случившемся.

Теперь в его словах звучала не привычная самоуверенность опытного воина, а твердое намерение завершить все земные дела и удалиться на эти небеса с гордо поднятой головой. Я нервно дернулась и уже собралась озвучить логичный протест (в конце концов, кто тут главное пострадавшее лицо?!), когда высокие двери галереи распахнулись, и нашим взорам предстал многоуважаемый тайфа собственной персоной.

— О случившемся? — переспросил он привычным ленивым тоном — а потом нашел меня взглядом.

Я спрятала окровавленные ладони за спину, но было поздно: господин и хозяин уже вошел в роль.

Он вроде бы не сделал ничего особенного — просто чуть изменил позу и подался вперед, едва заметно вздернув верхнюю губу так, что показались зубы — но пара незнакомых вельмож за его спиной отпрянула назад, а сопровождавшие их янычары вдруг стали казаться какими-то совсем невнушительными, несмотря на то, что оба были выше тайфы на добрых полголовы.

Чорваджи-баши закаменел лицом и согнулся в поклоне, собираясь повторить свою последнюю просьбу, но его прервал позабытый во всеобщей суматохе Шади.

Мальчишка, сидевший тише песчаной мыши, шарахнулся в угол мастерской, где до сих пор стояла ненужная уже ржавая клетка, забился в нее и захлопнул дверцу — с душераздирающим скрипом, который, впрочем, благополучно заглушил надрывный вопль:

— Зверь! Зверь! — плавно перешедший в неразборчивый скулеж.

Глава 9.1. Рабы и господа

Я эмир, и ты эмир. Кто же погонит ослов?

— арабская пословица

Не сказать, чтобы раскричавшийся мальчишка сумел разрядить обстановку, но, по крайней мере, успешно отвлек тайфу от немедленной расправы над чорваджи-баши. Рашед озадаченно уставился на клетку (кажется, ее потряхивало вместе с Шади) и вроде бы даже смутился — во всяком случае, его самообладания вполне хватило на то, чтобы едва заметно расслабиться и, высокомерно проигнорировав непрекращающиеся вопли, сделать мне знак приблизиться. Мне не оставалось ничего, кроме как смиренно повиноваться, и тут-то и выяснилось, что заклинание Нисаля-аги неспроста сконцентрировалось не только на израненных ладонях, но и на левом колене. Стоило подняться на ноги, как оно нестерпимо заныло, и я страдальчески скривилась.

Тайфа взял меня за запястья, разворачивая расцарапанные в кровь ладони к свету, тоже поменялся в лице и ровным-ровным голосом велел:

— Чистую воду и ветошь. Немедленно.

Шади наконец притих, и слова Рашеда, вроде бы не совсем не громкие, прогремели на всю мастерскую. Разумеется, в ней моментально воцарился образцовый порядок.

Рашед нахмурился и, не выпуская моих рук и не меняя тона, поинтересовался:

— Что здесь произошло, Сабир-бей?

Кажется, в личности виновника он не сомневался ни секунды, и окончательно позеленевший чорваджи-баши заговорил, не рискуя поднимать голову:

— Моим янычарам удалось выследить двух саклаби, которых еще не успели продать. Мне стало интересно, отчего их не находят поисковые заклинания, и я попытался прочесть свиток, стоя прямо перед рабынями. Он вспыхнул у меня в руках до того, как я успел дочитать. Я хотел продемонстрировать это мудрому Нисалю-аге, чтобы он придумал контрзаклинание, и попросил Аизу о помощи. Но с ней что-то пошло не так, и… — Сабир-бей все-таки запнулся и судорожно сглотнул.

Рашед-тайфа неотрывно смотрел на него поверх моего плеча, и глаза у него на солнечном свету отливали светлой звериной желтизной — так выразительно, что я вдруг прониклась пониманием и сочувствием к Шади. Но на Сабира-бея женской жалости отчего-то не хватило.

«Попросил» он, видите ли!

— Среди тех саклаби, что выследили твои люди, был хоть один маг? — по-прежнему неестественно спокойным тоном осведомился Рашед.

Сабир-бей даже приподнял голову в недоумении:

— Конечно, нет, мой тайфа, это же женщины!

Я не выдержала и, все-таки высвободив запястье из захвата тайфы, обреченно сдавила себе переносицу. Отвлекшись на близкое движение, Рашед впервые за весь разговор отвел взгляд от чорваджи-баши, и тот вдруг шумно выдохнул с облегчением. Тайфа, напротив, плавно зверел, и от неудержимого стремления вбить-таки в Сабира немного мозгов его отвлек только Малих, наконец-то вернувшийся из внутренних помещений мастерской.

Таким образцово послушным я его не видела, кажется, вообще никогда: не получив дополнительных указаний, раб подошел на расстояние двух шагов к тайфе и склонился перед ним, молча протягивая глубокую миску с водой. Затребованная ветошь свисала с его предплечья — белее алебастра и мягче пуха, словно ради нее он поставил на уши всех городских ткачих и мастериц.

Рашед, уже набравший воздуха для хорошей отповеди, медленно выдохнул и отступил назад, кивнув в мою сторону:

— Бакри, помоги Аизе.

Позабытый всеми евнух проворно сдернул с предплечья Малиха ветошь и обмакнул в воду, чтобы смыть грязь с моих ладоней. Я дернулась было с возражениями — что я, сама руки не вымою?! — но наткнулась взглядом на безмолвствующих вельмож и промолчала.

Наложнице полагалось быть покорной. Если господин и хозяин сказал, чтобы всю работу проделал евнух, — значит, так и будет, иначе вельможи могут начать сомневаться в том, что тайфа занимает свое место по праву. Рашед-то докажет, что они в корне неправы, но как это скажется на мне?..

— Скажи, что я велел приставить к Аизе новую служанку, — рассеянно велел Рашед и отвернулся, но мы с евнухом все равно склонили головы, едва не столкнувшись лбами: он — покорно, я — с напускной благодарностью. — Сабир-бей, из уважения к твоему господину, султану, долгих лет правления ему под этими небесами и всеми грядущими, я сохраню тебе жизнь, но впредь под моей крышей ты не приблизишься к Аизе ни на шаг.

Я едва сдержала смешок, оценив изящество формулировки, а Рашед-тайфа уже отыскал взглядом Нисаля-агу и продолжил говорить — все тем же невыносимо ровным голосом:

— Надеюсь, одной демонстрации было достаточно, потому что больше я не позволю подвергать ее опасности. Ищи слабое место в плетении, оно не может быть таким безупречным, каким кажется поначалу: во всякой красоте есть изъян*.

— Но для прекрасной ас-сайида Аизы из этого правила нашлось исключение, — все-таки подал голос один из вельмож — почтенный седой старец в белой чалме. Кажется, он попросту решил таким образом со всем уважением напомнить тайфе, что тот все-таки явился в мастерскую вовсе не ради наложницы, но второй вельможа его не поддержал: только опасливо помалкивал и все еще посматривал на Рашеда диковато, словно раздумывал, не присоединиться ли к Шади в его клетке.

Тайфа едва заметно напряг плечи и оглянулся. Похоже, замечание не пришлось ему по вкусу, но вежливость все-таки взяла верх:

— Почтенные Вафаи-паша и Джанах-бей пришли посоветоваться с тобой, Нисаль-ага, по поводу тех свитков для городских ворот, — спокойно сообщил он и посторонился, позволяя вельможам пройти к станку для изготовления свитков. — Совет все же поддержал решение о поставках зачарованной бумаги из Арсанийской пустыни, но здешняя мастерская продолжит работу. Аиза, иди за мной.

Я с недоумением приподняла брови, но все-таки послушно шагнула вперед. Бакри увязался за мной, пытаясь обработать мои ладони на ходу, и Малих невольно двинулся следом, по-прежнему держа перед собой миску с водой, как оберег. Тайфа же уверенно направился к выходу, но у самых дверей остановился и окинул задумчивым взглядом напряженно выпрямившихся янычаров с алебардами.

— Ты отправишься чистить стойла, — с ленцой приказал он побледневшему парню у левой створки и повернулся ко второму. Тот на глазах побледнел. — А ты пойдешь и успокоишь мальчишку — похоже, он опять вспомнил охоту, что, кстати, весьма странно… а новых стражей для своей мастерской Нисаль-ага выберет сам.

Янычары, не смея спорить, поклонились господину и дружно разбежались в разные стороны. Похоже, это был их любимый маневр.

— Жестко, — прокомментировала я, когда за нами закрылись двери.

Рашед раздраженно дернул уголком губ.

— Оба посчитали себя выше того, чтобы принести воды поранившейся наложнице, и тем самым нарушили мой приказ. А зачем мне такие стражи во дворце? — он пожал плечами и вдруг добавил: — Ты можешь идти, Бакри, и ты, Малих, тоже.

Евнух испарился прежде, чем господин закончил говорить (наверное, опасался, что ему тоже достанется за неповиновение), а вот Малих все-таки задержался, презрев все страхи и здравый смысл заодно.

— Нет, этот день все же закончится кровопролитием, — обреченно вздохнул Рашед, и я едва удержалась от улыбки, как наяву услышав непроизнесенное «а ведь так лень!». — Чего тебе, раб? Хочешь обратиться ко мне?

Прим. авт.

«Во всякой красоте есть изъян» — арабская пословица.

Глава 9.2

Малих потемнел лицом, но бросил короткий взгляд на янычаров тайфы и все-таки заговорил — предельно вежливо, ничем не напоминая о прошлом вечере, когда ему было дозволено сидеть в присутствии господина и вести беседу на равных:

— Это я обезвредил заклинание Сабира-бея, мой тайфа, когда оно вышло из-под контроля и едва не убило Аизу, — сказал он, склонив голову. Особого уважения в этом жесте, впрочем, не было: высокий, массивный раб и в таком положении умудрялся смотреть на господина сверху вниз. — Я выхватил у чорваджи-баши свиток и разорвал.

Рашед нетерпеливо поинтересовался:

— И ты обратился ко мне, чтобы потребовать награду?

Кажется, если бы Малих сказал «да», то на него немедленно пролился бы дождь из прозрачных алмазов и темных изумрудов — просто ради того, чтобы тайфа смог, наконец, уйти по своим делам и не прослыть скупым хозяином. Но раб кивнул на меня и негромко признался:

— Аиза жива, мой тайфа, и это и есть лучшая награда для меня.

Я не сдержала растроганную и слегка смущенную улыбку. Рашед покосился на меня — и радоваться этакой экономии внезапно раздумал.

— Тогда чего ты хочешь? — с ленивым недовольством в голосе спросил он.

— Свиток разорвал я, — повторил Малих с нажимом, — хотя сидел на полу возле клетки. А ближе всех к чорваджи-баши стоял Нисаль-ага.

Улыбка сползла с моего лица. А Рашед-тайфа так изумился этому наушничеству, что, кажется, забыл разозлиться.

— Так ты обвиняешь моего придворного чародея в стремлении убить мою наложницу? — переспросил он, явно весьма позабавленный.

Малих молча склонил голову еще ниже, но в его исполнении это выглядело так, словно он только сильнее набычился, и тайфа быстро растерял все веселье.

— И в самом деле обвиняешь, — безо всякого выражения констатировал Рашед, и один из янычаров за его спиной превентивно потянулся к плети, свернутой в кольцо и прикрепленной к поясу. Тайфа не оборачивался, и страж замер, по-прежнему держа руку наизготовку. — А знаешь ли ты, что Нисаля-агу купил еще мой отец, и чародеем он стал при нем? Это самый преданный и самый дорогой из моих придворных, и он согласился тратить свое драгоценное время на твое, неразумный раб, обучение. И чем ты его отблагодарил?

Малих раздраженно поджал губы. Разговоры о неблагодарности преследовали его с пеленок и способствовали чему угодно, кроме смирения.

Но янычар с кнутом все еще бдел.

— В мастерской было достаточно людей, которые могли бы подтвердить мои слова, — упрямо сказал Малих, сжав и тут же снова расслабив огромные кулаки. — Если правдивость будет стоить мне гильдейского дозволения — так тому и быть. Но прошу, господин, не допустите, чтобы недоверие стоило вам Аизы.

Рашед заметно нахмурился. Предприимчивый янычар дернулся было вперед, схватившись за плеть, но тайфа остановил его жестом, не оборачиваясь, — словно у него были глаза на затылке.

— Оставьте нас, — коротко приказал он.

Янычары на мгновение растерянно замерли, но, впечатленные судьбой своих соратников, все же повиновались — и исчезли в лабиринтах тенистых галерей. Малих проводил их взглядом, но выпрямиться не рискнул: жилистый и невысокий, тайфа и без стражей как-то умудрялся внушать определенное уважение, если не страх, даже когда ничего не делал.

— Значит, ты так уверен в своей правоте, что смеешь указывать мне, — протянул Рашед — скорее задумчиво, чем рассерженно. — И все из-за того, что Нисаль растерялся и не успел разорвать поисковый свиток первым?

— Не только, — признался Малих и едва заметно расслабил плечи. — Еще тот свиток с частью «черного забвения», что он велел мне скопировать, чтобы было с чем сравнивать гильдейские записи, рисовала не Аиза.

Рашед оглянулся, и я неуверенно развела руками:

— Нисаль-ага велел мне использовать заклинание на Шади, — припомнила я. — А зарисовать его хотел сам, уже посмотрев на него в действии. Мне показалось, что в этом не было ничего особенного.

— Не было, — с неестественным спокойствием подтвердил тайфа, — за исключением того, что я приказывал сначала создать свиток, а уж потом заниматься мальчишкой. Нисаль-ага уже не молод и мог упустить что-то при черчении — в конце концов, он видел заклинание всего один раз, и то не полностью… но существенно это ни на что не влияет: сейчас мы все равно можем только сличать плетения на глаз и надеяться на лучшее. И уж точно все это не является поводом обвинять хранителя моих покоев и придворного чародея невесть в чем! — Рашед раздраженно постучал носком сапога по мраморной плитке пола и тут же жестом прервал Малиха, явно собравшегося высказаться: — Нет уж, помолчи, не то я позову стражу обратно. Я услышал, о чем ты хотел мне сказать, и еще немного того, что ты собирался хранить в секрете, и этого довольно. Надеюсь, тебе хватило ума не показывать свои подозрения Нисалю?

Малих отчего-то залился краской, исподлобья покосился на меня и сознался:

— Я старался сделать вид, что все в порядке, насколько хватило моих скромных талантов.

Я невольно усмехнулась: в актерском мастерстве Малих преуспел еще в детстве, а уж в игре в невиновного дурачка равных ему не было. Сколько раз за его проказы влетало мне — не упомнить!

— Прекрасно. — Рашед зачем-то тоже покосился на меня и снова повернулся к Малиху. — Тогда возвращайся с улыбкой и говори, что я пообещал тебе золотое перо за твое проворство. Проследи, чтобы все свитки, которые сличает с «черным забвением» сам Нисаль-ага, были отложены от остальных, и принеси их в мои покои после захода луны. Надеюсь, тебе удастся сделать это незаметно, и ты не попадешься мне посреди сада, как в тот раз, когда пытался пробраться в мой гарем, — припечатал он, снисходительно ухмыльнувшись.

Малих оскорбленно насупился, но промолчал.

— Иди в мастерскую, — отмахнулся от него Рашед. — А ты, Аиза, иди за мной. И молчи, ради всего святого!

Увы, вся моя выдержка осталась за закрытыми дверями мастерской, и молчала я только до тех пор, пока не убедилась, что вокруг не было никого, кто мог бы подслушать разговор.

— Малих действительно получит золотое перо в награду за свое проворство? — прагматично полюбопытствовала я.

Тайфа драматически закатил глаза.

— Есть у тебя хоть что-то святое, женщина?!

Я скромно пожала плечами, и он с обреченным вздохом подтолкнул меня к широкой мраморной лестнице на третий этаж, где располагались покои высших чиновников — и самого тайфы.

— Разве тебе не полагается дрожать от ужаса, а не переживать о мошне? — ворчливо поинтересовался он — кажется, больше из принципа, потому как уже успел понять, что я начинаю безудержно болтать, стоит мне хоть немного занервничать.

А уж поводов для нервов у меня хватало.

— Мошна — тоже неплохой повод для переживаний, — отметила я, — особенно в силу того, что я все-таки осталась жива. Мой господин правда думает?.. — я запнулась, не зная, как спросить о возможном предательстве Нисаля-аги, и тайфа не упустил момента:

— Твой господин правда думает, — торжественно подтвердил он и умолк: мы как раз поднялись к широкому коридору, что вел к господским покоям, и все слуги, что сновали от вельмож до кухни и обратно, выстроились вдоль стены, не столько давая дорогу тайфе, сколько грея уши.

Двери перед Рашедом распахнули нарочито неспешно, словно надеясь, что он потеряет бдительность и продолжит разговор, невольно объяснив заинтересованным слушателям, как наложница (будь она хоть тысячу раз фаворитка!) оказалась на мужской половине средь бела дня, да еще без сопровождения. Но тайфа держался молодцом — и не только молчал до победного, но еще и сразу бессердечно утащил меня на террасу, лишая возможности подслушивать даже удачно расставленных янычаров.

Глава 10.1. Важные вопросы и великие проблемы

Мы промолчали, когда он вошел, так он и осла привел.

— арабская поговорка

В покоях тайфы царил непривычный, какой-то лощеный порядок. Только когда за нами закрылись тяжелые деревянные двери, я сообразила, что впервые попала сюда сразу после уборки, когда Рашед еще не успел придать комнатам хоть сколько-нибудь обжитой вид.

Значит, вот что он видит каждый раз, возвращаясь в свои покои?

Занавеси на арке, ведущей на террасу, были расправлены с такой пугающей педантичностью, что даже слабый ветерок не решался потревожить художественные драпировки; на низком столике в углу грозди полупрозрачного винограда венчали старательно выложенную башенку из красных апельсинов и спелых яблок. Фруктовое изобилие отражалось в изогнутом серебряном боку кувшина, аккуратно обложенного льдом.

В этом храме чистоты и порядка даже дышать тянуло с особой осторожностью, чтобы не нарушить царящую вокруг безупречность неосторожным движением, но тайфа только неопределенно хмыкнул и указал мне на кровать:

— Ложись.

Я недоверчиво посмотрела в указанном направлении и лишний раз убедилась, что слуги здесь, должно быть, годами соревновались в мастерстве и совершенствовались усерднее, чем хозяева. Тяжелое расшитое покрывало на кровати было натянуто так, что на первый взгляд казалось, что шелковую постель прикрыли узорчатой золотой решеткой. Одна мысль о том, чтобы валяться на этой безупречной глади, казалась кощунственной.

— Все приходится делать самому, — с надрывом заключил Рашед и, растянувшись на покрывале, выразительно похлопал рукой рядом с собой: — Давай-давай, не заставляй господина и хозяина думать, что от тебя толку не добьешься. Должен же я держать лицо, раз уж притащил наложницу к себе в спальню средь бела дня!

Я неуверенно фыркнула и все-таки покусилась на священное господское ложе. Оказалось жестковато, но господин и хозяин любезно подсунул мне сразу три думки — оставив, впрочем, себе еще шесть и так вальяжно закинув руки за голову, что я все-таки не выдержала и отвоевала у него еще одну подушку. Тайфа в ответ на этот демарш только снисходительно хмыкнул и перевел взгляд на балдахин.

— Руки и… остальное я могу излечить на тех же условиях, что и горло, — глухо сообщил он золоченым кисточкам на балдахине. — К утру все будет в порядке.

Я поднесла ладони к лицу и рассеянно пожала плечами. Промытые ранки выглядели уже не так страшно — обычные царапины, я иной раз на кухне сильнее порезаться могла, а уж результаты регулярного сотрудничества с чорваджи-баши и вовсе бывали до того непредсказуемы, что на их фоне состояние моих рук казалось полной ерундой.

А коленка — я задрала подол и убедилась воочию — вообще была цела: небольшой синяк да раздраженная кожа.

— А можно я все-таки позадаю вопросы, а все это заживет само? — жалобно поинтересовалась я и одернула платье.

Рашед отвел взгляд с неподобающей поспешностью, но ответил все так же лениво и спокойно:

— Заживать — можно, вопросы — нельзя, — с расстановкой сказал он и потянулся, со вкусом втянув в себя воздух так, что грудь выгнулась колесом. — Их лучше я буду задавать, у меня толковее получается. Ты запомнила имя мага, чье заклинание было похоже на «черное забвение»?

— Запомнила, — заинтригованно призналась я и приподнялась на локте. — А зачем…

Рашед наградил меня таким укоризненным взглядом, что я едва не подавилась собственным вопросом и умолкла. Тайфа благородно сделал вид, будто ничего лишнего не слышал, но до объяснений все-таки снизошел:

— Я не запомнил. А перепроверить нужно, особенно если Нисаль посчитает, что совпадения незначительные.

