Бахир Сурайя

Елена Ахметова

Глава 1.1. Кодекс сдержанности

Одни мы идем быстро, вдвоем мы идем далеко.

африканская пословица

Пустыня скрывала тысячи оттенков, готовая явить их только опытному глазу.

Поначалу пески казались будто нарисованными сепией на тончайшей выделанной шкуре. Но стоило присмотреться, привыкнуть к однообразному пейзажу, как он неуловимо менялся: острые грани барханов отделяли терракотовые теневые склоны от персиково-розовых мазков на самых макушках; округлые линии дюн близ побережья то здесь, то там нарушались серовато-зелеными островками чахлой зелени в разводах соли.

Я успела и присмотреться, и снова замылить взгляд. При всех очевидных достоинствах ездового молоха у него имелся один солидный недостаток: эта скотина была сугубо дневным животным и лучше всего чувствовала себя, когда солнце висело в небе ослепительно-белым диском, выжигающим все краски вокруг. Опытные наездники прилаживали к седлу большой навес, чтобы дать и себе, и ящерице немного тени; я поступила так же, но никакого облегчения это не принесло. Раскаленный воздух вытапливал из меня липкую испарину и тотчас высушивал кожу, а морской бриз вместо прохлады нес мелкий песок, скрипевший на зубах, несмотря на платок, который я обмотала вокруг лица на кочевнический манер. Вдобавок единственным звуком окрест был мерный шелест прибоя, и его неспешный ритм в давящей тишине ввинчивался в уши не хуже инструментов палача.

Немудрено, что я едва не разрыдалась от счастья, когда из-за дюн показался одинокий всадник. Моей безудержной радости он, должно быть, изрядно удивился: от города я успела отъехать от силы на две трети дневного перегона, бурдюк у морды молоха все еще был почти полон воды, да и с караванной тропы я не сбилась — море все так же размеренно несло волны по левую руку от меня. Но, утомленная часами жары и безмолвного одиночества, я привстала в седле и даже замахала рукой.

Всадник ответным энтузиазмом не проникся и остановился, красноречиво повернувшись ко мне щитом. Вблизи стало видно, что на нём кто-то старательно вывел жёлтой краской очертания оазиса. Из-за края щита виднелся только синий тагельмуст* да черные глаза, вопреки всем традициям кочевников поблескивающие безудержным любопытством.

- Ты ступаешь в земли Ваадан, — негромко сказал он, не опуская щит. — Зачем ты здесь?

Говорил он не на тиквенди, а на языке пустыни — с короткими, рублеными словами, словно созданными для того, чтобы как можно меньше открывать рот. Обычаи кочевников позволяли им как грабить поселения оседлых племен, так и наниматься в их же охрану; этот, судя по всему, предпочел второй вариант — и издалека принял меня за налетчика, а теперь изнывал от любопытства пополам с желанием отобрать у меня породистого молоха. Но женщина, рискнувшая путешествовать в одиночку по пустыне, ассоциировалась исключительно с арсанийцами, и дозорный опасался какого-нибудь специфического сюрприза с магией, взрывами и прочей шумихой, без которой никак не могла обойтись уважающая себя кочевница.

Я постаралась соорудить каменное лицо. Не признаваться же, что единственный сюрприз, на который я способна, — это зеркальное отражение того заклинания, что решит использовать сам дозорный?

Ну, или сюрприз приключится через месяц, если я не пошлю никакой весточки в столицу, — придет на четырех лапах и проникновенно улыбнется во всю пасть.

- Разыскиваю Свободное племя, — по-дурацки приободрившись от одного воспоминания о тайфе, ответила я — похоже, с чудовищным акцентом, потому что любопытство дозорного разгорелось только сильнее.

- Здесь разыгралась засуха, и Свободные откочевали к северо-западу, — сообщил дозорный и немного опустил щит — это, кажется, означало, что во мне не видят врага.

Или что меня не считают достойной сражения. Кочевники никогда не были сторонниками излишней прямоты.

- Понятно, — каким-то чудом сохранив ровный голос, отозвалась я. Не то чтобы я надеялась обнаружить стоянку арсанийцев в первом же оазисе, но известие о том, что впереди еще добрая неделя пути по раскаленной пустыне, едва ли могло порадовать. — В таком случае, будет ли мне дозволено остановиться на ночь и дать отдых молоху?

В прошлый мой визит в оазис Ваадан, когда меня сопровождали люди Сабира-бея (чтобы неосторожно бросить без присмотра «рабыню» на пути каравана Тахира-аги), предводитель спрашивал у дозорных то же самое. Пустыня диктовала свои правила гостеприимства: любого путника требовалось немедленно принять с распростертыми объятиями; путник же в этом случае по умолчанию был обязан ответить добром на добро. Но обычно оазис принимал караваны, с которыми можно было торговать и обмениваться слухами, или процессии из крупных городов, возглавляемые влиятельными чиновниками. Одинокая женщина доверия не внушала, и дозорный медлил.

Я обреченно вздохнула и потянула за поводья, вынудив молоха повернуться боком. Клеймо столичных молоховен было сложно перепутать с чьим-либо еще, и это оказалось куда более весомым аргументом, чем все, что я могла привести.

- Люди Ваадан приветствуют тебя, — обронил дозорный и, старательно изображая потерю интереса, развернул своего верблюда.

Похоже, слава о хитроумии Рашеда-тайфы дошла и до оазисов. Я бы не удивилась, если бы его имя послужило пропуском даже на другом конце пустыни.

Оставалось только надеяться, что слухи о побеге любимой рабыни тайфы, укравшей лучшего молоха, будут распространяться чуточку помедленнее. Иначе погоня, которую вынужденно пошлет тайфа, настигнет меня быстрее, чем я успею заполучить арсанийцев в союзники, — и что делать тогда?..

Впрочем, если быть честной, я с некоторым трудом представляла, что делать сейчас. Положим, тропу до третьего по удаленности оазиса я знала, но что, если арсанийцы успели уйти к самым горам на северо-западе? На возвышенностях засуху пережидать проще, по ночам там выпадает роса, и верблюдам ее достаточно, чтобы выжить.

А Ваадан, как назло, поголовно оседлые. Им ни к чему пускаться в дальние странствия: в оазисе сразу два колодца, и вдобавок через него лежат торговые пути в столицу, которые не пустеют даже в самые засушливые месяцы. Вот их дозорный, с другой стороны…

Я подняла взгляд и с трудом сдержала смешок.

Традиции кочевников предписывали благородным мужам хранить спокойствие, оставляя все эмоциональные припадки женщинам. Благородные, правда, никогда не нанимались в охрану — но подражать им старались все, от рабов до, собственно, женщин.

Дозорного это поветрие не обошло стороной. Оборачиваться, выдавая острое любопытство, он не стал, но позволял верблюду едва переставлять ноги, чтобы молох скорее с ним поравнялся. Я вдумчиво изучила широкую спину дозорного — он, казалось, нарочно расправил плечи, чтобы выглядеть грозно и представительно, будто ощутив затылком мой взгляд, — и натянула поводья.

Отчасти — потому что жгучий интерес следовало поддерживать всеми возможными способами.

Отчасти — банально из вредности.

После продолжительного общения с Рашедом все остальные представлялись восхитительно простыми и понятными, и сдержаться было невозможно — хоть я и подозревала, что от этого только становлюсь похожей на тайфу, от которого удрала при первой же возможности, поджав хвост.

Эта мысль почти заставила меня устыдиться и догнать-таки дозорного. Но тут он, как по заказу, позволил верблюду вовсе остановиться, якобы соблазнившись какой-то особо аппетитной колючкой, и я не стала ослаблять поводья. Молох пританцовывал, радуясь, что не нужно никуда спешить, и до дозорного добрался только к тому моменту, когда верблюд уже собрался трогаться дальше, на ходу пережевывая травяной комок.

Дозорный все-таки обернулся — и вздрогнул от неожиданности, обнаружив совсем рядом с собой рогатую башку ездовой ящерицы. Верблюд тоже не пришел в восторг, но, поразмыслив, тратить свежайшую травяную жвачку на всяких молохов не стал.

- А не порадует ли господин путницу беседой? — вкрадчиво поинтересовалась я. — Давно ли Свободные люди ушли из оазиса?..

Прим. авт.:

Тагельмуст — традиционный головной убор, прикрывающий голову и нижнюю часть лица на манер тюрбана с вуалью, благодаря чему защищает и от солнца, и от песка.

Глава 1.2

Беседу дозорный завязал охотно, но порадовать путницу не смог. Арсанийцы снялись с лагеря еще до того, как я в первый раз угодила в этот оазис и попала во дворец тайфы. До гор за это время они едва ли добрались, но за границы известной мне территории наверняка уже вышли. Если только их не задержала в пути песчаная буря — но я не знала, разыгралась ли хоть одна за то время, что я провела взаперти. Под защитой городских стен за капризами пустыни следили разве что маги, ответственные за поддержание купола над столицей, — и то лишь в те моменты, когда приближалось время подпитки плетений.

Дозорный будто нарочно сгущал краски, расписывая размеренные дни в оазисе, благополучно минувшие, пока я потихоньку сходила с ума во дворце тайфы. Послушать его, так прошла целая вечность, и Свободные могли не только откочевать к горам, а благополучно вымереть. От скуки и чрезмерно благоприятной для путешествий погоды, которая сменилась буквально только что.

Я слушала его — и не могла нарадоваться, что о кодексе сдержанности вспомнила раньше, чем о Рашеде.

После многоходовых дворцовых интриг, когда одно слово правителя способно изменить настроения в целом городе по ряду совершенно никак не связанных между собой причин, то, что пытался провернуть дозорный, казалось восхитительно простым и понятным. А я чувствовала себя такой умудренной опытом, что поневоле искала подвох.

Только его не было.

Он и в самом деле надеялся, что я испугаюсь дальнего путешествия в одиночку и, пытаясь расположить к себе единственного кочевника на дневной переход окрест, выложу как на духу и последние новости из столицы, и подлинные цели своей поездки, и еще пару поучительных историй сверху отсыплю.

Стоило отдать дозорному должное: дальнего путешествия я и в самом деле побаивалась. А он и впрямь был единственным кочевником на дневной переход окрест.

Только вот выкладывать все на духу было все равно что начинать торг с настоящей цены.

Поэтому в ответ на самые душераздирающие пассажи я сладко улыбалась и молчала в тряпочку, причем благодаря специфическому пустынному ветру делала это в самом что ни на есть прямом смысле. За беседой время пролетело незаметно, и из-за дюн показались серовато-зеленые макушки финиковых пальм.

Оазис Ваадан был довольно крупным, и при нем давно разрослось постоянное селение-ксар — десяток глиняных домов с плоскими крышами и старательно огороженными внутренними двориками, где готовили еду и просто проводили время. Мое появление поначалу нешуточно заинтересовало вездесущих мальчишек исключительно оборванного вида, но, поняв, что я пришла одна и не намерена ничем торговать, дети моментально разбежались — успев, впрочем, известить взрослых и о прибытии чужака, и о том, что дозорный не посчитал его угрозой. Поэтому встречали меня мужчины хоть и вооруженные — но не хватающиеся за рукояти мечей.

Глава ксара оказался темнокожим мужчиной с сухой сеткой морщин на лице, прикрытом тагельмустом. Он выступил вперед, стоило мне приблизиться, и вежливо склонил голову перед моим сопровождающим — но не передо мной.

Я любопытно стрельнула глазами в сторону невозмутимого профиля дозорного, проглотила тысячу и один вопрос — чтобы хозяин деревеньки кланялся наемнику, где это видано?! — и неловко спешилась, придерживая молоха за поводья.

- Меня зовут Аиза Мади, добрый господин, — представилась я, стараясь незаметно размять затекшие ноги. — Я путешествую к северо-западным горам по поручению моего повелителя, благородного Рашеда-тайфы, долгих ему лет под этими небесами и всеми грядущими. Будет ли мне дозволено остановиться на ночь на твоей земле и дать отдых моему молоху?

Мужчина задумчиво осмотрел и мои ноги, вынудив застыть на месте, и флегматичного молоха, причем последнему уделил ощутимо больше внимания. Меч у седла едва ли добавил мне очков, но клеймо столичных молоховен снова сыграло в мою пользу.

- На земле Ваадан рады любому путнику, — помедлив, отозвался глава ксара. — Камаль уступит тебе свой шатер, ас-сайида Мади, и покажет колодец, а в сумерках проводит к общему костру. Но не тревожь наших женщин и не обнажай оружия.

Как раз женщины потревоженными не выглядели — они как ни в чем не бывало сидели на крышах домов, едва видимые из-за саманных оград, и занимались своими делами, уверенные, что все проблемы за порогом касаются исключительно мужчин.

В чем-то я им даже завидовала, но слишком хорошо понимала, что сама бы так жить не смогла.

- Благодарю, добрый господин, — сдержанно отозвалась я. — Где мне найти почтенного Камаля?

В уголках глаз главы ксара разом собрались веера смешливых морщинок. Улыбки я не видела, но уже была готова поклясться, что он не хохочет во все горло только потому, что считает открытое проявление эмоций уделом женщин.

- Почтенный Камаль сам нашел тебя, ас-сайида Мади.

Я обреченно прикрыла глаза и повернулась, набрав полные легкие сухого раскаленного воздуха. Дозорный тоже прятал под тагельмустом широкую улыбку, одним взглядом обещая мне отыграться за провалившуюся попытку запугать.

Я медленно выдохнула и напомнила себе, что он единственный кочевник в этом оазисе, но кто сказал, что я не найду другого в следующем? После этого я даже смогла улыбнуться в ответ, прежде чем задумалась, зачем вообще деревеньке в непосредственной близости столицы и султанских янычаров вдруг понадобилась охрана. Особенно — такая, которой сам глава ксара кланяется, как господину… но все равно отдает приказы.

Впрочем, осыпать своего сопровождающего вопросами, выдавая проснувшийся интерес, я все же поостереглась — и просто скопировала поведение главы ксара, склонив голову. Камаль насмешливо сощурился и тоже спешился.

- Сюда, — негромко сказал он и потянул своего верблюда к самой пышной и зеленой пальме во всем оазисе. В ее тени предсказуемо скрывался колодец — искусно замаскированная дыра в земле, откуда полагалось черпать воду чудовищно неудобным кожаным ведром.

Или вытаскивать заклинанием. Я его даже знала, но без свитка или заранее поглощенного плетения не могла воспроизвести.

Камаль, явно красуясь, благородно пришел на помощь и вытянул из колодца полное ведро красноватой воды, но явно добавил еще один пунктик к уже сделанным выводам. Пока молох неспешно полоскал рогатую морду в узковатом для него корыте, я отпихнула чью-то наглую козу, возжаждавшую не только воды, но еще и приманки для муравьев, и оставила ящерицу в теплой компании. Пустынные муравьи — не чета тем, что выращивают на фермах специально на прокорм, зато куда проворнее: на медовый запах они сползлись моментально, отпугнув коз. Верблюд кочевника неодобрительно покосился на быстро выстроившуюся черную цепочку и отступил в сторону, утягивая за собой хозяина. Тот и не думал сопротивляться, благо уже успел наполнить водой свои бурдюки.

А его шатер, хоть и стоял на самой окраине поселения, безо всякой защиты саманных стен, оказался соткан из драгоценного чинайского шелка, который мне до сих пор доводилось видеть разве что на тайфе. Готовность впустить внутрь случайную путницу теперь казалась мне до того подозрительной, что я замешкалась, не решаясь откинуть полог, и Камаль сам приподнял его для меня, уже не скрывая веселья.

- Ну что, ас-сайида Мади, не порадуешь ли дозорного беседой?

Закатный луч с любопытством заглянул в шатер, рассыпавшись игривыми бликами по огромной лисьей шкуре, расстеленной вместо постели. Я нервно сглотнула.

Радовать дозорного я не хотела совершенно.

Глава 2.1. Щедрый дар

Кто не станет волком, того волки загрызут.

арабская пословица

Мне понадобилась не одна минута, чтобы осознать, что Рашед и Руа в обороте были совершенно другого оттенка, а эта шкура принадлежала скорее пустынному фенеку* — разве что огромному, как и все оборотни. Все это время я простояла столбом, прикипев взглядом к походной постели, и сам дозорный уже казался скорее польщенным, чем позабавленным.

Я скрестила руки на груди и сощурилась.

- Если добрый господин намерен удовольствоваться беседой.

Господин на поверку оказался весьма недобр и, сдавленно фыркнув в тагельмуст, молча отошел к своему верблюду. Полог шатра с тихим шелестом опустился прямо перед моим носом, скрывая чужой военный трофей. Я сжала кулаки, медленно досчитала до трех и все-таки вошла внутрь.

Ни к чему кочевнику или жителям оазиса знать, что так остро я отреагировала не на шелк и дорогую обстановку, а на одинокую шкуру на постели. Если в городских стенах оборотней просто не терпели, то в пустыне — сразу палили на поражение, потому как Свободные еще могли промышлять не только разбоем, но и скотоводством, и наемной работой, а вот у оборотней выбора не было. Трудновато разводить коз, если раз в месяц все племя разом выходит на охоту, не слишком-то разбирая, где свой, а где чужой. Я могла попасть под раздачу просто потому, что воспитывалась в городе, где надо мной не висела угроза голода из-за украденной козы, и, хоть я и понимала, почему оборотней терпеть не могут, все же не могла мысленно приравнять их к паразитам и поддерживать безоговорочное истребление. Не говоря уже о том, что произошло бы, если б кто-то в оазисе узнал, что я выполняю поручение одного из перевертышей. Или что он вообще есть в столице…

А ведь Рашед об этом наверняка уже подумал, просчитал все варианты, прикинул возможности… и все равно отпустил меня. Интересно, почему — так сильно хотел добиться моего доверия или имел неплохую подстраховку?

Я вспомнила непробиваемую физиономию тайфы и поняла, что верны, кажется, обе версии.

А шкура на ощупь оказалась жёсткой и теплой. Наверное, это было именно то, что нужно холодными ночами в пустыне, но я все равно гадливо отдернула пальцы и поспешила потратить часть воды из бурдюка на то, чтобы привести себя в порядок после дороги.

Смеркалось здесь моментально: когда я вошла в шатер, солнце ещё назойливо висело над горизонтом, и жара давила, будто пресс для отжима сока, — а теперь над пустыней воцарилась звёздная ночь, моментально выдувавшая остатки тепла к морю. Ксар озарился огнями: костерки во внутренних двориках отбрасывали пляшущие тени на саманные стены, плошки с жиром светились в узких окнах домов, а на окраине полыхал огромный костер в человеческий рост высотой — словно жители оазиса желали подольше сохранить дневной зной.

У большого огня сидели мужчины: женщинам надлежало держаться подальше от путников и чужаков. В их отсутствие благоверные творили священнодействие со сладким до невозможности чаем с густой белесой пеной и горьким настоем на кактусовом соке, и, разумеется, их дозорный никак не мог пропустить все веселье.

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что развлекаться он намерен за мой счёт. Я предпочла устроиться возле хозяина ксара, благо он ничуть не возражал.

Его звали Вагиз, и его семья жила в оазисе Ваадан вот уже пять поколений, застав и временные шатры у глубинного источника, который выдавали лишь две изогнутые ветром пальмы, и расцвет города у колодцев, когда воды стало больше, и его разорение кочевниками, и новое возрождение. Его историю слушали с почтительным интересом, не рискуя перебивать, хотя уж здешние-то жители, должно быть, знали ее не хуже самого Вагиза; мужчины не снимали тагельмустов, но что-то в их лицах подсказывало, что они с нетерпением ждали, когда же глава договорит — и передаст слово чужачке.

Увы, я их жестоко разочаровала. У меня и у самой хватало вопросов.

- Я видела здесь огромную шкуру, — сказала я, когда глава ксара умолк, — и теряюсь в догадках, какому зверю она принадлежала.

"Благо уже знаю, какому зверю она принадлежит теперь", — мрачно подумала я, но благоразумно оставила это наблюдение при себе.

А жителям оазиса, что характерно, не понадобилось даже уточнять, где это "здесь" я успела полюбоваться на огромную шкуру. Только Камаль, занявший стратегически выгодное место возле меня и главы ксара, демонстративно приподнял одну бровь и отвернулся. Молча.

Кажется, простой разговор этого недоброго господина по-прежнему не устраивал.

Вагиз покосился на наемника с заметным удивлением, но все же ответил вместо него, понизив голос:

- Это был пустынный лис-перевертыш, ас-сайида Мади. Он приходил в оазис одну ночь из месяца, убивал наших коз и, не довольствуясь ими, пытался пробраться в мой дом, где спали жены и дочери. Никто не мог справиться с чудовищем, пока с караваном Свободного племени не пришел храбрый Камаль. Он сразил монстра и согласился хранить покой ксара ещё месяц, чтобы убедиться, что следом за зверем не придут другие.

Камаль едва заметно задрал подбородок, словно и не обратив внимания на намёк: храбрый-то храбрый, только вот полнолуние было вчера, шкура в его шатре по-прежнему одна — а уходить дорогой гость что-то не торопится. Похоже, Вагиз тоже рассчитывал, что я найму Камаля для защиты, но я не спешила радовать обоих опрометчивыми предложениями.

А оборотня стало откровенно жалко. Я видела всего одну причину, по которой он не побоялся прийти даже в охраняемый ксар, где уже как-то воровал коз и где его из месяца в месяц ждали с убийственными свитками и острыми мечами.

Интересно, одна из жен или дочерей? Кто из семьи Вагиза оказался истинной парой для покойного фенека?..

Впрочем, кажется, случайную путницу должно волновать вовсе не это.

- Прекрасная добыча, достойная храброго охотника, — недрогнувшим голосом похвалила я. — Не согласится ли уважаемый Камаль продать мне шкуру в память о доблести настоящих воинов пустыни?

Рашед, по крайней мере, сумеет организовать несчастному пристойные похороны — и будет куда осторожней со Свободными. Что-то подсказывало, что его опыт общения с кочевниками едва ли включал ночевку в шатре охотника на оборотней.

- Как я могу, прекрасная ас-сайида Мади? — вдруг отозвался Камаль, от которого я, признаться, уже не ожидала услышать ни слова. — Прими ее в подарок и вспоминай эту ночь. Шкура еще не раз пригодится в странствиях.

От этой возмутительной двусмысленности на мгновение замерли все — и Вагиз, явно пожалевший, что вынудил чужака уступить шатер женщине, и я, потому как принять подарок от кочевника означало признать, что я должна ему ответный, и он только что намекнул, какой именно.

Причем нужно ему было вовсе не то, о чем подумал глава ксара.

- Благодарю, щедрый Камаль, — мрачно буркнула я. — Она будет согревать меня этой ночью.

После чего я эту ночь уж точно не забуду.

Прим. авт.:

Фенек — пустынная лисица с очаровательными большими ушами.

Глава 2.2

Камаль пропустил мимо ушей и этот намек, одарив меня почтительным поклоном, и все-таки отвернулся, чтобы отпить кактусовую настойку, а потом и вовсе встал и отошёл к своему верблюду. Я осталась сидеть у костра, честно расплачиваясь за ночлег последними новостями и сплетнями из столицы.

Но отчего-то совсем не удивилась, когда, уже распрощавшись с гостеприимными хозяевами, обнаружила Камаля у шатра.

Кочевник восседал прямо на песке и дымил маленьким походным кальяном — с таким невозмутимым видом, словно планировал прождать меня до утра, не шелохнувшись, если понадобится. Я принюхалась к дыму и поспешно встала с наветренной стороны. Камаль проводил движение глазами и вынул трубку из-под тагельмуста — правда, только ради того, чтобы выдохнуть сквозь ткань сладко пахнущую струю.

- Ты не доберешься до гор, ас-сайида Мади, — констатировал он, так тщательно перемешивая уважительные интонации с насмешливыми, что меня начало неотступно преследовать ощущение, что я где-то это уже слышала. — Кое-чего любезный господин Вагиз тебе не расскажет, потому что перед грядущей бурей ему не нужны лишние рты в оазисе. Засуха и без того жестока, а вода в колодцах не бесконечна.

- Перед бурей? — недоверчиво переспросила я и огляделась.

Ночь была тиха и прозрачна, и над задремывающим поселением склонялось темное небо, усыпанное звездами — крупными и яркими. Пески остывали, и из сердца пустыни веяло холодком.

- Ты не отсюда, — изрек Камаль, и в его голосе явственно зазвучали нотки легкого пренебрежения. — Ты не слышишь пустыню, но она поет для всех одинаково. Надвигается Бахир Сурайя, что смещает дюны и погребает дома под песком, и ты не выстоишь перед пустынным ветром в одиночку.

У него определенно хватало причин солгать мне, но о буре кочевник говорил серьезно — не то с восхищением, не то с ужасом, будто описывал не природное явление, а бога, и я замерла, ощущая, как по хребту поползли холодные мурашки.

- Но я знаю, как пройти через сердце бури и уцелеть, — договорил Камаль и умолк, выжидательно глядя на меня снизу вверх.

Вставать и пропускать меня в шатер он явно не собирался, не то опасаясь, что я не впущу его внутрь следом за собой, не то просто переживая о приличиях. Я помедлила — и тоже уселась на песок, скрестив ноги.

Пустыню, положим, я действительно не слышала. Зато гудение магических струн вокруг широкоплечей фигуры кочевника преследовало меня неотступно: тягучая, напряженная мелодия, способная сама по себе нагнетать обстановку так, как не смог бы ни один грозный взгляд и самое опасное оружие.

Маг. Сильный.

Очень сильный. Очень умелый. Пожалуй, ему не составило бы труда смести меня одним заклинанием — я бы просто не успела его поглотить. Да что там, пожелай маг такой силы заполучить незаконную рабыню (а кто там в пустыне проверит, законная она или нет?!), я бы и пикнуть не успела, как уже считала бы себя его собственностью — и вдобавок была бы неописуемо счастлива по этому поводу! А уж заставить меня считать, что мне позарез нужен сопровождающий, и вовсе можно было без помощи магии — изогнутые клинки дозорного выглядели донельзя убедительно.

Но Камаль отчего-то считал необходимым, чтобы я сама попросила его проводить меня до стойбища Свободного народа. Причем заинтересовался мной он ровно в тот момент, когда увидел клеймо на молохе, не раньше и не позже, как бы мне ни хотелось верить в силу женских чар.

- Я бы наняла тебя, отважный Камаль, — медленно изрекла я, положив расслабленные ладони себе на колени, — но никак не могу понять, отчего же столь могучему воину нужно заступничество тайфы?

Рашед бы животики надорвал, изложи я ему всю иронию ситуации. А вот Камаль, не сдержавшись, задрал брови и даже чуть подался назад, выдавая удивление. Я поморщилась, но не стала тыкать кочевника носом во все его оговорки и предпосылки, из которых кто угодно сделал бы нужный вывод.

- Я не могу обещать, что тайфа будет щедр и благосклонен, даже если ты проводишь меня к своему народу, — предупредила я, не дожидаясь наводящих вопросов. — Но мой господин мудр и справедлив… — «…на свою голову», — едва не брякнула я, но вовремя прикусила язык. — К тем, кому и впрямь нужна его помощь.

Тагельмуст мешал считывать выражение лица, но уже по глазам можно было определить, что с предложением я крупно промахнулась.

- Мне не нужна помощь от оседлого, — презрительно отозвался Камаль, не дав мне договорить. — Я хочу твой меч.

Я с трудом удержалась, чтобы не хлопнуть себя ладонью по лбу.

Великий переговорщик и дипломат, тьфу! Меч же висел с того же бока, где стоит клеймо! А маг, должно быть, с одного взгляда определил, что плетение на клинке уникально…

И, в общем-то, мог с чистой совестью подкрасться ночью к молоху, срисовать себе плетение и спокойно переждать бурю в оазисе. А меч потом заговорить свой, благо Камаль явно предпочитал работать с более длинными и тяжелыми клинками, нежели Рашед. Разве что решил не портить глаза, вычерчивая плетение при свете факела?..

Что-то все равно не вязалось.

- Меч по приказу моего господина назначен в подарок Свободному племени в обмен на службу, — я покачала головой.

Камаль нахмурился, но никаких дурацких вопросов в духе «да чтобы Свободные согласились служить оседлым?!» задавать не стал. А я чуть склонила голову набок и сощурилась, впервые позволив себе внимательно рассмотреть его вблизи.

Первое, за что цеплялся взгляд, — фигура: высокий в сравнении с местными рост, крепкие плечи и длинные ноги — Камаля с пеленок растили именно как воина, не рассматривая других вариантов. Оттуда эта текучая, почти звериная манера движения, оттуда привычка выбирать позу так, чтобы в любой момент можно было вскочить и схватиться за мечи…

…мечи тоже хороши. Не то чтобы я была таким уж знатоком, но они буквально кричали о редком мастерстве кузнеца и отличной дорогой стали.

И ткань тагельмуста стоила, должно быть, немногим меньше. Краска почти не выцвела, несмотря на месяц под палящим солнцем пустыни, и до сих пор немного пачкала лицо — за яркими складками проглядывала синеватая полоска кожи.

А кожа — куда светлее, чем можно было бы ожидать от кочевника, — выдавала примесь северных кровей. Арсанийцы никогда не брезговали рабынями — но детей от них оставляли лишь в том случае, если они появлялись на свет с магическим даром.

Мне не повезло. Зато Камалю природа, казалось, отмерила силы за двоих, и по жизни ему сопутствовала удача — до определенного момента, как это обычно с удачей бывает.

Иначе с чего бы племени бросать одного из сильнейших своих магов на другом конце пустыни, будто младенца без дара?..

- Я не могу отдать меч. Но я не стану спрашивать, отчего Свободные пожелали оставить столь отважного воина, — медленно сказала я, — и найму тебя в качестве проводника до гор — и обратно. Мой господин щедро заплатит тебе, когда я вернусь в целости и сохранности.

Если раньше не помрет со смеху. Впрочем, я имела все основания подозревать, что шкура фенека живо отобьет у Рашеда все желание иронизировать над ситуацией, когда охотник на оборотней приходит к оборотню за наградой после того, как поработал охранником для избранницы оборотня.

А Камаль, и не подозревая о столь специфической подоплеке моего предложения, молча вытянул клинок и полоснул себя по ладони, не тратя время на торги: понимал, что окончательную цену все равно буду назначать не я.

- Клянусь своей магией оберегать Аизу Мади на ее пути по пустыне, — скупо проговорил он и, уронив три капли крови в песок, сжал кулак.

Потревоженная движением магическая струна отозвалась глухим вибрирующим гулом и прочертила тонкую линию света в ладони мага. Когда Камаль разжал кулак, никакой раны уже не было — только капли крови едва заметно поблескивали, впитываясь в песок: пустыня приняла клятву.

Я нервно сглотнула и достала нож.

Глава 3.1. Змеиное коварство

В беседе сокращается путь.

арабская пословица

Шкура, справедливости ради, была царским подарком. На базаре за нее можно было бы выменять двух крепких рабов или даже молодую верблюдицу, если как следует поторговаться. Не всякому охотнику удается не просто убить оборотня, а сделать это так, чтобы в выделанной шкуре не было ни единого изъяна. Камаль действительно заслуживал гордого звания арсанийского воина.

Но вместо невольного уважения к чужому мастерству я испытывала только страх.

Хуже всего было то, что укладываться спать на песке после того, как при всех мужчинах оазиса проявила интерес к этой проклятой шкуре, я уже не рискнула. Особого доверия у меня не вызывал ни Вагиз, неприкрыто стремившийся избавиться от лишних ртов, ни сам Камаль — несмотря на ответную клятву, дружеских чувств я к нему не питала, и он явно отвечал мне полной и безоговорочной взаимностью. И тот, и другой вполне могли тайком заглянуть в шатер ночью, просто чтобы убедиться, что мой интерес был типичным женским капризом, а не симпатией к оборотням.

Симпатии к оборотням в целом я, впрочем, действительно не испытывала. Но отношения с Рашедом накладывали определенный отпечаток на все мои впечатления и суждения.

Знать бы еще, что это за «отношения».

Или как же так вышло, что я добровольно сунулась в пустыню в гордом одиночестве, оставив своего раба во дворце, исключительно ради того, чтобы Рашед мог на него рассчитывать и удержался у власти. Или почему я, уже начав задумываться об этом, до сих пор не повернула назад. Или хотя бы почему абсолютно все, связанное с Рашедом, было настолько сложным, что одно воспоминание о нем гарантировало бессонницу.

Щедрый подарок Камаля только добавлял нотку брезгливого беспокойства, и утра я ждала с нетерпением — а оно наступило даже раньше, чем я могла надеяться.

- Вставай, ас-сайида Мади.

Голос звучал так близко, что я подскочила на треклятой шкуре и уставилась на полог шатра, но тот остался недвижим. Кажется, я думала о Камале хуже, чем он того заслуживал.

Или больше, чем следовало бы.

- Встаю, — пробурчала я и откинулась назад, растерев руками лицо.

В голове плавала какая-то серая муть, как это обычно бывает под утро после бессонной ночи. Собравшись с духом, я все-таки высунулась из шатра, чтобы обнаружить, что мир снаружи мало отличался от того, что царил в моих мыслях: солнце еще не встало, и только краешек неба едва заметно посветлел. Ветер из сердца пустыня нес уже не прохладу, а пронизывающий холод, мгновенно взбодривший лучше любого кофе.

- Нужно выйти до рассвета, — скупо проинформировал меня Камаль, терпеливо дожидавшийся меня на песке у шатра. — Тогда к вечеру успеем добраться до оазиса Гиберун и заночевать там.

- А из Гиберуна нас не попросят так же, как из Ваадана? — на всякий случай уточнила я.

- Пусть попробуют, — хмыкнул Камаль и так выразительно опустил ладони на рукояти парных мечей, что я сначала вздрогнула и только потом подумала, что угрожать целому поселению двумя клинками — не самая лучшая идея за утро.

Но других не было ни у меня, ни у «доблестного воина», так что я придержала замечания при себе и, распрощавшись с гостеприимными хозяевами, нескрываемо осчастливленными нашим отъездом, ушла к молоху.

Ящер еще спал, оправдывая славу дневного животного, и на пустынных муравьев, сбежавшихся на приманку, отреагировал без должного энтузиазма. Седло тоже не внушило ему оптимизма, и молох попытался зарыться в песок, не давая затянуть подпругу. Увы, удача ему не сопутствовала: Камаль как раз управился с шатром и вышел к животным. Перечить вооруженному мужчине молох уже не рискнул, и мы наконец-то выехали — даже действительно до рассвета, как и собирались.

Правда, спутник вовсе не собирался делать путешествие легким и быстрым, как я надеялась. Камаль забрался на своего верблюда молча — и так и вывел его на едва заметную тропу между дюн. Тратить силы на беседу и пояснения он и не думал.

А у меня, как и обычно бывало от нервов, немедленно зачесался язык.

Как назло, именно о том, что интересовало меня больше всего, я поклялась не спрашивать и потому молча кусала губы, рассматривая невозмутимый профиль своего проводника — благо больше глазу уцепиться было практически не за что.

Профиль, как назло, вместо того, чтобы подбросить еще пару-тройку занимательных вопросов, как и подобало таинственной физиономии, начал подбрасывать варианты ответов. И все они мне категорически не нравились.

Чем дольше я смотрела, тем больше находила подтверждений тому, что парень был не просто арсанийцем, а арсанийцем благородным. Это читалось и в непринужденно-каменном выражении его лица, и в осанке, и в поведении — начиная от манеры сидеть на верблюде и заканчивая такой привычкой к тагельмусту, что, казалось, Камаль чувствовал бы себя куда комфортнее без штанов, чем без него: арсанийская знать считала, что юноша, справивший совершеннолетие, должен скрывать лицо ото всех чужаков. За воинами-кочевниками порой принимались повторять другие племена, но нигде это правило не имело такой власти, как среди Свободного народа.

У них даже имелось десятка два объяснений разной степени идиотизма, но я склонялась к тому, что защита от песчаной пыли еще никому не повредила, а шанс встретить кого-то знакомого посреди пустыни стремится к нулю. А арсанийцы свою знать берегли свято — потому как среди нее встречались самые сильные маги и могущественные воины, прекрасно поддерживавшие пугливое уважение к племени в целом.

Только вот это и было их основным занятием. В охрану благородные все-таки обычно не шли.

И уж точно не стремились так отчаянно набиться в компаньоны случайно подвернувшейся девице — «зеркалу». От нашего брата арсанийцы в принципе старались держаться подальше.

Молчаливое наблюдение все больше утверждало меня в мысли о том, что с моим проводником не все ладно. Что-то он натворил — настолько жуткое, что племя махнуло рукой даже на ценные гены сильного мага и оставило его позади. Что-то, о чем сам Камаль не хотел даже вспоминать — иначе с чего бы ему соглашаться на клятву не спрашивать ни о чем вместо того, чтобы потребовать-таки у меня зачарованный меч? Едва ли кочевника так уж прельщало золото тайфы — в пустыне оно стоило куда меньше, чем в городе…

Ко всему прочему, проводником Камаль оказался превосходным.

Поднявшееся из-за горизонта солнце мгновенно превратило пустыню в раскаленную сковороду, но аккурат за пару часов до полудня мы добрались до оазиса, затерявшегося в песках, — такого крохотного, что вокруг него не выросло ни деревеньки, ни временного поселения. Зато здесь была тень от трех старых пальм и колодец — хоть воды в нем и оказалось на самом дне.

- Переждем полуденные часы здесь, — прокомментировал Камаль и легко соскочил с верблюда.

Измученная нестерпимой жарой и недобрыми мыслями, я только вяло кивнула и с грехом пополам выпала из седла. Молох, напротив, приободрился: неумелая всадница утомляла его не меньше, чем долгие дневные переходы.

Верблюд Камаля неспешно огляделся и уже через минуту с исключительно индифферентным видом пережевывал какую-то серовато-зеленую колючку. Кочевник деловито снял с его спины один из вьюков и потащил в тень. На объяснения он не разменивался, но план был ясен и так: от жары кружилась голова и напрочь пропадал аппетит, а вот попить и нормально вытянуть ноги хотелось нестерпимо.

Я так и сделала — набрала полный рот воды, не спеша глотать, и уселась в тени пальмы, откинувшись спиной на шершавый ствол. Желание пуститься в расспросы испарилось вместе со всякой влагой на коже, едва встало солнце, а все навыки ведения беседы — чуть позже, когда назойливые лучи раскалили даже воздух под навесом у седла. Ни на какой диалог я уже не рассчитывала, но Камаль будто специально выбрал этот момент, чтобы устроиться рядом и негромко поинтересоваться:

- Почему тайфа послал тебя?

«Потому что я не послала его», — тоскливо подумала я и прикусила губу.

Глава 3.2

А ведь стоило бы.

Послать к ар-раджиму и Рашеда, и его интересы — в конце концов, кто он мне, чтобы я очертя голову бросалась решать его проблемы, будто свои собственные?! — и то дурацкое обещание вернуться… много ли стоит слово невольницы, данное ради того, чтобы вырваться на свободу? Я ведь и правда могла пересечь пустыню, уйти в другой город, начать новую жизнь. Нормальную. Свободную. Может быть, даже счастливую — если удастся забыть его философские рассуждения не к месту, саркастичные шутки, серьезное лицо и острый взгляд. И горячие руки на моих бедрах, чтоб им пусто было!..

…и бедрам, и рукам, будто зудящим от невозможности прикоснуться.

Кажется, главная моя проблема заключалась в том, что я хотела вернуться — и в то же время прекрасно понимала, что делать этого нельзя, несмотря на все обещания. Прежде чем позволить мужчине запереть меня в золотую клетку, следовало хотя бы убедиться, что он не намерен припаять дверцу намертво — но рассуждать здраво я не могла даже посреди ар-раджимовой раскаленной пустыни, когда от Рашеда и его треклятой улыбки меня отделяли не просто дворцовые стены, а полтора дневных перехода.

И это уж точно было не то, о чем за милую душу рассказывают наемному проводнику!

- Оседлые не доверяют женщинам, — подлил масла в огонь Камаль, не дождавшись ответа. — Знатные оседлые — тем более. Но он отправил тебя. Одну. У него совсем не осталось верных людей?

Во всем этом подспудно сквозила одна до крайности неприятная мысль: у хороших правителей всегда найдутся сторонники, и уж едва ли исключительно среди женщин — а у небольшого вооруженного отряда куда больше шансов успешно выполнить дипломатическую миссию, нежели у одной девицы, которая с некоторым трудом припоминает, с какого конца у меча рукоять.

Справедливости ради, Рашед вполне мог снарядить нормальный караван — сторонников у него и впрямь хватало, как идейно верных, так и идейно купленных. Но стоило только озвучить цель миссии при янычарах — и можно было сразу забыть о том, что эта вылазка должна быть тайной.

- Его люди нужны моему господину там, в городе, — расплывчато отозвалась я и честно призналась: — Я одна болталась без дела и цели. А рядом с моим господином… в общем, рядом с ним мало кто может болтаться не озадаченным достаточно долго.

- Воистину правильное распределение задач — признак великого правителя, — так саркастично отозвался Камаль, что я немедленно взъерепенилась — и только потом заметила, что он вовсе не насмехается, а пытается меня спровоцировать.

Не то чтобы совсем уж безуспешно. Но после общения с Рашедом все подобные поддевки и манипуляции были как на раскрытой ладони.

- Воистину, — с напускной невозмутимостью согласилась я и умолкла, прикрыв глаза.

Камаль ожидаемо выдержал несколько минут и все-таки спросил:

- А как ты попала во дворец к тайфе?

Кажется, его гораздо больше интересовало, как неполноценный маг и, хуже того, женщина могла попасть в число доверенных лиц самого градоправителя, но он понимал, что ответа на этот вопрос не получит. Я знала его меньше двух дней, и у меня не было ни единого повода ему доверять — сверх вынужденного, разумеется.

Я с тоской вспомнила, как Рашед ухитрялся любой разговор свести к рассказу о моем прошлом — просто потому, что ему было интересно. Градоправитель и в самом деле хотел со мной подружиться.

Камаль — пытался выудить как можно больше информации, чтобы использовать в своих интересах, и это было настолько очевидно, что я мстительно сказала чистейшую правду:

- Мой господин изволил купить меня на базаре.

Честно — и совершенно неинформативно. Я бы еще добавила, в какую сумму моему господину и повелителю обошлось столь сомнительное приобретение, но именно этого как раз не знала. Впрочем, как раз это можно было и придумать — в конце концов, не станет же Камаль сверять с моими показаниями учетные книги градоправителя! — и я уже открыла рот, когда кочевник вдруг негромко, но очень внушительно приказал:

- Не двигайся.

Смотрел он при этом куда-то мне за спину, и я, разумеется, тут же обернулась, опираясь на руку, — и тут же об этом пожалела.

Из песка торчала только голова змеи — такого обманчивого окраса, сливающегося с окружением, что рассмотреть форму не получалось, даже отчаянно напрягая зрение. Но воображение охотно дорисовало и длинное гибкое тело, и внушительные зубы, а слух тут же добавил к этому еще и мерзкий шипящий звук, пробирающий до костей, — увы, отнюдь не иллюзорный.

В город песчаные змеи не заползали, опасаясь защитной магии, но генетическая память все-таки заставила меня застыть — но не замолчать.

- Разве им не полагается днем охотиться, а не тихариться по кустам?!

Змея зашипела громче, подавшись вперед, словно пожелала лично ответить на не слишком умный вопрос — или спохватилась и решила-таки отправиться на дневную охоту. Я наконец-то догадалась еще и заткнуться, но потревоженную близостью человека тварь это не успокоило.

Тело действительно было длинное — и гибкое. А еще двигалось как-то странно, боком, отчего было совершенно невозможно определить, в какую сторону змея намерена направиться в следующее мгновение. Шипение стало громче, словно кто-то вылил на раскаленную сковороду полный стакан воды.

От накатившего страха я позорно замерла. Скорости реакции мне хватало ровно на то, чтобы успевать отследить перемещение змеи взглядом — и, поскольку между нами и так было от силы несколько шагов, натренироваться до приличного уровня я все равно не успевала.

Зато Камалю лишняя практика не требовалась. Все то время, что я бестолково паниковала на одном месте, он потратил на плетение.

Мощный гул магических струн разом перекрыл и змеиное шипение, и зарождающийся где-то в моей груди позорный взвизг. Я узнала простенькое заклинание «летучего огонька», которым обычно зажигали фонари на улицах, и от неожиданности повернулась обратно — и тут же пригнулась, закрывая руками голову.

У змеи такой возможности не было, но ей, кажется, тоже очень хотелось. «Летучий огонек» у Камаля получился размером с человеческую голову.

И летал не в пример быстрее собратьев, которыми пользовались в городах, — я только и успела, что издать непристойный возглас и перепугаться вусмерть, а за спиной уже полыхнуло, грохнуло и тошнотворно завоняло. Взвившиеся языки пламени породили змееобразно изгибающиеся тени, но от самой змеи и мокрого места не осталось. В прямом смысле: почерневший силуэт намертво вплавился в стеклянно поблескивающий песок.

Я убрала руки от головы и добавила еще один возглас, куда непристойней первого. Камаль скользнул безразличным взглядом по мертвой змее и тревожно обернулся к привязанным животным, но его верблюд, кажется, успел привыкнуть к подобным сценам и просто отбежал подальше на длину поводьев, а молох, хоть и шарахнулся куда эмоциональней, счел, что на сей раз можно взять хороший пример с более флегматичного товарища, и вернулся к выслеживанию диких муравьев.

Убедившись, что драгоценного верблюда ловить не придется, Камаль наконец соизволил обратить внимание на объект охраны.

- Песчаные змеи не охотятся днем в засуху, — прокомментировал он, — пережидают жару в норах и укрытиях. А ветер заметает следы.

Я представила, что было бы, рискни я все-таки отправиться к горам без опытного проводника, и покрылась холодным потом.

- Спасибо, — выдавила я. Голос звучал высоко и неровно.

Камаль скупо кивнул и отвернулся.

- Обойду оазис на всякий случай. Пересядь ближе к верблюду и следи за его поведением. Забеспокоится — лезь в седло.

Судя по морде верблюда, его не слишком обеспокоил бы и близящийся конец света, но я все-таки кивнула и перебралась под другую пальму. Верблюд покосился на меня с нескрываемым презрением.

Камаль приготовил еще одно плетение — все тот же «летучий огонек», судя по звуку, — и неспешно двинулся в обход оазиса.

Он повернулся ко мне спиной, и за это я была ему особенно благодарна.

Глава 4.1. Сильные стороны

Близкий враг лучше, чем далекий друг.

арабская пословица

Других сюрпризов оазис, к счастью, не припас, и я даже сумела забыться тревожным сном на полчаса, пока тень от пальмы не начала уползать в сторону. Меня все еще потряхивало, и даже столь незначительного изменения освещения хватило, чтобы я подорвалась на месте.

Камаль лениво обернулся через плечо, глотнул из бурдюка и поднялся:

- Двигаемся дальше.

Для него происшествие со змеей явно было чем-то рядовым — сродни уборке на заднем дворике или, на худой конец, чистке колодца. Кочевник не выказывал никаких признаков беспокойства и, кажется, собирался продолжить путь до следующего оазиса в прежней манере — молча, созерцая однообразные пейзажи с флегматичной невозмутимостью верблюда.

Но у меня нервы уже сдавали, и я попортила ему все планы — и заговорила.

О ерунде — которая, как выяснилось, составляла изрядную часть моей жизни и лежала в основе непоколебимой уверенности в том, что рано или поздно все образуется. Рассказывала о защитных заклинаниях на стенах города и о том, как быстро люди привыкают к постоянному гудению магических струн; многие коренные горожане вовсе не могли уснуть, если рядом не творилось никакой магии. Подсознание нерассуждающе приравнивало гудение заклинаний к безопасности, а она, оказывается, изрядно расхолаживала умы.

Ни я, ни даже невыносимо предусмотрительный и расчетливый Рашед не подумали ни о змеях, ни о скорпионах. У меня была вода и пища, был лучший ящер из столичных молоховен, который сам по себе мог обеспечить хозяина водой, была приманка для муравьев, чтобы прокормить молоха; был меч и пара защитных свитков — и абсолютно никаких знаний, когда ими следовало бы воспользоваться. Я полагалась на детские воспоминания о пустыне — немногочисленные и, прямо скажем, до наивности оптимистичные и светлые, — и к столкновению с иссушающей реальностью готова не была.

Камаль не встревал. Я даже засомневалась, слушает ли он вообще, — но проводник, словно подслушав мои мысли, стал подбрасывать короткие вопросы и с интересом ждать ответов, и я продолжала говорить. Правда, ровно до тех пор, пока не поняла, что с интересом он ждал не моих слов, а того момента, когда до меня дойдет, почему сам кочевник предпочитал по большей части молчать.

Сухой пустынный ветер не разбирал, откуда сдувать остатки влаги — с покрытого испариной лба или из раскрытого рта. А воды в бурдюке за день не прибыло ни капли: молоху нужна была хотя бы роса, и сейчас он бы и сам не отказался попить.

Увы, ему оставалось только терпеть до оазиса. Я все-таки откинула шарф с лица и сделала глоток воды, старательно не замечая острого взгляда Камаля. И замолчала, стиснув зубы.

Он скупо кивнул и отвернулся.

Оазис Гиберун был куда меньше, чем Ваадан; постоянно здесь не жили, и нас встретили только пустые дома, посеченные песком, несмотря на защитные плетения. Все усиливающийся ветер постепенно стирал следы человека: кострища скрывались под пылью, отпечатки стоп сохранились только у крохотного родника под сенью красноватой скалы, нависающей над оазисом, будто неусыпный страж.

Камаль снял с верблюда сумки и тюки, но разбивать шатер не стал — несмотря на все мои надежды.

- Ради половины ночи? — неопределенно хмыкнул он. — Разведем костер и заночуем возле верблюда. Зато завтра сможем выдвинуться раньше, и тогда через два дня достигнем следующего оазиса.

Я насупилась. Верблюд был только один, и я, признаться, не жаждала тесного соседства ни с ним самим, ни с его хозяином. Но мой молох, как ни крути, ящерица, и тепла ночью от него не дождешься.

Конечно, еще оставалась шкура, и я даже с сомнением оглянулась на сверток, прикидывая, что вызывает у меня большую брезгливость: посторонний мужчина под боком или чьи-то бренные останки, пусть и неплохо выделанные? — но этот вариант Камаль быстро отсек:

- Я поставлю защитный контур от скорпионов и змей, — сообщил он, не дожидаясь пространных обсуждений и наводящих вопросов. — У него ограниченный радиус. Ты так или иначе будешь спать рядом.

Варианта, в котором городская женщина предпочла бы общество змей и скорпионов, он не рассматривал вовсе, и мне нестерпимо захотелось именно так и поступить — из чистой вредности.

К счастью, еще у меня был здравый смысл — хоть и не очень чистый.

- Хорошо. Но…

Камаль выразительно закатил глаза, не дослушав.

- Для того, о чем ты подумала, я бы поставил шатер.

- Обнадеживающе, — пробормотала я, мучительно залившись краской.

Камаль хмыкнул и принялся разбирать один из тюков: на свет появился мешочек с терпко пахнущими чайными листьями, полупрозрачный кусок сахара и мешочек с крупой. Я добавила к этому поистине городскую роскошь: полоску солонины, которую было гораздо разумнее растереть между жерновами, чем пытаться прожевать, горсть фиников и кислое молоко — и бесцеремонно захватила власть над чужим котелком.

- Интересно, что бы сказал твой любовник, узнай он, что ты готовишь для постороннего, — хмыкнул Камаль.

Я вспыхнула моментально.

— Я не!.. — и так же быстро затихла, поняв, что именно такой — искренней и внезапной — реакции Камаль и добивался, не удовлетворившись моим давешним ответом о причинах столь специфической поездки.

Вдобавок ко всему, я по-дурацки жалела, что и в самом деле не его любовница. Это, пожалуй, сделало бы все куда проще и приземленнее.

Но где Рашед — и где простота?..

- Мой господин был бы изрядно удивлен, — взяв себя в руки, все-таки ответила я. — Он полагает, что мой единственный талант заключается в небывалом умении игнорировать правила приличия.

- Но при этом ты не его наложница, — полуутвердительно произнес Камаль.

Я неопределенно пожала плечами. Кажется, придерживаться старой легенды было поздновато.

- Он странный, — постановил Камаль и медленно, будто бы в глубокой задумчивости, размотал шарф.

Я кивнула.

Странный. Ни на кого не похожий. С этим не поспоришь.

А вот кочевник для человека смешанных кровей выглядел весьма заурядно: тагельмуст скрывал угловатый подбородок и полные губы, постоянно норовящие изогнуться в усмешке, наплевав на кодекс сдержанности. Из запоминающихся черт имелась разве что синеватая щетина, навевавшая смутные воспоминания о страшных сказках про излишне любопытных девиц, и я поспешила отвести взгляд.

Камаль успешно сделал вид, что это совершенно нормальная реакция на арсанийский жест безусловного доверия. Я сделала вид, что ни о каких жестах не догадываюсь.

Вроде бы тоже успешно.

Глава 4.2

А с нежными воспоминаниями о Рашеде уже пора было что-то делать. Вот смеху-то будет, если выяснится, что он именно за этим меня и отпустил — чтобы я в отсутствие реального человека со всеми его естественными недостатками потихоньку влюбилась в его светлый образ в собственной голове!

Причем ход-то ведь вполне в его стиле. А вздумай я его обвинить в манипуляции мнениями — наверняка напоролась бы на пространную лекцию о том, как долгосрочные манипуляции позволяют ленивому правителю сэкономить усилия, время и бюджет, и была бы вынуждена упражняться в ответном остроумии.

А пока… я скосила взгляд на Камаля, сосредоточенно поглощавшего сытное варево, и обреченно вздохнула.

Совершенно не тот тип, на котором можно упражняться в остроумии. А мне ведь не хватало именно этой свободы общения, которая произрастает исключительно из твердой уверенности, что каждая подколка будет понята в точности так, как задумывалось, и ни в коем случае не останется без ответа.

Я искренне надеялась, что ар-раджимов востроносый интриган в своем дворце точно так же тоскует по мне, как я по нему, и даже самая искусная наложница в мире не способна утолить его страсть к дурацкому полуночному трепу. Иначе это было бы совсем обидно.

Любой разговор с Камалем рано или поздно обрывался из-за того, что он не слишком-то рвался в нем участвовать, а я быстро выдыхалась и тянулась за бурдюком. Поэтому обсуждать грядущую ночевку я даже не порывалась — хотя высказаться хотелось нестерпимо.

Насчет шатра Камаль однозначно погорячился: чтобы мысли хоть как-то сдвинулись в сторону сугубо плотских развлечений, ставить надо было как минимум ванну. Вблизи от кочевника и его верблюда пахло совершенно одинаково — даже концентрация запаха после дня в седле не слишком-то отличалась. От меня, вероятно, тянуло примерно так же — с поправкой разве что на ящерицу, — и все страдальческие мысли вдруг как-то разом сдвинулись в сторону, оставив только мечты о далеком оазисе, третьем на пути от столицы к горам: в оазисе Мааб скрывалось единственное на всей дороге пресное озеро, питаемое сразу тремя родниками. Оно не пересыхало даже в самую страшную жару, и вокруг него вырос небольшой городок с саманными стенами и защитным куполом.

Я принюхалась к своей рубашке и принялась мысленно прикидывать стоимость своей души в базарный день, потому как идея продать ее за возможность нормально вымыться вдруг показалась на удивление здравой — и до того соблазнительной, что Камаль немедленно поддался закону подлости и, тревожно запрокинув голову, заметил:

- Буря совсем близко.