Я недоверчиво хмыкнула:

— Мой господин утверждал, что Нисаль-ага — один из самых преданных придворных, но все же желает перепроверить его работу?

— Ты невыносима, — постановил Рашед с усмешкой и тоже перекатился набок — лицом ко мне. — Да, Нисаль — самый преданный из моих придворных, но это не делает его прекрасным человеком и верным другом. Это всего лишь значит, что все остальные еще хуже.

Я помолчала, переваривая эту сентенцию.

— И как это соотносится с твердой уверенностью моего господина в том, что добрых людей на свете больше, чем злых? — поинтересовалась я после паузы.

Рашед лениво пожал свободным плечом.

— О, на предательство большинство людей решается исключительно из благих побуждений. Кому-то нужны деньги, чтобы вылечить больных родителей, кто-то жаждет свободы, чтобы его ребенок не родился рабом, а кто-то просто уверен, что поступает правильно, во благо всем. Предать кого-то из любви к искусству или из общей гнусности натуры — развлечение на любителя. Большинство побоится, потому что знает: предательство — плохо, а уж самозваных судей наберется тьма, и кто-нибудь из них всенепременно принесет камень за пазухой. Нисаль слишком умен и уравновешен, чтобы ударить мне в спину, не имея очень весомой причины; но это не значит, что он не ударит, когда причина появится.

— И какая причина кажется моему господину достаточно весомой? — спросила я, отчего-то почувствовав себя уязвленной.

Он тоже помолчал — не то пытаясь представить себе эту самую причину, не то просто бездумно рассматривая мое лицо, — но потом все-таки отвел взгляд и глухо заметил:

— Нельзя сказать, что у правителей не бывает искренних, преданных и совершенно бескорыстных друзей, но власть дает многое: те самые деньги, необходимые на лечение гипотетическим родителям, право подписывать вольные для гипотетических детей… и ничуть не гипотетическую возможность поступать «правильно». То есть так, как кажется правильным… и до тех пор, пока мои представления о правильном будут совпадать с представлениями Нисаля, он будет верен. Но я не узнаю, когда он посчитает, что я преступил черту. Нисаль осторожен и хитер… — он качнул головой, будто соглашаясь с собственными мыслями, и рассеянным, бездумным жестом убрал мне за ухо прядь волос, выбившуюся из прически, кажется, вовсе не заметив, как я вздрогнула от прикосновения. — Я ничего не потеряю, если лишний раз тайно проверю, на моей он стороне сейчас — или уже нет. А вот если отмахнусь от предупреждений, то рискую лишиться придворного чародея — или чего-нибудь еще, может быть, даже более важного.

Я не нашлась, что ответить.

Рядом со мной с детских лет нерушимой стеной стояли папа и Малих, и я знала, что могу рассчитывать на них — во всем. Спонтанный взрыв свитка обрушил не только мастерскую — но и мою готовность всецело довериться кому-то, безоглядную веру во всесильного родителя и безусловную поддержку.

Но Малих остался со мной, и это уже значило многое. А вот как жить, точно зная, что рядом с тобой нет никого, кому важен лично ты, а не то, что у тебя есть…

— А вот что нужно предложить тебе, чтобы ты захотела свергнуть меня? — вдруг спросил тайфа и с шутливым любопытством задрал одну бровь.

Только взгляд остался отчаянно серьезным.

Глава 10.2

— О, это легко, — с нарочитым весельем отозвалась я. — Заклинание абсолютной рессурекции.

Когда Рашед расслаблялся и переставал следить за мимикой, наблюдать за переменами выражения его лица становилось сплошным удовольствием.

— Абсолютная рессурекция невозможна, — с недоверчивым удивлением отметил он, приподняв голову с поддерживающей ее ладони. — Магией можно сохранить мертвое тело, но ни одно заклинание не вдохнет в него жизнь — скорее убьет самого заклинателя. Разве этому не учат любого одаренного?

— Учат, — с невеселой усмешкой подтвердила я.

Да и тело не сохранилось. После такого-то взрыва…

До Рашеда наконец дошло — он недоверчиво мотнул головой и нахмурился, но менять тему на менее щекотливую, к моему удивлению, не стал:

— Ты никогда не задумывалась о том, чтобы найти настоящих родителей?

— Нет, — решительно ответила я и, не дожидаясь обескураженных вопросов, пояснила: — Я не просто так оказалась у караванщика, у которого меня выкупил мастер Мади, мой господин. Пустыня не знает жалости; арсанийцам пришлось о ней забыть, чтобы выжить. Детей без дара принято оставлять позади, покидая стойбище, чтобы не отравлять кровь общины.

— Но у тебя есть дар, — тут же возразил тайфа, и я запоздало поняла, что уж о нравах ближайших соседей он наверняка осведомлен не хуже меня — особенно если договорился с ними о свободной торговле.

— Неполноценный, — напомнила я и рассеянно кивнула в сторону большого настенного зеркала, поленившись тратить слова. — А за чистотой крови арсанийцы следят ревностно. Куда ревностнее, чем может показаться допустимым среди оседлых, над чьей головой не нависает постоянная угроза песчаных бурь и пересыхающих источников… — я осеклась.

Тайфа тоже улыбался — печально и натянуто. Я уже видела это выражение лица — у папы, когда он шутил, что его дом зачарован от магов.

Так люди смеются над чем-то, что не могут изменить. Потому что если перестать смеяться — остается только плакать.

— Обожаю, когда убийцы находят такое оправдание своим действиям, что в него начинает верить даже жертва, — прокомментировал он, не дождавшись от меня наводящих вопросов. — Послушать тебя, так мы живем не в пустыне и проблема колодцев города не касается, а песчаные бури сами собой с вежливым поклоном огибают дворцы по широкой дуге, и это единственная причина, по которой я еще не приказал оставить дюжину детей за воротами.

— Нет, ты только перепугал одного мальчишку так, что он до сих пор не может на тебя взглянуть, — уязвленно заметила я, забывшись.

Но Рашед предпочел сделать вид, что ничего не услышал.

— В городе безопаснее, это верно, — продолжал он, не меняя тона, — но только потому, что мы решили стать оседлыми. Маги вывели воду к колодцам, свиточники еженедельно обновляют заклинания в смотровых башнях, чтобы над кольцом стен держался защитный купол от песка и тварей пустыни, и ежедневно — на волнорезах в гавани, чтобы корабли могли беспрепятственно подходить к причалу. Благодаря этому внутри города выращивают сады и разводят пустынных молохов, а уж они собирают торговцев со всех сторон света, и здесь могут выжить не только воины и маги, но и ученые, лекари, философы и поэты. Мы выбрали для себя этот путь. Но что мешало арсанийцам поступить также и не оставлять своих детей на верную смерть?

— Про философию племени лучше уточнить у его представителей, — пробурчала я, недовольно нахохлившись, — меня они оставили в таком возрасте, что я ее не слишком хорошо помню. А то, что я понимаю, почему они бросают детей без дара, вовсе не значит, что я от арсанийцев в восторге. Но это все еще моя кровь и моя родня, как бы они ни поступили… и мы, кажется, обсуждали не нравы соседей, а возможное предательство Нисаля-аги.

Только вот почему-то всякий раз выходило, что коварный тайфа постоянно выводил меня на откровенность и заставлял рассказывать о себе. Зачастую — что-то такое, о чем я не говорила даже с Малихом.

А потом с легкостью сменял тему.

— Я об этом еще думаю, — не разочаровал Рашед и снова перекатился на спину, уставившись на балдахин. От движения ворот синего шелкового кафтана раскрылся, и стала видна тонкая белая рубашка; в полумраке спальни смуглая кожа на контрасте с дорогой тканью казалась еще темнее. Мне вдруг не к месту захотелось поднести ладонь к его груди и сравнить оттенок кожи, и я поспешила спрятать руки за спину — подальше от искушения. — Проблема в том, что перепроверять свитки за Нисалем-агой некому. Я могу просмотреть десяток-другой, но мне когда-то нужно справляться и со своими обязанностями, и спать вдобавок было бы неплохо… хотя бы время от времени. А тебе нужно посещать уроки в гареме, — припечатал он, прежде чем я открыла рот, и повернул голову ко мне. — Очень, очень нужно.

Я послушно сделала вид, что смутилась, и он, недоверчиво хмыкнув, снова отвернулся.

— Руа ничего не смыслит в магии, — с прискорбием продолжил тайфа, — Малих нужен возле Нисаля… да и что делать потом, если вдруг выяснится, что твой раб прав? Все маги в моем дворце подчиняются Нисалю, вся защита держится на нем, и у него вдобавок даже преемника нет! — он устало прикрыл глаза и провел по лицу ладонью. — А еще нужно исхитриться послать кого-то в гильдию и запросить несколько дополнительных образцов заклинаний того мага, чье плетение оказалось похоже на «черное забвение». Но как, если всеми связями с гильдией занимается тоже Нисаль?!

— Ну, вообще-то…

— Уроки, — слабым голосом напомнил тайфа из-под собственной ладони. — Очень много уроков. Пока не усвоишь, что нельзя вклиниваться в речь господина и повелителя, когда он размышляет о важных вопросах.

— А мог бы размышлять о женской красоте, — все-таки вклинилась я.

Тайфа раздвинул пальцы и покосился на меня промеж них, так и не убрав руку с лица.

— О твоей, например?

— О моей, — охотно подтвердила я и наглядно прогнула спину. Взгляд тайфы сполз куда-то в район выреза платья, став каким-то сосредоточенным и бессмысленным одновременно, и я поспешила продолжить: — Или о красоте Руа-тайфы. — Его взгляд вернулся к моему лицу и стал настолько скептическим, что я невольно усмехнулась. — Или о красоте ваших наложниц. В гильдии есть особая лавка, где торгуют свитками для женского здоровья. Отчего бы господину и повелителю не позволить красавицам из своего гарема побаловать себя?

Вот теперь его наконец-то проняло. Тайфа даже сел, уставившись на меня с такой растерянностью, что я на мгновение ощутила острую и совершенно неуместную жалость.

За важными вопросами и великими проблемами было слишком легко забыть о вещах приземленных. А они, как правило, здорово помогали. Мне ли не знать?

— Разумеется, мне понадобится служанка, которая никак не связана с Нисалем-агой, и письмо от имени тайфы, потому как сама я не имею права голоса в гильдии, — переборов несвоевременный всплеск чувств, напомнила я. — И нужно, чтобы Руа-тайфа отвлекла чем-нибудь наложниц, или как-нибудь иначе заставить их молчать о моей отлучке…

Рашед сморгнул и вернул себе нормальное выражение лица.

— Ты гений, — признал он и улыбнулся так, что в груди у меня стало тепло-тепло. И не только в груди. — Спасибо. Но выезд двора я как-нибудь организую и без помощи фальшивой наложницы.

— Почему это фальшивой? — возмутилась я и показательно поерзала. — Вот же она я, на ложе!

Тайфа внимательно изучил смятое покрывало подо мной и, сурово поджав губы, от души огрел меня подушкой. Я с хохотом прикрылась руками и поспешно отползла на край кровати (что, нужно признать, заняло некоторое время).

— Значит, я пойду, передам Руа-тайфе? — нарочито бодро уточнила я. — Пока господин и повелитель решает важные вопросы.

Рашед смерил меня взглядом и удрученно покачал головой.

— Иди, — отмахнулся он, — может, хоть Руа вправит тебе мозги.

Я припомнила, что сестра тайфы с утра была не в настроении, но предположила, что как раз свитки-то и могли бы исправить дело, и легкомысленно рассмеялась:

— Признайте, мой господин, тогда вам будет и в половину не так весело, как сейчас!

Мой господин основательно обдумал это предположение и все-таки запустил в меня здоровенной думкой с кисточками.

Но спорить не стал.

Глава 11.1. Такие дни

Рой колодец, закапывай его, но слугу без дела не оставляй!

— арабская пословица

Женская половина оказалась тише полуденной пустыни.

Служанки и рабыни с первого этажа сбились в тесную стайку в дальнем углу и на известие о готовящемся выезде отреагировали только диковатыми взглядами. Наложницы не показались из своих комнат — только плотные занавеси, заменяющие им двери, колыхнулись, выдавая, что за ними все же кто-то есть. Третий этаж казался вымершим, и в покои Руа-тайфы я поскреблась с нескрываемой опаской, уже потихоньку догадываясь, что причина ее дурного настроения может крыться вовсе не в женских недомоганиях.

У служанки, открывшей дверь, заметно подрагивали руки.

— Кто там еще? — недовольно осведомилась Руа-тайфа, не показываясь на глаза.

Служанка жалобно заломила брови домиком и тихо-тихо отозвалась:

— Любимая наложница вашего брата, долгих лет счастья ему под этими небесами и всеми грядущими, моя госпожа!

— Отошли ее прочь, — велела Руа-тайфа с нескрываемым раздражением.

Признаться, я уже была готова испариться из коридора и безо всяких дополнительных указаний, но желание выбраться из четырех стен, помноженное на стремление поскорее разобраться с досадной ситуацией с моим рабским статусом, заставило остаться на месте.

— Я здесь по велению нашего господина и повелителя, Руа-тайфа, — вкрадчиво сообщила я, не решившись, впрочем, переступить через порог без приглашения. — Рашед-тайфа был так милостив, что позволил женщинам своего двора посетить гильдию магов, чтобы выбрать себе новые свитки для красоты и здоровья.

— А следовало бы для ума, — проворчала Руа-тайфа и отмахнулась от служанки: — Ступай, принеси нам шербет. Да холодный, а не как в прошлый раз!

Служанка выпорхнула из покоев госпожи с таким нескрываемым облегчением, что я невольно заподозрила: шербета мы дождемся еще очень нескоро. Но Руа-тайфа, кажется, именно на это и рассчитывала.

— Садись, — с нотками прежнего раздражения в голосе приказала она, кивнув на расшитый ковер у дастархана. Шербет на нем уже стоял, и кувшин покрывал тонкий слой полупрозрачной испарины. — Насколько я знаю моего дорогого брата, о том, чтобы отправить всех жительниц гарема за покупками, он и в страшном сне не мечтал. Что вы задумали?

Кажется, служанку напугали дурным настроением госпожи нарочно, чтобы можно было поговорить без свидетелей. Я в очередной раз умилилась сходству в поведении брата и сестры и честно выложила весь расклад: и про лавку при гильдии, и про необходимые образцы заклинаний. Но Руа-тайфа отчего-то не прониклась важностью миссии.

— И мой дорогой брат приказал тебе собрать всех за покупками именно сегодня? — скептически уточнила она.

Я с недоумением пожала плечами. Дату Рашед не оговаривал, но я уже как-то привыкла к мысли, что все его приказы и решения надлежало приводить в исполнение немедля — что происходило в обратном случае, было весьма наглядно продемонстрировано на примере стражей в мастерской Нисаля-аги.

— А когда? — я растерянно развела руками. — С каждым днем поток контрабанды все шире, а вероятность отыскать незаконных рабов и вернуть их к родным — все ниже. Что такого особенно в сегодняшнем дне, что выезд непременно нужно отложить?..

Руа-тайфа резко качнула головой, словно желая вытряхнуть мои слова из собственного сознания, и даже тяжелые изумрудные серьги зазвенели с явным недовольством. Однако озвучить его сестра тайфы не успела: в покои робко прошмыгнула служанка с подносом, которую никто не ждал так рано. Следом за ней заглянула взволнованная Лин, чьим присутствием, вероятно, и объяснялась столь несвоевременная расторопность прислуги.

Гаремная смотрительница желала знать, присоединится ли уважаемая госпожа к выезду двора, и уважаемая госпожа едва не испепелила своевольную рабыню взглядом, поняв, что приготовления уже начаты без ее непосредственного приказа.

— Присоединюсь, — процедила сквозь зубы Руа-тайфа, убедившись, что взглядом я испепелялась неважно. — Но выезд будет коротким, за свитками — и обратно, так и скажи этим бездельницам!

Я несколько приуныла. После вольного житья в своем домике и регулярным прогулкам по городу — то в поисках работы, то в попытках стребовать оплату за уже выполненные задания — сидеть взаперти который день подряд становилось невыносимо, и на выезд двора я возлагала большие надежды. Но лучше уж так, чем снова коротать время на женской половине: тайфа-то категорически сказал, что вечером меня видеть не желает, а к Малиху «любимую наложницу» никто бы не пропустил. Проводить время за беседой с настоящими наложницами меня что-то не тянуло, а спускаться на первый этаж без определенной цели не полагалось по статусу.

Поэтому я послала Руа-тайфе дурацкую виноватую улыбку и поскорее ретировалась в свою комнату, чтобы переодеться.

Задача оказалась неожиданно осложнена тем, что на тонком плетеном ковре у входа клевала носом тощая девчонка едва ли старше Шади. При виде меня она с преувеличенной готовностью вскочила ноги, вжавшись спиной в стену, и смиренно склонила голову, небрежно перевязанную сероватым от старости шарфом. Широкий кожаный ошейник ей явно мешал настолько, что она едва не начала задыхаться, но менять позу не рискнула.

— А ты еще кто? — озадачилась я и тут же вспомнила: конечно, господин и повелитель приказал приставить ко мне постоянную служанку — не то в виде знака особого благоволения, не то в качестве извинений за инцидент с поисковым свитком чорваджи-баши.

Исполнять приказы тайфы торопилась не только я.

— Абия, госпожа, — еле слышно прошелестела девчонка, не поднимая глаз.

Имя на старом наречии означало что-то вроде «гордая, надменная», и это настолько не вязалось с перепуганной девчонкой, не смеющей и взглянуть на меня без спросу, что первым порывом было расхохотаться. Правда, не столько от иронии ситуации, сколько от нервного напряжения.

У меня никогда не было прислуги. Даже Малих, несмотря на такой же ошейник, всегда казался кем-то вроде ворчливого старшего братца — да и вел себя соответственно, при полном попустительстве папы, всегда мечтавшего о сыне и преемнике. Пожалуй, мне нужно было некоторое время, чтобы осознать, насколько (и, ради всего святого, как!) изменился мой статус с тех пор, как тайфа впервые приказал привести меня в его покои.

Глава 11.2

Но такой роскоши, как время на долгие и обстоятельные размышления, тайфа отчего-то не предоставил. В отличие от служанки.

— Абия, — повторила я, и она вздрогнула так, словно до сих пор ее собственное имя, произнесенное вслух, ничего хорошего не означало.

Я окончательно растерялась. Что, ради всего святого, делают со служанками?! Особенно с такими перепуганными.

— Принеси мне шербет, — приказала я, пытаясь скопировать повелительные интонации Руа-тайфы, и все-таки смущенно добавила: — Пожалуйста.

Девчонка диковато сверкнула из-под челки глазами — черными, как маслины, — и выскочила из комнаты, как ошпаренная.

Оставшись в вожделенном одиночестве, я с облегчением выдохнула и наконец-то переоделась в подходящее для выхода платье — тоже с чужого плеча, но, по крайней мере, закрытое и не такое кричаще-яркое, как те, в которых полагалось ходить по дворцу. Подол оказался коротковат, и я запоздало сообразила, что как раз этим можно было бы напрячь служанку… если бы у меня было время до выхода.

Прекрасно, Аиза. Планирование на уровне «бессменный чемпион».

Абия вернулась в рекордные сроки, как раз застав стадию бесполезного самобичевания, но вместо ожидаемого серебряного кувшина принесла на подносе одинокий стеклянный стакан — спасибо хоть полный.

Стоило мне в недоумении изогнуть бровь, как новая служанка слилась по цвету со своим шарфом и залепетала:

— Простите, госпожа, но сегодня один из таких дней, и на кухне все готовят завтрак!

Я с сомнением выглянула за окно. Солнце едва одолело три четверти своего ежедневного пути, и на месте поваров я бы гораздо больше переживала об ужине.

— Если позволите, госпожа, — вполголоса затараторила Абия, с заговорщическим видом подавшись вперед, — вы совсем недавно во дворце и можете не знать…

Мне не оставалось ничего, кроме как поощрительно кивнуть, позволяя продолжить, и служанка заметно приободрилась.

— Иногда бывают дни, когда у Руа-тайфы с утра дурное настроение, — шепотом поведала она. — Тогда к вечеру оно портится и у Рашеда-тайфы, и каждый выгоняет даже самых доверенных слуг и запирается в своих покоях до утра, отказываясь от еды. Зато после рассвета у обоих такой аппетит, что кухня вынуждена готовиться с вечера!

Эту сентенцию я выслушала с нескрываемым скептицизмом. Нет, для меня не было секретом, что у каждой женщины порой бывают такие дни, когда раздражает любая мелочь и хочется, чтобы тебя наконец-то оставили в покое. Положение Руа-тайфы выгодно отличалось от положения простых горожанок тем, что позволяло претворить свои желания в реальность немедля, а уж ее характер прекрасно объяснял, почему весь дворец предпочитал, затаившись, переждать дурное настроение госпожи.

Но самому тайфе-то с чего бы регулярно страдать чем-то подобным?