Ветер как по заказу усилился и зловеще зашелестел листьями пальм. Верблюд, уже уютно устроившийся на песке, подогнув под себя ноги, тоже поднял голову — будто бы передразнивая хозяина, но смотрел он точно в ту же сторону, что и Камаль, и от этого звериного единодушия меня продрало внезапным холодком. Я скомкала в руках одеяло, которое собиралась подстелить на лежанку, и напряженно уточнила:

- Нас не застанет в дороге?

- Застанет, — с таким уверенным пессимизмом подтвердил Камаль, что одеяло я все-таки выронила. Кочевник проводил его взглядом и, даже не пошевелившись, чтобы подобрать, добавил: — Добраться до Мааба мы бы все равно не успели, а пережидать бурю здесь или в дюнах — не имеет значения.

- М-да? — скептически уточнила я и мстительно встряхнула одеяло.

Но привычный к вездесущему песку кочевник даже не поморщился.

- Ложись. Проще показать.

Я проглотила нелестную характеристику арсанийского красноречия, послушно расстелила одеяло и оглянулась, но молох уже успел основательно зарыться в песок — наружу торчала только верхняя пара рогов.

- За него не бойся, — нетерпеливо посоветовал Камаль. — Он — порождение пустыни, и пустыня позаботится о нем сама.

- Последний раз, когда я проверяла, он был порождением двух других чистопородных молохов, — все-таки проворчала я, — и заботился о нем сразу десяток мастеров-муравейщиков.

Но откопать здоровенную ездовую ящерицу мне явно было не по силам, а Камаль не собирался ни помогать, ни комментировать, и спор заглох сам собой. Я свернулась клубком на одеяле, накинула его край себе на плечи и выжидательно уставилась на кочевника.

А он небрежно тряхнул головой, высвободив из-под тагельмуста крупные черные кудри, вытянул вперед обе руки — и мягко тронул в воздухе что-то, видимое ему одному.

Воздух отозвался тяжелым нарастающим гулом. Под смуглыми пальцами кочевника одна за другой вспыхивали магические струны, выстраиваясь в сложный извилистый рисунок — словно следы множества змей на песке. Плетение горело синевато-голубым, и свечение становилось все более плотным, пока не превратилось в сплошной круглый ковер, которым можно было бы накрыть всю нашу стоянку. Камаль неспешно перебирал пальцами, словно играя на десятиструнном барбете*, и заклинание отзывалось тягучей, струящейся мелодией, в которую голос мага вплетался легко и естественно, словно одно не могло существовать без другого…

А потом пение вдруг оборвалось на верхней ноте, и воцарившаяся тишина оглушила — всего на секунду, пока плетение не прошло сквозь наши тела и не впиталось в землю. Под моим одеялом что-то недобро завибрировало, но не успела я обеспокоиться по этому поводу и выдвинуть пару предположений сугубо физиологического толка, как песок вдруг с пронзительным свистом взвился в воздух.

Я застыла истуканом, и только это и позволило сохранить хоть какое-то подобие достоинства.

Песок взвился не весь разом, как мне с перепугу показалось поначалу, а стремительно образовал защитный купол наподобие тех, что опирались на городские стены, — с той разницей, что столичные плетения были абсолютно прозрачными, и для них не требовался целый ковер из магического плетения размахом во весь город. Но эффект был весьма схож: мерное успокаивающее гудение над ухом — и моментальная защита как от ночного перепада температур, так и от пронизывающего до костей ветра. Разве что городские плетения все-таки пропускали морской бриз и редкие дожди, а купол Камаля, кажется, удержал бы внутри и запаниковавшего верблюда.

А еще столичные защитные заклинания поддерживали усилиями всей гильдии. Конечно, оставался вопрос масштаба, но что-то подсказывало, что Камаль легко подменил бы десяток опытных магистров, а потом бы еще небрежно пожал плечами и прокомментировал:

- Бурю будем пережидать так же, — как будто не совершил только что магический подвиг на грани человеческих возможностей.

Впрочем… я вспомнила его «летучий огонек» размером с человеческую голову и машинально прикинула, что невероятный песчаный купол на поверку вполне мог оказаться какой-нибудь ловушкой для мышей — просто чуточку переразмеренной.

- Скажи честно, тебя оставили в оазисе Ваадан, потому что тебя даже свои боятся? — нервно хихикнула я — и осеклась.

Камаль дернулся, как от удара, тщательно замотался в тагельмуст и повернулся ко мне спиной, устраиваясь на ночлег. Ответа я уже не ждала, но все-таки смущенно пробормотала:

- Прости. Просто это… — забывшись, я обвела рукой ровный свод песчаного купола, — и правда впечатляет.

Камаль молчал так долго, что я уже начала судорожно припоминать дорогу назад, к оазису Ваадан, и прикидывать, успею ли я нанять там другого проводника — потому как этот меня дальше уже не поведет. Но потом он заерзал, явно сражаясь с собственным желанием обернуться, и все-таки буркнул:

- Спи. Поздно.

Я окинула взглядом его непоколебимую спину и, хихикнув уже искренне, свернулась клубком на одеяле.

Прим. авт.

Барбет — щипковый музыкальный инструмент. По виду — лютня лютней, но лютня — это неаутентично. И да, у автора даже близко нет музыкального образования.

Глава 5.1. Отражения

Он и пустыня — равны друг другу.

арабская поговорка

Я так и не поняла, что разбудило Камаля. Верблюд все еще спал, а о присутствии молоха вовсе напоминала разве что пара рыжевато-коричневых рогов, кончики которых бдительно торчали из песка, — никакой тревоги животные не испытывали определенно. Но Камаль вдруг приподнялся на локте, и от близкого движения проснулась и я.

- Что?.. — пробурчала я, сонно щурясь.

Сквозь редкие просветы в плетении защитного купола едва-едва сочился звездный свет, и его с трудом хватало, чтобы различить непоколебимый профиль кочевника, как обычно, поскупившегося на объяснения и вместо ответа небрежно поведшего рукой.

Задетая магическая струна зазвенела высоко и тонко. Защитный купол приподнялся, разом выпустив все тепло, сдвинулся — и осыпался песком в паре шагов от верблюжьего хвоста. Этого верблюд уже категорически не одобрил, но ограничился тем, что одарил хозяина презрительным взглядом и предусмотрительно отошел на безопасное расстояние. Рога в песке качнулись и скрылись целиком. Для молоха было еще слишком рано — да и для нормальных людей тоже.

Зато кочевник подорвался на ноги, бессознательно нашаривая рукояти мечей. Этого жеста оказалось достаточно, чтобы согнать с меня остатки сонливости, и я тоже поднялась — хотя что бы я могла сделать в реальной схватке? Тут бы выбрать, куда драпать, чтобы под ногами у Камаля не путаться… или для начала разобраться, от чего предстоит драпать, потому как стоя я тоже ничего особенно не увидела, а добиться толкового ответа от кочевника уже отчаялась.

Понадобилось еще несколько минут, чтобы из-за барханов показался темный силуэт какого-то бесформенного чудовища. А за ним — еще один. И еще.

Я уже начала разделять кочевничью молчаливую готовность сцепиться не на жизнь, а на смерть, когда один из силуэтов вдруг коротко рявкнул что-то неразборчивое и разделился на два: человек в укороченной джеллабе и навьюченный тюками верблюд. Два следующих силуэта претерпели аналогичные изменения, а вот четвертый внезапно вырвался вперед и начал приближаться к нам, сопровождаемый мерным гулом защитного плетения.

Звучало точь-в-точь как спешно активированный гильдейский свиток, и Камаль презрительно сощурился и расслабился, хотя выпускать рукояти мечей не спешил.

А я бессознательно отступила за его спину, кутаясь в шарф.

Рашед, конечно, обещал мне день форы, но хорошо обученные янычары вполне могли и нагнать нас, если… я мотнула головой, вытрясая панические мысли.

День форы — это немало. Пустыня исключала вариант пуститься в погоню налегке, прихватив только сменных лошадей: им нужна была вода и тень; верблюдов не заставишь часами бежать сломя голову, а молохов и вовсе ценили отнюдь не за скорость. Я ушла достаточно далеко, чтобы не беспокоиться о погоне.

Но это не значило, что можно было не бояться караванов из столицы. Мастер Мади был не настолько незаметным человеком, чтобы вовсе никто не знал ни о судьбе его приемной дочери, ни о ее «побеге». Мне оставалось только уповать на то, что вероятность случайно встретить знакомого посреди пустыни стремилась к нулю, и старательно прятать лицо в шарфе, обмотавшись им на манер тагельмуста.

Камаль едва заметно повернул голову в мою сторону и выгнул бровь, безмолвно обещая пару-тройку неудобных вопросов, но потом все-таки сконцентрировал все внимание на всаднике.

Это оказался мужчина немногим младше Нисаля-аги: загорелое до черноты лицо расчертили глубокие морщины, а пустыня иссушила тело и взгляд, но не лишила ни силы, ни ума. Верблюд под ним был молодой и ухоженный, а дорогая ткань джеллабы и небрежная трата драгоценного свитка прямо-таки кричали о благосостоянии и высоком положении.

Мы определенно были в меньшинстве и никак не могли похвастаться славными предками, и я уже обреченно приготовилась выслушивать, как Камаль сдаст меня с потрохами, представляясь первым на правах слабого, — но всадник только окинул его взглядом, спешился, отчетливо сглотнув, и заговорил:

- Мое имя Ирфан Зияд, и я веду торговый караван к оазису Мааб, где нас ждет хозяин и господин, щедрый Джалиль Ганнам, прозванный Удачливым. Мы не желаем зла ни тебе, сын пустыни, ни твоему верблюду, ни твоей спутнице.

Я оценила расстановку приоритетов и едва не раскрыла рот, но, на мое счастье, Камаль успел первым:

- И я не желаю зла ни тебе, Ирфан Зияд, ни твоему каравану.

Он не представлялся и по-прежнему держал руки у оружия, и это способствовало вежливости и взаимопониманию как ничто другое: даже после столь успокаивающей тирады Камаля караван-баши* не спешил ни звать своих людей, ни даже бежать за водой к колодцу, как ему наверняка мучительно хотелось.

- Есть ли вести из оазиса Мааб? — вкрадчиво поинтересовался Ирфан, до побелевших костяшек стиснув пальцы на поводу верблюда.

Камаль покачал головой.

- Только из Ваадана.

Этого оказалось достаточно, чтобы караван-баши немедленно воспрял духом и расправил плечи.

- Если твой путь лежит через оазис Мааб, достойный сын пустыни, присоединяйся к моему каравану. Мой господин справедлив и щедр, и он вознаградит тебя за охрану своих товаров и людей.

Расстановка приоритетов по-прежнему радовала несказанно — что у Ирфана, что у Камаля, потому как кочевник вместо радостного согласия на выгодное предложение коротко бросил:

- Нет. Уже нанят. — И обозначил движение затылком в мою сторону.

Ирфан Зияд — вот уж достойный сын города — впервые за всю беседу действительно задержал на мне взгляд, не сразу справившись с недоумением. Под защитой городских стен женщин растили беспомощными и нежными — такими, чтобы они не могли уйти от мужей или ослушаться отцов. Арсанийки же воспитывались пустыней, и она не ждала от них ни мягкости, ни покорности.

Но я укуталась в шарф и отступила за спину мужчины, как истинная горожанка — из тех, что никогда не стали бы путешествовать в сопровождении одного свободного кочевника; и, кажется, сама не сдержала удивления из-за того, что Камаль отчего-то оставил право решения за мной. Однако караван-баши как раз отчаялся в достаточной степени, чтобы не обращать внимания на нестыковки.

- Не согласится ли госпожа присоединиться к каравану? Мой господин…

…подавится, прежде чем осознает, что ему придется награждать за милосердие какую-то невнятную женщину, успевшую нанять арсанийского мага раньше караван-баши.

Я стиснула зубы.

Ветер гнул пальмы и норовил забраться под плотную джеллабу, размотать шарф и утащить прочь, чтобы ничто не нарушало совершенных очертаний барханов. В пустыне я была чужой, но даже я понимала, что обещанная кочевником Бахир Сурайя бродит совсем близко. Торговый караван выбрал ужасно неудачный момент, чтобы тронуться в путь. Должно быть, его выставили из оазиса Ваадан примерно с той же долей бесцеремонности, что и меня, не позволив переждать бурю под защитой своих домов.

Но со мной был Камаль, способный творить магию с такой невероятной легкостью, словно ему тайком помогала вся гильдия магов разом. А вот у каравана, судя по тому, что даже Ирфан Зияд был вынужден прибегать к помощи свитков, только и было, что имя их господина да десяток молитв, примерно сравнимые по эффективности.

Но они шли из столицы. В караване запросто мог оказаться кто-то, знавший о пропаже любимой наложницы тайфы. Кто-то, кто был бы достаточно сообразителен, чтобы сопоставить странное поведение «госпожи» с арсанийскими корнями беглой невольницы. Одного неосторожного слова могло быть достаточно, чтобы поставить под удар всю мою самопальную дипломатическую миссию и, как следствие, самого тайфу: ему ведь и правда была нужна поддержка со стороны. Да и я наверняка окажусь надежно заперта во дворце — и хорошо еще, если именно во дворце, а не в клетке, как обычная беглая рабыня!..

Только вот если я предпочту перестраховаться и отправиться порознь, весь караван погубит песчаная буря.

В моей голове как наяву зазвучал голос Рашеда, флегматично повествующий о том, что хороший правитель всегда просчитывает все на шаг вперед и точно знает, как выбрать меньшее зло так, чтобы оно не обернулось злом большим в будущем. Иначе ведь потом придется разбираться, а так лень…

Я велела ему заткнуться.

Рашед и правда был хорошим правителем. Мудрым, предусмотрительным, расчетливым. Идеальным для города.

Но вокруг простиралась пустыня, и у нее были свои законы.

- Почту за честь, Зияд-ага, — мрачно отозвалась я, и Камаль наконец-то выпустил рукояти мечей.

Прим. авт.

Караван-баши — начальник, главный в караване.

Глава 5.2

Счастливым он, правда, все равно не выглядел — даже когда Зияд радостно посулил ему все блага мира и еще горку золота сверху.

- Пойдем быстро, — сказал он и смерил взглядом выстроившихся в цепочку людей и верблюдов. — Пусть люди и животные отдохнут сейчас. Сегодня нужно успеть дойти до ущелья Тарик Альтиджара.

Я воскресила в памяти карту и нахмурилась. Ущелье, о котором говорил Камаль, находилось в стороне от запланированного мной маршрута и удлиняло дорогу до Мааба на добрых полдня. Конечно, гораздо приятнее провести их в тени скал из песчаника, нежели на открытых солнцу барханах, но до сих пор мой проводник и словом не заикался о крюке ради весьма сомнительной прохлады. Да и в принципе так рвался к горам и своему племени, что я уже начинала гадать, какую же выгоду ему принесет тот факт, что именно он отведет меня к старейшинам… но, признаться, не слишком заморачивалась, потому что время играло и против меня тоже.

Выходит, накрыть куполом весь караван Камаль все-таки не может?

Задавать этот вопрос при караван-баши, пообещавшему моему проводнику небо в алмазах, я поостереглась и предпочла дождаться, пока кочевник не вернулся к безнадежно выстывшей лежанке и без особого энтузиазма сел, вытянув ноги. Я устроилась на другом конце одеяла и тихо предложила:

- Если дело в сложности заклятия купола, я могу поглотить твое плетение и выпустить, когда понадобится. Два аналогичных заклинания взаимно усилятся и накроют большую площадь. Тогда не понадобится опирать купол на стены ущелья, чтобы укрыть от бури весь караван.

- «Зеркало»? — уточнил Камаль и негромко хмыкнул. — Не сможешь.

До сих пор единственным плетением, которое я так и не смогла поглотить полностью, оставалось злополучное «черное забвение», стоившее мне стольких нервов и седых волос, что я немедленно насторожилась.

- Почему?

- Потому что маг-«зеркало», подобно обычному зеркалу, отражает настолько ясно и четко, насколько позволяют его природные способности, — помедлив, сообщил Камаль каким-то деревянным голосом. — Можно сколько угодно полировать бронзовое зеркало, но оно никогда не даст такого четкого отражения, как стеклянное, и ни одно из отражений не сравнится с оригиналом.

Эту сентенцию я переваривала долго.

- Хочешь сказать, что заклинание слишком сложное для меня? — с интересом уточнила я, старательно скрывая азарт: кажется, это была самая длинная и красочная фраза из всех, что мне когда-либо удавалось выманить у Камаля.

- Не сложное, — он покачал головой. — Слишком много… — он неопределенно пошевелил пальцами, и под ними мгновенно засветились задетые магические струны: от плотных и длинных, тянущихся куда-то вдаль за барханы, до совсем тонких, еле заметных — и то благодаря сумраку. Стоило кому-то из людей Зияда-аги зажечь костер, чтобы отогнать пронизывающий ночной холод, как часть струн вовсе пропала из виду, и Камаль отчего-то неподдельно обрадовался этому факту. — Вот! Они слишком мелкие и слабые. В отражении такие струны расплывутся и перестанут выполнять свою роль. Но их много, и изрядная часть купола держится именно на них. Ты отразишь только основу заклинания, а от нее одной проку мало. Она будто сеть на крупную рыбу — не годится против мальков… то есть песка.

- Ясно, — медленно кивнула я и прикрыла глаза.

Исчезающие струны, гениальный ведь ход! Чтобы работать с такими тонкими материями, нужен недюжинный опыт и талант — потому-то никакого распространения заклинания на совсем тоненьких струнах не получили: в городе было не так уж и много магов, зато огромное распространение получили свитки с нарисованными плетениями на специальной бумаге. Ими мог воспользоваться любой человек, хоть с даром, хоть без. Но свитки — одноразовое удовольствие, и их производство не должно отнимать много времени, чтобы мастера успевали обеспечивать всех желающих: ведь от свитков зависит и сохранность городских запасов воды и пищи, спокойные волны в гавани и зелень садов.

Как следствие, на свитки наносились самые простые и безыскусные плетения. Ведь куда проще вычертить на свитке пять-шесть жирных линий, чем кропотливо отрисовывать несколько десятков тонких — с тем же результатом на выходе. На такие ухищрения разменивались разве что умудренные опытом гильдейские старцы, которым накопленное за жизнь богатство позволяло заниматься творчеством, а не тратить дни на рутину…

Или вот придворные маги, которые и без рутинных обязанностей были обеспечены всем необходимым. Кроме свободы.

- Я не расстроил тебя, ас-сайида Мади? — осторожно уточнил Камаль.

- Ты меня только что мутной назвал, — брякнула я.

Рашед, наверное, посмеялся бы. И подтвердил еще разок, что таких мутных девиц сроду не видывал.

Камаль только укоризненно покачал головой, отказываясь смеяться над своим специфическим красноречием.

- Решение идти через Тарик Альтиджару расстроило тебя? — переформулировал он.

Я умилилась этой незамутненной простоте и не стала ничего отрицать.

- Расстроило. Поручение моего господина не терпит отлагательств, от него зависят многие жизни, и я знаю, что сам он на моем месте отказался бы помогать каравану.

Хоть и не столько из-за задержки в пути, сколько из-за риска — но об этом я сказать Камалю не могла.

— Но ты решила помочь, — констатировал он и склонил голову к плечу.

Я развела руками.

- Ко всему прочему, — предельно серьезно изрекла я, — мой дорогой господин и щедрый повелитель проводит свои плодотворные дни и ночи в мраморном дворце на берегу моря. Разумеется, он не думает о тени в ущелье посреди бесконечных песков и не жалеет, что его рабыне напекло голову.

Иначе бы она трижды подумала, прежде чем развешивать словесные кружева перед кочевником. Он-то к каждому слову относился как к золотой монете, которую жаль упускать, и в ответ на мои упражнения в остроумии только констатировал:

- Ты странная.

Я кивнула.

Странная. Потому что нормальная девушка едва ли порадовалась такому определению.

Особенно — из-за того, что не так давно Камаль назвал странным и Рашеда, и сейчас это совпадение отзывалось в груди теплом. Тоже, надо признать, весьма странным.

Глава 6.1. Выгодное приобретение

Раб взывает к рабыне.

арабская пословица

Идти с караваном оказалось куда легче, чем вдвоем.

Бесед со мной, правда, так никто и вел: воспитанные в столичных порядках торговцы и мысли не могли допустить, что можно заговорить с женщиной в отсутствие ее отца или мужа. Да и что с ней обсуждать? Традиции настаивали на строгом разделении обязанностей на домашние и важные, и не всякую девочку брались учить читать, не то что посвящать в тонкости какого-нибудь ремесла.

К тому же я сильно подозревала, что обсуждать со мной политику тайфы или магические свитки все равно никто не рискнул бы. Караваном шли торговцы и их подмастерья, и они не разбирались ни в хитросплетениях столичных интриг, ни в хитросплетениях волшебных.

Зато теперь взгляду было за что зацепиться, и меня перестало постоянно преследовать ощущение, что я бесцельно сижу на неподвижном ящере в самом сердце раскаленных песков. Да и человеческая речь под ухом успокаивала: как ни крути, я слишком привыкла к городской жизни, чтобы затяжная тишина не действовала на нервы.

А вот Камаля собравшиеся вокруг люди только раздражали, и он все время норовил вырваться вперед. Его верблюд, не сумевший толком выспаться, хозяйского рвения не одобрял и пытался устроить бойкот — безуспешно, но в конце концов кочевник все-таки позволил ему плестись со скоростью каравана. Я смиренно пристроилась в арьергарде у Камаля и развесила уши.

Торговцы предсказуемо обсуждали цены. Их несказанно радовало и огорчало одновременно, что рабы подорожали, а выбор стал куда более скудным. Подмастерья заговорщически переглядывались, не рискуя встревать: то ли радовались, что их в случае излишней нерадивости не заменят невольниками, то ли их самих успели купить до повышения цен и им казалось, что из-за этого будет проще заработать на вольную грамоту.

Сами рабы плелись в хвосте каравана, скованные за ошейники общей цепью. Их по-своему берегли: надсмотрщик не жалел воды и бдительно следил за состоянием товара, не стесняясь требовать сделать привал, когда кто-то в нестройной цепочке людей начинал спотыкаться от усталости.

Но и долго разлеживаться не позволял, видимо, опасаясь отпора. Из десяти рабов откровенно плох был только один, как ни странно, молодой темноволосый мужчина с большой родинкой на щеке: он дольше всех лежал в лёжку на ночном отдыхе в оазисе, но все равно первым начинал изнывать от монотонной ходьбы по жаре.

Надсмотрщик, тем не менее, не спешил усаживать невольника на одного из верблюдов, предпочитая раз за разом задерживать весь караван; да и Камаль то и дело с подозрением оглядывался назад и неизменно отыскивал глазами проблемного раба. В конце концов я не выдержала и подстегнула молоха, чтобы догнать проводника.

- Что-то не так?

- Бунтарь, — тихо отозвался Камаль и снова оглянулся.

Из любопытства я тоже обернулась, но не заметила ничего нового или подозрительного. Мужчина плелся нога за ногу, бессмысленно уставившись перед собой. На его воспаленную кожу под ошейником было больно смотреть.

- Вот это-то — бунтарь? — я бессознательно коснулась пальцами ткани, обмотанной вокруг шеи.

Следов от ошейника там не было давно, но кожу все равно опалило фантомным жжением.

- Бережёт силы, — прокомментировал Камаль, повернувшись ко мне. — Выжидает. Надеется поднять всех на бунт. Но если не получится, попытается бежать один, когда подойдёт буря.

- Помрет же, — недоверчиво заметила я. — И это будет страшная смерть.

Кочевник небрежно пожал плечами.

- Иным смерть предпочтительнее рабства.

Я озадаченно умолкла, и Камаль отвернулся, видимо, посчитав просветительскую миссию успешно завершенной, — разумеется, рановато.

- Как ты определил? — спросила я и неимоверным усилием воли загнала поглубже насмешливый голос Рашеда, будто наяву шепчущий что-то привычно-мудрое про хороших правителей, которым надлежит знать, что движет его людьми. А то задвижет их куда-нибудь не туда, а правитель потом разбирайся, трать время и силы…

Увы, на сей раз жизненного урока не получилось: звериная проницательность кочевника объяснялась не зоркими наблюдениями и не тренированным чутьем.

- Я его знаю, — рассеянно отозвался Камаль. — Он принадлежал моей матери, но убежал. Недостаточно далеко.

На этот раз я почти развернулась в седле. Раб по-прежнему еле переставлял ноги, но я все же взглянула на него уже иначе.

Мускулистый, высокий, загорелый до черноты. Пожалуй, окажись он в столице, его наверняка прикупил бы чей-нибудь гаремный смотритель: мужчина был староват для евнуха, но ради этакой красоты кто-то мог и рискнуть провести опасную операцию, невзирая на возраст, — просто ради коллекции. Или, в случае сказочного везения, парень мог приглянуться какой-нибудь молодой вдове и даже прожить несколько лет у новой хозяйки, пока семья ее покойного мужа не устанет терпеть этакое приобретение под своей крышей.

Но теперь ему светит горбатиться в поле под Маабом, выманивая у пустыни скудный урожай, или слиться с пустыней воедино.

- Ты не хочешь его выкупить и вернуть матери? — спросила я в приступе внезапной и совершенно неуместной жалости.

Камаль даже оборачиваться не стал.

- Нет. Бесполезная трата. Скорее умрет, чем будет служить верой и правдой. Раб с духом свободного человека — никчёмный раб.

Судя по подозрительному прищуру надсмотрщика, он с Камалем был всецело согласен, но ещё на что-то надеялся — то ли на силу доброго слова и хорошего отношения, то ли на длинный кнут, то ли на чрезвычайно убедительное сочетание того и другого.

Я уязвленно поджала губы. Видеть этого Камаль не мог, но каким-то образом уловил перемену настроения и хмыкнул:

- Ну, выкупи его сама, если не веришь, что он будет мертв к закату. Преподнесёшь в подарок своему господину и повелителю, если я не прав.

- А если прав? — мрачно уточнила я, представив реакцию Рашеда на этакий подарок: всех денег у меня — только те, что я утащила из казны его собственных молоховен, готовясь к побегу!

- "Если"? — переспросил Камаль и насмешливо приподнял брови.

Я оскорбленно фыркнула и придержала поводья, вынуждая молоха поотстать от проводника.

Глава 6.2

Но сразу подъезжать к караван-баши не стала, а поравнялась с надсмотрщиком.

Тот покосился даже не на меня, а на моего молоха — и тут же поспешно отвёл взгляд. Рассматривать женщину в отсутствие ее мужа или отца было ничуть не приличнее, чем разговаривать с ней.

Я не собиралась облегчать ему задачу.

- Для кого все эти рабы, уважаемый?

Надсмотрщик стоически держал голову прямо, хотя это заметно мешало ему следить за уныло плетущейся вереницей людей. Воспитание требовало, чтобы он вовсе сделал вид, будто ничего не слышал, но страх лишиться проводника всё-таки пересилил:

- Для уважаемого Икрама, тайфы города Мааб, долгих ему лет процветания под этими небесами и всеми грядущими, — сдался надсмотрщик.

Я поцокала языком и заставила молоха прокатить меня вдоль всей вереницы. Утомленные монотонной ходьбой и нестерпимой жарой рабы даже не поворачивали головы, продолжая тупо переставлять ноги.

Только запримеченный беглец вдруг бросил острый взгляд и споткнулся на ровном месте, едва не уронив мужчину впереди себя. Но тот уже как-то привычно напряг спину и пошире расставил ноги, позволяя опереться о себя, и даже не обернулся.

- Стой! — с усталой, безнадежной злостью крикнул надсмотрщик.