— Говорят, это из-за того, что господин и госпожа тайфа — близнецы, — словно уловив мой настрой, пояснила Абия, — и порой думают одни мысли на двоих.

От этого предположения веяло дурным мистицизмом, но разубеждать служанку я не стала, молча пригубив шербет.

Он предсказуемо оказался теплым, что тоже не улучшило настроения.

Во дворце явно творилось что-то за пределами моего понимания, и Рашед, несмотря на все разрешенные мне вольности, не спешил считать меня достойной доверия и объяснять, что же не так — помимо загадочного работорговца, разумеется. Но я здорово подозревала, что и о нем узнала только потому, что иначе бы вообще не попала в поле зрения «господина и хозяина».

— И, госпожа, если позволите… — еще тише пробормотала Абия, переминаясь с ноги на ногу. На этот раз ее не успокоил даже мой благосклонный кивок: у девчонки оказалось практически звериное чутье на настроение хозяев. — Я знаю, что это не положено, но он так настаивал, и он огромный и страшный, и он маг!

Следовало отдать Абии должное: озадачить она умела не хуже тайфы.

— Что не положено-то? — в конце концов, с момента прибытия во дворец я нарушила столько запретов, что еще парочка едва ли усугубила бы мое положение — разве что тайфа действительно страдал лунными болями, как его сестра, и пожелал бы сорвать дурное настроение на мне. Но до сих пор, когда я его все-таки доводила, он прибегал к подушкам, и мне не верилось в столь резкую перемену его нрава.

— Вот, — еле слышно выдохнула служанка и протянула мне скомканную бумажку.

Она оказалась оторвана от испорченной заготовки для свитка: лицевая сторона еще характерно переливалась драгоценным перламутром — взгляд никак не мог уловить момент, когда один цвет перетекал в другой, все сильнее оттеняя нарушенный дрогнувшей рукой узор; с другой стороны обнаружилась быстрая вязь разъезжающихся строчек.

«Аиза, что-то не так. Нисаль выставил вельмож, хотя они еще не пришли к соглашению, а потом отослал меня и Шади. Забрать образцы заклинаний не позволил, но сам ими заниматься не собирался — начал натягивать новую бумагу на станок для свитка».

Подписи не было, но мне она, по совести, и не требовалась: Малих прибег к тайному шифру, которым мы пользовались в детстве. Да и под описание «огромный и страшный» белокожий саклаби подходил как нельзя лучше. А что Абия спутала его с магом — немудрено, свиточника не каждый образованный горожанин отличит, пока дело не дойдет до заклинаний…

— Рашед-тайфа знает? — спросила я.

Абия испуганно замотала головой.

— Господин маг пришел на кухню и искал кого-то, кто смог бы передать записку госпоже наложнице. Я не соглашалась, но он такой грозный! — она побледнела еще сильнее и в конце концов бросилась мне в ноги. — Прошу, не говорите тайфе, госпожа!

От обилия господ и госпожей в ее речи у меня закружилась голова, и я отскочила, упустив шанс рассмотреть, как же надлежит правильно целовать полы чьих-либо одежд.

— Поднимись, — велела я. — Ты все сделала правильно.

Она недоверчиво приподняла голову.

— Правильно?..

Я представила, как все это, должно быть, выглядело в глазах девочки-подростка, воспитывавшейся в гареме: какой-то посторонний мужчина требует доставить зашифрованную записку наложнице тайфы без ведома господина, а наложница со спокойной душой принимает передачу, да еще утверждает, что все в порядке! Кажется, стоило как можно скорее сочинить правдоподобную историю, и здесь опыт работы с чорваджи-баши пригодился как никогда.

— Этот грозный господин — новый ученик Нисаля-аги, — сообщила я чистую правду и перешла к грязной лжи. — Он помогает мне и Рашеду-тайфе подготовить сюрприз для Руа-тайфы. Исполняй все, что он велит, тайфа, долгих ему лет правления под этими небесами и всеми грядущими, все знает. А сейчас мне нужно, чтобы ты передала Рашеду-тайфе, что предположения Малиха, кажется, оказались верны, и попросить выделить ученика Нисаля-аги мне в сопровождение на сегодняшний выезд. Успеешь?

— Я не смею говорить с Рашедом-тайфой, — растерялась девчонка и тут же снова воспряла духом. — Но я могу передать все Абдулахаду-аге, а он передаст Рашеду-тайфе!

— Как угодно, только поторопись, — попросила я и зажмурилась, приводя разбегающиеся мысли в порядок.

Руа. Руа-тайфа тоже должна знать!

Но Абия уже упорхнула, а из комнат сестры господина раздавалась такая насыщенная и эмоциональная ругань, что соваться туда без приглашения я все-таки не рискнула.

Глава 12.1. Закон подлости

Мужчины, которые не прощают женщинам их маленьких недостатков, никогда не насладятся их великими достоинствами.

— арабская пословица

Я уже предвкушала послеполуденное солнышко и поездку с ветерком, но во дворе меня ожидал преизрядный сюрприз: вместо оседланных молохов или хотя бы быстрых повозок для выезда приготовили четыре наглухо закрытых паланкина. У шестов уже дежурили евнухи — увы, незнакомые и, в отличие от Абдулахада-аги, весьма дюжие: похоже, к переноске паланкинов им было не привыкать.

Сам Абдулахад-ага вертелся позади, выстраивая закутанных в шарфы служанок: конечно же, госпожам никак нельзя было покидать дворец самим по себе. Я разглядела в пестрой звонкоголосой толпе тощую фигурку Абии, но расслабляться не спешила: Малиха нигде не было видно.

А Руа-тайфа, похоже, никого дожидаться не собиралась. Она уже усаживалась в самый роскошный паланкин, настолько широкий, что для переноски понадобилось не двое евнухов, как наложницам, а сразу четверо, одинаково сверкающих рельефной мускулатурой из-под расшитых жилетов. Я дернулась было к Руа-тайфе, но она уже безапелляционно задернула занавески. Саада и Тазид поспешили занять свои паланкины, и мне не оставалось ничего, кроме как последовать их примеру, утешая себя тем, что осиротевшей горожанке и такая поездка не светила. Так с чего бы отказываться и капризничать?..

Наивная.

Стоило шествию сдвинуться с места, как Абдулахад-ага подбежал к моему паланкину и, сделав страшные глаза, задернул занавески. Я осталась в душном сумраке, ощущая, как воздух вокруг неумолимо нагревается под палящим солнцем, и обиженно насупилась.

Дворцовая жизнь не уставала разочаровывать. Мне-то представлялась томная полуденная нега под журчание фонтанов и пение райских птиц, медовые лепешки и спелый виноград, — но их подменяли нудные уроки в гареме; вместо того, чтобы умащать кожу ароматными маслами в хаммаме, я плавала в искусственном озерце, вместо того, чтобы сладко спать на мягчайших подушках, разбирала свитки и развлекала беседой тайфу, и даже вместо ночи страсти получила ночь битвы на думках…

Последняя мысль заставила озадаченно нахмуриться и вынырнуть из омута жалости к себе, но проанализировать ее мне так и не удалось.

Еще одним поводом для жалости к себе (и, пожалуй, единственным, действительно заслуживающим внимания) было то, что в паланкине ужасно укачивало. К высоким воротам гильдии я прибыла нежно-зеленой, как листва после дождя, и ни о чем не мечтала так, как пройтись пешком по людному базару, наплевав на авторитет господина и здравый смысл — хотя бы на обратном пути.

Зато перед пестрым шествием ворота распахнулись куда быстрее, чем перед одинокой горожанкой.

Гильдия занимала целый квартал, обнесенный высокой стеной из красноватого песчаника. Под ее защитой стояло одно-единственное строение, размахом способное посрамить даже дворец тайфы: огромное П-образное здание с ровным зеркалом воды во дворе вмещало в себя и многочисленные мастерские, и спальни учителей, и учебные комнаты, и даже приют для тех, кто нуждался в крове. Я жадно вздохнула полной грудью: после духоты паланкина здешний воздух, напоенный ароматом цветов и раскаленного на солнце камня, казался особенно сладким, и отравляли его только заполонившие двор люди.

Последний раз я была здесь с отцом — он снабжал женскую лавку свитками. Здесь ничего не изменилось с тех пор, но отчего-то гильдейский двор казался незнакомым и отталкивающе чужим, и я успокоилась только тогда, когда заметила в хвосте процессии скромно потупившегося Малиха, старательно делавшего вид, что дюжий раб понадобился госпожам для транспортировки покупок. Абия все-таки успела.

— Наконец-то, — не скрывая раздражения, выдохнула Руа-тайфа, умудрившись выбраться из паланкина с таким непринужденным изяществом, что наложницы брата на ее фоне показались неуклюжими, как новорожденные козлята. — Пойдем скорее, выберем себе свитки — и назад.

Саада и Тазид с готовностью устремились к восточному крылу гильдии, наглухо закрытому ото всех остальных. В стенах первого этажа даже окон не было: некоторые свитки следовало использовать на месте, под присмотром специально обученной мастерицы, и гильдия сделала все, чтобы сберечь стыдливость покупательниц. Я тоже двинулась в сторону этого укрепленного форта напыщенной целомудренности, не скрывая растерянности, и Руа-тайфа быстро спохватилась:

— Аиза, выглядишь бледновато, — небрежно заметила она. — Не хочешь отдохнуть у воды, прежде чем идти внутрь?

Наложницы одарили меня сочувствующими улыбками, из-под которых все равно выглядывало откровенное злорадство: кто же захочет пропустить такое событие, как покупки в гильдии магов? Но я только с благодарностью кивнула. Абдулахад-ага начал было прикидывать, кого оставить со мной, и Руа-тайфа не замедлила сорвать дурное настроение:

— Да брось, Абдулахад-ага, не хватало еще потом ждать тех служанок, что останутся с ней! Вон, пусть тот раб подежурит, и хватит с нее, — отрезала сестра тайфы и отчего-то задержала взгляд на Малихе. Но потом раздраженно передернула плечами и удалилась под гостеприимный кров гильдии, ничего не добавив к своим словам.

Моя благодарность к ней несколько поугасла, несмотря на то, что под «тем рабом» Руа явно подразумевала Малиха. Тем не менее, ослушаться ее никто не посмел, и вскоре во дворе остался только седой садовник да чей-то посыльный, востроносый мальчишка с охапкой свитков, помеченных одинаковыми звездами: их надлежало отнести в архив. Посыльный так спешил поскорее разделаться с нудной работой, что запнулся о мраморную плитку и рассыпал свою драгоценную ношу.

На это событие все отреагировали совершенно одинаково: тут же рухнули на живот и закрыли руками голову. Судя по тому, как проворно двигался садовник, седым он был вовсе не из-за возраста, а из-за обилия неуклюжих посыльных в его вотчине.

К счастью, на этот раз обошлось: один из свитков выплюнул вверх длинный сноп лиловых искр и тем и ограничился. Посыльный опасливо, бочком подобрался ближе и принялся собирать свитки обратно в охапку, непрерывно бормоча извинения — не то перед нами с садовником, не то перед самими свитками.

— Ну уж нет, словами ты не отделаешься, — грозно объявила я, справившись с собой. — Отведи меня к своему мастеру!

Мальчишка вжал голову в плечи и забормотал извинения вдвое быстрее и втрое жалобнее, но я уже натренировалась на Абии и стояла на своем так непреклонно, что Малих едва справлялся с нервным смехом.

— Рашед-тайфа сотворил тирана, — вполголоса отметил он, когда посыльный все-таки покорно поплелся впереди, показывая дорогу к архиву.

— Что ж, в таком случае, в его же интересах завершить расследование как можно скорее и отпустить меня на волю, — пожала плечами я и озадаченно умолкла: собственные слова вызвали какой-то странный внутренний протест.

Нет, на волю мне все еще хотелось. В привычный быт, где все обустроено так, как удобно мне, в родной дом, где знакома каждая трещинка в камне; хотелось снова решать и выбирать самой, иметь право голоса по умолчанию, а не тогда, когда у господина и повелителя есть настроение выслушать. И все же… уйти просто так — в этом было что-то необъяснимо неправильное.

Глава 12.2

С другой стороны, идея принадлежать кому-то никогда не грела мне душу. Однажды я уже была чьей-то собственностью, и мне сказочно повезло, что хозяином стал одинокий стареющий мастер, которому нужна была дочь, а не еще одна чернавка в расход.

Кто знает, как бы отнесся ко мне тайфа, если бы я все эти годы мела полы и толкла волокно для бумаги, а не училась тонкому свиточному мастерству? Впрочем, тогда бы мы вовсе не встретились — кто же учит чернавок магии, пусть и в том урезанном варианте, что доступен «зеркалам»? — а значит, чорваджи-баши не стал бы нанимать меня для особо щекотливых дел, и в клетке работорговца я бы не очутилась. Скорее уж в долговой яме…

Я тряхнула головой и заставила себя сосредоточиться на настоящем. Долговая яма все еще была не так чтобы особенно далеко, и мне определенно стоило хорошенько потрудиться, чтобы забыть о ней хотя бы на ближайшие несколько лет и обеспечить перспективами хотя бы Малиха. Если ради этого нужно изобразить грозную госпожу — значит, я буду грозной госпожой.

Все лучше, чем сидеть в клетке.

Архивариус оказался благообразным старцем с длинной седой бородой. Профессия наложила на него несмываемый отпечаток: он сутулился и подслеповато щурился, так долго и мучительно вчитываясь в письмо от тайфы, словно хотел сохранить в памяти каждую строчку, а потом неодобрительно покачал головой — где ж это видано, доверять женщине каталожные свитки! — но все-таки убрел куда-то меж длинных библиотечных стеллажей и исчез в пыльном сумраке. Если бы архивариус не шаркал ногами, я бы решила, что он пропал там с концами.

Рад этому безобразию остался только посыльный: женщина в архиве произвела на пожилого смотрителя столь неизгладимое впечатление, что он даже не взглянул на состояние свитков, что ему доставили — просто сложил на специальной стойке, чтобы разобрать позднее. Мальчишка воспользовался ситуацией со всей расстановкой: дождался небрежного кивка архивариуса и только потом скрылся с такой скоростью, что посрамил бы тренированного верхового молоха.

Нам оставалось только с нескрываемой завистью смотреть ему вслед. Мне хотелось побродить по женской лавке в восточном крыле, а Малих наверняка не отказался бы отдохнуть у искусственного озерца во дворе или, на худой конец, заглянуть в мастерскую при лавке и переброситься словечком со знакомым подмастерьем; но пришлось смиренно дожидаться смотрителя, не двигаясь с места.

Архивариус не торопился, шурша свитками то здесь, то там. Размеренный звук его шагов доносился из разных углов архива, и в конце концов я заподозрила, что вредный старик уже просто ходит кругами в надежде, что назойливые посетители уйдут, а уж он потом отчитается уважаемому тайфе, что его посыльные не дождались ответа.

Я переступила с ноги на ногу и из ответной вредности уселась прямо на пол. На мне, конечно, не написано, что я маг, а не бестолковая девица из господского дома, которой и обычный свиток доверить боязно. Но уж просьбу тайфы-то мог бы и уважить!

На моей стороне выступало яростное желание наконец-то вернуться к нормальной жизни, на стороне архивариуса — здравые опасения: случись что, других копий каталожных свитков у гильдии могло и не оказаться. Но кто кого переупрямил бы, выяснить так и не удалось: в игру вступила самая досадная и несправедливая сторона жизни. Почтенный старец стал шаркать неритмично, явно припадая на одну ногу и все замедляясь, — а мягкие тюфяки, на которые можно было бы присесть и отдохнуть, лежали у самого входа в архив. Рядом со мной.

— Вот, — не скрывая досады, сказал архивариус и протянул бережно перевязанные тонкой шелковой нитью свитки — не мне, а Малиху. — Все копии плетений уважаемого Фархана-аги, что есть в гильдейском каталоге.

— Благодарю, — со злорадной улыбкой отозвалась я. — Я оставлю у вас письмо уважаемого Рашеда-тайфы в качестве поручительства за бесценные свитки, почтенный.

Старец спрятал в бороде злой оскал (из чего я заключила, что письмо он мне и так возвращать не собирался), и мы расстались, взаимно недовольные.

Малих, в отличие от давешнего посыльного, нес охапку свитков так осторожно, словно в руках у него была не взрывоопасная зачарованная бумага, а только-только убаюканный младенец. Это несколько замедляло передвижение, и, когда мы выбрались во двор, солнце уже клонилось к закату. Паланкины, к счастью, все еще были на месте — бросать «любимую наложницу» брата под крышей гильдии магов Руа-тайфа все-таки не стала. Едва ли она заботилась обо мне, а не о репутации брата, но я все же прониклась дурацкой благодарностью и поспешила перепрятать бесценные свитки под подушки в своем паланкине.

— Пойдешь в лавку? — поинтересовался Малих, приладив сверху мягкую думку и с сомнением оглядев получившуюся композицию.

Я оглянулась на небо: солнце еще не зашло, но на северо-востоке уже виднелся ровный круг луны — белый, как стены султанского дворца. Руа-тайфа, помнится, хотела вернуться как можно скорее — но откуда ей знать, что я уже управилась со своей задачей и можно отправляться домой?

— Пойду, — решила я.

Малих досадливо поморщился, но спорить не стал — замер у паланкина, как самый примерный из благовоспитанных рабов. Я умилилась и поскорее удрала — пока он не передумал.

В лавке царил интимный полумрак. Руа-тайфа сидела за дастарханом, допивая целебный чай из стеклянного стакана, пока гильдейские рабыни показывали ей свитки на продажу — без особой, впрочем, надежды. Тем, что обслуживали Сааду и Тазид, повезло больше: обе уже скрылись за ширмами, где специально обученные мастерицы могли прочесть свитки для женского здоровья. Служанки из гарема по-простому облепили прилавок с простенькими заговорами для густых волос и гладкой кожи, но галдеть над ними не решались, шепотом ругаясь из-за какого-то особо редкого заклинания и приглушенно позвякивая мелкими монетками.

Распорядительница с недовольным видом оглянулась на скрип дверей, но рассмотрела придворный наряд и просияла гостеприимнейшей из улыбок. Ко мне тут же подскочила взмыленная рабыня с шербетом на серебряном подносе, не дожидаясь особых указаний. Я даже успела с облегчением пригубить угощение, когда меня заметила Руа-тайфа и непреклонно поднялась на ноги, отмахнувшись от очередного соблазнительного предложения.

— Я утомилась, — объявила она и, не слушая уверений распорядительницы, что все свитки доставят во дворец в лучшем виде, капризно велела: — Принесите паланкин к дверям, не желаю идти по пыльному двору!

Распорядительница зашипела на двух рабынь разом: одной вменялось передать приказ госпожи евнухам, второй — немедленно вымести двор. Из-за ширмы раздался нервный возглас и коротко ударила вспышка света — нежно-розового, без дыма и запаха, но его хватило, чтобы все одновременно присели, в страхе ожидая продолжения.

— Все в порядке! — тут же подала голос одна из мастериц, но после этого скорейшее отбытие во дворец уже даже не обсуждалось.

Тем не менее, нам все же пришлось подождать, пока из комнатки для слуг выберутся разморенные незапланированным отдыхом евнухи и сбегают за паланкинами. Руа-тайфа раздраженно стучала носком туфли по мягкому ковру — практически беззвучно, но один ее вид мотивировал всех торопиться.

Разумеется, от этого все выходило только медленнее.

Наложницы наконец-то выбрались из-за ширм — одинаково помятые и с подозрительно нежно-розовым румянцем. Служанки бросились приводить их в порядок, побросав купленные свитки и, разумеется, все перепутав; кто-то из евнухов второпях умудрился подвернуть ногу и теперь со страдальческим видом ковылял по коридору, явно во всех красках представляя, как понесет паланкин по раскаленным улочкам.

Руа-тайфа стояла молча, но ее нервозностью постепенно заразилась даже я — хоть до сих пор мне и не приходилось быть предметом господского гнева, да и причин его я что-то не улавливала: уж с чем-чем, а с лунными болями в гильдии справлялись великолепно. Вряд ли для сестры тайфы это было секретом, раз уж даже служанки нахватали свитков! И не замедлили устроить разборки, кто какой купил, а потом обронил, бросившись на помощь наложницам…

— Да сколько можно! — не выдержала Руа-тайфа и, топнув ногой, не по-женски размашистым шагом направилась к выходу.

Служанки моментально пришли к консенсусу и, не разбирая, похватали свитки и бросились следом. Наложницы еще пытались сохранить какое-то подобие достоинства, но мятые подолы этому не способствовали. Я, хоть и наблюдала за всей этой суматохой с немалым удивлением (при первой встрече сестра тайфы показалась мне куда более уравновешенной особой!), все-таки тоже подобрала юбки и поспешила на выход.