Рабы не заставили себя уговаривать — тут же уселись, где стояли, подобрав под себя полы видавших виды джеллаб: раскалённый песок не подразумевал возможности лечь и расслабиться. Вечно спотыкающийся невольник с мольбой протянул руки к надсмотрщику, и тот, поморщившись, отстегнул бурдюк от седла.

- Последний раз до полудня! — прикрикнул он, но это возымело не совсем тот эффект, на который рассчитывал надсмотрщик: испуганные люди спешили выпить как можно больше, и ему пришлось стоять над каждым, чтобы вовремя отобрать воду.

Потенциальный бунтарь исхитрился выхлебать больше всех, но все равно остался сидеть на песке, даже напившись. С самым несчастным и измождённый видом.

- Совсем плох, — с напускным сожалением заметила я, когда надсмотрщик всё-таки отобрал несколько сдувшийся бурдюк и залез обратно на верблюда. — Едва ли тайфа будет им доволен.

Раб как нарочно с трудом поднялся на ноги и тут же снова пошатнулся. На этот раз его поймал невольник, прикованный следом за ним, — тоже, впрочем, весьма отработанным движением.

Надсмотрщик уныло обрисовал родословную купца, сплавившего ему порченый товар и так искусно скрывшего этот прискорбный факт, что все стало ясно только спустя целый дневной переход. Не разворачивать же было весь караван из-за одного раба!

Я сочувственно качала головой и старательно поддакивала, только невзначай вставила, что невольник похож на покойного сына моей тети — тот тоже так болел, так болел…

Где-то тут до надсмотрщика дошло, к чему все идет, и раб внезапно стал здоров, подобно сильнейшему из племенных быков, вынослив, как вьючный верблюд, и вообще спасибо хоть не так юн и чист, как цветок лотоса на спокойной воде. Я логично возразила, что даже племенным быкам нужен отдых, но не так же часто! Да и не всякий бык выпьет столько драгоценной пресной воды на первом же привале!

Надсмотрщик предсказуемо попался и возразил, что привал был вовсе не первым.

Пожалуй, Рашед мог бы мной гордиться: когда спорного раба отделили от общей вереницы и привязали за ошейник к моему седлу, казна его молоховен практически не пострадала. Я позволила своему ящеру чуть отстать от каравана, приноравливаясь к вялому человеческому шагу, и негромко спросила:

- Как твое имя?

- Как пожелает госпожа, — не поднимая глаз, ответил невольник неожиданно певчим баритоном.

"Госпожа" пожелала досадливо поморщиться и напомнить:

- Я ведь могу и у Камаля спросить. И заодно выведать пару историй, выпросить пару советов…

- Мои родители назвали меня Бахит, ас-сайида Мади, — моментально поумнел невольник, и я отчего-то вздрогнула из-за созвучности имён — его и смертоносной песчаной бури.

- Бахит, — медленно повторила я и постаралась убедить себя, что ветер усилился вовсе не из-за этого.

Пустыня будто лениво потягивалась, как огромная сонная кошка, задравшая хвост: пески постепенно спускались вниз, подобно вытянутым лапам. На горизонте показалось вожделенное ущелье, но до него ещё оставалось несколько часов пути.

А ветер и правда усиливался, не принося облегчения.

- Я собираюсь предложить тебе выбор, — объявила я таким уверенным тоном, что сама запнулась — до того вышло похоже на Руа.

Бахит бросил на меня насмешливый взгляд и поспешно потупился, и я поняла, что словами теперь до него точно не достучусь.

К счастью, у меня был ещё и меч, и в пустыне он сверкал, как второе солнце.

- Ты можешь умереть сегодня, — ровным голосом продолжила я и завела кончик клинка под его подбородок. — От меча или от бури, как угодно…

Я действительно не собиралась ничего делать, поскольку хорошо помнила, что Рашед говорил о клинках, умениях и подушках. Но, стремясь сохранить разговор в тайне, я позволила молоху отойти слишком далеко от проверенной тропы, и под его лапой внезапно осыпался песок со склона бархана.

Клинок дрогнул и будто сам собой чиркнул Бахита под подбородком.

Я поспешно перехватила рукоять двумя руками и уже потом разглядела, что ничего серьезного на самом деле не произошло — на клинке осталась одна-единственная крохотная капелька крови, и та высохла почти сразу.

А раб, бледный, как смерть, тронул себя за горло, размазав след от длинной, но неглубокой царапины, и хмуро промолчал. Кажется, он все-таки больше рассчитывал на бунт, чем на гибель, — а я напрочь лишила его шанса подговорить других рабов, выдернув из общей цепи.

Я сглотнула и сделала вид, что так все и задумывалось.

- Или же ты служишь моим охранником по дороге к горам и обратно до столицы, и мой господин и повелитель дарует тебе свободу, — закончила я недрогнувшим голосом и убрала отчего-то потяжелевший клинок в ножны.

О том, что господин и повелитель у нас, кажется, общий, я предпочла умолчать. У рабыни не может быть своих рабов, а деньги, на которые я выкупила Бахита, и вовсе принадлежали тайфе. Но не станет же он рисковать потенциальными союзниками только ради того, чтобы наказать меня за своеволие?

Нет, для этого Рашед слишком расчетлив.

- Камаль уже рассказал моей госпоже одну историю, не так ли? — хмуро уточнил Бахит, не поднимая головы.

- Он сказал, что ты принадлежал его матери, — аккуратно сформулировала я.

А невольник впервые рискнул прямо взглянуть на меня.

- Я принадлежал его матери, — мрачно подтвердил он, — но не как раб. Я был младшим, четвертым, мужем царицы Мансуры. Я сбежал, когда Камаль убил ее третьего мужа.

Ар-раджимов принц Камаль ехал далеко впереди, в самом начале каравана.

Но он обернулся, будто и в самом деле мог что-то слышать.

Глава 7.1. Буря

Столетних трудов все не хватает, испорченных за одно утро — с избытком.

арабская пословица

- У него глаза на затылке, да? — уныло уточнила я, пока купцы провожали Камаля встревоженными взглядами: он круто развернул верблюда и направился прямо к нам.

- Скорее уши на его песьем хвосте, — угрюмо буркнул Бахит и ссутулился, всем своим видом демонстрируя усталую покорность.

Тот факт, что Камаль оказался сыном царицы, очень многое объяснял. Царица Свободного племени на деле не имела никакой власти и ничем не управляла — титул получала женщина с сильнейшим магическим даром, и ей дозволялось выбрать себе сразу четырех мужей: арсанийцы искренне верили, что женское чутье помогает определить мужчин, дети от которых будут ещё более щедро одаренными, чем оба родителя, вместе взятые. Всем прочим приходилось как-то обходиться одним мужем и надеяться, что чутье не подвело.

В случае с Камалем оно явно сработало на все сто, и что там по этому поводу думали изнеженные городские жители, его волновало мало.

- Ты не говорил, что родился принцем, — укоризненно брякнула я прежде, чем Камаль успел открыть рот.

И только потом сообразила, что уж кого-кого, а принца-то оставили бы в племени и берегли как зеницу ока, уповая на то, что его дети будут ещё сильнее. При желании Камаль мог бы претендовать на настоящую власть над Свободными — и вряд ли действующий старейшина смог бы что-то противопоставить.

- Язык длинен у того, чьи доводы коротки, — мрачно буркнул Камаль.

Бахит насупился, не поднимая головы.

- То есть про третьего мужа… — начала было я, но на этот раз они с поразительным единодушием ответили хором, не сговариваясь и не дав мне закончить:

- Это правда.

Я подавилась следующим вопросом, а Камаль начал разворачивать верблюда, явно посчитав разговор законченным, но Бахит вдруг рявкнул:

- Он убил мужа своей матери и освежевал его, как зверя!

Камаль замер. Его верблюд, впрочем, драматическим моментом не проникся и продолжил неспешно двигаться в последнем указанном направлении — по диагонали от каравана. Это и заставило меня сбросить оцепенение и перестать пялиться на свои вьюки, хоть в одном из них по-прежнему и лежала противоестественно огромная шкура пустынного фенека, бережно обернутая в ткань.

Я прикусила губу. Расспрашивать об оборотне было нельзя. Камаль мог показаться простым и недалёким, но ему всё-таки хватило ума вычислить перевертыша среди мужей его матери. И решимости, чтобы прикончить зверя, несмотря ни на очевидные последствия, ни на семейные привязанности.

Кажется, Камаля в племени действительно побаивались. Только вот не из-за его силы и умений.

И мне следовало бы брать пример с мудрых арсанийцев, а не будить его охотничьи инстинкты чрезмерным интересом к теме оборотней — если я вообще рассчитывала когда-нибудь вернуться к одному из них.

- Хочешь оспорить мое право, раб? — моментально ощетинился Камаль, по счастью, слишком взвинченный, чтобы обратить внимание еще и на меня. — А осознаешь ли ты, что отныне за твои слова отвечает хозяйка? Или ты так осмелел именно поэтому?

Бахит тоже набычился: кажется, признать, что он слабее Камаля, ему было проще, чем сдержаться при упоминании того, что он прячется за женской спиной — хочет того или нет.

Я запрокинула голову и обреченно зажмурилась. Все усиливающийся ветер нес из сердца пустыни нестерпимый жар, навязчиво щекочущий кожу. Подхваченные потоком песчинки ввинчивались в ноздри, несмотря на платок, пробуривались под одежду, и спасения от них не было.

Как и от мужиков, которым всегда, при любых обстоятельствах, было позарез необходимо чем-нибудь да помериться, а померившись — доказать, что у кого-то ещё меньше. А в итоге, как обычно, доставалось женщинам.

И от национальности это, похоже, не зависело ничуть.

- Молчи, — устало велела я.

Бахит надулся, но склонил голову. Идея подставить меня ему, очевидно, не нравилась: одно дело — быть убитым мечом в кровавом запале бунта или пожранным песчаной бурей, и совсем другое — плестись с содранной кнутом кожей по солнцепеку, пока пустыня не прикончит недобитка из милосердия.

Камаль хотел что-то добавить, и я обречённо приготовилась затыкать обоих — что, кошка любопытная, сунула нос не в свое дело, довольна?! — но кочевник вдруг обернулся ровно за мгновение до того, как на горизонте показались неприятно клубящиеся облака.

До сих пор караван двигался несколько разрозненно и свободно, расстояние между всадниками и пешими то увеличивалось, то уменьшалось. Общих бесед никто не вел, предпочитая разбиваться на группки, но внезапная перемена настроения захлестнула всех и разом, и со всех сторон понеслись нервные шепотки и гомон, постепенно сливающиеся в единую фразу, которую испуганные люди повторяли сродни заморской мантре:

- Бахир Сурайя! Бахир Сурайя!

- Будет здесь через несколько минут, — наметанным глазом определил Камаль. И ровным голосом добавил: — Не успели.

Я повернулась к ущелью, прикидывая расстояние, хотя уже и так было ясно: он прав. Всадники, возможно, еще добрались бы, но их в караване было меньшинство.

А я не успевала банально из-за того, что привязала к седлу пешего, и теперь у меня не было времени его отвязывать — а ящер с двойной нагрузкой едва ли развил бы нормальную скорость.

- Успеешь сплести заклинание купола два раза? — отстраненно поинтересовалась я.

Камаль молча кивнул, не отводя напряженного взгляда от горизонта. На пустыню упала тень, но на сей раз ей что-то никто не радовался.

- Тогда начинай, — велела я и заорала во все горло: — Всем выстроиться в круг!

Про то, что ему надлежит быть как можно меньше, я говорить не рискнула.

Глава 7.2

Камаль на людей вокруг внимания не обращал вовсе — он снова перебирал пальцами в воздухе, и тот отзывался голубоватым свечением и пронизывающе низким гулом потревоженных струн. На дневном свету самые тонкие магические струны не были видны вовсе, и я, до боли прикусив губу, изо всех сил напрягла слух.

Мощный гул основных линий плетения не облегчал задачу, но все же не мог полностью заглушить ни высокий мелодичный звон вспомогательных нитей, ни пугающе расслабленный голос Камаля. Мне самой от напряжения не хватало воздуха; грудь сдавило, а магические струны расплылись в бесформенные пятна перед сосредоточенно сощуренными глазами. Я беспомощно сморгнула — и наконец-то ощутила самое упоительное, что только доступно «зеркалу»: чувство предельной наполненности где-то под сердцем, мгновенно зашедшемся в восторженном ритме.

Голос Камаля оборвался на звеняще высокой ноте. Песок под ногами его верблюда свернулся спиралью, опутав всадника колким смерчем — и осыпался вниз.

Я все-таки поглотила заклинание. Хотелось бы знать, целиком все-таки или нет…

- Что случилось?! — с явными нотками паники закричал Зияд-ага, подстегнув своего верблюда, чтобы подъехать как можно ближе к проводнику. — Не сработало?!

Это он зря: и без того не слишком осчастливленный последними событиями верблюд Камаля без лишних реверансов метко плюнул комком жвачки аккурат в караван-баши, едва не вышибив того из седла. А Камаль молча выставил руку ладонью вперед, умудрившись одним жестом остановить и сжимающийся круг испуганных людей, и истерику Зияда-аги.

Если бы еще и туча на горизонте повиновалась, цены бы ему не было. Но увы: песчаная взвесь вздымалась сплошной стеной до самого неба, подминая под себя все новые и новые барханы, и от нас ее отделяли от силы две-три минуты.

- Готова? — негромко спросил Камаль.

- Нет, — честно ответила я — и потянулась к магическим струнам одновременно с ним.

Но почти сразу поняла, что сильно переоценила свой слух. Там, где заклинание Камаля сплеталось в плотную сеть, не пропускавшую ни песчинки, мое плетение больше напоминало канву для вышивки. Его магия спешно латала дыры, теряя в размахе. Купол еще не выстроился над нашими головами, но натренированное на сотнях свитков чутье уже подсказывало: весь караван укрыть не получится.

Купол спрячет всех, кто, пользуясь привилегированным положением, пробился к центру круга: погонщиков, надсмотрщиков, купцов. Подмастерья, рабы и верблюды окажутся за пределами заклинания.

Кажется, выругалась я вслух — и очень громко, потому что все разом бросились к Камалю, едва не задавив его живой массой. Прижиматься к молоху люди не спешили, опасаясь шипов, но Бахита во всеобщей суматохе припечатали к моему бедру, а потом какой-то предприимчивый малец, не сумев протиснуться между рабом и чьим-то верблюдом, вовсе наподдал моему новому приобретению под колени, едва не сбив с ног. Этого Бахит все-таки не стерпел.

- А ну стоять! Замереть на своих местах! — заорал он, перекрывая вой близкой бури, — так громко, что от неожиданности все и в самом деле послушались, еще не сообразив, кто подал голос.

Мальчишка-подмастерье умудрился спрятаться под брюхом молоха, не добавляя тому спокойствия. Я сжала колени, уже откровенно опасаясь, что перепуганный ящер попросту сбросит неумелую всадницу, чтобы без помех зарыться в песок и переждать бурю под его защитой. Бахит не глядя перехватил поводья, вынудив молоха застыть с протестующе наклоненной мордой, и вытянул вперед свободную руку.

Воздух под его пальцами вспыхнул знакомым голубоватым светом. А низкий гул заставил ропщущих людей замереть, подавившись протестами.

Я выдохнула и потянула заклинание вверх, наплевав на прорехи в рисунке. Великого заклинателя из меня не вышло, но в качестве несущей конструкции сгодились и мои потуги: плетения Бахита и Камаля наслаивались на прочерченные мной линии, постепенно формируя купол — а тот плавно прорастал в песок, пока не впитался в него целиком.

На этот раз я уже знала, что будет дальше, и предусмотрительно спрятала нос за длинными концами тюрбана, на арсанийский манер свободно обмотанными вокруг шеи и лица. Зато караванщики полным составом получили незабываемые впечатления, когда песок вдруг взметнулся вверх, обрисовывая в воздухе очертания купола высотой в два человеческих роста, — и так и остался висеть, намертво впаянный в плетение.

В воцарившейся темноте было слышно только шумное дыхание. Свист ветра внутрь не проникал — как и солнечный свет.

Бахит невозмутимо щелкнул пальцами, заглушая негромкое гудение заклинания. У него «летучий огонек» получился ровно таким, как должно быть, — рыжий язычок пламени длиной с указательный палец, озаривший кружок пространства рядом с молохом и отразившийся разом в нескольких десятках глаз, обратившихся к свету.

Камаль тоже повернулся к Бахиту и поморщился — быть звездой часа ему нравилось, и делиться постаментом он был не готов, — но повторять плетение «летучего огонька» многомудро не стал.

- Привал, — мрачно объявил он — будто у запертых в сердце заклинания людей были еще какие-то варианты — и спешился, подавая пример.

Я тоже сползла с молоха, стараясь ничем не выдать, как у меня дрожат колени. Ящер тут же недовольно встряхнулся и попытался зарыться в песок прямо где стоял, и из-под его брюха со сдавленным писком в разные стороны порскнули чумазые мальчишки-подмастерья — когда только успели спрятаться?! Я проводила их взглядом и обессиленно потерла лицо обеими ладонями.

- Спасибо, — тихо сказала я Бахиту, не отнимая ладони от лица. — Без тебя бы не вышло. А я и не сообразила, что ты тоже маг…

Но разве кого-то другого царица выбрала бы в мужья?

Где-то на этом моменте я сообразила, что оборотень-фенек тоже должен был отличаться недюжинным магическим талантом, но и это его не спасло, — и покрылась мелкими холодными мурашками. Кого я собиралась привести во дворец к своему оборотню?!

И с каких пор я вообще считаю его своим?!

- Маг, — подлил масла в огонь Бахит, — и даже обученный, в отличие от этого песьего сына, который предела своей силе не знает!

Караванщики зажигали факелы. В куполе постепенно светлело, и по опасно изменившемуся взгляду Камаля я поняла, что в ближайшее время здесь станет очень, очень неуютно.

- А как мы определим, что буря прошла? — с надеждой спросила я, сделав вид, что не слышала слов Бахита.

- Никак, — хмуро ответил Камаль и сдернул со своего верблюда увесистый тюк с одеялами. — От внешнего мира мы отрезаны. Раньше, чем через плетение начнет проникать солнечный свет, выходить нельзя.

- То есть мы застряли до утра?.. — обреченно уточнила я, хотя ответа, в общем-то, уже не требовалось: буре нужно несколько часов, чтобы отбушевать, и закончится она уже после сумерек — но когда именно, и в самом деле не определить.

Кажется, нам оставалось только ждать рассвета — и молиться, чтобы до этого момента два арсанийских мага не выжгли все живое в куполе, выясняя отношения.

Глава 8.1. Естественный распад

Язык обстоятельств яснее языка слов.

арабская пословица

В Бахите я нашла родственную душу. К сожалению, по факту это означало, что я только теперь начала понимать, отчего у Рашеда после излишне продолжительных бесед со мной делалось такое скорбное лицо и рука сама тянулась за подушкой поувесистей.

Заткнуть моего нового раба было решительно невозможно, и он все время норовил без мыла пролезть в душу и всюду сунуть свой крючковатый арсанийский нос. Если Камаль свое неодобрение выражал, молча отвернувшись и сделав вид, что собеседника не существует, то Бахит сходу обрисовал, почему наш проводник и спаситель — на самом деле недостойный доверия песий сын — но ничего принципиально нового я уже не узнала.

Доброе отношение своего племени Камаль потерял, когда убил отчима, не оглядываясь ни на родственные связи, ни на отсутствие неопровержимых доказательств его нечеловеческой натуры, ни на то, что муж царицы формально имел право оправдать себя перед всем племенем, будь он хоть ар-раджимом во плоти, а не простым оборотнем. И не сносить бы Камалю головы, если бы после смерти перевертыш не сменил облик, превратившись в гигантского пустынного фенека. Это все-таки смягчило гнев старейшины — но не горе обманутой царицы, и племя сделало ровно то, что обычно делало с неугодными детьми, — оставило позади.

Но Камаль уже не был беспомощным младенцем. Его силы хватило, чтобы не только выжить, но и, в общем-то, неплохо устроиться.

Кажется, именно это моего нового раба и возмущало больше всего — что пасынок не страдал по утраченному доверию, а по-прежнему наводил ужас на всю пустыню в целом и на самого Бахита в частности.

Я слушала его пространные речи и, не в силах ничего с собой поделать, косилась на невозмутимую спину Камаля, который предпочел не тратить слова на какую-то городскую женщину и ее невольника, а молча устроился под боком у своего верблюда и задремал. Оправдываться он явно считал ниже своего достоинства, а эмоции старательно подавлял, как и требовали обычаи арсанийской знати, но…

Что-то же заставило его навязаться в проводники. И к горам он рвался едва ли не больше меня самой.

Подозревал, что перебил не всех оборотней? Или все-таки тосковал по родным, по друзьям, по знакомым с детства лицам и голосам?

Послушать Бахита — так однозначно первое. Не наигрался, вошел во вкус, жаждет крови и развлечений — потому-то всем благоразумным людям лучше держаться подальше.

По личным наблюдениям… я неопределенно хмыкнула и, оборвав Бахита на полуслове, проникновенно поинтересовалась:

- Так ты сбежал от царицы Свободных потому, что чрезмерно благоразумен?

Бахит подавился возражениями и обиженно насупился. А нарочито невозмутимая спина Камаля все-таки дрогнула от старательно сдерживаемого смеха.

- Кто ж его знает, вдруг он теперь всех вокруг оборотнями считает, — проворчал Бахит — и тут же пристально уставился на меня.

Я запоздало осознала, что именно это предположение заставило меня дернуться всем телом, словно движение могло хоть как-то растопить ледяной комок страха где-то в самом низу живота. Если Камаль после обнаружения оборотня в своем собственном племени обзавелся паранойей, то его манера проверять правоту своих предположений мне не нравилась категорически — но демонстрировать этого определенно не стоило.

Пришлось делать вид, что я случайно задела один из шипов молоха — оборачиваться, досадливо морщиться и менять положение, снова откидываясь спиной на наполовину зарывшуюся в песок ящерицу.

- Считаешь, Камаль-ага? — нарочито весело поинтересовалась я у его спины.

- Считаю, что собачий лай не досаждает облакам*, - проворчал Камаль и все-таки обернулся через плечо. — Да, я убил третьего мужа моей матери, потому что он был оборотнем и не принес бы мне ни одного достойного брата, только позорил свою царицу, когда бегал к чужой жене в Ваадан. Но все, кто видел зверя в его истинном обличье, всегда твердили, что он приходил один и ничего не уносил — значит, лисят у него не было ни от кого. Я не собирался причинять вреда никому из людей. В том, что Бахит испугался собственной тени и сломал себе жизнь, сбежав от царицы, моей вины нет.

Бахит оскорбленно вскинулся, и я машинально осмотрелась в поисках достаточно увесистой подушки, но в ее отсутствие пришлось ограничиться своевременным подзатыльником.

- А вот если ты, невольник, оскорбишь свободного сейчас, он и в самом деле может тебя убить, — мрачно напомнила я, когда Бахит обернулся. — У меня нет денег, чтобы отплатить за все, что метет твой длинный язык.

Увы, от этого он только больше распетушился.

- Я боюсь не смерти, — мрачно возразил он, — а бесчестия и лжи. Никто не видел, чтобы покойный Мазид-бей превратился в фенека. Камаль убил его в ночи и сам признался в этом, а потом принес шкуру в качестве доказательства, но тело не показал никому. Что помешает ему убить и оклеветать и меня, чтобы его мать взяла в мужья близнецов?

Я оглянулась в ожидании пояснений, но Камаль в ответ на это только закатил глаза и снова повернулся спиной к нам обоим, наверняка посчитав, что обозначил свою позицию достаточно ясно.

- Царица Мансура давно хотела взять в мужья одаренных братьев Нури, — продолжил вместо него Бахит, — но у нее уже было четыре мужа, а ее женский век заканчивается. Неужели любящий сын не помог бы матери?

Камаль молчал и не оборачивался, и я устало потерла руками лицо.

Что бы он ни натворил в самом деле, чем бы ни руководствовался, он по-прежнему оставался единственным моим вариантом добраться до гор — не полагаться же, в самом деле, на Бахита, который рассчитывал покончить с собой в буре во имя чести?! Честь — это, несомненно, прекрасно, но крайне непрактично, когда дело доходит до необходимости влезть в политические игрища градоправителей. Я должна была вернуться во дворец Рашеда с поддержкой — или мне лучше не возвращаться вообще.

Пожалуй, вопросы арсанийского правосудия следовало оставить в покое, как бы Бахит ни настаивал на обратном.

- Спи, — со вздохом велела я и завернулась в одеяло. — Я не видела ни самого оборотня, ни его убийства, ни даже свидетелей. Я не стану выносить приговоры и навешивать ярлыки. Но мы едем к Свободным, и они рассудят вернее, если ты решишься повторить свои обвинения.

Кажется, это предложение тоже не вызвало у Бахита особого энтузиазма, но я уже демонстративно прикрыла глаза и отвернулась — манера Камаля обрывать неугодные разговоры была воистину заразной.

Прим. авт.

«Собачий лай не досаждает облакам» — арабская поговорка, вариант «собака лает — караван идет».

Глава 8.2

Только вот подходила разве что самому Камалю. Всё-таки, как ни крути, ничто так не способствует вежливости и пониманию, как нехилый риск получить по шее.

Бахит не стал тормошить меня, чтобы закончить разговор. Я устроилась поудобнее и опрометчиво задремала — а проснулась от того, что раб посчитал момент вполне удачным, чтобы пошариться по моим тюкам.

Если в его пользу говорило то, что он никак не мог знать о моем чутком сне, то с чего я так расслабилась и уверилась в честности и искренности окружающих людей, было совершенно непонятно. Хорошо ещё, что все свитки с новым плетением хранились у меня в тюрбане, и добыть их можно было, разве что открутив мне голову.

Бахит как раз добрался до ножен с мечом. Ему хватило ума не вынимать клинок — пока раб возится с вещами госпожи, он едва ли привлечет внимание, в отличие от раба вооруженного, — но рукоять невольник рассматривал с нескрываемым интересом.

- Знаешь, — задумчиво сказала я, стараясь ничем не выдать испуганный холодок в низу живота, — я полагала, что ты хочешь свободы. Если ты всё-таки ищешь смерти от плетей надсмотрщика, мы можем не терять столько времени и нервов.

Бахит высунулся из тюка и втянул голову в плечи, потупив взгляд. Но это было чем угодно, кроме проявления покорности, потому что вместо оправданий и извинений я услышала только:

- Заклинание выглядит знакомо, ас-сайида Мади. Кто сплел его тебе?

Я внезапно прониклась таким сочувствием к Рашеду, что в горле запершило. С одной стороны, непокорного раба следовало высечь: его своеволие было опасно тем, что в моем авторитете начинал сомневаться не только Бахит, но и все, кто стал невольным свидетелем всей сцены, а последнее, что нужно одинокой женщине в караване, — это чтобы кто-то посчитал ее нерешительной и беззащитной. С другой стороны, я была бы недальновидной дурой, если бы не насторожилась и не попыталась вытянуть из него как можно больше об этом плетении: оно было создано тем же магом и по тому же принципу, что и "чёрное забвение", и кто-то посторонний едва ли мог посчитать заклинание знакомым.

Только вот высеченный раб — это раб стенающий и запуганный, а не сотрудничающий к обоюдному удовлетворению.

- Откуда ты знаешь это заклинание? — вздохнула я и тут же хихикнула, вдруг услышав в вопросе знакомые горестные нотки.

Бахит, к счастью, о странностях хозяйки если и задумывался, то в совершенно другом контексте.

- Похожую связку читал со свитка работорговец, который настиг меня в пустыне, после того, как я бежал из стойбища, — медленно произнес он и нахмурился, что-то обдумывая, но я так и не дала ему всецело предаться этому, несомненно, крайне полезному делу.

- Тебя тоже заклинали «черным забвением»?! — ахнула я и смущённо прикрыла рот рукой, когда потревоженные вскриком люди недовольно заворочались во сне. — Но как ты тогда вспомнил свое имя? — понизив голос, спросила я и жестом велела ему сесть рядом.

- «Тоже»? — переспросил Бахит и недоверчиво сощурился, не спеша садиться.

- Я всё-таки велю тебя выпороть, — безнадежно пообещала я скорее ради собственного душевного равновесия, нежели в качестве средства убеждения. — Я тоже попадала под «чёрное забвение». Но я — «зеркало», и на меня заклинание не подействовало. А вот ты — маг, и, судя по твоему бедственному положению, попал под чары в полной мере. Как вышло, что ты вспомнил? Ты знал контрзаклинание?

Он настороженно молчал, и я обречённо потерла ладонями лицо.

Кажется, я больше в жизни не буду спорить с Рашедом. Бедолага, как он вообще меня терпел?!

- Мой господин и повелитель намерен положить конец незаконной работорговле в своем городе, — аккуратно подбирая слова, сообщила я. — Я сделала для его дела все, что смогла, и его придворный маг сумел разработать полезные плетения, похожие по структуре на «чёрное забвение», но это ни на шаг не приблизило господина и повелителя к его цели. Если ты подаришь ему контрзаклинание, он тебя озолотит.

Бахит демонстративно скривил губы, но оспаривать щедрость «господина и повелителя», которого ни разу не видел, не стал. Правда, и порадовать меня ему было нечем.

- Нет никакого контрзаклинания, — мрачно сознался он. — Две недели я провел в клетке у работорговца вместе с десятком других несчастных, угодивших под то же заклинание, не понимая, кто я, где и почему там оказался. Потом начал вспоминать — понемногу, урывками… но на остальных плетение держалось куда крепче, а я чем-то выдал себя, и работорговец решил от меня избавиться. Только его подмастерье оказался весьма жадным до чужих денег и попросту перепродал меня в караван вместо того, чтобы утопить, как было приказано. А о своей магии я вспомнил уже на полпути к Маабу, — смущенно признался Бахит и все-таки уселся на остывший песок под боком у сонного молоха.

- Это было крайне вовремя, — заметила я. — Без тебя мы бы не установили купол достаточных размеров.

- Как посмотреть, — с досадой пробурчал Бахит. — Если бы не Камаль, я бы все-таки сумел уговорить рабов поднять бунт — с магом у них был бы вполне реальный шанс обрести свободу и выжить в пустыне…

- Едва ли все они хотят выживать в пустыне, лишь бы оставаться свободными, — цинично хмыкнула я. — Многие предпочтут ошейник — к нему, помимо зависимости от хозяйского настроения, прилагается защищенность и уверенность в том, что завтрашний день не будет отличаться от вчерашнего. Разнообразия и приключений обычно все-таки жаждут те, у кого вдосталь воды и еды — а о рабах посреди пустыни такого не скажешь.

— Попробовать стоило, — упрямо заявил невольник.

Я пожала плечами и не стала спорить, подозревая, что в этом случае буду вести беседу не с самим Бахитом, а его оскорбленным мужским эго.

- Значит, заклинание распалось только на тебе? — задумчиво переспросила я вместо этого. — А других магов в клетке не было?

Бахит усмехнулся и пожал плечами:

- Если и были, то едва ли помнили об этом.

Я тоже хмыкнула, признавая его правоту. Но все же…

Если «черное забвение» было подвержено естественному распаду под воздействием сторонних сил, как это частенько бывало со слишком сложным заклинаниями, то с этим, пожалуй, уже можно работать.

Глава 9.1. Купол

Если зло хочет увлечь тебя за собой, сиди и не двигайся.

арабская пословица

Больше всего я жалела о том, что не прихватила с собой клетку с птицами из дворцовой голубятни. Можно было оправдываться как угодно — и грузоподъемностью молоха, и тем, что мне и без того пришлось навьючить на него приманку для насекомых, чтобы хоть самому ящеру было чем питаться; и даже тем, что я до последнего не была уверена, что вообще вернусь в город… но правда была сурова, безжалостна и до ужаса проста: при сборах я банально не вспомнила о голубях.

А ведь насколько мне было бы спокойнее, если бы сейчас я могла написать Рашеду о естественном распаде «черного забвения»! Пусть птицу пришлось бы продержать в куполе до утра, но она все равно добралась бы до столицы куда быстрее, чем я…

Увы, в прискорбном отсутствии голубей оставалось только страдать в сослагательном наклонении и изводить дурацкими вопросами Бахита, пока он сам демонстративно не отвернулся, чтобы урвать хотя бы пару часов сна перед рассветом. Умаяв раба, я успокоилась, по крайней мере, насчет зачарованного клинка, но уснуть так и не сумела и еще долго ворочалась с боку на бок.

Время тянулось бесконечно. В куполе постепенно становилось душновато — то ли из-за близкого рассвета, то ли из-за обилия людей: многие, как и я, не могли уснуть и коротали время за беседой. Обсуждали дорогу, верблюдов, рабов, которые были так рады возможности отоспаться, что отрубились вповалку; когда я затихала, косточки перемывали и мне — и настроения мне не нравились.

Не то чтобы в городах не любили женщин. Напротив, спроси любого оседлого, что он думает о девицах, — услышишь поток пространных речей о красоте, цветах, жемчужинах и лотосах, о незаменимости материнской любви и жажде женской ласки, сравнимой разве что с жаждой путника в пустыне…

В городах просто не любили, когда у женщин были свои рабы, дела и мнение.

Плевать на это мог разве что Рашед — потому что его родная мать едва ли могла вписаться в тесные рамки требований к «хорошей» жене, но, очевидно, именно такой и была; и еще потому, что уж он-то не боялся потерять мое уважение. А насчет верности, похоже, все точно рассчитал. Только вот он остался в столице, а я торчала в магическом куполе с кучкой людей, уважать которых было довольно-таки сложно, потому как им и в страшном сне не снилось уважать меня саму.

Я покосилась на спящего Бахита, на едва не украденный клинок и обреченно вздохнула. Кажется, нужно было на всякий случай напомнить господам караванщикам, почему в городах получалось установить какие-то требования к хорошей жене, а в пустыне — уже нет. Просто из чувства самосохранения.

По той же причине это надлежало сделать без кровопролития и агрессивных настроений, а потому я натянула на лицо самую милую улыбку из всего скудного арсенала и подошла к караван-баши — говорить с остальными все равно не имело смысла.

- Не уделит ли почтенный Зияд-ага минуту своего драгоценного времени? — вежливо поинтересовалась я, но спрятать саркастические интонации так и не смогла.

Караван-баши в восторг не пришел, но все же потеснился на покрывале и даже предложил угощаться овечьим сыром и сладким пенным чаем — пусть и изрядно остывшим. Его подмастерью ради этого пришлось отсесть на песок, и симпатией ко мне он определенно не проникся.

- Все мое время в твоем распоряжении, ас-сайида Мади, — так почтительно заверил меня Зияд-ага, что я поняла: чем скорее я обозначу все позиции и уберусь куда подальше, тем лучше.

Искушение потомить караван-баши ожиданием из чистой вредности было велико, но я героически сдержалась.

- Мне нужен гонец до столицы, почтенный Зияд-ага, — призналась я, — а еще бумага и чернила. В пути я получила сведения, которые заинтересуют благородного Рашеда-тайфу, долгих лет ему под этими небесами и всеми грядущими. Он пожелает узнать обо всем как можно скорее и будет щедр к посланнику с добрыми вестями.

Кажется, за последние дни я столько раз нахваливала щедрость тайфы, что он должен был уже начать жмотиться просто из принципа. К счастью, Зияд-ага об этом не подозревал и только с задумчивым видом разгладил бороду.

- Конечно, он не сможет отправиться раньше, чем могучий Камаль снимет защитный купол, — тут же с пониманием добавила я. — Но промедление в несколько часов — это не так страшно, как промедление в несколько недель.

- Как пожелаешь, ас-сайида Мади, — тут же подобрел Зияд-ага и повелительно кивнул подмастерью. — Я велю отправить своего племянника на лучшем верблюде!

Судя по кислой физиономии подмастерья, именно он и был тем самым везучим племянником и, в отличие от Зияда-аги, не слишком-то верил в щедрость незнакомого тайфы.

- Доброта почтенного Зияда-аги не знает границ, — заверила я и вернулась к молоху.

Оставшиеся часы до рассвета я посвятила тому, что, расстелив добытую у караван-баши бумагу прямо на песке, старательно вычерчивала по памяти плетение «черного забвения» — с некоторыми изменениями: выделяла жирными линиями исчезающие магические струны, которые на самом деле почти не имели звучания, и стирала все острые углы на пересечениях — именно так выглядел на схемах естественный распад заклинаний. Писать об этом прямо не рискнула: во-первых, неизвестно, не перехватят ли гонца люди Нисаля-аги (или вообще обычные разбойники!), а во-вторых, мне нужно было наглядно продемонстрировать караванщикам, что косточки они перемывали не просто женщине, а обученному магу-«зеркалу» — и неплохо бы об этом помнить, прежде чем открывать рот или, того хуже, что-то задумывать.

Кроме того, нелишне было показать самому Рашеду, насколько важен и умен Малих и почему его нужно держать возле себя, а не подвергать постоянному риску в покоях придворного мага.

- Это работать не будет, — с легким недоумением прокомментировал мужской голос из-за моего плеча, и я невольно вздрогнула, обнаружив, что увлеклась процессом — а Камаль тем временем успел проснуться и даже обрести хоть какой-то интерес к окружающему миру.

- Оно и не должно, — чистосердечно призналась я и длинным росчерком пера подправила одну из линий. — Это схема для моего господина и повелителя, чтобы он проверил ее на практике, поскольку у меня такой возможности нет.

- Он должен быть воистину мудр, чтобы разобраться в этом, — с непередаваемым отвращением заметил Камаль и отошел к притихшей компании караванщиков, оставив меня над схемой в легком удивлении.

Я ни на секунду не сомневалась, что Рашед поймет если не мои намеки, то хотя бы тут же велит привести Малиха, а уж вдвоем-то как-нибудь да разберутся. В конце концов, арсанийские маги — это прекрасно, но никто не мог обещать, что их действительно так уж заинтересует волшебный клинок и они дружно встанут на сторону щедрого господина и повелителя. Нельзя было рассчитывать только на них.

Помедлив, я окинула оценивающим взглядом распадающееся плетение на свитке и пожала плечами. Он же мудрый правитель, в самом-то деле… и мне хотелось верить, что мы с ним на одной волне.

Потому что если нет — то что я тут делаю?..

Глава 9.2

Но слова Камаля все-таки заставили меня засомневаться, и я еще долго сидела над схемой, выверяя линии и пересечения. Проснулся и завозился в песке проголодавшийся молох, и я отвлеклась, чтобы рассыпать перед ним приманку для насекомых; караванщики привычно полезли в сумки и вьюки, и вскоре в куполе запахло сушёной рыбой, вяленым мясом и финиками: разводить костер в замкнутом пространстве было опасно, и на завтрак ушла изрядная часть неприкосновенного запаса.

Камаль отметился возле одной группки людей, возле другой; посидел с надсмотрщиком, разложил было маленький походный кальян у ковра Зияда-аги, но отчего-то передумал и перебрался ближе ко мне. Бахит недовольно покосился на пасынка, но под моим предупреждающим взглядом сжал губы и отвернулся. Камаль тоже молчал, и я в порыве благодарности выделила обоим по полоске солонины.

Купол постепенно заполнялся голосами. Караванщики успели позавтракать, проведать верблюдов и проинспектировать запасы; возле животных выгородили закуток для естественных нужд, и пахло там теперь ещё хуже, чем собственно от скота.

Я терпела до последнего, но потом всё-таки сбегала туда и вернулась, преисполненная таких обонятельных впечатлений, что густое амбре от молоха показалось смесью благоуханных масел. Духота все усиливалась, и людской гомон звенел в ушах, немелодично и тревожно, как расстроенный барбет. Камаль сидел на краю моего одеяла, неподвижный и какой-то необъяснимо угрожающий, будто готовился в любую минуту схватиться за клинки. Бахит покосился на него раз, другой — и уселся с другой стороны от меня, в точно такой же напружиненной позе — хотя без парных мечей выглядел вовсе не так внушительно. Несмотря на приличное расстояние между мужчинами — настолько большое, насколько это вообще было возможно в переполненном куполе, где каждый клочок пространства был занят либо людьми, либо животными, либо грузом, — кочевники умудрились обменяться скупыми кивками и повернулись в разные стороны, продемонстрировав мне одинаково напряженные спины. Лица, похоже, были не лучше, потому что Зияд-ага, направлявшийся ко мне, на полпути вдруг передумал и вернулся к своему подмастерью.

Я перевязала свиток скрученной прядью волос и с легким недоумением оценила и спины, и бледное лицо караван-баши, так и не рискнувшего заговорить. Подмастерье мялся возле него, тоже не спеша подходить к кочевникам, хотя наверняка уже мечтал о том, чтобы выбраться из купола — пусть ему и предстояло после этого ехать обратно в столицу в одиночестве. Вздохнув, я поднялась, разминая затекшие от долгого сидения ноги, и уже собралась было сама отнести свиток струхнувшему гонцу, но тут Камаль все-таки соизволил подать голос:

- Сиди, ас-сайида Мади, и не двигайся, — тихо и так напряженно велел он, что я сначала послушалась — и только потом с недоумением нахмурилась:

- В чем дело? — я запрокинула голову. Верхушка купола все еще была темной, но, по общим ощущениям, до рассвета оставались считанные минуты. — Я договорилась о том, чтобы послать весточку моему господину и повелителю, нужно только передать свиток гонцу. Он должен отправиться с первыми солнечными лучами.

Камаль медленно обернулся через плечо. Глаза у него были дикие.

- Я поклялся защищать тебя, Аиза Мади, и пустыня слышала мою клятву, — так же тихо произнес он. — Я верен своему слову. Но ты… о чем ты не сказала мне, когда просила о помощи?

Я растерялась — даже не столько от его внезапной догадливости, сколько от банального смущения, поскольку недоговаривала очень и очень многое. И никак не могла позволить себе рассказать действительно все.

Лисья шкура во вьюке весьма способствовала молчаливости.

- В чем дело? — спросила я вместо ответной откровенности.

Камаль досадливо скривился под своим тагельмустом и отвернулся, разочарованный. Зато Бахит с тяжелым вздохом потер коротко остриженную макушку и негромко сказал:

- Уже рассвело, ас-сайида Мади. Буря не уходит.

- Но… — я растерялась окончательно.

Бахир Сурайя была самой разрушительной, самой опасной из сезонных бурь. Пока она властвовала над пустыней, рыбаки не выходили в море, все корабли прятались под защитными плетениями столичной гавани, а караваны не рисковали ходить дальше пары-тройки дневных переходов, придерживаясь сети троп и укрытий. Буря налетала внезапно, опускалась смертоносным охряным облаком; ветер бывал так силен, что менял очертания барханов и иссекал песком саманные жилища в оазисах, — но он же и уносил Бахир Сурайю прочь, к водным просторам, и океанские волны поглощали ее.

Песчаная буря не могла стоять на месте. Иначе бы это уже была не песчаная буря.

- Что-то держит Бахир Сурайю над нами, — все-таки снизошел до объяснений Камаль. — Кто-то держит ее над нами и не дает распасться. Зияд-ага — всего лишь купец, как и все, кто сопровождает его; о рабах и вовсе говорить нечего, с тем же успехом можно подозревать в опасной лжи верблюдов. Я прогневил свою царицу, но даже она не стала бы насылать бурю на весь караван, лишь бы расквитаться с обидчиком. А вот ты, посланница тайфы… я поклялся защищать тебя до последней капли крови, и никто из этих людей не посмеет тебя и пальцем тронуть, даже когда они начнут умирать от духоты и жажды и поймут, из-за кого оказались в ловушке. Но что ты будешь делать, когда и я погибну? О чем ты умолчала, Аиза? Кто мой настоящий противник?

Я нервно сглотнула и огляделась. Караванщики пока еще сидели возле своих вьюков, обмениваясь бурдюками и мисками, но разговоры становились все обрывистей и громче, и кое-то уже порой косился на молоха — настороженно и недобро.

Кажется, у самого автора «черного забвения» не было никаких проблем с тем, чтобы обойти собственную защиту от поисковых заклинаний, которую накладывали на незаконных рабов.

А еще это значило, что, раз уж Нисаль-ага нашел меня, то и наши с Рашедом планы на помощь арсанийцев едва ли долго будут для него тайной.

Глава 10.1. Якорь

Поспешность приводит к раскаянию, а осторожность — к благополучию.

арабская пословица

Людям свойственно впадать в панику в критических ситуациях. Паника придает сил, и испуганный человек способен бежать куда быстрее и дольше, чем сам предполагает, и это спасло не одну жизнь.

Проблемы обычно начинаются, когда ситуация критическая, а бежать некуда.

Караванщики заметно переживали из-за непредвиденной задержки взаперти, и, что хуже, их нервозность передавалась и животным — а ничто не способно так отравить ожидание в замкнутом пространстве, как испуганный верблюд. А если он ещё и не один…

Я сглотнула вязкую от страха слюну и зажмурилась.

Рассказать Камалю правдивую историю тайфы — все равно что подписать Рашеду и Руа смертный приговор. Кочевник, вероятно, найдет способ справиться с чарами придворного мага, но едва ли оставит без внимания оборотней в сердце столицы.

Но промолчать — все равно что подписать смертный приговор и себе, и каравану. А на лжи слишком легко попасться: не настолько я искусна в словесных играх, чтобы нигде не оступиться. Значит, мне оставалось разве что снова прибегнуть к недомолвкам и молиться, чтобы на этот раз этого оказалось достаточно.

Камаль сидел на краю одеяла, собранный и напряжённый, словно уже готовился драться со всем белым светом. Я медленно выдохнула и опустила взгляд, потому что вид перекатывающихся под тканью мышц спины отнюдь не способствовал должной концентрации.

- Мой господин и повелитель отправил меня с подарками к Свободному племени, чтобы заручиться их поддержкой в борьбе со своим соперником, — аккуратно сформировала я. — Власти тайфы угрожает его придворный маг. Пока силы и влияния тайфы достаточно, чтобы держать Нисаля-агу в узде, но не чтобы избавиться от него. Должно быть, придворный маг прознал, что я отправилась за союзниками, и он пытается помешать.

- Он уже помешал, — мрачно заметил Камаль, не оборачиваясь. — Похоже, он сильнее тайфы и заслуживает его титула.

А вот Бахита волновали отнюдь не традиции наследования власти в пустыне.

- Значит, все, что ты наобещала, мы получим только в том случае, если нынешний тайфа удержит позиции? — расчетливо поинтересовался раб и, в задумчивости коснувшись ошейника, весь скривился: воспаленная кожа категорически не одобряла излишних движений.

- Если он не удержит позиции, мы все будем мертвы, — отрезал Камаль и до хруста сжал кулаки. — Как он нашел нас, Аиза?

Это я и сама не отказалась бы выяснить. Сабир-бей упоминал, что при попытке использовать поисковый свиток едва не обжегся, потому что зачарованная бумага вспыхнула у него в руках еще до того, как он успел дочитать заклинание. Когда чорваджи-баши решил повторить эксперимент в дворцовой мастерской, дело чуть не закончилось моими похоронами, а плетение так и не сработало как должно. Кроме того, отыскать мага-«зеркало» при помощи поискового заклинания можно только в одном случае: если маг сам это позволит. Мне ничего не стоило попросту поглотить чужое плетение — скорее всего, я бы сделала это рефлекторно, не задумываясь…

Если, конечно, Нисаль-ага не додумался переложить рисунок заклинания на исчезающие магические нити. Но это потребовало бы немало времени — да и никак не влияло на защиту от поисковых чар, которую давало «черное забвение». Едва ли оно распалось на мне так же быстро, как на Бахите.

Вероятнее всего, Нисаль-ага искал не меня. Тогда что?

О существовании Бахита и Камаля придворный маг знать не мог. На украденные из молоховни вещи вряд ли когда-либо обращал внимание. Самих же ящеров по пустыне бегало несчетное количество, и отыскать среди них именно того, которого я украла, было невозможно…

- Не знаю, — растерянно призналась я.

Камаль раздраженно цокнул языком и обернулся. Я вжалась спиной в бок молоха, напоролась на шипы и со сдавленной руганью отпрянула обратно — благо кочевник, как выяснилось, вовсе не собирался вымещать на мне злость.

Он меня рассматривал. Так внимательно и дотошно, что я едва справилась с желанием немедленно вскочить на молоха и удалиться в закат, наплевав и на бурю, и на то, что до заката, собственно, было еще несколько часов.

- Что? — нервно поинтересовалась я и все-таки подалась назад.

А Камаль протянул руку и, проигнорировав мою попытку нанизаться спиной на шипы молоха, приподнял тяжелую золотую серьгу, едва ощутимо задев мочку уха.

- Подарок господина? — со странной издевкой в голосе поинтересовался кочевник.

Я схватилась за вторую серьгу и, кажется, побледнела. Подушечки пальцев холодила идеально выверенная грань аметиста — темного, как небо над ночной пустыней.

Рашед сам создал эти серьги. Сам подбирал и гранил для них камни, сам подбирал оправу, часами корпел над формой и полировкой. Других таких не было нигде.

Если на свете и существовала идеальная метка для поисковых заклинаний, то это была именно она.

- Подарок, — дрогнувшим голосом подтвердила я и вынула серьги из ушей.

Аметисты заговорщически подмигнули всеми гранями, отражая чужие огни. Камаль молча протянул раскрытую ладонь, и я с обреченным вздохом вложила в нее подарок тайфы.

- Кажется, господин хотел от тебя избавиться, ас-сайида Мади, — задумчиво прокомментировал Бахит. — Иначе зачем ему давать тебе в дорогу такую вещь?

Я потерла виски и зажмурилась. Без серег было непривычно легко — и пусто.

Какая выгода Рашеду избавляться от единственной женщины, которая способна родить ему детей? Нет, куда вероятнее, что даже мой многомудрый господин не способен предусмотреть абсолютно все. Он ведь не маг — и вряд ли задумывался о таких тонкостях, как наведение чар по отпечатку личности. Учитывая, в каких обстоятельствах мы обсуждали мой «побег», чудо, что Рашед вообще соображал!

Лицо некстати опалило жаром. Что уж там, чудо, что я сама соображала хоть что-то…

Глава 10.2

Камаля мои несвоевременные переживания тронули не больше, чем его верблюда. Кочевник молча сжал пальцы в кулак, и магические струны вокруг его руки вдруг зазвенели так громко и пронзительно, что все обернулись от неожиданности — как раз вовремя, чтобы на мгновение ослепнуть от ярко-голубой вспышки.

Когда я проморгалась и наконец-то смогла сфокусировать взгляд, от подарка Рашеда остались одни обломки, и те погнутые. Любовно ограненные аметисты рассыпались пылью.

У меня снова выступили слёзы, на этот раз — отнюдь не из-за яркого света. Но Камаль не обратил внимания — он запрокинул голову и тревожно всматривался в темноту под куполом. Сейчас, сконцентрировавшись, я и сама чувствовала чужую магию за тонкой стеной защитного плетения — и то, что враждебное заклинание лишилось якоря и должно вот-вот распасться, но…

Шла минута за минутой. Под куполом по-прежнему было темно.

- Заклинание держится за что-то еще? — уточнил Бахит, когда напряженное ожидание стало совсем невыносимым.

Я удрученно покачала головой. У бури больше не было привязки к месту, но уходить она не собиралась — кажется, потому, что заклинание придворного мага напрочь лишило ее такой возможности.

Камаль молча вынул оба клинка из ножен и выразительно перекрестил на коленях, бдительно придерживая за рукояти. Но на этот раз караван-баши все-таки приблизился — похоже, недовольство его людей пугало Зияда-агу больше, чем одинокий арсаниец, пусть и вооруженный.

- Бахир Сурайя решила собрать кровавую жатву, — произнес караван-баши безо всякой вопросительной интонации. Обращался он к Камалю, но смотрел при этом только на меня. — Ты и сам это чувствуешь, сын пустыни.

- Это не… — начала было я, но Бахит без лишних слов сжал мое запястье, и я замолчала от неожиданности — оказывается, за считанные дни во дворце я успела привыкнуть, что ко мне без крайней нужды не смеет притронуться никто, кроме тайфы, и теперь чужое прикосновение воспринималось каким-то неправильным.

И Бахиту, и Камалю это только сыграло на руку — благо со мной и так никто разговаривать не собирался.

- А ты, похоже, забыл, кто именно должен был стать этой жертвой, если бы не доброта Аизы, — сказал Камаль негромко и как-то неуловимо изменил позу, отчего вдруг стал казаться еще крупнее и выше. — Напомнить?

- У меня и в мыслях не было! — моментально открестился Зияд-ага и, сглотнув, присел прямо на песок возле Камаля. — Доброта ас-сайиды Мади воистину достойна славы. Но буря…

- Буря не ушла тогда, когда ты этого пожелал? — с непередаваемой интонацией поинтересовался кочевник и чуть склонил голову набок, словно пытался таким образом выровнять кривую усмешку — под тагельмустом ее не было видно, но один глаз у него сощурился сильнее другого.

Зияд-ага оскорбленно насупился.

- Я не первый год хожу по пустыне, Камаль-ага, — напомнил караван-баши, — и не первый раз Бахир Сурайя застает моих людей в песках. Буря безжалостна, но, забрав свое, она уходит, не задерживаясь. В этот раз ее что-то задержало.

- Да, — невозмутимо подтвердил Камаль и умолк.

Караван-баши выжидательно подался вперед. Похоже, к манере общения Камаля он так и не привык.

- Камаль-ага считает, что, если уж Бахир Сурайе нужна жертва, то ею буду не я, — нервно расшифровала я прежде, чем Бахит успел заткнуть меня повторно. — А если повезет, то и не ты, Зияд-ага, и даже не твои люди. Оставь магам думать о волшебстве и песчаных бурях. Лучше скажи мне, готов ли гонец ехать в столицу?

- Еще нет, — честно ответил Зияд-ага и растерянно сморгнул. — Не выедет же он прямо в сердце бури!

- Буря уйдет, — пообещала я ему с уверенностью, которой не ощущала. — Вели гонцу собираться. Я закончила составлять свое послание.

Кажется, у него все-таки имелась пара-тройка возражений и еще больше неудобных вопросов, но Камаль с обнаженными клинками оказывал на окружающих воистину волшебное воздействие, и караван-баши все-таки предпочел убраться подальше, по пути шикнув на кого-то из купцов, рискнувших приставать с уточнениями к нему.

Камаль едва заметно расслабил плечи, но клинки убирать не стал.

- И как именно ты намерена прогнать бурю, о болтливейшая из женщин? — негромко поинтересовался он, не оборачиваясь.

- Не имею ни малейшего представления, — севшим голосом призналась я, пропустив подколку мимо ушей, и зажмурилась.

Ну же, Аиза, думай. Теперь-то уже не тайна, как именно Нисалю-аге удается создавать практически неуязвимые заклинания, защищенные даже от магов-«зеркал»: всех сложностей — на лишнюю пару часов работы с тончайшими исчезающими струнами магии. Вероятно, с насланной бурей он подстраховался точно так же, и просто выйти и поглотить ее нечего и пытаться — к тому же буря-то настоящая, это ветры над пустыней зачарованы, а песок вполне реален, и без купола от него не спастись.

А купол… я поперхнулась воздухом. А купол-то не опирается ни на башни, ни на стены ущелья!

- Камаль, — задумчиво окликнула я, — а чем заякорен купол, что его не сдуло вместе с нами?

Он почему-то молчал — куда дольше, чем было необходимо, чтобы вспомнить, как именно заклинание крепилось к песку.

— Камаль?

- Мечом, — с усмешкой ответил вместо него Бахит. — Твоим клинком. Камаль ведь тоже положил на него глаз, не так ли?