Успела как раз вовремя, чтобы увидеть, как Руа, не дождавшись рабынь, самолично распахивает дверь — и тотчас шарахается прочь от нее, словно кто-то во дворе ждал ее с ведром кипятка наизготовку и ошпарил, едва представилась такая возможность.

Но никакого пара, конечно же, не было. Пока мы собирались, снаружи отгорел стремительный пустынный закат. Сонный город обняли бархатистые сумерки, и, стоило Руа-тайфе открыть дверь, как длинный коридор без окон застелила широкая дорожка прозрачного лунного света, рассеченная только длинной женской тенью.

Руа сделала пару неуверенных шагов назад. Тень отступила следом — а потом вдруг странно скорчилась, изломилась и стремительно разрослась.

Глава 13.1. Погоня

Кто ищет друга без недостатков, остается один.

— арабская пословица

— Ар-раджимово отродье! — первой взвыла распорядительница.

Девицы дружно поддержали её истеричным визгом. Я с трудом сдержалась, чтобы не присоединиться, хотя уже видела, что они в корне не правы.

Ар-раджиму такое и не снилось.

Руа-тайфа была худощавой и невысокой, как и её брат. Зверь же из неё получился огромный — во всяком случае, с перепугу мне показалось именно так: не меньше двух метров в холке, вытянутая пасть полна острых белых зубов, и даже её тень буквально кричала о том, что отбрасывает её большой опасный хищник. Которого вдобавок изрядно вывели из себя.

Поэтому первым моим порывом было броситься, как и остальные девицы, прочь, во внутренние помещения лавки. Кто знает, может быть, я бы и двери в кладовые снесла вперёд них, но застыла в растерянности, не веря своим глазам, — а они не замедлили подбросить подробности.

Зверь был огромный, что правда, то правда. Но изящный корпус на тонких чёрных лапах и роскошный пушистый хвост с белой кисточкой на конце говорили сами за себя.

Да, огромная, но всё-таки просто лисица. И глаза у неё были зеленовато-желтые, как у Руа-тайфы в человеческом обличье, но рассказать об этом смогла бы разве что я: испуганные появлением оборотня, служанки и наложницы проявили поразительную солидарность и покинули помещение быстрее, чем Руа оправилась после смены ипостаси. Я осталась в пустом коридоре один на один со зверем. Во дворе улепетывали во весь опор евнухи — и тот, что подвернул ногу, драпал впереди всех.

Огромная лиса переступила с лапы на лапу и с любопытством склонила голову набок. Выражение лисьей морды до того напоминало лукавое лицо Руа в день нашего знакомства, что я нервно хихикнула от неожиданности и обернулась через плечо к вожделенной двери во внутренние помещения лавки, уже подспудно понимая: не успею. А если и добегу, то никто мне не откроет.

Но зверя я уже не интересовала: лисица принюхалась и деловито потрусила во двор, к паланкинам. Возле них к тому моменту оставался только один человек, и по одному только выражению его лица я с отчаянием поняла, что убегать он не собирается.

Малих, белее полной луны на небе, шагнул вперёд и застыл перед моим паланкином. Он тоже знал, что, если лиса в приступе любопытства разворошит гору свитков под подушками (а они наверняка зашуршат и пробудят охотничьи инстинкты!), то взрыв в папиной мастерской покажется нам праздничным фейерверком.

— Малих! — всё-таки тоненько взвыла я, но он так и не тронулся с места.

Лиса трусила прямиком к нему, и я, не выдержав, бросилась наперерез, но меня опередили: гильдейская стража наконец-то вспомнила о своих обязанностях.

Маги на такую работу шли неохотно, зато свитками гильдия могла обеспечить кого угодно — и теперь отряд подтянутых молодчиков дружно затянул мелодию активации какого-то заклинания. Лиса выслушала первые три слова и, потеряв интерес к Малиху, так многообещающе ощерилась, что двое стражников из трёх сбились с ноты. Теперь, когда фальшивил только один, а не все трое вразнобой, стало ясно, что ограничиваться полумерами никто не собирался: заклинание должно было поразить цель молнией, а не обездвижить, как мне показалось вначале.

— Нет! Стойте! — так громко заорала я, что остановились все разом: и стражники, и лиса. — Не причиняйте ей вреда!

— А ты что, с ней заодно?! — первым опомнился самый певучий стражник и нацелил свиток уже на меня: идея атаковать безоружную женщину явно нравилась больше перспективы схватки с огромным хищником.

Малих эту точку зрения не поддержал и, наплевав на здравый смысл, метнулся мимо лисы к стражнику и загородил меня собой. Лисица так опешила от его наглости, что замерла с поднятой лапой, так и не тяпнув самонадеянного стражника со слишком длинным заклинанием.

А может, она тоже не ожидала, что кто-то станет защищать ее, а не женщин в лавке. Чего уж там, я сама от себя не ожидала!

Стражников такое единодушие тоже преизрядно удивило, а еще — заставило хорошенько задуматься о численном превосходстве: вроде бы его ни у кого не было, но это равенство выглядело как-то неубедительно. То ли из-за лисьих клыков, то ли из-за Малиха, чья светловолосая макушка оказалась почти вровень со звериными ушами.

Размышления о численном превосходстве и размерах кулаков Малиха на моей памяти еще ни разу не доводили до добра.

Я зажмурилась. Набрала воздуха. Мысленно обругала себя последней идиоткой.

Но все-таки сказала:

— Это Руа-тайфа. Похоже, какое-то из заклинаний в лавке дало сбой и превратило ее в лису, — уверенным голосом соврала я. Но уверенности надолго не хватило. — Нужно срочно отвести ее во дворец и поставить в известность… — я осеклась.

Кого поставить в известность? Тайфу?

Так они близнецы.

Глава 13.2

Эта мысль развеяла последние остатки уверенности — не столько даже в своих дипломатических способностях, сколько в здравом смысле и инстинкте самосохранения. Отчего-то они позволяли мне перед самым полнолунием играть в догонялки с оборотнем, беспечно валяться на его постели и устраивать бои подушками, пропуская мимо ушей все его оговорки, показавшиеся такими невинными.

Занятно.

Но обдумать это определенно стоило позже. Никак не в тот момент, когда от моей уверенности и убедительности зависело, что произойдет дальше.

Вытянувшееся лицо стражники расценили однозначно: сумасшедшая арсанийка просто не знает, что соврать, и нужно разобраться с ней поскорее. Самый певучий страж затянул заклинание с места обрыва, не размениваясь на разговоры, — только целился теперь в меня, почему-то посчитав опаснее двухметровой ощерившейся лисицы. Логику я не уловила, но задерживаться и задавать уточняющие вопросы не стала.

У людей, вынужденных пользоваться свитками вместо полноценных заклинаний, всегда есть слабое место.

Они не помнят плетение наизусть, не видят в рисунке мелодию и принцип работы — а потому вынуждены читать с листа, не поднимая глаз.

Поэтому я попросту развернулась и припустила к воротам, сбив фокус заклинания.

Стражник подавился ругательствами. Малих обернулся через плечо и выразился ещё крепче.

Лисица осталась стоять — с каким-то странно опьяневшим видом принюхиваясь к его макушке. Голодной она не выглядела, но проверять это никто не стал.

А пример огромного светловолосого раба, драпающего со всех ног, оказался куда как заразительным — в особенности потому, что за ним лисица всё-таки погналась.

Стражники предпочли удирать в другую сторону. Благо и я, и Малих побежали к воротам, а зона ответственности доблестных хранителей порядка ими и ограничивалась. За воротами дежурили ещё двое янычаров, но они проявили похвальное благоразумие и рванули в разные стороны, едва поняв, что все веселье надвигается прямиком на них.

Я беспрепятственно вылетела на улицу практически плечом к плечу с Малихом. Лисица отстала буквально на пару секунд, и я уже понимала, что надолго этого преимущества не хватит — но останавливаться точно не собиралась.

— Свитки! — прохрипел на бегу Малих, всецело разделивший мои взгляды.

Сама я о свитках в паланкине и думать забыла и теперь могла только радоваться и недоумевать одновременно — есть ведь все-таки на свете люди, которые будут думать о невыполненном обещании, когда за ними по пятам гонится лисица-переросток с неясными целями!

А свитки… тайфа, конечно, обещал мне свободу, но это было до того, как я своими глазами увидела, во что превращается его сестра в свете полной луны. Повезло еще, что на самого Рашеда в этот момент не полюбовалась!

Но купчая-то по-прежнему у него. А размышлять о таких дилеммах на бегу все-таки сложновато.

Лиса неслась за нами огромными скачками, и мне отчего-то казалось, что пожелай она и в самом деле нагнать нас, то давно бы уже это сделала. Тем не менее, я все-таки потратила несколько драгоценных секунд, чтобы сориентироваться в опустевших на ночь улочках, и уверенно свернула на юг, где виднелись белоснежные купола султанского дворца. Добежать до него в том же темпе мы бы точно не смогли — но нам и не понадобилось.

Чем ближе к султанскому дворцу, тем больше патрулей нам попадалось. Первые три огромную лису останавливать не рискнули, и я уже с опаской подумала, что она может оказаться отличным пропуском на дворцовую территорию — если, конечно, я не выплюну собственные легкие раньше, чем добегу до ворот. Но четвертый патруль выскочил навстречу подготовленным: четверо янычаров растянули поперек улочки большую рыболовную сеть и пошире расставили ноги, готовясь принять удар.

Перед самой сетью я вильнула и на всей скорости влетела в стену дома. Малих метнулся на противоположную сторону улицы и благополучно повалил чей-то забор. Лисица дернулась было в его сторону, но вдруг словно спохватилась… и, благополучно перемахнув через сеть, с разгона взмыла на крышу домика с поваленным забором вокруг заброшенного палисадника.

Хозяина дома было сложновато назвать радетельным, потому что крыша тоже не выдержала. Но лисица уже сиганула на соседнюю и, не сбрасывая темпа, перепрыгнула дальше.

Янычары сорвались было следом, но они не обладали ни прыгучестью лисы, ни таранным настроем Малиха, а потому быстро отстали и остановились. Они еще не оборачивались, а меня уже накрыло нестерпимым желанием немедленно драпать в обратную сторону.

— В доме кто-то был? — встревоженно спросил Малих у замерших в ступоре янычаров.

Не дождавшись ответа, он со стоном и хрустом воздвигся над порушенным забором и, прихрамывая, добежал до домика, но там его помощь уже не требовалась: покосившаяся дверь распахнулась, и из темного нутра выскочил расплывшийся мужик в засаленном тюрбане. Компания вооруженных янычаров во дворе воодушевила его еще меньше лисицы, и он, не размениваясь на приветствия, хлопнулся в обморок — и обвалил остаток забора.

Домик угрожающе заскрипел всеми сочленениями, но выстоял.

— Что это было?! — наконец-то отмер кто-то из янычаров.

Спрашивал он у Малиха, будто напрочь позабыв о моем существовании. Но я уже отлипла от стены и отдышалась, а потому среагировала на неожиданную встряску привычным образом и открыла рот — правда, сообщить что-то внятное у меня все равно не вышло.

— Сама хотела бы знать, — чистосердечно призналась я, уже не рискнув повторять легенду о заколдованной красавице, и неизящно сползла по стене. Между закрытых ставней мелькнул чей-то любопытный нос, но высовываться наружу не стал: янычары под окнами вообще чрезвычайно благотворно влияли на сознательность населения, даже если в руках у них были не сабли, а обыкновенная сеть, чудовищно воняющая рыбой. — А где чорваджи-баши Сабир?

Знакомое имя заставило-таки янычаров обернуться.

— Тебе-то он зачем? — хмуро поинтересовался тот же янычар, который первым дозрел до осмысленных вопросов.

Похоже, несмотря на говорливость и бесстрашие, в особых заданиях Сабира-бея он не участвовал, а потому попросту меня не узнал. К счастью, один из его товарищей оказался куда более опытным в делах такого рода, а потому выпустил бесполезную сеть и мрачно поздоровался:

— Доброй ночи, ас-сайида Мади. Вы здесь по приказу чорваджи-баши?

— Нет, — созналась я в злостном нарушении комендантского часа, — но мне очень-очень нужно с ним поговорить.

И, возможно, рассказать ему невероятные новости.

Глава 14.1. Лисьи игры

Осторожность — половина ловкости.

— арабская пословица

Малих являл собой воплощение безмолвной укоризны.

У него это прекрасно получалось — так выразительно молчать, горестно потупившись, не умел никто. Даже чорваджи-баши, по какой-то неясной мне причине привыкший ни в грош не ставить белокожего раба, то и дело нервно косился в угол комнаты, где оставил его стоять, пока угощал его хозяйку прохладным шербетом.

Впрочем, причин для нервозности у Сабира-бея хватало и без того.

— Тайфа велел, чтобы я не смел к тебе приближаться, — сказал он, и впрямь держась так далеко от меня, насколько это позволяла вежливость: на противоположном конце дастархана, поджав ноги, словно опасался, что в нарушении дистанции могут обвинить даже носки его сапог.

Но я уже не удивлялась. Неоспоримость авторитета тайфы наконец-то получила объяснение: тех, кого не мог склонить его ум, играючи перемалывала звериная сила. В этом городе у Рашеда попросту не было достойных противников.

Так не наивно ли было с моей стороны надеяться, что чорваджи-баши пойдет против тайфы, если я расскажу, кто он?

— Под его крышей, — напомнила я Сабиру-бею и нервно вцепилась в стеклянный стакан двумя руками.

Сейчас мое решение казалось чудовищно опрометчивым. О чем я могла поведать?

Я ведь не видела, как перекидывается сам Рашед. А Руа… мало ли, какое заклинание могло спонтанно активироваться в гильдии магов, где любой посыльный так и норовит обронить кипу активных свитков?! Я ничего не смогу доказать — только потеряю благосклонность тайфы. И что тогда?

А еще мне не давала покоя безалаберность Руа-тайфы.

Она не могла не знать, чем чреват для нее свет полной луны. Потому и нервничала и торопилась назад во дворец, чтобы скорее запереться в покоях и просидеть в них до утра, пока рассвет не вернет ей спокойствие. В женской лавке не было окон, но это ведь не единственный способ следить за временем. Отчего Руа не посылала рабынь за часами? Почему не приказала приготовить ей комнату из числа гильдейских спален — сестре тайфы никто не посмел бы отказать, она могла переждать оборот прямо в здании!

Зачем ей было выходить?

А если она и правда не оборотень, и все произошедшее — чудовищное недоразумение?..

Ну да, конечно, и глаза у тайфы цвет меняли из-за освещения, и о заходе луны он просто оговорился, а Шади вообще все привиделось — потому-то он и кричал о звере, строило Рашеду мелькнуть вдали. Блестящая логика, Аиза.

— Лучше поторопись и говори, что хотела, — нервно качнул головой Сабир-бей, предпочитая перестраховаться.

А я замешкалась и потянулась за шербетом, чтобы затянувшаяся пауза не выглядела неестественно.

Первоначальное впечатление постепенно развеивалось, из-под липкой паники потихоньку проглядывал здоровый цинизм, и я постепенно осознавала, что, в общем-то, свой выбор следовало хорошенько обдумать на холодную голову.

Да, городом управлял оборотень. Тот самый, из страшных сказок, — хищный зверь, которых, казалось, изгнали в пустыню чуть ли не в прошлом веке: оседлые полагали, что сказки должны быть поучительными, а не кровавыми, и старательно избавлялись ото всего, что могло лечь в основу излишне жестокого сюжета. Пустыня же принимала с распростертыми объятиями любого. Среди раскаленных песков места хватало всем — разве что оборотней, пожалуй, не слишком любили все остальные кочевники.

Особенно по ночам.

Но по городу не бродили истории про растерзанных жителей. Не исчезали женщины и дети. Никто не рассказывал страшилки про рыскающих в ночи зверей.

Зато бойко шла торговля, гавань обрастала новыми складами, гильдия магов занималась наукой и исправно снабжала город свитками, а дворец султана собирал под своей крышей все новых послов и ученых. Рашед занимал должность тайфы уже несколько лет, и нареканий его работа не вызывала ни у кого.

Что с того, что время от времени у столь успешного управленца бывает дурное настроение и много-много нежелательных волос?

Руа ведь не пыталась ни на кого напасть, даже обернувшись лисицей. Да она с утра на двух ногах была агрессивнее, чем ночью на четырех лапах!

— Ну? — напомнил о себе чорваджи-баши. — Аиза, клянусь, если ты пришла отомстить за тот свиток… — тут ему полагалось бы выразительно положить ладонь на рукоять сабли, но время было позднее (раннее?), и оружия при Сабире-бее не оказалось.

Я, впрочем, впечатлилась и так.

— Истинно говорят, опасен не сильный, а мстительный, — невольно хихикнула я и только потом спохватилась — это же не тайфа, который посмеялся бы вместе со мной, Сабир-бей может и рассердиться, если подтрунивать над его нервозностью и намекать, что сам чорваджи-баши побаивается Рашеда!

Эта мысль заставила замешкаться снова — к великому неудовольствию собеседника.

Кажется, оборотня я и вправду опасалась меньше, чем главного над янычарами. Дожила!

— Рашед-тайфа, долгих лет ему под этими небесами и всеми грядущими, приказал мне отправиться в гильдию магов и взять из архива несколько свитков за авторством Фархана-аги, — решившись, заговорила я — и на душе вдруг стало легко-легко, словно я и не собиралась соврать человеку, кулаками и саблей вырвавшему главенство над тремя сотнями отборных янычаров. — Они так и остались в паланкине во дворе, когда какое-то заклинание спонтанно активировалось и превратило Руа-тайфу в ту лисицу, о которой господину, несомненно, уже доложили…

Малих скептически изогнул одну бровь, не поднимая головы, будто у него возникла пара вопросов к ковру под ногами, но все-таки смолчал. Я заставила себя не коситься в его сторону и одарила чорваджи-баши виноватой улыбкой.

— Лисица обрушила дом почтенного Вафаи-паши, — мрачно напомнил Сабир-бей, — и ускакала по крышам. Если это поведение, подобающее сестре тайфы, клянусь, мне пора сложить полномочия.

Я подавилась смешком, но все же поспешила замолвить словечко за Руа:

— На нее пытались напасть в гильдии, приняв за какого-то монстра, а потом янычары вышли на охоту с рыболовной сетью, — напомнила я. — Ничего удивительного, что она испугалась и убежала.

— По крышам, — мрачно напомнил чорваджи-баши и устало прикрыл глаза: похоже, Вафаи-паша оказался не единственным, чей дом не прошел проверку на лисоустойчивость. — Ясно. Чего ты от меня хочешь?

Кажется, пестреющая дырами история про случайную активацию заклинания у Сабира-бея вопросов не вызвала, и я несколько воспряла духом.

— Я надеялась, что господин отдаст приказ не причинять лисице вреда, — призналась я.

На лице чорваджи-баши значилось нестерпимое желание причинить лисице вред лично. Ну, или, на худой конец, заставить ее собственноручно починить злосчастную крышу Вафаи-паши.

— Кроме того, нужно все-таки забрать свитки из гильдии, но так, чтобы об этом не узнал Нисаль-ага, — с воодушевлением продолжила я и тут же скромно потупилась, — и проводить меня со свитками до дворца тайфы.

Глава 14.2

Сабир-бей нахмурился и на мгновение снова превратился в того чорваджи-баши, которого я привыкла видеть: бескомпромиссного, упрямого и ненавидящего, когда им пытается командовать кто-то, помимо самого султана. Потупилась я, еще не до конца осознав перемену его настроения: знакомы мы были гораздо дольше, чем мне хотелось бы, и изучить главного над янычарами я успела преотлично. Чужая покорность его успокаивала, а покорность женская — и вовсе умиротворяла.

Даже если чорваджи-баши понимал, что она наиграна от и до — а меня Сабир-бей изучил не хуже, чем я его.

— Так и быть, — снисходительно кивнул он, убедившись, что я в должной мере смиренна и терпелива. — Отряжу с тобой десяток янычаров, и еще десятку прикажу искать лисицу, но не причинять ей вреда. А ты передашь Рашеду-тайфе, долгих лет ему под этими небесами и всеми грядущими, что люди султана избавят его от беды.

— А сам господин что же, не посетит тайфу в минуту нужды? — невинно поинтересовалась я прежде, чем додумалась прикусить язык.

В результате во дворец тайфы пришлось брести пешком. Янычары волокли пустой паланкин, непреклонно ссылаясь на приказ отвести наложницу к господину, а не прокатить ее с ветерком. Малих молча шел в хвосте процессии, не поднимая головы, и на его лице значилась сосредоточенная работа мысли.

Я хотела спросить, как много он успел увидеть, но не решилась поднять столь щекотливый вопрос при янычарах — а потом вспомнила про девиц в кладовой и поняла, что раб будет наименьшей из проблем. Служанки и наложницы присутствовали при обороте Руа-тайфы лично. Им не скормишь байку про спонтанную активацию свитка — и не заткнешь рты.