- Закрой рот, — вполголоса посоветовал ему Камаль и обернулся. Я вздрогнула от неожиданности — так он потемнел лицом. — Ни мать, ни пустыня не добавили тебе ума и, видимо, уже ничто не добавит. Нет. Якорь купола — это сама Аиза.

Бахит отчего-то и впрямь замолчал, удивленно хлопнув глазами. Я перевела взгляд с одного кочевника на другого и решительно встряхнулась, демонстративно отказываясь разбираться в нюансах и подтекстах.

- Значит, — твердо произнесла я и выдержала паузу, дожидаясь, пока оба не посмотрят в мою сторону, — купол можно сдвинуть?

Глава 11.1. Клятва на крови

Верблюд возит на себе золото, а сам ест колючки.

арабская пословица

Идти вместе с куполом оказалось весьма занимательно.

"Якорной цепи" заклинания аккурат хватало на то, чтобы я могла пройти из центра защитного круга до стоянки верблюдов. Стоило мне шагнуть дальше, как купол сдвинулся вместе со мной — и, судя по ощущениям, со всем песком, которым нас успело замести во время бури. От неожиданной тяжести я сама почувствовала себя вьючным верблюдом и, если бы не Камаль, вовремя подставивший плечо, наверняка бы упала.

Но купол сдвинулся на целый шаг. От меня всего-то и требовалось, что сделать ещё пару тысяч.

Камаль терпеливо дождался, пока я не восстановила равновесие, и на всякий случай остался рядом. Бахит встал с другой стороны — с таким обречённым видом, словно волочь купол предстояло ему, и, в общем-то, оказался не так уж и неправ.

Нет, купол по-прежнему был заякорен на меня. Но уже после десяти шагов волочь меня саму и правда пришлось Бахиту и Камалю, ради чего они даже заключили молчаливое перемирие и подперли меня с двух сторон.

Караван двигался следом. Теперь люди уже не переговаривались, а сосредоточенно отслеживали, как я иду: задержавшиеся рисковали упереться в заднюю стенку плетения, у которой постепенно столпились все верблюды. Несмотря на усилия погонщиков, они не горели желанием покидать безопасный купол, где их так восхитительно долго никто никуда не трогал, и их соседство дисциплинировало даже эффективнее, чем желание скорее добраться до оазиса.

Купол медленно, но верно выползал из песчаной западни: я чувствовала, как основа заклинания под ногами по чуть-чуть идёт в гору, и уговаривала себя сделать ещё шаг, пока измученные духотой и беспомощностью мужчины не погнали меня вперёд пинками. Мотивировало прекрасно, хотя своего молоха, наотрез отказавшегося куда-либо идти во всей этой тесноте, я уже практически ненавидела. Верблюды, которым приходилось спасаться от шипов и рогов, были всецело солидарны.

- Свет! — первым заметил Бахит и, резко приободрившись, так рванул вперед, что едва не сбил меня с ног.

Купол тоже дернулся — и встал.

- А можно его как-нибудь приоткрыть спереди? — безнадежно поинтересовалась я, обернувшись и убедившись, что больше половины защитного плетения по-прежнему погружено во мрак.

- Иди сюда, — не выдержал Камаль и перебросил меня через плечо прежде, чем я успела отреагировать на предложение.

Плечо врезалось мне в живот так, что в глазах потемнело, но от этого одобрительное улюлюканье позади показалось только громче.

Зато купол задвигался с такой обманчивой лёгкостью, что я почти обзавидовалась. Одаривает же пустыня некоторых — и магией, и силой, и решительностью… манерами бы вот ещё одарила, цены бы ему не было!

Улюлюканье сменилось радостными возгласами. Сквозь плетение купола просачивался дневной свет, и воздух внутри начал быстро нагреваться.

Камаль так же бесцеремонно сгрузил меня на землю и, с нескрываемым облегчением размяв плечо, повел руками. Под его пальцами привычно загудели магические струны, и купол резко опал вниз — вместе со всем песком, который не успел скатиться сам, но всеобщего ликования это не отменило.

После многочасовой духоты в замкнутом пространстве сухой воздух пустыни показался слаще меда. Я вдохнула полной грудью — и только потом обернулась.

За нашими спинами вздымалась буря — огромное охряное облако до самого неба закручивалось спиралью, с каждым оборотом все глубже вгрызаясь в песок и стирая длинную борозду, оставленную куполом. Зачарованная Бахир Сурайя и не думала затихать, хотя смысла в ее ярости больше не было.

Я неуверенно шагнула вперед, к Камалю. Песчаное облако осталось на месте, и я повернула назад.

Караванщики расступались передо мной — не то как перед пророком, не то просто предпочитая держаться подальше, как от прокаженной. Я пересекла круг, заполненный людьми и животными, и остановилась перед Бахир Сурайей, радостно потянувшей за собой мои волосы и полы одежды, словно все ещё теша надежды заполучить намеченную жертву.

Я распахнула объятия ей навстречу и злорадно усмехнулась, нащупывая потревоженные чужим заклинанием струны. Кто тут ещё кого заполучит…

Поглотить, кажется, удалось только плотную, хорошо видимую часть плетения. Но этого оказалось вполне достаточно, чтобы гигантская воронка рассеялась, щедро осыпая всех песком.

А я сердито встряхнулась, подхватила молоха за поводья и вскарабкалась в седло. Что-то подсказывало, что моя нежная любовь к пешим прогулкам не выдержала испытания суровой реальностью.

Глава 11.2

Зато перед вооруженным магом на молохе все дружненько расступились заранее, боязливо склоняя головы. Я проехала между испуганных караванщиков, болезненно выпрямив спину и вскинув подбородок, отказываясь замечать виноватые взгляды и шепотки. Не далее сегодняшнего утра эти люди всерьез обсуждали возможность принести меня в жертву, но поглощенная буря воистину сотворила чудо — и заставила оседлых внезапно проникнуться уважением и страхом перед женщиной.

Мне ни разу не приходилось демонстрировать силу Рашеду. Как-то выходило, что он отнесся ко мне как к равной с самого начала, и сейчас одна мысль об этом заставляла стискивать зубы и расправлять плечи.

Ар-раджим его знает, может быть, это тоже была тонкая манипуляция на уровне, доступном разве что многоопытному и поистине хитроумному правителю. Но я не могла позволить себе подвести Рашеда. Не могла лишиться его доверия.

Если это означало, что мне придется держать в страхе целый караван… что ж, я должна была попытаться. В конце концов, кто из караванщиков способен понять, что поглотить бурю целиком мне не по силам?..

Я выехала на тропу и натянула поводья. Молох с недовольством тряхнул головой.

Камаль тут же перехватил поводья. Спорить с ним ящер, что характерно, не рискнул и замер, как вкопанный, а кочевник переступил с ноги на ногу и поднял глаза. Выглядел он при этом как нашкодивший щенок, но говорить об этом вслух было весьма рискованно.

- Я понятия не имею, что значит заякоренное на меня заклинание, — шепотом призналась я, нагнувшись к нему. — Но буду очень благодарна, если в следующий раз мне не придется волочь на себе весь купол разом.

Вид у него стал какой-то оглоушенный и беспомощный. Но впитанное с молоком матери воспитание требовало невозмутимо подтвердить, что в следующий раз все будет под контролем, и Камаль сглотнул и ровным-ровным голосом пообещал:

- В следующий раз переброшу тебя через плечо сразу, ас-сайида Мади.

Ради сохранения нужного впечатления пришлось проглотить и это. Я невозмутимо вздернула одну бровь и выпрямилась в седле, а Камаль, помедлив, пошел назад, к песчаной воронке, на краю которой мирно отдыхал его верблюд. Бахит проводил пасынка взглядом и, скрестив руки на груди, вполголоса заметил:

- Он не сможет это контролировать, — сказал он и сочувственно поморщился. — Якоря для своих защитных заклинаний. Пока ты будешь рядом, все они будут держаться вокруг тебя.

Судя по тому, что заговорить Бахит решился только после того, как Камаль удалился на достаточное расстояние, чтобы ничего не слышать, это означало что-то крайне нелестное, и продолжать игнорировать такие тонкости становилось небезопасно.

- Ладно, — обреченно вздохнула я и поманила раба под навес над седлом. — Договаривай.

- Камаль нарушил клятву, ас-сайида Мади, — тут же охотно сдал пасынка Бахит, — магическую клятву на крови, которую приняла пустыня. Он обещал оберегать тебя на твоем пути, но не справился, и пустыня требует свое.

- Это когда он не справился? — искренне озадачилась я.

Бахит расплылся в хитрой улыбке.

- Купол ставили мы втроем. А должен был он один.

- Но один он бы не охватил нужную площадь, — растерялась я.

- Камаль не клялся защищать караван, — усмехнулся Бахит. — Он клялся защищать тебя. А вышло, что ты была вынуждена защищаться сама. Его магия больше ему неподвластна.

Я вздрогнула и обернулась, но через навес, естественно, ничего не увидела.

- Он ничего не говорил, — беспомощно призналась я.

Только вот отказался сразу, когда караван-баши попросил его о помощи. А потом — ни слова: ни когда я решила ответить согласием на просьбу сопроводить караван, ни даже когда я предлагала сплести заклинание-подпорку для купола…

- Какой же мужчина признается, что недостаточно силен? — хохотнул Бахит.

Я с трудом сдержалась, чтобы не хлопнуть себя ладонью по лбу. Конечно, арсанийцы и их заскоки на тему силы, наследственности и смысла жизни, порожденные не то пустыней, не то традициями слишком древними, чтобы быть человечными…

Рашед бы только посмеялся и еще разок перечислил преимущества оседлой жизни. Но для принца Камаля была оскорбительна сама мысль о том, чтобы не справиться, и что с ним будет теперь — большой вопрос.

Глава 11.3

- А ты и рад, — укоризненно заметила я.

Бахит только оскалился. Скрывать неприязнь к пасынку и откровенное злорадство он и не пытался, и это неожиданно задело меня за живое.

Но заниматься воспитанием чужих мужей (беглых к тому же!) я точно не нанималась, а потому предпочла перевести разговор в более практичное русло — потому как в магических клятвах, увы, смыслила не больше, чем любой другой свиточник, которому ни разу в жизни не приходилось с ними работать. Которому и в страшном сне привидеться не могло, что придется с ними работать!

- Камаль теперь совсем не способен к магии? — поинтересовалась я вполголоса. — Или это касается только защитных заклинаний?

- Он по-прежнему маг, — с заметным недовольством признал Бахит, словно его куда больше порадовало бы, если бы пасынок лишился всякого дара. — Но любое защитное заклинание, которое он попытается сплести, замкнется вокруг тебя, ас-сайида, и будет защищать только тебя. А любое атакующее заклинание повернется против твоих врагов, что окажутся поблизости, или рассеется, если враги будут слишком далеко. Он больше ничего не сможет сделать для себя или кого-то другого.

- Прекрасно, — саркастически пробормотала я себе под нос. — Полагаю, не стоит уточнять, что случится, если Камаль решит магическим способом помыть посуду или, не приведи небо, справиться с желудочной хворью…

Бахит усмехнулся — криво и злорадно, подтверждая худшие мои опасения, и у меня немедленно появилось ещё одно — хуже всех остальных, вместе взятых.

- Погоди, а если мы снова попадём в бурю? — севшим голосом уточнила я. — Бахир Сурайя ушла, но сезон ветров ведь ещё не закончился, и будут другие бури!

Бахит развел руками.

- Тебе бояться нечего, ас-сайида Мади. Пока ты в пустыне, магия Камаля будет оберегать тебя даже помимо его воли.

Эта оговорка заставила меня позабыть о судьбе каравана и насторожиться, но задать следующий вопрос я не успела, потому что вернулся Камаль — верхом на верблюде, укутанный в тагельмуст и со щитом наготове, словно ждал нападения.

- Твоя магия, — неуверенно произнесла я, стараясь не слишком откровенно рассматривать его невозмутимый профиль, — это можно как-то исправить?

Камаль спрятал невеселую усмешку за тагельмустом и коротко изрек в своей обычной манере:

- Можно.

После чего подстегнул верблюда и неспешно двинулся вперёд по караванной тропе. Я посмотрела ему вслед и обречённо вздохнула: печальный опыт подсказывал, что если Камаль посчитал разговор законченным, то продолжать расспросы смысла нет — хоть мне самой и хотелось прижать его к стенке и долго и с наслаждением выпытывать все недополученные ответы. Но стенок в окрестностях не было, а особого таланта к пыткам я у себя не замечала, а потому только досадливо прикусила губу, задумавшись, — а потом зарылась в один из своих тюков, чтобы достать шкуру оборотня, бережно завернутую в ткань.

Любовно выпестованную схему заклинания, которую я приготовила для Рашеда, пришлось несколько подпортить просьбой позаботиться о подарке от моего проводника. Оставалось только надеяться, что тайфа поймет все мои намеки правильно, потому что написать все прямо я не рискнула. Мало ли кому взбредёт в голову прочитать мое сообщение?

Ладно, если гонец не сдержит любопытства. Но ведь и Нисаль-ага едва ли упустил бы такую возможность получить сведения прямиком из рук противника.

Как и возможность использовать в своих интересах нарушенную клятву моего проводника.

Глава 12.1. Простой способ

Уйди с глаз, а сердце забудет.

арабская поговорка

Буря бродила рядом, рыскала в поисках добычи.

Ветер то усиливался, бросая в лицо песок и пыль, то почти стихал — и тогда солнце норовило выжечь на караване свою метку, без разбора клеймя людей красноватыми пятнами ожогов.

Я успела малодушно прикинуть, не будет ли Рашеду достаточно и схемы, по которой Нисаль-ага создавал свои заклинания — можно подумать, на свете так много магов, способных работать с тонкими исчезающими струнами! — и сообразить, что обвинить придворного мага в человеческой контрабанде тайфа не сможет, потому что в этом случае под суд пойдут оба: господин в ответе за своего раба. Даже если раб господину в отцы годится. И это отнюдь не облегчает задачу перехитрить непокорного невольника, не угодив в капкан самому.

Увы, Рашеду были необходимы союзники.

Что возвращало меня к проблеме удушающей жары, колючего ветра и дороги до оазиса, растянувшейся до бесконечности из-за того, что караван был вынужден тронуться в путь незадолго до полудня. От самого злого солнца нас скрыло ущелье, но закончилось оно гораздо быстрее, чем хотелось бы уставшим от переживаний людям, — а до Мааба оставался ещё день пути.

Хуже, чем нам, приходилось разве что невезучему гонцу, которому предстояло вернуться в столицу в одиночку. Зияд-ага щедро вручил парнишке охапку защитных свитков, но выстроить полноценный купол от бури они не могли. Гонцу оставалось разве что поторапливаться и надеяться на удачу — и на то, что приметы, подсказывающие возвращение ураганных ветров, не подведут. Он тронулся в путь почти сразу после того, как караван выбрался из ловушки, и увез с собой чертеж плетения, короткую записку и свёрток с драгоценной шкурой.

Камаль ничего не сказал, когда я нагружала гонца. Только держался рядом, неумолимый и грозный, как песчаная буря, со взглядом горячим и нестерпимым, подобно солнцу в зените.

Одно его присутствие охлаждало пыл караванщиков, жаждавших назначить виноватых в простое и душном страхе в темноте купола, из которого не было выхода. Но выдерживать вежливую дистанцию людей заставлял даже не столько он, сколько страх перед поглощенной мною бурей — и моей мрачной физиономией.

Неусыпно бдящий надо мной Камаль не только сам не проронил ни слова с самого утра, но и вынудил замолчать Бахита, и теперь раб понуро плелся за молохом, не рискуя отвечать даже на прямые вопросы. Я по-прежнему не знала, чем грозит магу нарушенная клятва и как все исправить, и уже склонялась к безобразной истерике с битьем посуды.

Жаль только, разбить походный казанок было не легче, чем разговорить Камаля, а захватить тарелок исключительно на случай возможного скандала я как-то не догадалась. А печальный пересказ этой, несомненно, насущной проблемы Камалю ничего не дал: кочевник спрятал смешок за тагельмустом и негромко сказал:

- Тебе не понравится.

Мне уже не нравилось. Но поделать с этим я ничего не могла — хотя идея с пытками была не лишена определенного очарования, о чем я тоже не поленилась сообщить Камалю. Но его предсказуемо не проняло и это.

Зато Бахит уже неприкрыто наслаждался спектаклем и, кажется, даже немного расстроился, когда я сдалась и тоже замолчала. Вероятно, ему бы полегчало, если бы он узнал, сколько разнообразных вариантов я успела перебрать в уме, пока караван не остановился на ночлег, — на бедную фантазию я никогда не жаловалась, а уж вещей, которые мне бы не понравились, на свете хватало.

Я уже собиралась озвучить Бахиту несколько особенно пугающих меня версий (обе включали в себя колюще-режущие предметы и очень много крови), когда Камаль, едва устроив на ночной отдых верблюда, подошел к моему костру и как ни в чем не бывало устроился на песке, скрестив ноги.

- Исчезни с глаз, — тихо посоветовал принц невольнику и сунул ему маленький бурдючок с характерным бражным ароматом.

Бахит, собравшийся было высказать все, что думает о неблагодарном пасынке, схватил подношение и моментально испарился куда-то в направлении верблюжьей стоянки. Я покосилась ему вслед и поняла, что к утру там все будут в одинаково скотском состоянии.

- И зачем? — обреченно поинтересовалась я. — Ему же завтра идти пешком до Мааба.

- А он мне не нравится, — пожал плечами Камаль и усмехнулся.

- Мне тоже, — мрачно призналась я. — А если завтра он будет страдать, ныть и еле переставлять ноги, то будет нравиться еще меньше… — я осеклась.

Камаль невозмутимо разматывал тагельмуст. Среди благородных арсанийцев это было жестом безоговорочного доверия и открытости, допустимым разве что между близкими друзьями и родственниками, — и, кажется, означало, что я все-таки дожала непоколебимого кочевника до честного разговора.

- Так, — произнесла я и нервно сглотнула.

За время путешествия синеватая щетина под тагельмустом успела превратиться в короткую бородку. Ткань покрасила в индиго и ее, и губы, отчего в отблесках света от костра Камаль выглядел феерично — и меньше всего напоминал нормального здорового человека.

Только все равно улыбался, искренне и как-то по-детски уязвимо. И я поняла, что мне и в самом деле не понравится то, что он собирался сказать.

Глава 12.2

- Будет много крови, да? — неоптимистично уточнила я, не дожидаясь, пока Камаль подберет максимально краткое описание сложившейся ситуации, и бросила взгляд на свою ладонь.

За время путешествия по пустыне от пореза, который я нанесла сама себе, принимая клятву кочевника, не осталось и следа, но ощущения были еще свежи в памяти, и повторять ритуал не тянуло совершенно.

- Зависит от того, рассказала ли ты всю правду о своем господине и повелителе, — отозвался Камаль с едва различимым смешком.

Каким-то чудом я умудрилась не вздрогнуть, не выругаться и даже не начать каяться, не сходя с места. Только устало потерла руками лицо и поинтересовалась:

- Пустыне-то какое дело, всю ли подноготную своего господина и повелителя я выложила?

- То есть не всю, — сделал свой вывод Камаль, предсказуемо пропустив мимо ушей выпад в сторону своего излишнего любопытства, и так выразительно нахмурился, что я не выдержала:

- Почему бы тебе просто не изложить все возможные варианты, как вернуть контроль над магией? Тогда мы бы могли вместе решить, что делать. А то все это нагнетание обстановки и постоянные недомолвки ни капли не облегчают задачу.

Камаль с чрезвычайно скептическим видом выгнул левую бровь. Я прикусила язык: да уж, кто бы тут жаловался на недомолвки!

К счастью, кочевник не был настроен на нравоучения.

- Назови меня своим, — легко предложил он.

Я поперхнулась воздухом.

- Обряд Свободного народа требует объединения магии, и пустыня перестанет видеть разницу между твоим даром и моим, — уже несколько напряженно пояснил Камаль, — и тогда уже не будет иметь значения, кто ставил тот купол. Это самый простой способ.

- А посложнее ничего нет? — жалобно уточнила я.

Камаль сжал губы и набросил на плечи конец тагельмуста.

- Потому я и спрашивал тебя о тайфе. Если ты на самом деле его наложница…

Я сжала пальцами переносицу.

- Не наложница. Тайфа никогда не позволил бы своей женщине покинуть город, потому что любая из его гарема может носить под сердцем его наследника, а тому место рядом с отцом, — несколько покривила душой я.

Но будь Рашед человеком, это была бы чистой воды правда. На деле…

На деле, будь его наложницей именно я, он бы и в самом деле никуда меня не отпустил. Потому что ни одна другая женщина наследника тайфы под сердцем не носила совершенно точно.

Впрочем, рассказывать это Камалю — особенно сейчас! — я однозначно не собиралась.

- Значит, поединка с тайфой не будет, — равнодушно пожал плечами Камаль, — и крови — тоже. Зачем тебе способ сложнее?

- А тебе зачем простой? — мрачно поинтересовалась я, безуспешно пытаясь представить себе реакцию Рашеда на этакий сюрприз. — Я ведь даже не полноценный маг!

Что-то подсказывало, что на сей раз чувство юмора моему тайфе все-таки откажет. А учитывая, насколько болезненным вопросом для оборотней была истинная пара, не исключено, что вместе с чувством юмора Рашеду откажут и чувство меры, и осторожность — никакие шкурно-наглядные предостережения не сработают!

Или сработают, и тогда предсказывать итог я не бралась.

Ответа на свой вопрос я не ждала, да и в невеселые размышления ушла так глубоко, что, когда Камаль все-таки заговорил, вздрогнула и завороженно уставилась ему в глаза.

- Затем, что я успел вдосталь насмотреться на брак, заключенный ради магии, — признался он, не отводя взгляда, — и не хочу такого для себя.

Ситуацию, в которой мой бесстрашный проводник удрал бы от жены, я представить не могла точно так же, как и реакцию Рашеда на этакий матримониальный сюрпризец, но все-таки смолчала. Что-то подсказывало, что для Камаля это не тема для шуток.

- Ты верна своим клятвам не ради богатства и силы, — тихо произнес Камаль. — Ты предана господину не ради награды. Ты искренна, потому что не умеешь иначе. И я хочу твою верность, преданность и искренность — для себя.

Я прикусила губу. В ушах как наяву зазвучал насмешливый голос Рашеда, перечисляющий все награды, что он мне обещал, и точную цену моей преданности в золоте. Голос с привычной рассеянной отстраненностью рассуждал о том, что абсолютной верности не бывает, что вера в абсолют — это ошибка новичка, и хорошему правителю лучше отказаться от нее сразу…

Самое смешное, что я и в самом деле намеревалась пересечь пустыню не столько из-за щедрой платы, сколько из-за Малиха и собственных растрепанных чувств, в которых хотела разобраться в тишине и покое. Кто же знал, что пустыня окажется так скупа на тишину и покой?..

А чувства благополучно стали еще более растрепанными, потому что я слушала, кажется, самое честное и откровенное предложение руки и сердца за всю свою жизнь — и вместо того, чтобы растроганно принять его, терзалась низменными подозрениями.

Он ведь знал, чем все закончится, когда позволил мне участвовать в плетении защитного купола, не мог не знать! Но все же нарушил клятву. И что бы там Бахит ни говорил про национальную гордость, мне в этом виделся тонкий расчет.

Камаль успел узнать меня достаточно хорошо, чтобы понимать, что я не смогу оставить все как есть. Если не из простого сочувствия, так хоть из чисто практических соображений — пересечь пустыню с магом, который в полной мере контролирует свой дар, куда как проще, чем с проклятым! А права на неоправданный риск у меня не было…

Или же я снова пыталась мерить по себе?..

Глава 12.3

- А остальные варианты? — напряжённо поинтересовалась я, не спеша давать однозначный ответ.

- Всего один, — не стал обнадеживать Камаль. — Ты тоже должна нарушить клятву. Это разрушит все обязательства.

Я помолчала, судорожно вспоминая, в чем там таком клялась я сама. Если память мне не изменяла, то все ограничивалось обещанием не чинить препятствий Камалю в его нелёгком деле и проследить, чтобы мой господин и повелитель не обидел кочевника с наградой. Но за Рашедом бы и так не заржавело — он слишком осторожен и благоразумен, чтобы заводить врагов среди арсанийских магов. А как можно чинить препятствия человеку, который просто следит, чтобы я добралась до стойбища и обратно целой и невредимой?..

Кажется, я выглядела до того растерянной, что даже Камаль снизошёл до объяснений — правда, в своем неповторимом стиле.

Поднял руку — и выразительно провел большим пальцем поперек горла.

Я вздрогнула и дернулась назад. Руки упёрлись в песок позади покрывала и увязли в песке, ещё не остывшем после дневного солнцепёка, и это отрезвило меня так резко, что растерянным теперь выглядел Камаль.

- А раньше ты этого предложить не мог? — устало поинтересовалась я и встряхнула ладони, избавляясь от песка.

- Обряд единения? — недоверчиво уточнил Камаль и посветлел лицом.

- Нет, — честно ответила я. — Второй вариант.

На этот раз он молчал куда дольше. А потом тщательно завернулся в тагельмуст так, что промеж синей ткани остались видны только глаза — все равно, впрочем, изрядно обескураженные и обиженные.

Мне пришлось медленно выдохнуть, чтобы успокоиться и напомнить себе, что опыт Камаля в общении с магами-"зеркалами" едва ли простирался дальше нескольких дней со мной.

- Я поглотила бурю, — сказала я и безрадостно ссутулилась. — Если мне будет нанесен хоть сколько-нибудь серьезный урон, я потеряю над ней контроль, и тогда…

Камаль оглянулся одновременно со мной. Караванщики благополучно устроились на ночлег и теперь сидели у костров, охотно делясь друг с другом нехитрой снедью и передавая по кругу бурдюки. Над стоянкой стоял размеренный гомон, и то здесь, то там раздавался смех.

Они верили, что все позади, буря прошла стороной, не собрав привычную жатву. Их ждали в Маабе, и караванщики предвкушали скорое возвращение домой.

Они ещё не сознавали, что везут бурю с собой. И я предпочла бы оставить их в блаженном неведении.

- Тогда особого выбора у тебя нет, — заметил Камаль каким-то странным, чужим голосом. — Но в этом случае единение теряет смысл и для меня. Мне не нужна жена, которая верна не по своей воле, а всего лишь вынуждена терпеть мужа под гнетом обстоятельств, — он едва заметно скривился и встал. — Мы будем в Маабе завтра. Решай, ас-сайида Мади.

Я проводила его взглядом, пока принц кочевников неспешно шествовал к своему верблюду, вскинув голову и расправив широкие плечи. Кажется, рисовался он специально для меня, но я только обреченно сжала пальцами переносицу и отвернулась в полнейшем смятении.

Час от часу не легче.

Ведь из равновесия, по совести, меня выбило не внезапное предложение. Я ждала чего-то подобного еще с того момента, как Камаль пообещал, что мне не понравится.

Кажется, кочевник уже тогда понимал, что все то, чего он от меня хотел, на самом деле прочно и безраздельно принадлежит Рашеду. А вот до меня самой дошло только сейчас, и теперь поспешное бегство из столицы казалось несусветной глупостью, потому что в конечном счете все равно сыграло на руку тайфе — причем даже в тех вопросах, о которых я прежде даже не задумывалась.

В разлуке забываются мелкие недостатки, раздражающие черточки и тоскливая рутина.

А без них любить гораздо проще.

Глава 13.1. Верность

Выбери себе спутника до того, как выйдешь в путь.

арабская пословица

Мааб скрывал засеянное хлопком поле и финиковый сад в тени красноватых скал, прятал колодцы в зелёных зарослях и маскировал саманные постройки под случайные столпы. Чужакам оазис не обрадовался, но мы пришли с караваном, и нам нехотя открыли городские ворота.