Что-то будет…

Дворец тайфы только-только просыпался. Курился полупрозрачный дым над кухнями, по саду сновали ученики садовника с ведрами подогретой воды; мастера-муравейщики спешили подкормить своих питомцев прежде, чем проснутся молохи, и над двором витал сладкий медовый аромат.

Терраса на третьем этаже мужского крыла пустовала. Прохладный предрассветный ветерок заглядывал в господскую спальню, игриво развевая тонкие занавеси. Я покосилась на них, но аналогичным настроем что-то не прониклась.

Интересно, а он сейчас тоже?..

Но если Руа-тайфу воображение рисовало исключительно в качестве громадного зверя с полной пастью острых зубов, то Рашед отчего-то представлялся уютным рыжим клубочком на постели, где он наверняка дрых, обернувшись хвостом. И я отчего-то по-дурацки расслабилась, как, кажется, не расслаблялась даже рядом с Сабиром-беем, хотя мчаться в покои господина и хозяина следовало безотлагательно, вне зависимости от его возможной ипостаси.

Я потерла лицо ладонями, обреченно обругала себя последними словами и отправилась на мужскую половину дворца, гордо подняв голову и усилием воли отгоняя от себя мысль о том, что у фразы «последние слова» есть и другое значение. Малих попытался было схватить меня за локоть, но вовремя вспомнил о моем нынешнем статусе и только прошипел:

— Ты с ума сошла?! Дождись рассвета!

— Я только загляну, сразу выйду из покоев и передам якобы его приказ. Все будет хорошо, — еле слышным шепотом отозвалась я.

Малих прикусил губу и раздраженно мотнул головой, но спорить при полном дворе случайных свидетелей не рискнул.

Стража у дверей поначалу заупрямилась, но то ли важные новости, то ли (что вероятнее) султанские янычары за моей спиной их все-таки переубедили, и я, сглотнув вязкую слюну, нырнула в темную комнату. По-хорошему, следовало немного выждать, может быть, изобразить взволнованный диалог, — но я даже осмотреться не успела.

Зверь, как ни странно, был чуть мельче Руа, зато куда как проворнее. Я даже не увидела, откуда он выскочил — а уже лежала на ковре, придавленная лапой, и тихо обмирала от ужаса, пока вытянутая лисья морда с любопытством обнюхивала мои волосы и шею, то и дело тычась носом. Особой уверенности в благополучном исходе я и раньше не испытывала, но только сейчас впервые задумалась о том, что, возможно, не стоило рассчитывать, что Рашед в обороте будет так же спокоен и неагрессивен, как Руа.

— Х-хороший лис, — пробормотала я, не двигаясь. Лапа давила на грудь — вроде бы не сильно, словно зверь на нее не опирался, лишь обозначая, что при попытке дернуться мне не поздоровится, и я предпочла внять безмолвному предупреждению. Но рот-то он мне лапой не затыкал, верно?

Хотя, возможно, стоило бы.

— Вообще-то я по делу, — укоризненно сообщила я лису, словно он мог проникнуться и пристыженно отступить.

Он и в самом деле с любопытством наклонил голову, прислушиваясь. Но лапу по-прежнему держал у меня на груди, и я, покосившись вниз (вот это когти!), нервно хихикнула:

— Да, вот сейчас и в самом деле было бы трудновато поцеловать полы ваших одежд, о мой господин и повелитель!

На лисьей морде обозначилась некоторая озадаченность. Я воспряла было духом, но быстро поняла, что занимал зверя вовсе не подход к правильным поцелуям рыжей лисьей шубы, а запах.

Черный нос навис над самым лицом. Я с завороженным ужасом уставилась на звериную морду: несмотря на темноту, с такого расстояния были прекрасно видны и жесткие вибриссы, и черная полоса кожи по краю приоткрытой пасти, дивно контрастирующая с тонкими острыми клыками. Было несложно представить, как они впиваются в мягкое мясо на животе, и я скорее зажмурилась, изгоняя жуткую картинку из головы.

Зверь отступил было назад, и я радостно дернулась — и тут же с воплем подскочила на месте, потому что лисий нос безо всякой деликатности ткнулся мне между ног.

Кажется, он собирался просто продолжить обнюхивать меня, но этого я уже не вынесла и ударила его по морде — без размаха, раскрытой ладонью, которую тут же чувствительно кольнуло вибриссами, но лису отчего-то хватило, чтобы отпрянуть назад, с осоловелым видом мотая головой. Впрочем, возгордиться своими боевыми навыками я не успела.

На фоне выхода на террасу я видела только лисий силуэт, но этого было достаточно, чтобы заметить, как он странно дернулся, подавившись собственным глухим тявканьем, потянулся наружу — и вдруг рухнул на пол, стремительно меняя очертания, пока на ковре не оказался скорчившийся мужчина в чем мать родила.

Рашед со стоном повернул голову и мрачно уставился на меня снизу вверх.

— Так я сбегаю до шкафа, поцелую полы одежд там? — пролепетала я и обреченно зажмурилась.

Глава 15.1. Лисьи сказки

Слово в тебе — раб твой, слово из тебя — хозяин твой.

— арабская пословица

Рашед молчал долго.

И в этом молчании я будто наяву слышала свист воздуха, рассекаемого саблей. Возможно, той самой, которую забрал в мастерскую Малих, с двумя зачарованиями одновременно: на вечную остроту лезвия и вечную же верность руке, которая первой пролила кровь на клинок. Чем, в конце концов, плоха моя кровь для сугубо волшебных целей?..

Тайфе не нужны свидетели. Особенно такие, которые могут потребовать обещанную свободу и покинуть дворец, наплевав на все посулы. Что значит гильдейское дозволение в сравнении с благодарностью целого города, избавленного от клыкастого монстра во дворце градоправителя?

Зато вот пропавшей наложницы и не хватится никто. Одной больше, одной меньше — мало ли их прошло через женскую половину?..

— Иди, — хрипло выдохнул он наконец, когда я уже всерьез подумывала сбегать отнюдь не до шкафа и не удрала до сих пор только потому, что колени сделались будто чужими. — До шкафа.

От удивления я все-таки открыла глаза и недоверчиво уставилась на господина и повелителя сверху вниз — чего делать, конечно же, было категорически нельзя, но делалось мною с завидной регулярностью. Рашед, впрочем, ни оскорбленным, ни униженным не выглядел.

— Найди там халат, — отрешенно продолжал он, не отводя взгляда, — поцелуй его полы и принеси мне. И хватит пялиться!

Я по-дурацки хихикнула от неожиданности и действительно сбегала до шкафа. Искомый халат обнаружился не сразу — то ли просители и благодарные полагали лучшим подарком новый сюртук, расшитый серебром и самоцветами, то ли господин и повелитель сам по себе был изрядным павлином. В пользу первой теории говорило то, что поверх всех остальных висели самые непритязательные вещи — вроде того же белого халата из тонкого чинайского шелка.

— Опять не поцеловала, — горестно вздохнул Рашед, но в преподнесенный халат завернулся безо всяких церемоний и немедленно успокоился. — Ну? Что ты забыла в моих покоях в ночь, когда я приказал никого не впускать?

Пришлось каяться — и в посещении гильдии с целью растранжирить дворцовую казну, и в проникновении в архив, и в непозволительном промедлении, из-за которого Руа-тайфа оказалась в крайне неудобном положении — и неизвестно где.

Чорваджи-баши я сдала с особым злорадством, но Рашед только кивнул, словно не узнав его имя, — да и на протяжении всего рассказа смотрел на меня так озадаченно, будто я излагала что-то слишком сложное для его понимания. Из-за этого я нервничала и подозревала, что и в самом деле сболтнула что-то не то — но господина и повелителя, как выяснилось, волновали вовсе не позабытые в паланкине свитки и сбежавшая четверолапая сестра.

— И все? — спросил он, когда я умолкла, переводя дыхание: сама не заметила, как начала тараторить, спеша изложить все до того, как у тайфы лопнет терпение.

Но, кажется, его терпением можно было накрыть всю пустыню. Во всяком случае, я все еще была жива.

— Вроде бы? — я нахмурилась, пытаясь вспомнить, не упустила ли какую-нибудь деталь.

— То есть ты не примешься в ужасе вопить про зверя, звать стражу и доказывать хоть самому султану, что его доверенный тайфа — монстр в человеческом обличье? — уточнил Рашед с таким видом, будто я здесь все еще металась в сомнениях, а не деловито ставила перед ним очередную задачу, с которой не мог справиться кто-то другой.

— О, у меня тысяча и один вопрос, — заверила я его, — но разве сейчас Руа-тайфа не важнее?

— Важнее, — признал он и, помедлив, прикрыл глаза. — Но ты дала единственно правильное объяснение, иного я бы и сам не придумал. Говоришь, ее уже ищут?

Я виновато кивнула, но он спрашивал безо всякой укоризны — деловито и сухо, все еще не открывая глаз, будто там, на красноватом фоне опущенных век, сами собой выстраивались схемы действий и нужные слова.

— Значит, ее должны найти до рассвета, — мрачновато заключил тайфа, — и привести сюда… впрочем, она и сама, скорее всего, догадается прийти во дворец, как только поймет, что никто не пытается ее убить. Руа хитра, как и подобает лисице. А мы тем временем… где твой раб? — внезапно спросил он.

— За дверью, — призналась я от неожиданности.

— Зови, — приказал тайфа и с донельзя суровым видом завязал пояс на халате.

Малих в святая святых вошел с нескрываемой опаской. Вполне себе человекообразный тайфа несколько развеял его страхи, но до конца успокоить не смог.

— Что с нами будет? — хмуро спросил он, тоже не снизойдя до пол господского халата.

Рашед устало вздохнул и уселся на тюфяк.

— Ты, — буркнул тайфа и наградил Малиха таким тяжелым взглядом исподлобья, что раб поспешил дисциплинированно опустить голову, всем своим видом олицетворяя несколько наигранное смирение. Рашед помедлил, закрепляя эффект, и совсем другим тоном закончил: — Ты будешь героем и спасителем.

Малих разом позабыл и про страх, и про смирение — вскинул голову и озадаченно уставился на господина и повелителя. Судя по тому, как горестно вздохнул тайфа, я тоже проявила себя не лучшим образом, но от меня он другого и не ждал.

— Для красивой сказки нужен кто-то, кто расколдует мою драгоценную сестру, — сообщил Рашед и смущенно потер шею. — Ну, то есть, «расколдуется»-то Руа и сама, но народу об этом не расскажешь. А раз уж в историю Аизы поверили, ее следует довести до логического завершения. Но гильдейские маги мигом поймут, что случилось с Руа на самом деле, а Нисалю я больше не доверяю. Зато ты свиточник, а значит, теоретически должен знать, как создавать контрзаклинания. Вот и станешь героем, «освободившим» Руа от злых чар. А взамен… что еще ты хочешь, помимо гильдейского дозволения? — вопрос тайфа пробормотал себе под нос, словно сам решал, что же такого Малих может хотеть, а не интересовался у него, — да и ответа дожидаться не стал: — Взамен я сделаю тебя свободным.

Малих, уже набравший воздуха, чтобы заговорить, им же и подавился. А я ахнула — кажется, слишком громко и растерянно.

— Да, знаю, ты рожден рабом от рабов, — отмахнулся Рашед, не дожидаясь вопросов, — но случай, согласись, беспрецедентный. Разумеется, просто так ничего не выйдет, я должен буду дойти до самого султана, чтобы выписать тебе вольную. Но я дойду, если ты поклянешься молчать о том, что на самом деле произошло.

Малих сжал губы, и я на какое-то ослепительно бессовестное мгновение искренне пожелала, чтобы он отказался и остался рядом со мной, как было с раннего детства. Он ведь всегда был рядом!

Но именно поэтому я заранее знала, что он ответит, и обреченно зажмурилась. Тайфа, как всегда, был безжалостно точен в своих предположениях.

Глава 15.2

Малих еще повернулся ко мне — с каким-то растерянным и беспомощным выражением лица, — и я сама развела руками и сказала слишком высоким голосом:

— Соглашайся.

Свобода — не первая и не последняя вещь, которую я не смогу ему дать. Зато тайфа — мог.

Кто я такая, чтобы отказывать ему в этом?

— Само собой, если откуда-то просочатся слухи о том, что случилось на самом деле, я позабочусь, чтобы лично от тебя больше не услышали ни слова, — скучающим тоном добавил тайфа. — У меня первоклассный главный садовник*. Собственно, если вы оба не будете держать рты на замке, я добавлю ему работы.

— Но превращение Руа-тайфы видели и служительницы гильдии, и наложницы господина! — праведно возмутилась я. — А Малих как раз был во дворе и застал Руа-тайфу уже в зверином обличье!

Рашед устало вздохнул и сдавил пальцами переносицу.

— По-моему, ты забываешь, что и мои наложницы, и служительницы гильдии — суранийки. У них нет ни малейших способностей к магии, они ничего в ней не понимают и с легкостью поверят, что на Руа повлиял какой-нибудь из свитков, оброненных мальчишкой-посыльным во дворе. А маги из гильдии будут вынуждены признать правдой то, что скажешь ты, потому что ты маг, и то, что скажет Малих, потому что он станет свободным свиточником. Только ваши слова будут иметь вес. Причем Малиху поверят куда охотнее, чем тебе, Аиза, потому как… — он развел руками, и я насупилась, не дожидаясь окончания фразы.

В этом городе слово женщины весило вдвое меньше мужского. Это за воротами имела значение только сила и одаренность, а обманчивая безопасность столичных стен диктовала свои условия, весьма далекие от справедливости и здравого смысла.

— Вы можете отказаться лгать ради меня и Руа, — спокойно добавил Рашед и дернул уголком рта. — Но у меня и правда первоклассный главный садовник, и ему нужна практика. По той же причине я не потерплю шантажа и интриг. Но если вы согласитесь, у Малиха будет свобода и гильдейское дозволение на собственную мастерскую, а у Аизы — ее вольная и золото. Много золота.

Еще пару дней назад я бы уже продалась с потрохами.

Много золота — это значит, я смогла бы отремонтировать старый домик, восстановить папину мастерскую, прочистить, наконец, колодец… может быть, купить себе свое собственное гильдейское дозволение и нового раба — потому как покупать свитки у женщины люди поостерегутся, а вот если отправить на базар солидного мужчину в самом расцвете сил, то сбыть товар удастся легко. Больше не придется рисковать собой, позволяя чорваджи-баши загребать жар моими руками.

Только вот теперь эти простые и понятные цели казались какими-то нестерпимо примитивными и пресными. Я больше не знала, чего мне хотелось на самом деле, и выбор в итоге сделал Малих — за нас двоих.

— Согласен, — выдохнул он и склонил голову. — Клянусь своей жизнью, что буду молчать о том, что произошло в гильдии магов.

Тайфа перевел взгляд на меня, но я смогла только скупо кивнуть. Он едва заметно нахмурился — и снова повернулся к Малиху:

— Тогда сейчас скажи янычарам, что я велел бросить все силы на то, чтобы отыскать Руа-тайфу до рассвета и привести ее во дворец, и обещал щедрую награду. А затем отправляйся в мастерскую к Нисалю-аге и веди себя как обычно. Исполняй его поручения, будь прилежным учеником и верным слугой. Я пошлю за тобой, когда придет время.

Малих поклонился — куда глубже, чем когда-либо кланялся мне или папе — и, пятясь, покинул господские комнаты. Из коридора еще донесся его голос, уверенно передающий янычарам приказ тайфы, — а потом двери закрылись, отсекая посторонние звуки.

Я осталась один на один с оборотнем, и какой-то относительно здравомыслящий голосок в моей голове подсказывал, что радовать это меня не должно вовсе.

Но у меня всегда было плохо со здравомыслием.

А тайфа оперся локтем о тюфяк и задумчиво склонил голову к плечу, не сводя с меня внимательного взгляда. Кто-то другой в такой позе выглядел бы расслабленным, если не расхлябанным, но не он — хоть я и не смогла бы объяснить, отчего.

— А тебя я не заинтересовал своими посулами за верную службу, — констатировал Рашед и выразительно кивнул на ковер перед собой. — Иди сюда и договаривай. Раз уж ты здесь, а не сдала меня и Руа чорваджи-баши и султану, значит, считаешь, что я на своем месте по праву. Тогда что не так?

— Луна еще не зашла, — растерянно сообщила я.

Рашед лениво обернулся к арке на террасу, и я невольно поразилась текучей звериной грации. И как я не замечала раньше?..

— Не зашла, — согласился он и тяжело вздохнул. — Ясно. Ты хочешь не золота. Ты хочешь правды.

Я прислушалась к себе — и с удивлением кивнула.

Мне и в самом деле было куда важнее узнать, что же представляет из себя тайфа — и что происходит под его крышей. А вот благоразумная женщина в первую очередь думала бы о своей крыше, что грозила вот-вот прохудиться.

Но где благоразумие и где я?

— Эта правда дорого тебе обойдется, — сказал Рашед так спокойно, что у меня мурашки по спине пробежали. — Не потому, что я что-то за нее попрошу, а потому, что она слишком многое изменит, будучи произнесенной вслух, — он помедлил и осторожно протянул руку, чтобы убрать с моего лица выбившуюся из-под чалмы прядь.

Я не стала отстраняться. А он — не стал убирать руку.

— Меня уже не напугать переменами, мой господин, — усмехнулась я, открыто встретив его взгляд. — Но прежде чем я начну задавать вопросы… ты сказал, что больше не доверяешь Нисалю-аге. Почему?

Он тоже не отводил глаза, и на их дне мне мерещился азартный, хищный интерес.

— О, тут все просто. Я не позволял Малиху идти с тобой. Я вообще не отдавал приказа отправиться в гильдию магов именно сегодня.

Прим. авт.:

Садовники зачастую выполняли еще и работу палачей.

Глава 16.1. Лисья честность

Сытый нарезает ломти для голодного не спеша.

— арабская пословица

Если тайфа рассчитывал после столь сенсационного заявления снова вернуться к теме себя любимого (а то и аккуратно подвести разговор к чему-нибудь еще более интригующему), то жестоко разочаровался.

Я моментально подобралась, поплотнее запахнулась в джеллабу и нахмурилась:

— Но мой господин поддержал идею устроить выезд двора, да и Малих не смог бы покинуть дворец без приказа!

Рашед нарисовал большим пальцем горячий полукруг у меня на щеке, но отклика не дождался и с тяжелым вздохом убрал руку.

— Поддержал, — признал он, насупившись, — но ни слова не сказал о том, что выезд двора нужно устроить немедленно. По совести, я изрядно удивлен, что Руа не пресекла твои начинания в зародыше… она-то прекрасно представляла, чем рискует!

Утренние события отчего-то вспоминались с трудом, словно прошло очень и очень много времени, но я все-таки выцарапала из памяти разговор с Руа-тайфой — и неподдельно смутилась. К счастью, объяснять Рашеду, что же произошло, не понадобилось: едва окинув взглядом мою виноватую физиономию, он кивнул своим мыслям и досадливо поморщился:

— Ну да, ты решила, что раз я согласен, то исполнить волю господина нужно немедленно, — он сжал пальцами переносицу, — и сказала Руа, что выезд запланирован на сегодняшний день. А она не решилась спорить с волей брата и понадеялась, что успеет вернуться во дворец до того, как взойдет луна, но в итоге прождала тебя слишком долго.

— Архивариус очень долго искал свитки, — виновато пробормотала я.

— Хасур-ага? — неподдельно удивился Рашед. — Да он же знает архив лучше, чем своих детей!

Жаловаться на вредного старика не хотелось, и я только развела руками. Лучше, не лучше — а в гильдии я застряла именно потому, что битый час ждала, когда же он принесет свитки.

— Ладно, давай по порядку, — встряхнулся тайфа. — Ты получила от Малиха записку и решила, что он всенепременно нужен тебе в сопровождающие. Сама ты покинуть женскую половину без сопровождения не могла, да и не успевала, а потому послала новую служанку — к кому?

Я напрягла память. Она отчаянно сопротивлялась.

— Абия собиралась к Абдулахаду-аге, потому что он мог пройти на мужскую половину, — вспомнила я. — Доложить об успехе она не успела, поскольку Руа очень торопилась, но Малих присоединился к шествию, и я не стала задавать вопросов.

— А стоило бы, — вздохнул тайфа, — потому что Абдулахад-ага должен был вести долгий и обстоятельный разговор с новыми учителями для гарема, а значит, и так был на мужской половине — и Абия прийти к нему не могла. Значит, она обратилась к первой помощнице смотрителя…

— К Лин? Она забегала к Руа-тайфе и спрашивала, присоединится ли госпожа к выезду, — смутно припомнила я и осеклась: глаза у Рашеда сделались совсем звериными — светлыми до прозрачности, хищными и нерассуждающе злыми. — Мой господин?

— Ну-ка, — медленно сказал он, — вели привести сюда посыльных… нет, слишком долго. Вели отправить кого-нибудь в гильдию магов и узнать, чьим учеником был Фархад-ага, чьи свитки оказались так похожи на «черное забвение». Но Нисаль-ага ни о чем не должен знать!

Я послушно добежала до дверей. Рашед сидел на том же месте, невидящим взглядом вперившись в пространство перед собой, и от его вида становилось не по себе.

— Мой господин думает, что Фархад-ага был учеником Нисаля-аги? — осторожно спросила я, вернувшись к тюфякам и возмутительно пустующему дастархану.

— Твой господин в этом практически уверен, — мрачно пробормотал Рашед и откинулся на локти, прикрыв глаза и расслабленно запрокинув голову назад. Лунные тени резко очертили дрогнувший кадык. — Тогда все сходится…

— А мне все еще дозволено задавать вопросы? — заинтригованно уточнила я.

— Нет, — тут же отозвался тайфа, не открывая глаз. — Вот еще. Они у тебя наверняка наполовину будут состоять из догадок и предположений, а потому нарушат порядок изложения и только все запутают. Ты ведь не собиралась спрашивать меня о соколиной охоте?

Никакой охоты у меня и в мыслях не было, и я озадаченно помотала головой. Рашед не открывал глаз, но удовлетворенно улыбнулся уголками губ, словно ничего другого и не ждал.

— А стоило бы, — наставительно объявил он, — потому что с соколиной охоты все и началось. У меня как раз были гости из других городов, тайфы, как и я, и всем им захотелось всенепременно выехать за ворота и добыть дичь как можно дальше от стен, где она особенно осторожна и хитра. Я взял с собой самых доверенных людей и поручил Нисалю-аге следить за временем, потому что до моего оборота оставались считанные часы. Но о времени все забыли, потому что вместо дичи нашли следы чужой стоянки и по брошенным вещам поняли, что на тропе останавливались не суранийцы, а кто-то из Свободных княжеств. Мы не успели нагнать их до полудня и решили остановиться у тропы, чтобы переждать жару… — Рашед досадливо поморщился. — Если бы ты знала, как трудно бывает организовать поиски, когда поисковая команда состоит сплошь из высших чиновников, каждый из которых считает, что именно его должны слушаться все остальные!

— А слушаться, несомненно, стоило моего господина, — не удержавшись, вставила я.

Рашед сурово сжал губы, пряча смешок.

— Именно, — с напускной невозмутимостью подтвердил он, — потому что только я мог почуять, что, помимо лазутчиков, на стоянке был один сураниец. Мальчик, испуганный, слабый и больной. Если бы не он, я бы нашел предлог вернуться в город и переждать ночь в своих покоях, но разве можно было упустить караван с незаконным рабом? Этак все решат, что суранийцев можно угонять, и спасай их потом по всей пустыне… а ведь лень! — мрачно заключил он. — К счастью, напоить всех градоправителей до полной невменяемости оказалось очень просто. Их мучила жара, снедал азарт и тоска по вольным годам, когда они еще не были привязаны к своим дворцам и диванам*, и этим глотком свободы в пустыне им и так нестерпимо хотелось насладиться в полной мере. Я убедился, что тайфы спят пьяные, а слуги заняты тем, что растаскивают их по шатрам и укладывают в постели, и незаметно ускользнул, чтобы пойти по следу… то есть, я думал, что ушел незаметно.

— Нисаль-ага видел, — догадалась я.

Тайфа недовольно поморщился, но отвлекаться на замечания распоясавшейся рабыне не стал.

— Я нагнал разбойничий караван из Свободных княжеств, когда уже взошла полная луна, — его губы дрогнули в неописуемо злорадной улыбке, и мне отчего-то ужасно захотелось провести по ним кончиком пальца. — Сдаваться без боя они, разумеется, не собирались, но их так впечатлило мое появление, что от попыток обороняться больше всего пострадали сами часовые. Жаль только, мальчик не выдержал. На его долю и без того выпали слишком жестокие испытания, и перемазанный в кровище оборотень стал последней каплей. Я проследил, чтобы он не видел обратного превращения, но, кажется, мальчишки еще более глазасты, чем слишком наблюдательные старые маги… должно быть, откровений Шади и собственных наблюдений Нисалю-аге хватило, чтобы понять, кто я такой. Кто мы такие. — Рашед открыл глаза и повернул голову. — Только вот он, похоже, не посчитал, что, раз уж город процветает, то тайфу стоит оставить на его месте. Видимо, процветать под управлением оборотня, с его точки зрения, все-таки табу.

Рашед помолчал, отстраненно рассматривая мое лицо, и перевернулся набок, подперев щеку ладонью.

— Я подозревал, что Нисаль обо всем догадался, но он молчал и ничем не выдавал себя.

— Сходится, — подумав, признала я. — Но почему господин решил, что во всем виноват именно Нисаль-ага?

— Потому что Лин — его невеста, — досадливо поморщился Рашед, — и они оба — мои рабы. Их дети родились бы рабами от рабов и вовсе не имели бы шанса на свободу. Нисаль долго копил, чтобы выкупить себя, но он — обученный маг и стоит так дорого, что иной купец не заработает столько за всю свою жизнь; а выкупать Лин не имело смысла — брак с рабом сделает ее собственностью мужа и господина, а поскольку предполагаемый муж и господин и так принадлежит мне… — тайфа дернул уголком рта. — Я не удивлюсь, если выяснится, что торговля контрабандными рабами — затея Нисаля. Он умен, осторожен и очень талантлив во всем, что касается магии. Ему не составило бы труда разработать плетение «черного забвения» — а оборудованием для изготовления свитков его щедро снабжаю я сам. Исключительно выгодное дело! Только вот потом на горизонте появилась ты…

Прим. авт.:

Диван — в смысле совет высших чиновников. Но и предмет мебели тоже — Рашед весьма точен в подборе слов.

Глава 16.2

— А я-то что? — праведно возмутилась я, даже приподнявшись на подушках от негодования.

— А ты, — тайфа окинул меня взглядом от кончиков запыленных туфелек до зардевшегося лица и страдальчески поморщился, — влезла в расследование, поставила под удар всю торговлю рабами, поставила на уши весь гарем, нашла свиток, который мог бы привести меня к создателю «черного забвения»…

Я взглянула на ситуацию под новым углом и виновато вжала голову в плечи. Тайфа вдосталь насладился произведенным эффектом и добавил невпопад:

— Ко всему прочему, я проявил к тебе интерес, и Нисаль наверняка заметил это еще в лавке работорговца.

— Ну, положим, я тоже проявила интерес, — с легким недоумением призналась я, — но, если уж Нисаль-ага вздумал свергнуть моего господина, то чем ему это помешает?

Взгляд тайфы потяжелел так, что это стало почти физически ощутимо, а щеки вдруг опалило жаром. Я сжала колени и неловко пожала одним плечом, облизав разом пересохшие губы.

Рашед опустил глаза и тотчас увел взгляд в сторону.

— Я оборотень, — сказал он таким тоном, словно это еще требовало каких-то подтверждений, — лис… ты никогда не задумывалась, как вышло, что заведомо более сильные и ловкие создания не вытеснили людей из их смешных городов? Нас мало. Намного меньше, чем людей.

— В гареме не было детей, — вспомнила я и прикусила губу.

Рашед скупо кивнул.

— У меня нет детей. Понести от оборотня может только особенная женщина, его истинная пара. — Он помолчал и будничным тоном добавил: — Ты — как раз такая и есть.

Все выстроенные в голове схемы моментально оттуда вымело — вместе со здравым смыслом и связной речью. Я покрылась колючими мурашками с ног до головы и смогла только пролепетать:

— Я?..

— Ты, ты, — ворчливо подтвердил тайфа и, устало прикрыв глаза, снова перекатился на спину. — Это из-за твоей близости я сегодня перекинулся в человека, хотя луна еще не зашла: организм стремится подстроиться под партнера для лучшей физиологической совместимости. Она и так идеальная, я чую, еще в лавке почуял, но инстинктам не прикажешь повременить… а Нисаль-ага, готов биться об заклад, прекрасно осведомлен об этой особенности оборотней и наверняка догадался, что с твоим появлением в гареме ситуация может и осложниться, а оборотней в городе станет еще больше. Я обещал тебе свободу, если ты ее пожелаешь, но разве не очевидно, что я сделал бы все, что угодно, лишь бы ты осталась?

Например, стерпел бы открытую непочтительность и превратил ее в шутку, которой можно и веселить, и припугивать одновременно. Посулил золотые горы моему рабу, поманил спокойной сытой жизнью, которую не собирался давать. Позволил влезть в государственные дела — чем бы женщина ни тешилась, лишь бы…

— Значит, это все ради наследников? — не своим голосом уточнила я.

— Вот этого я и боялся, — мрачно заключил Рашед и потребовал: — Посмотри на меня. Давай-давай, от этого детей не бывает.

Приказу я подчинилась привычно, без промедления и разговоров, и все мрачные думы выдуло из головы повторно. Тайфа полулежал на расшитом тюфяке, вытянув ноги — по-лисьи стройные и длинные; небрежно запахнутый халат приоткрывал линию ключиц и шею, а текучая ткань обрисовывала силуэт с такой безжалостной анатомической точностью, что у меня пересохло во рту, а к лицу прилила кровь.

Хотя чем он там мог меня удивить? Я и в первый день все прекрасно рассмотрела…

— Влечение к истинной паре всегда взаимно, — безо всякой снисходительности сообщил тайфа, от которого не укрылась моя реакция. — Для того, чтобы сделать тебя матерью моих детей, мне не нужно ни твое доверие, ни твоя дружба — настойчивости будет вполне достаточно. Но я обещал тебе свободу, если ты ее пожелаешь, когда злодей будет пойман, и я сдержу свое слово.

— Почему? — недоверчиво поинтересовалась я.

— Потому что я хочу мира и спокойствия под своей крышей, — рассеянно отозвался Рашед, — а для этого нужно не пополнять гарем, а выбрать женщину, с которой мне будет мирно и спокойно.

— То, что происходило прошлой ночью, едва ли похоже на мир и спокойствие, — не удержалась я и выразительно похлопала по подушке.

Рашед прищурился — по-лисьи хитро — и заметил:

— Но тебе тоже понравилось.

— Настолько, что нестерпимо хочется повторить, — чистосердечно призналась я и боевито перехватила подушку, но нападать на благодушно щурящегося господина и хозяина повременила. — Значит, поэтому Нисаль-ага не остановил Сабира-бея, когда тот решил поэкспериментировать на мне с поисковыми заклинаниями? Посчитал, что от меня лучше избавиться, и вдобавок чужими руками?

— А это — самый красивый момент во всем его плане, — с затаенным уважением признал Рашед, отчего-то заметно расслабившись. — Он все делает чужими руками. Ни один из работорговцев не видел изготовителя свитков. Ни один из посредников не знает его лица. Тебя едва не сгубил чорваджи-баши. А я — под ударом не из-за того, что я чудовище и у моих ворот разъяренная толпа, а потому что моя сестра-близнец — оборотень. Если бы не ты с твоей сказкой про заколдованную царевну, рано или поздно кто-нибудь догадался бы подглядеть за мной в полнолуние — и кто знает, что случилось бы дальше? Оборотней не любят, даже если они ни на кого не нападают, просто потому, что очень сложно любить хищников втрое крупнее тебя…

Как раз в этом я сомневалась. Но не призналась бы и под страхом смертной казни.

— А главное, — Рашед-тайфа подобрался и в задумчивости смял большим пальцем свою нижнюю губу, отчего его речь зазвучала невнятно, — я ничего не могу поделать. Под началом Нисаля-аги — все маги и свиточники дворца, а это сила, с которой не справятся и все мои янычары, вместе взятые. Попросить помощи у султана или другого тайфы я не могу, потому что тогда придется объяснять, почему она вообще понадобилась, и просто отдать приказ о казни предателя — тоже, по той же самой причине. Нет, Нисаль-ага должен скончаться по какой-нибудь простой и совершенно естественной причине, которую никак не свяжут ни со мной, ни с оборотнями вообще.

— Например, из-за мести любимой наложницы, которую подвергли опасности с его попустительства? — с энтузиазмом предложила я, но тайфа тут же помотал головой:

— Тогда мне придется судить тебя за убийство мага. Нет, не годится. Я еще подумаю об этом, — отмахнулся он. — Теперь я, по крайней мере, знаю, кого мне опасаться, и это уже половина успеха. Лучше скажи мне вот что: Малих не задумывался о женитьбе?..

Глава 16.3

— Малих? — я поперхнулась от неожиданности. — Разве что в страшном сне!

Тайфа кровожадно ухмыльнулся и промолчал.

— Мой господин желает женить Малиха, едва тот получит свободу, и оставить во дворце, — без вопросительной интонации вздохнула я.

— А что? — пожал плечами Рашед. — Должен же во всем дворце быть хоть один свиточник, который верен мне, а не Нисалю-аге.

— Почему господин попросту не перепродаст непокорного раба? — горестно вздохнула я, потому как уже подспудно чуяла второе дно и в стремлении оставить Малиха при дворе тайфы.

В самом деле, куда пойду я сама, если меня лишить поддержки Малиха? Снова к чорваджи-баши?

Что-то мне не слишком понравилось его последнее задание. Зато во дворце тайфы меня, несомненно, будут ждать с распростертыми объятиями, даже если я потребую-таки обещанную мне свободу… и я даже знала, кто именно будет распростирать эти самые объятия.

Потому и пыталась спрятаться в чужое расследование от подступающего ощущения, что меня продолжают планомерно приручать — и загонять в золотую клетку одновременно. Но Рашед словно понимал и это тоже — и проявлять снисходительность не собирался.

— Вера в абсолютную власть — первая ошибка новичка, — флегматичным наставительным тоном сообщил он. — Мое слово имеет вес не потому, что я тайфа, и даже не потому, что я образован и изворотлив. Мне подчиняются потому, что у меня достаточно золота, чтобы купить пару сотен янычаров и обеспечивать их учителями, офицерами, оружием и провизией. В вопросах банального влияния две сотни сабель — куда более весомый аргумент, чем дворцовая библиотека, в которой не осталось ни одной непрочитанной книги, потому что отступников в городских стенах очень сложно вразумить какой-нибудь остроумной цитатой. Конечно, среди равных, важен и ум, и смекалка… но прежде, чем дойдет до роскошных покоев и раболепных поклонов от каждого встречного, придется набить не одну морду, — скучающим голосом заключил Рашед и неопределенно покачал расслабленной ладонью.

Я отчего-то засмотрелась на его запястье с выпирающей острой косточкой и поймала себя на мысли, что никак не могу представить его набивающим кому-то физиономию.

Вот со злодейской усмешкой проворачивающим такую махинацию, чтобы противник отходил себя сам и потом еще обвинил в этом другого врага — запросто.

— Проблема в том, что Нисаль-ага бьет морды ничуть не хуже, чем я, — продолжал тайфа, и не подозревая, что фиктивная наложница вдруг вздумала сомневаться в его физической мощи. — В чем-то даже лучше: его дар — уже изрядное преимущество, как и целый отряд всецело преданных ему магов и свиточников. Будь Нисаль свободным, он легко смог бы сместить меня с дивана в городском совете — там уже есть несколько человек, готовых поддержать его, но он раб. Очень дорогой, прекрасно образованный, не раз показавший себя в деле… поэтому он и останется рабом, даже если накопит на выкуп, — безжалостно заключил тайфа. — Мне нужен этот дворец, чтобы скрываться и скрывать сестру: в городе куда сложнее утаить двух огромных лисиц. А значит, я должен сохранить за собой должность — и мага-раба. Нисаль это понимает. Поэтому и старается провернуть все так, чтобы никто не посчитал, что меня сгубил мой собственный раб: в этом случае его казнят, несмотря на поддержку в совете. А вот если к моему дворцу придет разъяренная толпа и потребует доказать, что я не оборотень и никого не сожрал… — он даже зажмурился — то ли от накатившей дурноты, то ли в предвкушении. — Если меня изгонят или убьют, мои рабы перейдут во владение султану, которому совершенно ни к чему лишние люди во дворце. Он вполне может позволить Нисалю выкупить себя — и еще вздохнет с облегчением, что казну пополнил, — непочтительно хмыкнул тайфа и снова задумался. — Красивый план, что ни говори.

— Звучит так, словно мой господин давно догадывался об этом, — осторожно заметила я.

Тайфа досадливо поморщился.

— Твой господин с детства приучен подозревать каждую тень, — мрачно сообщил он, — и о верности Нисаля-аги задумывался уже давно — потому и держал его так близко, как мог. Пока он занят обязанностями хранителя покоев и доверенного сопровождающего, у него, по крайней мере, нет времени строить козни. Во всяком случае, я так думал, но, похоже, жизненный опыт паранойей не заменишь. А жаль, — печально заключил он.

Но я лисьей тоской не прониклась.

— С детства? — заинтригованно повторила я.

Рашед усмехнулся.

— С детства, — подтвердил он. — Моя мать была оборотнем, а прежний тайфа — ее истинной парой. Мать выследила его в пустыне, когда он совершал путешествие в другой город, — господин и хозяин по-лисьи хитро сощурился, — и поступила точно так же, как я с тобой: попыталась завязать дружбу. Ей удалось, и последствия я буду расхлебывать всю жизнь. И мои дети, если они у меня все-таки будут, — тоже.

В моем представлении дружба предполагала ощутимо меньше попыток разыграть втемную и использовать в какой-нибудь мутной интриге — пусть и к общему удовольствию. Но указывать на это я не рискнула.

Каждый дружит так, как умеет. Что-то подсказывало мне, что у Рашеда не было особых шансов научиться.

Глава 17.1. Разные взгляды

Пусть мед остается в кувшине, пока не поднимутся цены.

— арабская пословица

Ночные открытия заставили меня по-новому взглянуть на женскую половину дворца.

Интересно, понимала ли Руа, что обречена до смерти жить в гареме брата? Именитые горожане не потерпели бы бесплодную жену, чье происхождение обязывает обращаться с ней, как с первой и любимой, — а понести она смогла бы только от истинной пары. И какова вероятность, что избранник двухметровой лисицы окажется из купцов или чиновников, да ещё спокойно примет некоторые особенности своей четверолапой супруги?

Нет, она проживет всю жизнь здесь, на женской половине, чтобы не рисковать собой и братом. Иного Рашед не позволит.

Двери — только на третьем этаже, где расположены комнаты жен и сестер тайфы. Решетки на окнах не открываются, подобно ставням, а прибиты намертво. Коридоры так узки, что идти приходится чинной вереницей…

Зато лисе в них, наверное, спокойно и уютно, как в любимой норе. Разве что выхода нет.

Лин поднялась со мной до дверей и препоручила заботам Абии. Мне еще хватило выдержки попрощаться с гаремной надзирательницей и отослать служанку за завтраком — а потом я всё-таки забилась в самый темный угол, выбрала две подушки поплотнее и, прижав их к лицу, от души заорала.

Дура! Какая же дура…

И ведь с самого первого дня чуяла, что что-то неладно! Но нет, решила, что спокойствие — это доспехи, и стоит их надеть — так все обойдётся! Вела долгие беседы, участвовала во всех играх, тешила свое любопытство — и не заметила, как меня приручили, как бродячую собаку, лаской и лакомствами, и теперь со всеми основаниями ждут собачьей преданности и готовности сложить жизнь на алтарь любимого хозяина!

А главное — я ведь уже начала оправдывать эти ожидания. Защитила Руа, обернула коконом спасительной лжи и ее, и тайфу… ради чего?

Он ведь меня не отпустит. С самого начала не собирался, потому что ему нужен этот дворец — а значит, нужны и наследники. Кто же потерпит в городском совете пустопородного? А у Рашеда все же куда больше шансов найти и удержать истинную пару, нежели у Руа, волею обычая запертой в гареме. И уж он своего не упустит…

Тайфа ведь фактически отнял у меня Малиха. Пусть купчая все ещё у меня, но приказы — о, приказы он принимает от Рашеда. И ослушаться не смеет!

Я зажмурилась, прижала подушки к животу и уткнулась в них лбом.

Нет, так дело не пойдёт. Пусть доспехи мои дали трещину, это ещё не повод принимать решения в истерике.

У Рашеда есть причины играть с окружающими, как лисица с воронами — подманивать на слабость и внезапно атаковать, когда глупые птицы решат, что зверь не опасен. Тайфа не зол, не жесток и не беспощаден. Я понимала, почему он поступил так с Малихом — и со мной. Но это ещё не значило, что я готова смириться с ролью обманутой вороны.

Только что делать?

Идти мне некуда. В домике у городских ворот сейчас уже должен жить управляющий, которого обещал назначить тайфа, и я не питала иллюзий насчет его верности. В гильдии магов не станут покрывать беглую наложницу. А чорваджи-баши и вовсе первым прибежит сдавать меня господину и хозяину, чтобы вернуть его расположение.

Тогда… Нисаль-ага?