Верблюдов тотчас же окружили галдящие босоногие мальчишки, загорелые до черноты торговцы водой и вездесущие попрошайки. Караванщики прошествовали мимо них воплощением несбыточной мечты о путешествиях и далеких странах. Камаль брезгливо подобрал ноги и вскинул подбородок, как никогда напомнив принца в изгнании. Я же позволила уставшему молоху самому выбирать темп и потому плелась позади всех, расслабленно придерживая поводья. Бахит понуро шел рядом, придерживаясь за стремя: подарок пасынка и впрямь преизрядно аукнулся наутро, и переход до оазиса дался невольнику нелегко.

Караван остановился на базарной площади перед большим двухэтажным домом из рыжеватого саманного кирпича. С плоской кровли с любопытством выглянула молодая женщина, с ног до головы укутанная в плотное темное покрывало, и тут же с громким возгласом скрылась внутри.

Не прошло и минуты, как из дома вышел седой полноватый мужчина в сопровождении двух слуг. Зияд-ага немедленно спешился и согнулся в поклоне, и его примеру тотчас последовали все караванщики, а рабы, не рискуя искушать судьбу, вовсе дружно повалились на колени.

Камаль не шелохнулся, и я, посомневавшись, тоже не стала слезать с молоха. Бахит крепче стиснул пальцы на стремени и остался стоять с прямой спиной.

- Поприветствуйте славного господина Икрама Нумейра, тайфу Мааба! — гулко потребовал один из слуг из-за спины хозяина дома, едва заметив его недовольный прищур.

Зияд-ага послушно забормотал положенные слова витиеватого приветствия, но слуга, как выяснилось, обращался вовсе не к нему.

А Камаль дождался, когда же красноречие караван-баши иссякнет, негромко произнес:

- Приветствую тебя от имени царицы Мансуры, Икрам-тайфа, — и легко коснулся точки между бровей, прежде чем опустить руку. — Мое имя Камаль-бей, и я прошу твоего дозволения отдохнуть в тени Мааба.

С моей точки зрения, все прозвучало вполне пристойно. Но, судя по тому, как напрягся рядом со мной Бахит и побледнел Икрам-тайфа, Камаль сделал что-то не то. Сам он, впрочем, не раскаивался ни секунды — а градоправитель предсказуемо не рискнул перечить арсанийскому магу. На фоне появления Камаля мое прибытие прошло незамеченным: тайфа только скользнул взглядом по молоху и тут же отвел глаза, едва поняв, что в седле сидит женщина.

А Бахит в его рабском ошейнике местными и вовсе воспринимался как безмолвный предмет обстановки, и это бывшего мужа царицы явно злило, но он благоразумно не высовывался. В тот момент я была этому несказанно рада, потому как больше всего на свете мне хотелось упасть лицом в арык и проваляться в воде до ночи.

Разумеется, о такой роскоши не могло быть и речи. Но Камаль, похоже, сошел здесь за почетного гостя: один из слуг, повинуясь жесту тайфы Мааба, метнулся куда-то через площадь и через пару минут уже стоял перед принцем, раболепно согнув спину, и предлагал проводить до гостевого дома, где дорогого друга ждет холодный шербет и самые сладкие финики.

Меня подчеркнуто не замечали и даже не рисковали особо рассматривать, из чего я заключила, что меня посчитали наложницей Камаля. Но теперь эта мысль не вызывала ничего, кроме горькой усмешки, и исправлять чужую ошибку я не стала — молча развернула молоха и проследовала за Камалем, милостиво снизошедшим до гостеприимства тайфы.

Для арсанийского принца в оазисе расстарались: ему действительно выделили целый дом — добротную одноэтажную постройку в самом сердце ксара, с выходом на плоскую огороженную кровлю и цветущим розовым олеандром у дверной арки. Похоже, здесь жили, но ради высокого гостя освободили дом — и, должно быть, молились, чтобы это оказалось временно.

Но Камаль не собирался успокаивать хозяев и раздавать обещания. Его, как и меня, больше всего привлек обещанный шербет — но по арсанийской традиции он снизошел до него только тогда, когда нас оставили одних: при посторонних принц не показывал лица.

С недавних пор я тоже относилась к чужакам, но шербет оказался сильнее обиды.

- Переночуем здесь? — спросила я, усаживаясь на плетеный ковер перед дастарханом и с нескрываемым облегчением вытягивая ноги.

Камаль оторвался от наполовину опустевшего стакана, выразительно выгнул бровь и огляделся. Дом оказался слишком мал, чтобы его можно было разделить на полноценную мужскую и женскую половины, и условную границу обозначала только занавесь из некрашеного полотна — а я, кажется, уселась совершенно не там, где следовало. Но смущаться по этому поводу у меня не осталось сил, и вместо того, чтобы исправить свою оплошность, я только махнула рукой Бахиту и вручила ему еще один стакан: невольник нуждался в нем куда больше, чем мы сами.

Камаль понял, что пронять меня не удастся, и недовольно поморщился.

- Да. Выдвинемся перед рассветом.

Я удовлетворенно кивнула, утащила из миски горсть фиников и попыталась аккуратно сформулировать волновавший меня вопрос:

- Мне показалось, Икрам-тайфа был не слишком… — договорить я не успела.

Бахит в рекордные сроки расправился со стаканом шербета и немедленно вставил:

- Ты не имеешь права говорить от имени Мансуры!

- А ты не имеешь права судить меня, раб, — холодно отозвался принц. — Как и говорить без разрешения в присутствии свободных.

Я смущенно потупилась, но это, кажется, осталось незамеченным.

- Икрам-тайфа как-то раз имел неосторожность рассердить царицу, — пояснил для меня Камаль, оставив Бахита безмолвно краснеть от гнева. — Ссора зашла достаточно далеко, чтобы он понял, когда нужно держать язык за зубами.

Я помассировала пальцами переносицу.

- То есть мы только что запугали тайфу, чтобы он позволил нам заночевать под защитой стен ксара?

Камаль неопределенно пожал плечами и тоже выгреб полную горсть фиников.

- Арсанийцам рады не везде, ас-сайида Мади.

Кажется, я даже догадывалась, почему.

Глава 13.2

Меня парочка несдержанных магов в одном помещении со мной тоже что-то не радовала.

- Ты же не пытаешься отговорить меня искать помощи для своего господина у Свободных? — подозрительно уточнила я на всякий случай.

- Я пытаюсь отговорить тебя подчиняться твоему тайфе, — невозмутимо отмахнулся Камаль. — Человек, не способный удержать в повиновении город, не достоин им править. А мужчина, не сумевший защитить женщину от невзгод и трудностей, не достоин ее любви и верности.

- Это точно, — саркастически поддакнул Бахит.

Я обречённо зажмурилась.

- Ты струсил, когда стало ясно, что один из мужей твоей жены — хищная тварь, которой нет места под солнцем, — тут же завелся Камаль. — Я убил его, чтобы защитить твою жену. А ты решил, что я сошел с ума и начал убивать без разбора, но вместо того, чтобы остаться возле жены, струсил снова и сбежал. Не тебе судить о достоинстве, раб. Ты получил ровно то, чего заслуживаешь.

Бахит захлебнулся воздухом от возмущения, откашлялся и ответил. Но так далеко мои познания в области языков пустыни не простирались, и поняла я только предлоги и два местоимения.

Смысл, тем не менее, улавливался без труда.

Камаль окончания тирады дожидаться не стал — коротко тронул пальцами воздух перед лицом, и тот отозвался голубоватым светом и гулом потревоженных магических струн. Я испуганно пискнула и пригнулась, безошибочно опознав "летучий огонек".

В исполнении Камаля безобидное бытовое заклинание обернулось огромным огненным шаром, переливающимся всеми оттенками жёлтого и оранжевого. Меня обдало жаром, и я поспешила отползти назад, едва не перевернув дастархан.

А Бахит, к моему удивлению и шоку, даже не шелохнулся — и оказался прав.

Полыхающий шар заклинания сорвался с руки Камаля, резким рывком переместился вперёд… и распался дюжиной голубоватых нитей. Они ещё вибрировали, но гул быстро стихал.

- Магия тебе больше не подвластна, — злорадно напомнил Бахит — все равно, впрочем, заметно сбледнувший. — Клятвопреступник.

Камаль сжал губы и потянулся к поясу, где обычно висели парные мечи. Сегодня перевязь осталась на верблюде, потому что законы гостеприимства запрещали входить в чужой дом с оружием, но Бахит всё-таки отступил назад — правда, только ради того, чтобы между ним и разъяренным пасынком оказалась занавесь, которой можно было воспользоваться, чтобы сбить противника с толку.

Я поняла, что останавливаться они не собираются, и быстро схватила Камаля за предплечье. Мышцы под моей ладонью моментально окаменели от напряжения.

- Не надо, — тихо попросила я и обернулась. — Бахит, сходи и проверь, как обустроили моего молоха. Его пора подкормить, а на ночь выпустить из конюшни, чтобы он успел запастись росой.

Бахит перевел взгляд с меня на Камаля и сжал кулаки. Камаль мрачно усмехнулся и опустил руки, но невольник продолжал стоять неподвижно.

- Бахит, — с нажимом произнесла я.

Тогда он всё-таки подчинился — нехотя, медленно и все время поглядывая на Камаля. Я вспомнила, что поесть Бахит так и не успел, но останавливать его и усаживать за дастархан поостереглась.

- По-моему, история вашей вражды куда длиннее, чем месяц, — заметила я и не без опаски выпустила предплечье Камаля.

Он проводил взглядом мою руку и неопределенно пожал плечами.

- Моя мать взяла Бахита после того, как пустыня забрала ее старшего мужа. Бахит — сильный маг, но небеса обделили его и умом, и честью. Ты ещё пожалеешь, что взяла его под свое крыло, ас-сайида Мади. Он того не стоит.

Тоже мне, оценщик нашелся. И я у него верна бескорыстно, и Рашед править недостоин, и Бахит сочувствия не заслуживает…

- Время покажет, — уклончиво сказала я и демонстративно вернулась к финикам — хотя теперь мне кусок в горло не лез.

- Он сам покажет, — уверенно возразил Камаль, но развивать дискуссию не стал.

Мы приговорили финики и шербет, весьма благосклонно отнеслись к младшему сыну хозяина дома, что заглянул с полным казаном отличного жирного плова и со сладким пенистым чаем; мальчишка охотно составил нам компанию, но, когда стало смеркаться, поспешил откланяться.

Я с сомнением покосилась на занавесь, которой полагалось разделять домик на женскую и мужскую половину, но все же воздала дань традициям и удалилась, чтобы устроиться на ночлег. После изматывающего путешествия по пустыне настоящая постель показалась раем, и я сладко проспала до рассвета — и сон мой не тревожили ни твари пустыни, ни враждебные заклинания, ни даже Рашед, который завел обыкновение являться едва ли не каждую ночь с самыми непредсказуемыми целями. Я проснулась, когда вчерашний мальчишка, сын хозяина, принес завтрак и неловко запнулся о порог, и только тогда, выглянув на шум, заподозрила неладное.

На мужской половине была потревожена только одна постель. Бахит так и не пришел назад.

Глава 14.1. Вор

Господь да благословит того, кто приходит в гости на короткое время.

арабская пословица

Нехитрые расспросы показали, что Бахит все-таки дошел до молоха, но на этом все хорошие новости заканчивались.

Охране невольник сказал, что госпожа послала его за позабытыми от усталости вещами. Караванщики смутно припомнили, что раба вроде как продали мне и он действительно всю дорогу шел у моего седла, да и свежая надпись на ошейнике говорила сама за себя. Бахита пропустили к стоянке, и он даже действительно рассыпал приманку перед носом молоха, как и подобало предусмотрительному и услужливому невольнику, и охрана успокоилась.

А предусмотрительный невольник порылся в моих тюках, выгреб сменную одежду и теплое одеяло — и под ними и вынес зачарованный меч.

Это было настолько глупо, что я не могла решить, кто тут окончательно сошел с ума: беглый раб с оружием или я, не рискнувшая войти под чужой кров с клинком в руках. Подумаешь, законы гостеприимства, «женщине Камаля» ещё и не то простили бы!

- О чем он только думает? — в полнейшей растерянности спросила я. — Ошейник зачарован, его не снять без моего слова, а первый же свободный человек не из каравана, увидев вооруженного раба, убьет его на месте!

Камаль резким движением всадил свой клинок в ножны и вернул перевязь на место. На его оружие Бахит не позарился.

- Это если его увидят, — мрачновато заметил он и стиснул зубы.

- "Если"? — переспросила я, растеряв весь запал. — Мааб не настолько большой ксар, чтобы в нем можно было бесследно исчезнуть, смешавшись с толпой!.. — и осеклась, сообразив, в чем просчиталась.

Обычный беглец был бы вынужден двигаться от оазиса к оазису, то и дело выходя к жилью, чтобы переждать непогоду под защитой стен. Человеку не выжить в пустыне в одиночку.

Если он не арсаниец.

Арсанийскому магу, проведшему всю жизнь в пустыне, не составит большого труда проложить свой путь через необитаемые оазисы. От непогоды и хищников его защитит дар, от голода и жажды — знания о пустыне, впитанные с молоком матери. Останется разве что вопрос общения, но что-то подсказывало, что Бахит за последние дни несколько пресытился компанией и ещё нескоро возжаждет услышать человеческую речь.

Особенно мою.

- Куда он направится? — спросила я, прикрыв глаза, чтобы успокоиться и упорядочить мысли. — Ар-раджим с ним, с Бахитом, но я должна вернуть меч и преподнести в подарок арсанийскому старейшине, чтобы уговорить его отправить магов на службу Рашеду-тайфе!

Камаль пожал плечами — и вдруг кривовато усмехнулся, посветлев лицом.

- Не нужно менять свои планы из-за негодного раба, ас-сайида Мади. Мы шли в ксар Уммаи-Ма на горном плато, где стоят Свободные. Туда мы и пойдем.

- Но… — я беспомощно развела руками. — С чем я приду к старейшине?

Камаль хмыкнул и, протянув руку, выразительно постучал пальцем по моему тюрбану.

- Чертежи? — несколько усомнилась я. — Но меч…

Зачарованный меч — куда более значимый и дорогой подарок. Приняв его, старейшина будет вынужден ответить чем-то не менее ценным.

Парой месяцев работы его магов, например.

- По-моему, ты склонна вечно недооценивать людей вокруг, ас-сайида Мади, — усмехнулся Камаль, даже не позволив мне договорить. — И не слишком хороша в уговорах, одним небесам ведомо, почему. Когда дело доходит до пустой болтовни, твоим языком будто сам ар-раджим ворочает!

Я насупилась.

- Что ты предлагаешь?

- Найди оружейника, — посоветовал Камаль, — и купи у него клинок. А зачаровать его смогу и я.

Он выжидательно умолк, и я неуверенно усмехнулась. Звучало-то все просто, и предложение было не лишено смысла. Если не считать пары деталей, способных перевернуть с ног на голову весь план.

Магия Камалю подчинялась ровно в двух случаях — когда требовалось меня защитить или когда нужно было атаковать моих врагов. Вчера я получила более чем наглядное подтверждение его бедственного положения.

Чтобы зачаровать клинок, Камалю потребовалось бы вернуть себе контроль над даром. Но мне категорически не нравились оба возможных способа все исправить.

- По-моему, мы сошлись на том, что тебе не нужна жена, чья верность принадлежит не мужу, — хмуро напомнила я, — и что я не могу пролить достаточно крови, чтобы не выпустить бурю, от которой ты не сможешь укрыться в одиночку. Нет. Лучше скажи мне, куда мог отправиться Бахит?

Камаль драматически закатил глаза. Выглядело до того знакомо, что я почти устыдилась, но брать свой вопрос назад все же не стала.

- Не имею ни малейшего понятия, — решительно заявил кочевник. — Бахит глупее пастуха восьмидесяти баранов, и что происходит в его голове — тайна для любого нормального человека. Он мог бежать в столицу в надежде перепродать меч, мог отправиться дальше к горам, чтобы выкупить себе доброе имя среди Свободного народа, а мог броситься куда глаза глядят, надеясь сбить с толку погоню. К чему тебе этот песий сын? Разве не было очевидно, что рано или поздно он снова предаст тебя, как предал прежнюю госпожу? Забудь о нем и иди дальше. Пусть тебе выкуют меч, а зачаровать его можно будет и в Уммаи-Ма, где будет предостаточно магов, помимо меня. Там ты решишь, чего тебе хочется больше — пролить нашу кровь, чтобы умиротворить пустыню, или же назвать меня мужем.

- Ты же сам пожалеешь, если я выберу последний вариант, — мрачно заметила я. — Кто же пожелает себе жену, у которой языком будто сам ар-раджим ворочает?!

Нет, я знавала одного большого уникума в столице. Но что-то сомневалась, что могла случайно повстречать второго посреди пустыни!

Но Камаль только посмеялся и, как обычно, посчитал беседу законченной. Я уныло смотрела ему в спину — в который раз? — и чувствовала себя так, словно меня за язык сам ар-раджим тянул.

Но стоически держалась.

Глава 14.2

Женщины в Маабе почти не спускались с плоских крыш своих домов, пока поблизости были чужаки. Обычай велел им держаться подальше от тех, кто мог угрожать безопасности — и их, и устоявшегося уклада. В этом плане я для них была ничуть не лучше, чем тот же Камаль, от которого неизвестно, чего ожидать: то ли он почтит законы гостеприимства и оазис будет спать спокойно, то ли вспомнит свои разбойничьи корни и разорит все хранилища и колодцы, раз уж в ксаре нет ни одного мага, способного остановить арсанийца.

Мне пришлось обойти две улицы, прежде чем нашлась достаточно смелая хозяйка, решившаяся указать, где искать кузнеца. Диалог, правда, все равно пришлось вести с разных уровней, потому что отважная жительница ксара не рискнула спуститься с крыши. Я удовлетворилась и этим и удалилась в указанном направлении, а за спиной у меня тут же зашушукались и засмеялись — смущённо и тихо: соседки спешили обменяться впечатлениями о приезжих.

С кузнецом, к счастью, вышло проще. На него самого в ксаре поглядывали с опаской: в умении ковать и плавить металл жителям виделось что-то колдовское, необъяснимое, и кузнец привык относиться к диковатым просьбам философски. Женщина, которой понадобился меч, его ничуть не удивила. Взяв задаток, кузнец велел вернуться завтра вечером.

А я вышла на узкую улочку ксара, уже раскалившуюся под утренним солнцем, и выдохнула с облегчением. Я до последнего опасалась, что из-за этого заказа придется просить о помощи Камаля. Вдруг бы ремесленники не стали со мной говорить?..

А Камаль как раз отправился к Зияду-аге, дабы напомнить, как же караван-баши благодарен за безопасное путешествие по пустыне и защиту от бури. И это тоже принесло неописуемое облегчение.

Я была вынуждена согласиться на его план. Но раздумывать о логическом завершении все ещё не была готова, а присутствие Камаля ежесекундно напоминало о моем слабоволии.

Все ведь было просто и очевидно. Я всё-таки влюбилась. В моей голове упрямо звучал голос тайфы, фантомы прикосновений все ещё будоражили мои сны, а одна мысль об ответном письме наполняла трепетным предвкушением. Этого было более чем достаточно, чтобы отказаться от ритуала единения с Камалем, но…

Тогда передо мной во всей красе вставала проблема с его магией. Вернуть контроль можно было, только пролив нашу кровь, чтобы задобрить пустыню жертвой, — а боли я боялась панически. Боли и слабости.

Только вот едва ли Камаль согласится войти в мое положение и прожить остаток жизни с неподконтрольным даром. Если я откажусь от обоих вариантов, он может попросту перерезать мне глотку, едва добравшись до ворот столицы.

Нет человека — нет клятвы.

А поселившийся в моей голове голос Рашеда невинно нашептывал, что он и сам поступил бы так же. Рационально. Требуемый результат при минимуме убытков — что ещё нужно?

Рашед ведь даже мстить не рискнёт. С точки зрения окружающих ситуация выглядела весьма скучно и предсказуемо — беглая рабыня связалась с кочевым отребьем и получила по заслугам. У тайфы формально не будет ни единого повода гневаться на моего убийцу.

Мне оставалось разве что морально приготовиться к тому, что кровь себе придется пустить самой. В нынешних обстоятельствах это будет меньшим злом.

Но даже меньшее зло не внушало мне никакого энтузиазма, и Камаль, поджидавший меня на ступенях гостевого дома, не вызвал у меня ничего, кроме тоскливой обречённости.

Но тут же исправился, поднявшись навстречу и сообщив:

- Удачливый Джалиль Ганнам сказал, что озеро Мааб по-прежнему полноводно, как в лучшие месяцы, а мудрый тайфа Икрам добавил, что мы вольны воспользоваться благами оазиса.

То есть завуалированные угрозы достались не только удачливому купцу, но и господину всего ксара. Попробовал бы он сказать, что Камаль не волен искупаться в озере!

А я, похоже, считалась этаким неудобным придатком к неудобному же гостю. Но сейчас меня это вполне устраивало — хоть и заставляло задуматься, не стану ли я однажды неудобным придатком к неудобному правителю.

- Идем сейчас? — через силу улыбнулась я.

Камаль бросил взгляд на длинные тени от домов и решительно кивнул.

Но Бахит умудрился отравить даже простые маленькие радости. На берегу большого озера, под сенью склонившихся к воде пальм, обнаружились следы. Влажный песок на берегу сохранил отпечатки простых дешёвых сапог — в таких ходили все рабы, пригнанные караваном Зияда-аги, и само по себе это ничего не значило.

Только от одного из следов уже выстроилась длинная рыжая цепочка из муравьев, словно владелец сапогов вляпался в подсохшую приманку для насекомых, а та на влажном песке размякла и частично отлипла от подошвы.

Камаль присел на корточки, тронул кончиками пальцев отпечаток подошвы и повернулся в ту сторону, где следы постепенно исчезали, занесённые сухим песком.

- Северо-запад, — рассеянно определил кочевник и повернулся ко мне. — Он тоже идёт к стойбищу Свободного племени.

- Прекрасно, — пробурчала я. — Идёт он. С мечом, который я собиралась подарить старейшине. А у него ведь будет два дня форы…

А два дня в пустыне — это очень много. Даже верхом мы не успеем его нагнать: как ни крути, верблюды и молохи ценились отнюдь не за скорость.

И что же я тогда преподнесу в подарок старейшине? Если меч с плетением у него и так будет, подаренный в обмен на свободу и место в стойбище…

- Мы не сможем как-нибудь ускориться? — безнадежно поинтересовалась я.

Камаль развел руками.

- Пока я не властен над своей магией — нет.

Я всмотрелась в горизонт, растворяющийся в горячем утреннем мареве, и устало потерла руками лицо.

Глава 15.1. На чистую воду

Голова в небе, зад в воде.

арабская поговорка

Я всё-таки заставила себя выдохнуть.

Гнаться за Бахитом не имело смысла, даже если тронуться в путь прямо сейчас. Беглец уже опережал нас на полдня, и никакая спешка не могла этого исправить. До Уммаи-Ма оставалось два перегона, и преимущество, которое давали нам с Камалем верблюд и молох, сводилось на нет.

Зато цели Бахита стали очевидны. Он попытался выжить без покровительства своего племени, не слишком-то преуспел — и теперь хотел вернуться назад. Но не приползти на брюхе, умоляя о прощении и снисхождении, а прийти добытчиком и вестником, обменять меч и сведения о новом заклинании на милость старейшины.

Я рассчитывала примерно на то же самое.

Слабым местом в плане Бахита был ошейник. Никакая известная мне магия не могла обойти волю рабовладельца. Как бы ни отнёсся к возвращению блудного мага старейшина племени, Бахит так и останется невольником — только теперь ещё и беглым. Отличное дополнение к статусу мужа, удравшего от жены-царицы, испугавшись пасынка.

Слабым местом в моем плане — какая ирония! — был Камаль.

Я могла преподнести старейшине чертежи заклинания. Могла разоблачить вора и предателя Бахита. Могла предложить выгодную сделку с Рашедом и все блага дворца для избранных магов.

Но все это никак не отменяло того факта, что в Уммаи-Ма я собиралась прийти в сопровождении человека, который без суда и обвинения убил собственного отчима и был изгнан из племени. А без Камаля, если быть объективной, я бы попросту никуда не дошла — и вообще сложила бы голову ещё в том безымянном оазисе, где случайно повстречала змею.

Выходило, что мы с Бахитом примерно в равных условиях — и теперь все зависело от того, насколько убедительной я смогу быть.

В том, что беглый раб попытается очернить нас с Камалем в глазах старейшины, я отчего-то даже не сомневалась, — но повлиять на это было не в моих силах, и я просто махнула на все рукой и долго с наслаждением плескалась на песчаном мелководье озера Мааб, смывая с себя дорожную пыль и темные мысли.

Камаль сначала бдительно следил за окрестностями, повернувшись ко мне спиной, но вскоре не выдержал и, молча скинув джеллабу и тагельмуст, нырнул с головой. Я с писком закрыла лицо от брызг и нацелилась на берег.

Камаль не препятствовал — но с таким пристальным интересом наблюдал, как я выхожу из воды, что желание немедленно завернуться во что-нибудь стало непреодолимым.

Первым порывом было мстительно закутаться в его джеллабу, но густой верблюжий дух быстро воззвал если не к моему здравому смыслу, то, по крайней мере, к брезгливости, и я спешно натянула на себя свое платье. Оно тоже моментально промокло, но все же несколько снизило градус откровенности, и я со спокойной душой уселась на песок.

Спокойствия хватило ровно на полминуты, в течение которых Камаль не сводил с меня взгляда. Вероятно, потому, что я отвечала ему полной и безоговорочной взаимностью, чего с нами отродясь не бывало.

- Ладно, — выдохнула я и с остервенением потерла ладонями лицо. — Думай обо мне, что хочешь, считай, что я вечно переживаю по пустякам и придаю всему вокруг больше значения, чем вообще может быть, и…

- Пока я считаю, что ты очень много говоришь, — негромко заметил Камаль и усмехнулся. — Но красивой женщине простительно.

Я в задумчивости коснулась спутавшихся после купания волос и поморщилась.

- Бахит с самого начала присматривался к мечу, чтобы преподнести его старейшине в обмен на право вернуться в племя, — пропустив сомнительную похвалу мимо ушей, заметила я. — А вот ты, похоже, с той же целью присматривался ко мне, потому что союзник — куда ценнее, чем зачарованная железка. Особенно — такой союзник, как тайфа, да еще в засушливый год.

Камаль перестал ухмыляться — и это, пожалуй, было даже лучшим подтверждением моей правоты, чем если бы он внезапно рассыпался в комплиментах моей наблюдательности и мудрости.

Я вздохнула и поднялась.

- Тени исчезают. Я пойду в дом.

Мне казалось, что он так ничего и не скажет, — но Камаль сделал несколько шагов к берегу и остановился, когда я неосознанно подалась назад.

- Ритуал единения я предлагал не поэтому, — напряжённо произнес он тогда и нахмурился.

Я медленно кивнула. Не только поэтому, очевидно.

- Не задерживайся, — посоветовала я, будто кочевник сам не догадывался, чем чревато купание под полуденным солнцем.

А ведь он-то был прекрасно осведомлен о коварстве озёрной прохлады. Просто красовался передо мной — в твердой уверенности, что тайфа едва ли снизошёл до того, чтобы хвалиться перед своей посланницей шириной плеч и скульптурным совершенством мускулатуры, а если и снизошёл — то едва ли способен поспорить в этом с сыном пустыни.

Я спрятала усмешку и всё-таки ушла, оставив Камаля в блаженном неведении.

Глава 15.2

Никаких дел в оазисе Мааб у меня не было. За время нашего отсутствия в доме успели навести порядок и оставить обед для дорогих гостей — вернее, судя по посуде, для одного дорогого гостя.