Будет ли он рад лазутчице в покоях тайфы? Я ведь знала многое… но и это многое — ровно то, что рассказал мне Рашед. Кто знает, может быть, он специально представил ситуацию в таком свете, что мне не оставалось ничего, кроме как бежать за помощью к вероломному магу?

С него бы сталось использовать меня еще и для того, чтобы подловить предателя. А уж потом запереть в гареме и сделать матерью наследника. Или наследников, как пойдет.

Только Нисаль-ага тоже не дурак. Он уже пытался устранить меня — руками чорваджи-баши, чтобы его самого никто не заподозрил. Что сделает маг, если я приду к нему с деловым предложением?

Согласится, чтобы потянуть время и выяснить, как много мне известно. А когда поймет, что доказать я ничего не могу, а тайфа не рискует нарушать шаткое равновесие сил во дворце, то просто избавится от меня. Подставит кого-нибудь ещё, раз уж с Сабиром-беем не сложилось, хоть того же Малиха — неспроста же Нисаль-ага отослал его, едва узнав о выезде двора! Это всего лишь ещё один признак недоверия и осторожности.

Нет, в лоб эта проблема не решалась, а времени у меня почти не оставалось.

Вскорости или Рашед всё-таки рискнет устранить своего главного мага силой, лишится изрядной части янычаров и уже не сможет поддерживать порядок в городе (а сама по себе работорговля не угаснет, даже если не станет зачинщика — слишком выгодное дело и слишком много свободных свиточников в округе!), либо Нисаль-ага найдет способ донести до султана, что тайфа, не способный справиться со столь вопиющими преступлениями на своей территории, более не достоин занимать свое место. В обоих случаях я в проигрыше: победа тайфы лишит меня последнего эфемерного союзника, а победа Нисаля и вовсе равнялась моей смерти: ему вовсе ни к чему оставлять противнику такое преимущество, как маг. Пусть и всего лишь "зеркало".

Что ж, мне предстояло играть против всех, и это не внушало должного энтузиазма.

— Госпожа? — робко и, кажется, не в первый раз окликнула Абия.

Я вынырнула из подушек и с недоумением уставилась на дастархан. А, завтрак… и какой-то ужасный переполох внизу?

— Руа-тайфа нашлась, — не дожидаясь расспросов, понятливо сообщила Абия. — Говорят, ее отыскал самый огромный и страшный раб, и теперь он потребует ее руки! Но тайфа, конечно, этого не допустит, и раба теперь освободят и тут же казнят за дерзость — но как свободного, обезглавят прекрасным клинком из лучшей стали… — протараторила девчонка и заметно смутилась под моим взглядом.

А я поймала себя на том, что у меня даже сил на удивление не осталось.

— Кто это говорит? — на всякий случай уточнила я.

— Все, — с абсолютной убежденностью отозвалась девчонка и все-таки стушевалась окончательно, но тут же воспряла духом: — А раба я даже видела, это тот самый, что помогал госпоже и Рашеду-тайфе готовить сюрприз для Руа-тайфы! Он поклялся господину и повелителю, что отыщет способ вернуть Руа-тайфе прежний облик, и даже краше, и не прошло и часа, как она снова обернулась человеком! Но раб никому не сказал, что сделал, — с нескрываемой досадой заправской сплетницы добавила Абия и насупилась.

Я все-таки усмехнулась. Кое в чем подарку Рашеда цены не было — например, когда требовалось узнать, как события восприняли на первом этаже женской половины.

— Что ж, если раб был так дерзок, что посмел просить руки госпожи, то туда ему и дорога, — философски заключила я, окончательно потеряв и без того невеликий аппетит.

Хоть бы Малиху и в самом деле ума хватило ограничиться просьбой о свободе, а часть про казнь оказалась домыслами скучающих девиц!..

Глава 17.2

— А кто же тогда будет помогать госпоже с сюрпризом для Руа-тайфы, если раба казнят? — с надеждой уточнила Абия.

— По части сюрпризов Руа-тайфу саму никто не обойдет, — с чувством сказала я. — Не вижу смысла даже пытаться.

Всеобщий переполох, судя по шуму, плавно перемещался с первого этажа наверх: должно быть, «пострадавшую царевну» со всем почтением конвоировали в ее покои, дабы отпоить сладким шербетом и утешить беседой. У меня и самой пара слов просилась на язык, но едва ли они были бы утешительными.

— Пойдем, — мрачно сказала я, — засвидетельствуем свое почтение.

Впрочем, от одного взгляда на Руа-тайфу куда-то испарились и просившиеся на язык злые слова, и, собственно, почтение.

Если Рашед после оборота как ни в чем не бывало принялся строить меня в три шеренги и сыпать многозначительными нравоучениями, словно самым страшным происшествием за ночь было явление наложницы в покои господина без приглашения, то его сестра выглядела жалко. Запыленная, с серым от усталости лицом и потухшими глазами, кое-как завернутая в платье с чужого плеча, Руа вызывала только одно желание: приголубить и пообещать, что все будет хорошо.

Но в этом я и сама нуждалась, так что, когда сестра тайфы оказалась в своих комнатах и, не скрывая раздражения, отослала всех, кроме меня, только вздохнула с облегчением.

С Рашедом о деле говорить было сложно и неловко: вмешивалось то дурацкое чувство обреченности, то еще более дурацкое влечение — зато с Руа все обещало быть гораздо проще.

— Садись, — хмуро потребовала сестра тайфы и указала на ковер у дастархана. — А ты ступай на кухню и принеси завтрак, да поплотнее, а не такой, будто решила покормить певчих птичек! — велела она Абии, как-то незаметно увязавшейся следом за мной.

Служанка едва заметно вздохнула с разочарованием, но повиновалась беспрекословно. Руа проводила ее недовольным взглядом и снова повернулась ко мне, но выражение лица менять не потрудилась.

— Твой раб, — сказала она каким-то обвинительным тоном — словно Малих не то что потребовал ее руки в присутствии свидетелей, а вообще надругался над госпожой посреди людного двора, чтобы уж наверняка.

Я нервно сглотнула, мысленно приготовившись стоять за него насмерть, и следующий вопрос прозвучал до того неожиданно, что поначалу мне показалось, что я ослышалась.

— Сколько ты за него хочешь? — нервно и неуверенно поинтересовалась Руа, скомкав пальцами пестрый подол.

— Что? — на всякий случай переспросила я.

Но по части сюрпризов Руа и правда могла кому угодно дать сто очков вперед.

— Я его куплю, — терпеливо сообщила она, не выпуская из пальцев и без того измятую ткань юбки. — Сколько?

Я с трудом справилась с порывом переспросить еще раз.

Не то чтобы мне никогда не предлагали продать Малиха — но обычно это все-таки были люди, которые все-таки не имели счастья поговорить с ним лично. После первой же беседы потенциальных покупателей как ветром сдувало, и я вздыхала с облегчением, потому как, естественно, не собиралась избавляться от раба: это было бы все равно что выставить на базаре названого брата.

— Он не продается, — растерянно сказала я. — Рашед-тайфа собирался дать ему вольную за спасение своей драгоценной сестры, даже если ради этого ему придется дойти до самого султана.

— Спасение? — хмыкнула Руа-тайфа. — Он поймал меня во дворе, когда я наконец-то смогла сделать подкоп под дворцовые стены, и велел ни словом ему не перечить. Какому-то рабу! Уж я бы ему показала! Но взошло солнце…

И показала она, вероятно, вовсе не то, что собиралась. Оттого и возмущена.

— Собралась целая толпа бестолковых девиц, и меня привели сюда под такие причитания, что я и слова вставить не смогла! — раздраженно пробурчала Руа, словно невозможность высказаться выводила ее из себя куда больше, чем то, что ее превращение из лисицы в женщину видел какой-то безродный раб. — Это называется «спасение»?! И когда о нем успел узнать мой дорогой брат?

Я собралась с мыслями и кое-как изложила ей ночной разговор с Рашедом, стараясь не сорваться на личные впечатления и чрезмерно красочные эпитеты — что в адрес вероломного Нисаля-аги, что в адрес самого тайфы. Руа слушала, как ее оплошность едва не стоила жизни ей и власти — брату, и мрачнела на глазах.

— Я следила за временем там, в гильдии, — сказала она в итоге, дослушав мой сумбурный пересказ. — Но оно все равно прошло как-то слишком быстро. Хотела бы я знать, ради какого такого свитка Нисаль-ага уединился, едва узнав, что запланирован выезд двора… сдается мне, именно благодаря ему мы все так зазевались! Наверняка тот желчный архивариус еще и сам его активировал по просьбе давнего друга! — Руа зажмурилась и спрятала лицо в руках. — Что теперь будет?

Я пожала плечами, забыв, что она не видит, и, спохватившись, заговорила:

— Что делать с Нисалем, Рашед-тайфа еще сам не решил. А Малиху господин дарует свободу и гильдейское дозволение на работу со свитками в обмен на клятву молчания, так что госпоже нечего опасаться.

— А тебе? — вдруг спросила Руа, вынырнув из ладоней. — Что он предложил тебе?

— Золото, — криво усмехнулась я, — и правду. Очень много неудобной правды.

Во взгляде Руа что-то неуловимо изменилось.

— Но ты не выглядишь счастливой, — медленно произнесла она и с любопытством склонила голову к плечу. — Сам тайфа предложил тебе безбедную жизнь под своим кровом, защиту и богатство, пожелал назвать своей… он ведь женится на тебе, если ты захочешь. Он сделает все, что угодно, стоит только попросить! Раз уж не постеснялся рассказать, в каком положении оказались мы из-за любви нашей матери к прежнему тайфе, то и в чем-либо ином не откажет. Но ты…

Я ощутила, как кривая усмешка примерзает к губам — и оттого становится только еще менее радостной.

Конечно, от кого здесь я ждала понимания и сочувствия? Как ни иронично, но как раз у Руа никогда не было того, что имела я — с того самого момента, как ступила на порог мастера Мади.

Ее растили с мыслью о том, что она никогда не покинет дворец. Ей никогда не приходилось выбирать, кем будут ее дети: очевидно, что, если ей и повезет с истинной парой (что вряд ли!), то они родятся оборотнями, такими же, как она, и раз в месяц их придется прятать на третьем этаже женского крыла — год за годом, пока они не научатся прятаться сами. Пока не превратятся в таких же, как тайфа и его сестра, — манипуляторов, вынужденных идти по головам и судьбам, чтобы не быть растерзанными разъяренной толпой. Потому что, если кто-то узнает, что городом правит оборотень, на него даже указывать никому не придется — каждая кумушка с базара моментально повесит на него все убийства и исчезновения людей за все годы с его рождения, и дальше говорить будут вилы и сабли.

У Руа не было выбора. Не было свободы. Не было профессии и дома, где она могла бы чувствовать себя в безопасности.

Ей и в самом деле казалось, что я должна быть счастлива в этой клетке, где мне обещали волю — и тут же принялись отнимать все возможности выжить самостоятельно.

Связь с чорваджи-баши. Мой домик, где сейчас жил чужак. И даже мой Малих, который всегда был рядом!

Я бы не удивилась, обнаружив, что и мое местечко на базаре, куда я отсылала Малиха торговать финиками из сада, тоже кто-то занял. Разумеется, сугубо из соображений безопасности!

— Я безмерно польщена вниманием господина и повелителя, — изрекла я, но саркастичные интонации никак не желали прятаться под налетом приличий. Может, тайфа был прав, и мне в самом деле требовались уроки поведения в гареме? Глядишь, научилась бы лицемерить как следует. — Но еще не успела в полной мере осознать всю щедрость его предложения.

— Понятно, — устало вздохнула Руа. — То есть он вывалил на тебя все как есть и понадеялся, что ты оценишь хотя бы честность, раз не оценила выгоду. Я бы умилилась тому, в какого дурака он превращается рядом с тобой, но это все так невовремя… говоришь, он и в самом деле собрался даровать свободу твоему рабу?

Я покаянно кивнула.

Желать, чтобы заветная мечта Малиха о вольной так никогда и не исполнилась из-за каприза оскорбленной женщины, было низко. Но я желала. Мелко и эгоистично, потому что это еще давало какую-то надежду, что он будет рядом и впредь.

Наверное, стоило все-таки смириться с тем, что моя жизнь пошла под откос в тот самый момент, когда я согласилась на последнее задание чорваджи-баши. Смириться — и двигаться дальше.

Искать варианты, раз уж меня так не устраивали существующие.

— Сомневаюсь, что Рашед-тайфа и в самом деле отпустит Малиха, — все-таки пожаловалась я. — Он уже спрашивал меня, не задумывался ли тот о женитьбе, и признался, что хочет браком привязать его ко дворцу.

Но Руа не прониклась и этим. В ее мире браки по расчету не были чем-то из ряда вон.

— И что же твой раб думает о женитьбе? — со смешком уточнила она.

Я развела руками.

— Прошу об одном, госпожа: когда он попытается сбежать, едва услышав новости, не казните его сразу. Своим побегом он поможет отыскать слабые места в обороне дворца.

— А что их искать, — проворчала Руа и запрокинула голову. — Во всей этой суматохе меня-то подобрали, одели и разве что на руках сюда не занесли, а подкоп возле молоховен так никто и не засыпал обратно!

Кажется, она удивилась, когда я все-таки рассмеялась — впервые за все утро, искренне и весело. Но в двери уже проскользнула Абия с тяжелым подносом, и Руа пришлось вернуть беседу в русло приличий.

Я охотно поддержала.

Глава 18.1. Коневые окончания

Сердце видит раньше головы.

— арабская пословица

Как я и надеялась, всеобщего страха перед дурным настроением Руа-тайфы хватило ровно до того момента, как в ее покои принесли завтрак. Потом любопытствующие девицы рассудили, что сытая женщина злой не бывает, и, выждав с четверть часа, все-таки начали по одной-две просачиваться на третий этаж и осторожно дефилировать по коридору. Служанкам повезло больше всех: они могли прихватить что-нибудь на кухне и явиться прямиком в комнаты госпожи под предлогом пополнения блюд на дастархане.

— Они ведь не угомонятся, — заметила я, когда место на нем благополучно закончилось.

Руа из вредности вытерпела еще двух девиц с подносами, которые пришлось ставить прямо на ковер, но на третьей все-таки сдалась.

— Ладно, неси сюда, — раздраженно приказала она застывшей в дверях рабыне с пятым по счету кувшином шербета. — И позови этих несносных дочерей ар-раджима, пока они от любопытства не отрастили уши длиной во весь коридор! Все равно еды принесли столько, будто надеялись меня под ней похоронить…

Я поперхнулась смешком и вежливо потеснилась, уступая место настоящим наложницам тайфы. Саада и Тазид, впрочем, отчего-то не спешили под ясные очи Руа, и первой в покои заглянула отчаянно храбрящаяся Абия. Она прошла через все комнаты с гордо поднятой головой — и тут же забилась мне за спину, в самый угол; но следом за ней все-таки потянулись остальные, и вскоре возле дастархана не осталось ни единого свободного места.

— Мы беспокоились о госпоже и надеялись услышать своими ушами, что страшное колдовство не оставило на ней следа, — потупив глаза, изрекла одна из наложниц.

Я поймала себя на том, что так и не запомнила, кто из них Саада, а кто — Тазид. Впрочем, мне оно не слишком-то и нужно было.

Руа не упустила случая высказаться, и своими ушами наложница услышала много чего — начиная от претензий к их длине, подвижности и диаметру сквозного отверстия между ними и заканчивая весьма убедительными заверениями, что пожить в гареме Рашеда-тайфы без ее, Руа, присмотра никому не светит. А пока все прятали глаза и втихаря наслаждались видом угнетенной чужим красноречием наложницы, я беззвучно выскользнула из этой тесной компании и скрылась за резными дверями, предоставив Руа право быть единственной звездой утра. Основную мысль своей легенды о заколдованной царевне она уловила, а все различия между версиями наверняка спишут на шок и излишне богатое воображение рассказчиц.

Опустевшие нижние этажи гарема выглядели почти умиротворяюще. Теплый ветерок играл бесчисленными занавесями и драпировками, разнося ароматы розового масла и корицы; в тени галереи кто-то успел накрыть еще один дастархан, позабытый, едва Руа ступила под крышу дворца. Я не упустила момента утащить горсть зеленых оливок и, выйдя в сад, двинулась в сторону калитки, невоспитанно пуляясь косточками по кустам.

На мое счастье, паланкины так и стояли на дорожке, позабытые во всеобщей суматохе. Я не поленилась сбегать до хаммама, чтобы сполоснуть руки, без лишней спешки выгребла из-под подушек в своем паланкине изрядную гору свитков и чуть не свалилась на их место от сердечного удара, когда за спиной раздался неуверенный голос:

— Что это, госпожа?

Я обернулась и прижала руку к груди, надеясь убедить сердце не выпрыгивать через горло. Свой талант незаметно ускользать из толпы я явно переоценила: следом за мной умудрилась беззвучно увязаться Абия, и теперь ее чрезвычайно занимали архивные свитки.

— Это… — я растерянно опустила взгляд на охапку заклинаний и только потом спохватилась, что буду выглядеть куда подозрительнее, если начну оправдываться. — Это поручение Рашеда-тайфы для меня. Ты умеешь читать свитки?

Вопрос можно было отнести к разряду риторических. Абия явно родилась в городских стенах и воспитывалась соответствующе: с твердой установкой, что магия — дело сугубо мужское, а задача женщины — быть тихой и угодливой.

— Нет, госпожа, — еле слышно отозвалась она и вся съежилась, будто ее незнание могло быть поводом для упреков, а то и вовсе заслуживало наказания.

— Тогда можешь вернуться к Руа-тайфе, — сглотнув дурацкий комок в горле, сказала я. — Я сама справлюсь.

Повторять дважды не пришлось: девчонка просияла и испарилась. История «заколдованной царевны» явно занимала ее куда больше, чем скучные чертежи, и за мной она пошла только потому, что не смела оставлять госпожу одну без прямого приказа.

Я с нервным смешком покачала головой и утащила все свитки к себе в комнату. За стенкой царила благоговейная тишина, нарушаемая только голосом Руа; я быстро приучилась игнорировать ее повелительные интонации и закопалась в плетения.

Судя по всему, Фархад-ага был не самым гениальным, но зато основательным изобретателем. Плетения на поверку оказались усовершенствованиями уже существующих заклинаний, и на обороте каждого свитка значился автор оригинала, педантично перечислялись отличия и финальным аккордом писался порядковый номер в гильдейском каталоге и новое название. Свитки легко разделились на три группы: для лечения кожных болезней, для исцеления глубоких ран и просто для хорошего настроения. Ничего, что могло бы лечь в основу «черного забвения», но сама манера черчения и построения плетений выглядела смутно знакомой.

Но я и так не слишком-то сомневалась в правоте Рашеда-тайфы, посчитавшего, что Фархад-ага был учеником Нисаля-аги — трудолюбивым и старательным, но лишенным созидательной искры. Меня интересовало совсем другое, и ничего подходящего, как назло, не попадалось.

Из принципа я все-таки просмотрела все свитки для хорошего настроения, и удача все-таки улыбнулась мне: одно из плетений после небольшой доработки вполне могло использоваться от бессонницы. Я варварски дочертила нужные линии сурьмой, хозяйственно припрятала испорченный свиток за пазуху и вернулась в покои к Руа: слишком долгое отсутствие могло привлечь внимание — а это точно было не в моих интересах.

Поэтому я уселась на прежнее место у дастархана, машинально отметив, что никто не посмел его занять, и утащила еще горсть оливок. Руа, как выяснилось, уже завершила сказку о зачарованной царевне и теперь рассказывала какую-то чрезвычайно нравоучительную притчу, и ее размеренный голос настраивал на медитативный лад.

С нравоучениями у меня как-то не складывалось, и это, похоже, пора было принять как данность.

Глава 18.2

Признаться, я рассчитывала, что не задержусь на женской половине: терпение Руа было отнюдь не безгранично, да и Рашед рано или поздно вспомнил бы о свитках из гильдейского архива. Но посиделки за завтраком плавно перетекли в обеденные и уже грозили превратиться в круглосуточные, когда Лин все-таки спохватилась, что для госпожи должны были приготовить хаммам, а прочим обитательницам гарема следовало посетить дневные уроки.

Я дисциплинированно выслушала двух приглашенных учителей, ничего толком не запомнив. За мной по-прежнему не посылали, и я вернулась на третий этаж, заперлась в своей комнате и нарезала с десяток нервных кругов по коврам. Абия забилась в угол и диковато сверкала глазами, совсем как запуганный Шади, и я уже всерьез задумалась о том, чтобы послать ее за Малихом — а потом все-таки остановилась и заставила себя сесть.

Еще утром никакие сомнения меня не терзали, я была уверена в правильности принятого решения и уже нашла способ его осуществить, но целый день без общества Рашеда приоткрыл весьма неприятную истину.

Нет, я не влюбилась по уши и не потеряла покой и сон. Но с ним было интересно. Мне нравилась его манера шутить с чрезвычайно серьезным видом, вворачивать почти философские рассуждения в самый обыденный разговор и выводить мораль из любой ситуации. Я не хотела быть его наложницей или женой, но отказываться от такого друга было бы откровенной глупостью.

Только вот его мать уже так «подружилась» как-то раз с прежним тайфой, последствия вон, вчера крышу почтенному паше проломили.

Присутствие Абии удерживало меня от того, чтобы со стоном уткнуться в подушку. Но мне хотелось. Очень.

Над дворцом снова взошла луна, уже подточенная с одного бока; из фарфорово-белой она становилась все ярче и светлей, пока заходило солнце, и наконец с торжеством залила серебристым светом опустевшие садовые дорожки. Из окон третьего этажа виднелась и тропка, по которой обычно пробирались садовники, и та, где ходили охранники-евнухи, в обманчивых ночных тенях превращавшиеся в зловещие темные силуэты. Я проводила взглядом патруль и машинально нащупала под одеждой несколько смявшийся свиток.

Абия уже задремала в своем углу. Из-за стены не доносилось ни звука: утомленная бессонной ночью и разнежившаяся в хаммаме, Руа уснула еще до сумерек.

Момент был идеальным, но я уже понимала, что в изначальный план все-таки придется внести некоторые корректировки. Иначе совесть не позволит.

Рашед ведь и правда был честен со мной — настолько, насколько только мог. Мне не понравилась его правда, но разве он не предупреждал меня об этом?..

Я тяжело вздохнула, обругала себя последними словами — и достала свиток.

У магии «зеркал» имелся солидный плюс. Отражала я чье-то заклинание или активировала уже готовый свиток, все происходило совершенно беззвучно. Натянутые струны магии звенели только в моей голове, складываясь в причудливую мелодию, неслышную для остальных; она мурлыкала материнской колыбельной над сонным дворцом, склоняла усталые головы, обещала самые сладкие из всех снов, что только можно вообразить… нежнейший из дурманов обошел всего одного человека, и к нему-то я и направилась, едва свиток осыпался пылью, высвобождая заклинание.

Дворец спал. Рабыни и служанки уютно устроились на мягких коврах, и только Лин дисциплинированно добралась до своей постели на первом этаже. Янычары на страже умудрились задремать стоя, опираясь на тяжелые алебарды; придворные из тех, кого волшебная колыбельная застала врасплох, уснули кто где — и в саду под розовыми кустами, и возле накрытого дастархана в арочной галерее, и у дымящего кальяна. Кто-то прикорнул прямо в коридоре, трепетно прижав к груди толстую книгу и сладко посапывая; кто-то на чистом упрямстве добрел до кровати, позабыв закрыть дверь…

Нисаля в мастерской не было, зато Малих заснул прямо под станком.

Я прокралась мимо, не рискуя шуметь. Заклинание заклинанием, но чуткий сон никто не отменял.

По закону подлости янычары перед покоями тайфы все-таки умудрились скрестить алебарды, и двери приоткрывались еле-еле, так что я едва протиснулась в щель — чем, кажется, изрядно озадачила Рашеда, который как раз вернулся с террасы и замер от неожиданности, так и не дотянувшись до простыни, небрежно переброшенной через ширму.

Ну, или предстал передо мной в таком виде нарочно. Я уже ни в чем не была уверена, но не упустила случая насладиться зрелищем.

Хорош ведь, что ни говори. В лице есть что-то неуловимо лисье — то ли острый нос, то ли какая-то неуловимая хитринка во взгляде; и даже в позе мелькает что-то такое — проворное, обманчивое, тонкое…

— По-моему, ты окончательно страх потеряла, — горестно вздохнул тайфа, поняв, что смущения не дождется, и все-таки сдернул простыню с ширмы.

— Мой господин, как всегда, истинно прав, — смиренно признала я, старательно пряча руки за спиной. Снаружи что-то грохнуло, и по всему коридору разнесся дребезжащий металлический звон. — Еще я намерена предать своего повелителя, обманом усыпить весь дворец и сбежать, украв лучшего из молохов. Подкоп же так никто и не засыпал?

— Какой еще подкоп? — Рашед озадаченно моргнул, но напряженная тишина в коридоре быстро натолкнула его на нужную мысль. — А, так ты не шутишь. И в чем же заключается твое страшное предательство?

— А я меч из мастерской украла по дороге, — чистосердечно призналась я и даже предъявила клинок — изогнутое лезвие, самая простая рукоять, но спутать его было невозможно ни с чем. — И все выкладки по плетению двойного зачарования прихватила.

К чести тайфы, пугаться он и не подумал — только неопределенно хмыкнул и повелительно указал на шкаф:

— Халат. Ты знаешь, что делать.

Я обиженно насупилась — даже не подыграл ведь, стручок сушеный! — но до шкафа все-таки сбегала.

— Я от тебя дождусь когда-нибудь элементарной вежливости? — горестно вздохнул тайфа и безо всякого стеснения сбросил простыню, чтобы снова завернуться — на сей раз в преподнесенный халат.

Я сглотнула и отвела взгляд, но тут же снова встряхнулась.

— Уместно ли требовать вежливости от человека с клинком, когда сам безоружен?

Тайфа одарил меня скептическим взглядом.

— По-моему, ты впервые в жизни держишь в руках оружие, так что мои требования уместны как никогда, — заметил он. — Ибо прийти к врагу с клинком, но без должных умений — все равно что преподнести клинок врагу на расшитой подушке с золотыми кистями. Садись к дастархану, разливай шербет и рассказывай, что взбрело тебе в голову. Можешь заодно добавить, за что мне все это, потому что сам я уже перестал понимать, — устало предложил тайфа, с лисьей вальяжностью растекаясь по пресловутым подушкам.

— Разве моему господину не доводилось слышать, что леность — страшный грех, который не может остаться безнаказанным? — поинтересовалась я, разливая уже нагревшийся шербет по тонким стаканам. Тайфа наградил меня выразительным тяжелым взглядом, и я все-таки отбросила дурашливость и заговорила серьезно. — Мой господин говорил, что силы во дворце примерно равны: маги Нисаля-аги держат в смирении янычаров, а те — магов. Стоит кому-то нарушить это равновесие, и в проигрыше окажутся все, потому что в таких противостояниях не бывает победителей. Я и в самом деле собиралась сбежать, не тратя месяцы и годы на ожидание, кто же выиграет — мой господин или Нисаль-ага, — со вздохом призналась я. — Даже украла и немного доработала один из свитков Фархада-аги.

Рашед вроде бы не менял позы — но весь как-то неуловимо подобрался, словно приготовился хватать меня за подол. Его голос, тем не менее, звучал с привычной расчетливой ленцой:

— Но ты здесь.

— Потому что не дура, — мрачно хмыкнула я и потерла ладонями лицо. — Или как раз потому, что все наоборот… но это противостояние с Нисалем-агой и в самом деле никуда не приведет, если не вмешается третья сила.

— Султан не станет вмешиваться в мои дела, — посмурнел тайфа. — На что ему градоправитель, который с собственным рабом не может сладить?..

— Султан не станет, — признала я. — Но у моего господина теперь есть волшебный меч, подобного которому никто не создаст: все расчеты и чертежи тоже у меня. Нисаль-ага наверняка помнит плетение наизусть, но не посмеет этого выдать: это будет все равно что признать себя виновным в создании «черного забвения». А значит, клинок уникален, как и двойное зачарование на нем. Пусть султана этим не заинтересовать, но ведь есть люди, которые видят в магии и совершенствовании смысл жизни. Так отчего бы не купить их верность?

— Ты об арсанийских кочевниках? — неподдельно удивился Рашед. — Но они никогда не встают ни на чью сторону!

— Потому что горожанам нечего им предложить, — я пожала плечами. — Оседлые маги слабее, а все плетения хранятся в гильдейском архиве — там нет ничего неповторимо нового и ошеломительного. Но двойное зачарование — совсем другое дело. Кочевники захотят заклинание себе. Я собиралась предложить им свитки в обмен на право жить в их стойбище, но никакие плетения не сделают меня полноценным магом в их глазах и не заставят относиться ко мне как к равной, — я криво усмехнулась. — Зато за право получить свиток первым сильнейшие семьи кочевья еще передерутся, лишь бы это их маги поступили на службу к моему господину!

— Да, но что помешает им переметнуться на сторону Нисаля-аги, едва они выяснят, кто автор заклинания? — хмыкнул Рашед-тайфа.

Я демонстративно округлила глаза.

— О, но я же не могу решить все проблемы за моего господина! Ведь это у него полная казна и щедрая душа, а я — всего лишь… — я осеклась.

Он всего-то протянул руку. Горячие пальцы скользнули по щеке, коснулись ушка и зарылись в волосы — наверняка растрепанные и запыленные, но об этом я вспомнила только потом, когда снова смогла дышать.

— А ты всего лишь собралась сделать вид, что предала меня и сбежала, чтобы никто во дворце и подумать не мог, что ты вот-вот приведешь подмогу, — медленно произнес тайфа и подхватил меня ладонью под затылок, едва ощутимо сжав волосы — и тут же снова расслабив пальцы. — А еще ты хочешь, чтобы я тебя отпустил. Добровольно. Потому что так и не поверила, что я сдержу свое слово и не стану тебя неволить.

Взгляд у него был какой-то опьяневший, хищный и растерянный одновременно. Я опустила глаза, не в силах смотреть ему в лицо, и внезапно разозлилась.

Он поддался с неожиданной легкостью — позволил толкнуть себя на подушки и даже руки убрал. Ненадолго: когда я перебросила ногу через его бедра, чтобы оседлать тайфу, как норовистого молоха, ладони как-то сами собой оказались у меня на талии. Я перехватила его за запястья и придавила их к подушкам у него над головой.

Рашед позволил и это, но меня ни на секунду не оставляло ощущение, что, стоит ему захотеть, и роли поменяются быстрее, чем я успею понять. Спокойствия это не добавляло.

— Не поверила, — с издевкой подтвердила я. — Потому что господин сказал, что не станет держать меня, но запугал даже султанского чорваджи-баши так, что он не смеет со мной говорить — не то что давать работу! Господин обещал мне золото, но взамен решил подарить свободу моему рабу, чтобы я была вынуждена купить и обучить нового — и много ли тогда останется от этого золота? А иначе никак: кто же станет вести дела с женщиной, будь она хоть тысячу раз маг? Я не справлюсь одна, и мне придется вернуться во дворец, запереться на женской половине и смиренно рожать наследников. Но… только если я не покину город. Арсанийцам плевать, женщина я или нет, а путешествуют они по всей пустыне и видят множество городов и стран. Им не составит труда проводить меня туда, где не будет иметь значения мой пол.

Рашед не двигался, но с каждым моим словом все больше и больше темнел лицом. Я облизнула пересохшие губы и не без опаски выпустила его руки — а они тут же своевольно вернулись ко мне на талию, сминая тонкую ткань дворцового платья.

— Да, мой господин без труда переубедит меня и найдет другого посыльного, — невольно усмехнулась я и сглотнула, едва услышав, как странно зазвучал мой голос. — Я поддамся. Это будет просто…

Тайфа скомкал подол моего платья, задрав его до середины бедер, но все-таки замер, обжигая — не столько прикосновением, сколько безмолвным обещанием: согласись, поддайся — и эта ночь обернется небом в алмазах для нас двоих.

— Это будет просто, — повторила я и, не выдержав, положила раскрытую ладонь ему на живот, дрогнувший под прикосновением. — Но вот верить моему господину станет гораздо сложнее. А это и раньше было нелегко.

— Хорошему политику нельзя верить ни на гран, — хрипло отозвался Рашед и на мгновение сжал пальцы на моем бедре. Я мстительно напрягла ноги, стиснув его талию и выдавив сиплый вздох, но с мысли все-таки не сбила. — Особенно когда у него есть личный интерес.

— Только не говорите, что мы в такой же патовой ситуации, как и мой господин с Нисалем-агой, — досадливо поморщилась я.

Рашед поперхнулся хрипловатым смешком.

— Поверь: с Нисалем-агой я в такой ситуации не оказывался ни разу, — заверил он и по-лисьи сощурился. — Хорошо. Будь по-твоему. Я отпущу тебя. Позволю обокрасть дворец и сбежать, объявлю награду за твою поимку, как сделал бы, если бы от меня в самом деле сбежала любимая рабыня. Но ты пообещаешь мне, что вернешься.

Я с напускным удивлением вскинула брови. Рашед небрежно пожал плечами — горячие ладони скользнули по моим бедрам вниз и тут же снова вверх, расслабившись под скомканной тканью юбки.

— Должен же я быть уверен, что твое слово тоже чего-то стоит, — заметил он и нарисовал большими пальцами два горящих круга на внешней стороне моих бедер.

Я поймала его запястья и надежно зафиксировала над головой, прежде чем нагнуться ниже.

— Как пожелает мой господин, — шепнула я и все-таки прижалась губами — к его щеке, остро кольнувшей вечерней щетиной.

А потом подскочила, схватила с подушек позабытый клинок и пулей метнулась за дверь, хотя тайфа и не думал за мной гнаться.

Но вот от предательских мыслей и чрезмерно реалистичных фантазий удрать так и не удалось.

Глава 19. Слабость

Молчание — наряд мудрого и маска глупца.

— арабская пословица

Легенде о сбежавшей наложнице следовало добавить достоверности. Задачу несколько осложнял тот факт, что заниматься мне хотелось вовсе не этим, и в мастерскую Нисаля-аги пришлось чуть ли не тащить себя за шкирку, пока здравый смысл упирался и вопил за двоих.

Заклинание, к счастью, еще действовало — и вообще обещало продержаться до утра, так что Малиха я добудилась только чудом. Проснувшись, он тут же рывком сел — и, разумеется, звучно вписался лбом в станок. Поскольку рядом не было никого, кто мог бы напомнить о правильном поведении раба рядом с хозяйкой, Малих не упустил случая сдавленно высказаться и по поводу станка, и по поводу мастера, и даже насчет любовных предпочтений гения, догадавшегося разместить оборудование именно здесь.

Я постаралась отогнать от себя несвоевременное подозрение, что расстановкой занимался как раз сам Малих, и, дождавшись тишины, без перехода сообщила:

— Я собираюсь сбежать.

К чести Малиха, он не удивился — и даже хмуриться не стал, выдавая, что за минувший день успел обдумать все варианты дальнейшего развития событий. Только повернулся, убедился, что клинка на специальном постаменте уже нет, и скупо ответил:

— Я остаюсь.

Именно на это я и рассчитывала — что Малих убедит всех, будто наложница удрала без оглядки, бросив все ценное, в ужасе от чужого колдовства. Заодно как раз получит-таки звание гильдейского мастера и дозволение на самостоятельную работу, а там и до вольной рукой подать.

Но слышать об этом от него оказалось до крайности неприятно.

— Тайфа заставил меня поклясться, — виновато признался Малих, моментально уловив перемену моего настроения. — Я должен остаться и доучиться. Кажется, у него на мой счет какие-то планы.

— Он тебя женить решил, — мстительно сообщила я, — чтобы ты и дальше оставался во дворце.

А вот реакцию на эту новость я ожидала совершенно другую. Ничто и никогда не раздражало Малиха так, как напоминание о его рабском статусе — и о том, что его жена будет рабыней, и его детям не избежать той же участи. Я думала, что разговоры о браке заставят его уйти в глухой отказ, — но, по всей видимости, обещанная свобода успела изрядно поменять его планы на будущее.

— На ком? — задумчиво уточнил Малих и чуть отстранился, окинув меня оценивающим взглядом.

Я не сдержала нервный смешок.

— Не на мне, будь уверен, — пообещала я.

Он кивнул — как-то замедленно, словно роящиеся мысли тянули голову в противоположном направлении, — и рассеянно заметил:

— На тебя у господина тоже планы. Кажется, у него есть план для каждого, кто хоть раз попадал в его поле зрения. Он не позволит тебе скрыться так просто.

Прозвучало с нескрываемым уважением.

— Ты на чьей стороне вообще?! — оторопела я.

— На своей собственной, — с достоинством Малих. — Будь я на твоей, сбежал бы следом. А будь я на стороне тайфы, уже сдал бы тебя, и дело с концом. Очевидно же… как и то, что ты примерно на это и рассчитывала, иначе бы расписывала мне, какое же тайфа чудовище и почему нужно делать ноги немедленно. Но ты об этом даже не подумала.

— Туше, — признала я с кривой усмешкой. — Но не могла же я просто уйти, ничего тебе не сказав!

— Могла, — справедливо заметил Малих, — если бы не нуждалась в том, чтобы я помог дотащить сумки со скарбом до… на чем ты там бежать собралась, напомни-ка?

Мой выбор Малих одобрил всецело. Обученные ездовые молохи были хороши в первую очередь тем, что совершенно спокойно реагировали на бурдюк у самой пасти*, и всадник никогда не оставался без воды — даже если был сказочным растяпой, отправившимся в пустыню без хорошего запаса. Малих вытащил из песчаной ямы самую здоровенную скотину, какая только нашлась на молоховне, и старательно приладил седло между роговых отростков на спине.

Прим. авт.:

Молохи (реально существующие, а не ящерицы-переростки, как в этой книге) способны собирать дождевую воду и росу кожей. Собранная вода по каналам между чешуйками устремляется к пасти и проглатывается.

Кажется, это была та самая ящерица, на которой тайфа выезжал в город, и я кусала губы, чтобы не рассмеяться, пока цепляла к сонной морде бурдюк и проверяла крепления. Молох недовольно щурился, но терпеливо сносил и рывки подпруги, и неуравновешенную девицу под самым носом.

Впрочем, он стал относиться ко мне гораздо благосклоннее, когда я прошмыгнула по служебным помещениям и стащила одежду ученика муравейщика: дворцовое платье для поездки в пустыню явно не годилось, как и тонкий газовый платок. Его я заменила тяжелым синим тюрбаном, припрятав под плотной тканью бесценные свитки.

Малих наблюдал за сборами, не скрывая тревоги, но отговаривать не пытался: это был не первый — и наверняка не последний раз, когда я совалась в пекло, потому что принятое решение казалось мне правильным, и он привык держать возражения при себе. Только уже подсадив меня в седло, неуверенно произнес:

— Если надумаешь вернуться, и меня не будет во дворце… я, наверное, вернусь в дом мастера Мади. Или оставлю там записку.

— Дарственная на дом закопана под финиковой пальмой, — невольно усмехнулась я.

— Знаю, я ее сам там зарыл, — проворчал Малих. — Просто… ты уверена, что не совершаешь ошибку?

Я была уверена в обратном. Как и в том, что никогда не простила бы себе, если бы вздумала остаться запертой в золотой клетке… с двумя-то оборотнями!

— Нет, — чистосердечно призналась я и перехватила поводья.

Молох протиснулся в лисий подкоп с легкостью. От меня требовалось разве что пригнуться, пряча голову за роговыми отростками, — и мы очутились по ту сторону дворцовой ограды, на пустынной улице, прямой стрелой устремляющейся к городским воротам. Можно было прикрикнуть на молоха и с ветерком промчаться до вожделенной свободы по мирно спящему городу, но…

Я придержала поводья и малодушно обернулась.

Симметричная громада дворца выступала над глухой оградой, и я могла поклясться, что на террасе третьего этажа стоял одинокий мужчина и провожал меня напряженным взглядом. Он не двинулся с места, даже когда я подстегнула молоха, и тот, пританцовывая, устремился к городским воротам; но я уже подспудно понимала, что Малих прав.

Тайфа не отпустит меня так просто. Он промолчит, не бросится в погоню сейчас, потому что ему нужно, чтобы я доверилась его слову, расслабилась, забылась…

И в тот день, когда это произойдет, он будет рядом, чтобы подловить меня на этой слабости.

Конец

Content

Ахметова Елена
Вольная

Глава 1.1. Жемчужина коллекции

Глава 1.2

Глава 2.1. Теория разбитых окон

Глава 2.2

Глава 3.1. Скрытые мотивы

Глава 3.2

Глава 4.1. Зеркала

Глава 4.2

Глава 5.1. Пара фокусов

Глава 5.2

Глава 5.3

Глава 6.1. Сходство

Глава 6.2

Глава 7.1. Доверие

Глава 7.2

Глава 8.1. Предатели и защитники

Глава 8.2

Глава 9.1. Рабы и господа

Глава 9.2

Глава 10.1. Важные вопросы и великие проблемы

Глава 10.2

Глава 11.1. Такие дни

Глава 11.2

Глава 12.1. Закон подлости

Глава 12.2

Глава 13.1. Погоня

Глава 13.2

Глава 14.1. Лисьи игры

Глава 14.2

Глава 15.1. Лисьи сказки

Глава 15.2

Глава 16.1. Лисья честность

Глава 16.2

Глава 16.3

Глава 17.1. Разные взгляды

Глава 17.2

Глава 18.1. Коневые окончания

Глава 18.2

Глава 19. Слабость