Поскольку "дорогой гость" все ещё плескался в озере, я воспользовалась моментом и нахально его объела. А потом огляделась — и со счастливым вздохом ушла на "женскую" половину с твердым намерением наконец-то выспаться в тени и прохладе, не опасаясь ни змей, ни озлобленных купцов, ни подозрительных проводников и непокорных рабов.

К моему глубочайшему удивлению, у меня это получилось.

После полудня следующего дня кузнец прислал мальчишку с приглашением. Юный гонец смотрел диковато и косо, но честно передал, что меч готов и мастер передаст его лично в руки заказчице, как только получит плату. Я сунула мальчишке мелкую монетку и обернулась: Камаль после разговора у озера ушел в себя и неподвижно сидел у дастархана, кажется, не прервавшись даже на сон.

Новости всё-таки заставили достойного сына пустыни встряхнуться и отвлечься от своей затяжной медитации. Он проводил взглядом мальчишку и откинул концы тагельмуста на плечи.

- Значит, ты всё-таки решила? — сверкнул улыбкой Камаль и, кажется, впервые за весь день проявил интерес к шербету — уже согревшемуся, но все ещё сладкому.

Я предпочла дождаться, когда он допьет.

- Решила, — призналась я.

Если уж мне придется пускать себе кровь, пусть это будет красиво. Пусть это будет значимо. Пусть это запомнится всем честным жителям Уммаи-Ма и никого не оставит равнодушным.

В конце концов, зрелища — это тоже не последний путь к сердцам. А сердца Свободных Рашеду нужны. Куда нужнее, чем купленная верность.

Он ведь знал, что делал, когда позволил отправиться за помощью именно мне.

- Тебе не понравится, — честно предупредила я. — Но, по крайней мере, кузнец обещал, что клинок будет острее языка брошенной женщины.

Камаль изменился в лице. Кажется, до сих пор ему всё-таки нравилось.

- Не торопись, ас-сайида Мади, — медленно сказал он, не сводя с меня взгляда. — До Уммаи-Ма долгая дорога. Ты успеешь передумать.

Я пожала плечами. Спорить и переубеждать не хотелось: когда дело доходило до марьяжных планов, Камаль, казалось, переставал слышать всех, кроме себя.

Неудивительно, в общем-то. До изгнания из племени он наверняка считался завидным женихом — сын царицы, как-никак, щедро одаренный, сильный воин, который мог бы подарить исключительных детей.

Его ли вина, что меня не слишком трогало, насколько талантливыми магами будут мои дети?..

- Клинок все равно надо забрать, — заметила я и поднялась. — Нужно же подготовить подарок старейшине.

Камаль кивнул и замолчал, как и всегда, когда полагал спор не стоящим слов. Но, когда я переоделась и вышла из-за занавеси, отделяющей женскую половину дома, кочевник уже ждал на пороге, собранный и непривычно задумчивый.

За всю дорогу до кузницы он не проронил ни слова. Даже при виде прекрасного клинка, выкованного по руке сильному мужчине, только одобрительно кивнул и отвернулся. Я расплатилась с мастером и неловко пристроила меч на поясе.

Платье тут же перекосило, и дневное солнце с любопытством уставилось на выглянувшую из-под ткани ключицу. Камаль тоже покосился — и с тяжёлым вздохом набросил на нее конец платка.

- Выдвигаемся сегодня? — поинтересовалась я, сощурившись на небо. — Ещё полдня впереди, мы могли бы одолеть с четверть пути.

Камаль неопределенно покачал головой. Заговорить он соизволил только в доме, когда полог отделил нас от любопытных глаз.

- Вот, — с тяжёлым вздохом произнес он и протянул мне маленький почтовый свиток со сломанной печатью. — Голубь прилетел сегодня на рассвете, пока ты спала. Посыльный передал письмо мне.

- И ты… — я скользнула пальцами по обломку восковой печати, в которой все ещё угадывалась гербовая печать тайфы.

Камаль мрачно кивнул и развел руками. Оправдываться он явно считал ниже своего достоинства.

Я поджала губы и всё-таки развернула послание.

Оно было коротким — всего одна строчка, выведенная летящим каллиграфическим почерком. Но у меня внутри все перевернулось.

"Возвращайся, вольная госпожа. Ты обещала".

Глава 15.3

Камаль смотрел строго и серьезно. Я прикрыла глаза, а потом и вовсе отвернулась, пряча лицо от его взгляда.

Не то чтобы я тешила себя надеждой, что успела узнать своего тайфу как облупленного, но если я хоть в чем-то его понимала, то там, в далеком дворце среди многолюдной столицы, Рашед совершил-таки невозможное. А писал ровно то, что имел в виду: мне можно было вернуться безо всяких союзников и получить свою вольную грамоту, несмотря на отмену самопальной дипломатической миссии. Не брести еще два долгих дня по раскаленной пустыне, не надеяться на благосклонность старейшины Свободного племени, не опасаться нападок со стороны Бахита… просто вернуться во дворец. К Рашеду и Малиху, к Руа и Абии, в прохладу и тень, где мне не нужно будет беспокоиться ни о воде, ни о пропитании, и даже заботу о молохе с радостью возьмут на себя мастера-муравейщики.

Я даже зажмурилась на мгновение — таким радужным представилось мне будущее.

Только вот именно от него я и сбежала из дворца. И вернуться сейчас означало расписаться в своей готовности провести остаток жизни в золотой клетке — на правах декоративной птички, вольной разве что сладко петь со своей жердочки.

Кроме того, проблему с нарушенной клятвой я никак не могла переложить на чужие плечи, как бы мне ни хотелось. Иначе всегда оставался риск, что Камаль решит ее кардинально — как уже решил проблему с собственным отчимом, не оправдавшим ожиданий.

А еще — вот забавный момент — если Рашед уже подписал мою вольную, то Бахит теперь и в самом деле принадлежал мне. И за все его действия отвечала тоже я.

А в его благоразумие мне уже что-то не верилось.

- Собирайся, Камаль-бей, — со вздохом велела я, и он заметно потемнел лицом. — Чем скорее мы прибудем в Уммаи-Ма, тем лучше.

Несколько мгновений он с недоумением смотрел на письмо, а потом все-таки переспросил:

- В Уммаи-Ма?

Я спрятала письмо за пазуху.

- Именно.

- А как же твое обещание вернуться? — сощурился Камаль.

Я неопределенно пожала плечами.

- Еще я обещала моему тайфе союзников, — напомнила я. До чего бы хитрый лис ни додумался, отряд верных магов — весомый плюс в любой политической махинации и отличный аргумент в спорах. — Кроме того, тебе самому выгодно, чтобы я отправилась в Уммаи-Ма, разве нет?.. — я осеклась.

Ведь и в самом деле выгодно, с какой стороны ни посмотри. Под присмотром арсанийских магов можно попытаться снять проклятие — во всяком случае, у этой авантюры куда больше шансов на успех в Уммаи-Ма, нежели в столичной гильдии магов, чья преданность принадлежала коварному Нисалю-аге. Кроме того, сам факт, что Камаль проводил к стоянке Свободного племени посла с предложением союза с оседлыми, вполне мог переломить общественное мнение и восстановить принца в правах.

Он мог сжечь письмо, чтобы я точно добралась до Уммаи-Ма и сыграла ему на руку. Но все-таки отдал мне, хотя прекрасно знал о его содержании.

- Выгодно, — подтвердил Камаль, словно не заметив паузы. — Как пожелаешь, ас-сайида Мади. Я отведу тебя в Уммаи-Ма, — пообещал он и тут же поднялся. — Но прежде нужно предупредить наших гостеприимных хозяев, что мы покидаем их дом. Я вернусь, когда тени станут длиннее, и приведу твоего молоха.

Я благодарно кивнула — а он развернулся и вышел из дома, так и не сказав ничего по поводу письма. И, кажется, тоже унес в себе бурю — может быть, не такую разрушительную, как та, что носила в себе я, но от этого не менее яростную.

Но на этот раз я ничем не могла ему помочь.

Глава 16.1. Братья и сестры

Множество битв разума проходит под молниями страстей.

арабская пословица

От Мааба к Уммаи-Ма вела извилистая тропа через ущелье с высокими отвесными стенами. У оазиса она была широкой и ровной: жители ксара добывали песчаник, чтобы подновлять свои дома и стены ксара, вечно рассыпающиеся под напором пустынных ветров, а дорогой пользовались торговые караваны и немногочисленные, но богатые путешественники.

Но стоило отойти от поселения, как ущелье резко сужалось, и тропа погружалась в тенистый сумрак, скрывающий камни и песчаные насыпи под лапами молоха. Мы вынужденно замедлились.

- Прежний столичный тайфа обещал выровнять дорогу, — будто бы невзначай обронил Камаль, когда молох споткнулся обо что-то, и я едва не вылетела из седла. — Ему часто приходилось путешествовать через Уммаи-Ма, и он хотел обтесать стены и дно ущелья так, чтобы по нему могла пройти колесница.

Я многозначительно хмыкнула. Хотеть-то прежний тайфа мог что угодно, но его власть заканчивалась за стенами города, а частые путешествия вскоре аукнулись сразу двумя детьми, и оставлять их без присмотра и покровительства было смерти подобно.

А дорога, как и все земли окрест, принадлежала султану. Формально, разумеется, потому что следить за пустыней не хватало то ли ресурсов, то ли желания, и над песками безраздельно властвовали арсанийские маги.

- Старейшина поддерживал прежнего тайфу в его начинаниях? — уточнила я на всякий случай.

Камаль хмыкнул.

- Торговля выгодна всем. Из разбитых повозок тоже можно добыть много полезного, но… — он неопределенно взмахнул рукой и тут же вцепился в поводья, заставив верблюда обойти груду камней, из-под которых упрямо пробивалась тусклая трава.

Рашед, наверное, одобрил бы подход. Зачем нападать на караваны, рисковать жизнью и подопечными, гонять верблюдов и тратить ценные заклинания, если можно обустроить все так, что купцы сами повезут товары через твой дом? Уж лучше единожды отстроить дорогу и сделать пару внушений самым горячим головам, чем постоянно рыскать по караванным тропам, отыскивая добычу. Лень же!

- Мне положительно нравится ваш старейшина, — ностальгически вздохнула я.

А вот ему Рашед едва ли нравился. Он-то в путешествия не рвался и вообще старался не покидать свой дворец надолго — какие тут дороги, тропы и караваны, если первое же полнолуние раскроет все тайны?..

- Из Уммаи-Ма ведь можно будет послать птицу во дворец? — уточнила я.

Камаль отрицательно покачал головой и тут же усмехнулся, заметив, как я скисла.

- Лучше, — посулил он. — В племени известны заклинания, которые позволяют передать сообщение мгновенно, минуя чужие руки.

Я не стала спрашивать, был ли Камаль способен сам сплести такое заклинание. Он не стал напоминать, что из-за моей нерешительности и излишней доверчивости полноценных магов в команде не осталось вовсе.

Благородно с его стороны, если задуматься. Вот бы ещё туманные намеки позволял себе чуть реже — цены бы ему не было!

- Расскажи мне об Уммаи-Ма, — попросила я — больше для того, чтобы перевести тему, но потом спохватилась и уточнила: — Твоя мать — царица с рождения?

На самом деле меня гораздо больше интересовала давняя оговорка Бахита о том, что царица Мансура хотела взять в мужья каких-то близнецов. Прямо расспрашивать об этом Камаля я не решилась, но нутром чуяла, что этот марьяжный переполох ещё сыграет свою роль, когда беглый раб попытается вернуть свое место в племени.

- Нет, — нехотя отозвался Камаль и искоса посмотрел на меня: должно быть, и сам догадывался, что биография его матери волновала меня куда меньше, чем я пыталась показать. — Ее признали царицей, когда прежняя родила троих детей подряд без дара. Старейшина посчитал, что интуиция должна была подсказать правильного отца для детей, а сильный маг без интуиции — половина мага.

Прелестные обычаи и нравы.

А ведь потом царица Мансура произвела на свет Камаля, который сам по себе был будто воплощенное подтверждение правоты старейшины. Только вот уж очень переживал о достойных братьях — настолько, что не погнушался поднять руку на отчима, который точно не подарил бы ему ни одного.

Боялся, что и его мать лишат титула, если она не продолжит рожать одаренных детей?

Спрашивать об этом, впрочем, я тоже поостереглась. Сердить проводника в мои планы не входило, пусть бы он и не мог обернуть свою магию против меня.

- У тебя есть братья и сестры?

- Все племя — братья и сёстры, — вывернулся Камаль. — Не по крови, но по магии.

Я нахмурились, переваривая ответ, но настаивать на подробной информации не стала. До оазиса оставалось не так долго.

Ущелье стало ощутимо забирать вверх, и в него заглянули солнце. Здесь смена дня и ночи играла не на руку пустыне: по утрам на камни выпадала роса, и ее хватало, чтобы сквозь обломки песчаника проросла неприхотливая зелень. Чем выше мы забирались, тем больше ее становилось.

За два дня чахлые колючки, кое-как пробившиеся на свет, сменились невысокими деревцами с сероватой листвой и островками суховатой травы. После ночёвки молох впервые наполнил бурдюки кисловатой прохладной водой и, кажется, сам будто немного раздулся — собранная роса напитала каналы и поры внутри чешуи, и ящер лоснился, довольный, как никогда.

В противовес ему Камаль становился все более напряжённым, и я невольно заразилась его беспокойством — настолько, что даже не слишком обрадовалась, увидев вдали, на нагорье, ярко-синие шатры.

Мы добрались до Уммаи-Ма. Но это, кажется, как раз была самая лёгкая часть дела.

Глава 16.2

Беспрепятственно приблизиться к шатрам могли только сами арсанийцы, и Камаля они, похоже, соплеменником уже не считали. Стоило нам ступить на тропу, ведущую к стойбищу, как перед нами немедленно возник вооруженный всадник. Только вот страх перед Камалем никуда не делся, и храбрый дозорный из оазиса Уммаи-Ма закрылся щитом весь, оставив для обзора разве что нарисованную на нем звезду да запыленные сапоги с заправленными в голенища шароварами.

Я сильно подозревала, что он нас не видит вовсе, но указывать на это не рискнула.

- Ты ступаешь в земли Уммаи-Ма, — глухо сообщил арсаниец из-за щита. — Зачем ты здесь?

Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, что обращался он ко мне, подчеркнуто не замечая оступившегося соплеменника. Камаль тоже не спешил расслабляться и разматывать тагельмуст — напротив, выразительно скользнул пальцами по рукоятям мечей да так и остался сидеть, набычившись.

- Мое имя Аиза Мади, — ответила я и нервно сглотнула. — Я принесла Свободному племени слово моего господина и повелителя, благородного Рашеда-тайфы, долгих лет ему под этими небесами и всеми грядущими. Будет ли мне дозволено остановиться на ночь и дать отдых молоху?

Традиции гостеприимства на этот счёт были весьма однозначны. Если путник пришел с миром и просит о пристанище, его следовало пригласить за свой стол и разделить с ним пищу и воду. Кто знает, вдруг в следующий раз это тебе понадобится помощь и убежище? Пустыня — не то место, где можно пренебрегать силой взаимовыручки.

Только вот я пришла не с миром. Я пришла с Камалем, который сам по себе был ходячим объявлением войны, и дозорный молчал, скрывая за щитом собственную неуверенность.

- Бахит уже здесь, — безо всякой вопросительной интонации произнес Камаль, сверля взглядом синюю звезду на щите. — И он сказал, что я иду, чтобы убить старейшину и вынудить принять меня обратно в племя, а для прикрытия использую чужачку, которую убедил вызвать почтенного Давлета-бея на разговор.

Судя по тому, как неуверенно заерзал дозорный в своем седле, Камаль попал в точку.

- Так вот, брат, — продолжал Камаль, не сводя глаз со щита, — ас-сайида Мади — законная хозяйка Бахита, и она действительно привезла слово столичного градоправителя. Не веришь моему слову — поверь глазам: на ее молохе клеймо тайфы. Ты можешь оставить меня здесь и провести ас-сайиду Мади к Давлету-бею. По его повелению можно проверить ошейник Бахита и убедиться, что я говорю правду.

- Тогда зачем ты здесь? — всё-таки не выдержал дозорный.

Камаль несколько расслабился и выпустил рукояти мечей.

- Я здесь за благословением царицы, — негромко признался он, — и за благосклонностью Аизы.

Я залилась краской и обернулась, отвлекшись от разглядывания щита и попыток сообразить, что имелось в виду под "братом" — кровное родство или обращение к соплеменнику? Камаль пакостно усмехнулся под тагельмустом и едва заметно пожал плечами. Мол, никто же не обещал, что принц отступится от своих целей только потому, что его избранница грезит о другом мужчине? Убери его с глаз, и сердце забудет. А принц будет рядом, и уж он-то своего не упустит…

Вдобавок этого сенсационного сообщения хватило, чтобы дозорного одолело любопытство, и он чуть опустил щит, чтобы взглянуть на "избранницу" самого принца Камаля. Ничего из ряда вон я не увидела — и дозорный, как я подозревала, тоже.

Он был замотан в тагельмуст так, что открыты оставались только глаза да узкая полоска кожи, чуть тронутая индиговой краской. Камаль в первые дни одевался точно так же. Это сейчас тагельмуст лишь формально прикрывал губы и кончик носа — вероятно, потому, что и я, и загадочный "брат" уже не раз видели принца вовсе без головного убора.

Из-за постоянного ветра и солнца я тоже пряталась под платком, и сам дозорный вряд ли что-то рассмотрел. Но все же опустил щит ещё ниже.

- Жди здесь, отступник. А ты, ас-сайида Мади, будь моей гостьей.

Кажется, это предложение Камаля не слишком обрадовало. Но он промолчал, догадываясь, что все могло быть гораздо хуже.

- Благодарю, добрый господин, — с намеком произнесла я и легонько похлопала молоха по шее.

Ящер, за время пути успевший привыкнуть к постоянной компании верблюда Камаля, к чужой скотине пошел с явной неохотой. Я поймала себя на том, что, кажется, всецело разделяла его чувства.

- Каррар, — представился мой новый провожатый и убрал щит вовсе, с любопытством рассматривая чужачку — так бесцеремонно и жадно, что я почувствовала себя так, будто снова вернулась на базарную площадь. Даже шею словно сдавило ошейником — который с меня давным-давно сняли.

«Все-таки и правда братья», — обреченно поняла я и приготовилась к худшему.

Глава 17.1. Добрые намерения

В кольчуге, а зад открыт.

арабская поговорка

Осторожный принц Каррар жил в роскошном шатре из чинайского шелка, очень похожем на тот, в котором я ночевала в Ваадане, но заметно большем. Внутреннее пространство делилось на две половины плотной кожаной занавесью, не пропускавшей запахи: если в постоянных селениях считали необходимым отделять женскую часть дома, то здесь предпочитали скрывать от посторонних глаз мастерские, а хозяйка сидела в основном помещении с черноглазым малышом на коленях.

При виде чужачки тот сразу прижался к матери всем телом, и она легонько поддержала его под спину, буравя меня настороженным взглядом.

- Я пришла с добрыми намерениями, — сразу объявила я, разворачивая раскрытые ладони к хозяйке.

Ее это не слишком успокоило, и я даже догадывалась почему. Едва ли Бахит держал язык за зубами, и сейчас все стойбище наверняка думало обо мне как о коварной захватчице и любовнице предателя.

А Каррар не собирался делать мою задачу хоть сколько-нибудь проще.

- Ас-сайида Аиза Мади погостит у нас, пока почтенный старейшина не изволит принять ее в своем шатре, — решительно объявил он и повернулся ко мне. — Моя жена, прекрасная Данаб, позаботится о тебе, ас-сайида Мади. Отдохни с дороги, а я отправлюсь к почтенному Давлету-бею и расскажу ему о твоём прибытии.

Я заверила гостеприимного хозяина, что его доброта сравнима разве что с его предупредительностью, и он обозначил поклон, прежде чем выйти из шатра. Я с облегчением сбросила дорожную сумку с плеча. Принцесса Данаб, несколько подобревшая после того, как муж назвал ее прекрасной, сноровисто накрыла дастархан и пригласила меня сесть на подушки.

Она немного дичилась, но любопытство взяло верх, и вскоре завязалась беседа — осторожная и нарочито нейтральная. Я сетовала на беспощадные песчаные бури и рассыпалась в комплиментах магическим талантам Камаля и, на всякий случай, Бахита — поскольку не могла с уверенностью сказать, на чьей стороне лежат симпатии хозяйки. Данаб кляла небывалую засуху в приморских селениях и восхваляла мудрость Давлета-бея, приказавшего откочевать к горам на несколько недель раньше, чем обычно.

Мне эта мудрость была совсем не на руку, но я послушно присоединилась к преувеличенным восторгам — и, кажется, переиграла, потому что Данаб становилась все более настороженной и все реже отвлекалась на малыша, который моментально перенял настроение матери и теперь периодически хныкал, не высовываясь из-за ее спины.

- Скажи, ас-сайида Мади, правда ли, что Камаль повесил шкуру оборотня вместо полога в своем шатре, в назидание всем хищным тварям? — в конце концов прямо спросила Данаб и, не выдержав, усадила сына к себе на колени, где тот ненадолго притих.

- Нет, — честно ответила я, несколько оторопев от такой смены темы. — Храбрый Камаль подарил шкуру мне.

Данаб забавно округлила глаза и сделалась удивительно похожей на собственного сына.

- Это… щедрый дар, — заметила она, помолчав. — Ты приняла его?

Теперь насторожилась я. Из арсанийского племени меня изгнали в столь нежном возрасте, что я не могла поручиться, не путаю ли те или иные слова при разговоре, — что уж говорить обо всех запутанных обычаях и традициях кочевья?..

- Я хотела выкупить шкуру и преподнести ее в подарок моему господину и повелителю, мудрому Рашеду-тайфе, — осторожно призналась я. — Однако стоило мне заговорить о цене, как Камаль предложил мне шкуру в дар. Я согласилась, но теперь сомневаюсь, не было ли в этом жесте какого-то подтекста, не принятого среди горожан?

Данаб удивлённо составила брови домиком, и ее сын, зачарованно изучив выражение лица матери, обернулся ко мне — с точно таким же, отчего я невольно хихикнула и едва не пропустила вопрос принцессы:

- Разве в городах не принято преподносить подарки своим избранницам?

- Подарки преподносят родителям невесты, — пробормотала я и закрыла ладонями лицо, припоминая, успела ли рассказать Камалю о взрыве в мастерской.

Выходило, что нет. Но скидок на культурные различия принц не делал.

А ещё о том, чтобы назвать его своим, Камаль заговорил гораздо позже. И причину для этого назвал такую, о какой в первый день знакомства точно речи не шло.

Не мог же он рассчитывать, что случайная путница будет соответствовать его представлениям об идеальной жене? О верности и преданности у меня на лбу написано не было.

Но шкуру-то он подарил. И ещё и отпустил какую-то двусмысленность про воспоминания о той ночи…

- Камаль — сильный маг, — напомнила Данаб почти испуганно. — Пусть и изгнанный, он сможет защитить свою жену и подарить ей талантливых детей…

Закончить оду изгнанному принцу она не успела. Полог шатра зашелестел, пропуская внутрь полноватую женщину в дорогом платье, и Данаб почтительно вскочила на ноги.

Я предпочла последовать ее примеру и даже поклонилась — сама хозяйка этого сделать не могла из-за вцепившегося в нее малыша.

Женщина благосклонно кивнула в ответ. Положенную случаю форму вежливости она не произнесла, из чего я заключила, что заходить в этот шатер было ее безусловным правом старшей родственницы.

Потом я разглядела подозрительно знакомые черты — спокойную уверенность в своих силах, манеру держать голову высоко поднятой и смотреть на собеседников свысока; а ещё — пухлые губы и пронзительно-черные глаза.

Слухи, как это обычно бывало, пропутешествовали через пустыню раньше меня. Неудивительно, что эта женщина явилась взглянуть на чужачку своими глазами.

- Приветствую тебя, прекрасная царица Мансура, — уныло пробормотала я и подавила тяжёлый вздох.

Глава 17.2

- Значит, это правда, — странно высоким, каким-то неустойчивым голосом произнесла она, рассматривая меня — внимательно и требовательно. — Мой первенец здесь, и он привел с собой женщину без дара!

Возражать, что дар у меня всё-таки есть, хоть и урезанный, я не стала. Арсанийцы не видели разницы между "зеркалами" и обычными людьми, да и мне только играло на руку, что царица не считала меня достойной партией для своего сына.

- Чистая правда, прекрасная царица, — невозмутимо подтвердила я.

Данаб тем временем деловито готовила почетное место у дастархана, не отвлекаясь на разговор свекрови с чужачкой. Мансура восприняла это как должное — мимоходом кивнув невестке, опустилась на подушки и приняла из ее рук высокий стакан с шербетом. Данаб осмелилась сесть и взяться за еду только после того, как гостья пригубила угощение, и я последовала примеру принцессы, решив не искушать судьбу.

- Он станет просить благословение? — деловито уточнила Мансура совсем другим голосом, отпив шербет и успокоившись.

Я покаянно кивнула. Насколько я успела узнать Камаля, отступать от намеченного плана он не собирался — вне зависимости от того, что по этому поводу думала потенциальная невеста. Вот у матери ещё был шанс повлиять на события, и я твердо решила сделать все необходимое, чтобы вернуться к Рашеду как можно скорее.

Разумеется, решение немедленно столкнулось с суровой действительностью.

- Никакого благословения я не дам, — хладнокровно объявила Мансура безо всяких танцев вокруг да около, — но Камаль достаточно упрям и своеволен, чтобы назвать тебя своей и без одобрения старших. Знай, что вас обоих убьют, если ты согласишься.

Первая моя мысль была о Рашеде. Вот уж кто точно не погнушался бы убить Камаля, вздумай тот тянуть руки к истинной паре оборотня! А меня бы милосердный повелитель уничтожил морально, потому как физически — это потом в поисках другой пары рыскать придется, а ведь лень…

Потом я всё-таки сообразила, что об особенностях тайфы здесь никто не знал, — а значит, убивать нас с Камалем собирался кто-то другой, и наверняка это как-то связано с подаренной мне в первый же день шкурой.

Кажется, все мои размышления были написаны у меня на лице, и царица, не церемонясь, велела Данаб выйти. Невестка подчинилась безропотно и беспрекословно, и я поневоле возрадовалась, что не собиралась замуж за Камаля.

- Ты чужая здесь, — сказала Мансура, убедившись, что в шатре мы остались вдвоем, — и не знаешь наших порядков.

Я уже и без того догадывалась, что переоценила точность своих детских воспоминаний о жизни в арсанийском племени, а потому только снова кивнула, соглашаясь. Спорить с этой женщиной отчего-то не хотелось совершенно.

- Мой Камаль — самый сильный маг в племени, — не без гордости сообщила царица. — Его собирались назвать следующим старейшиной, когда придет время Давлету-бею оставить свой пост. Его сыновья слишком слабы и юны, чтобы противостоять Камалю, но Давлет-бей не может с этим смириться. Потому и не стал выслушивать ни меня, ни моего сына, едва появилась возможность избавиться от него. Но если Камаль отыщет способ вернуться в племя, да ещё приведет жену, Давлет-бей не ограничится изгнанием.

Я кивнула в третий раз и только потом обречённо потерла ладонями лицо.

Что ж, это многое объясняло. Если Камаль с самого начала искал способы восстановить прежнее влияние и добиться высокого звания, то можно было понять и его интерес к зачарованному мечу, и ко мне лично — племени были одинаково выгодны и принципиально новые заклинания, и союзники. А без них соваться в стойбище не имело смысла, оттого Камаль и задержался в оазисе Ваадан: ждал подходящей оказии.

А вот его магия, принесенная в жертву моему желанию защитить чужой караван, сюда не вписывалась категорически. Разве назовут арсанийцы своим старейшиной мага с неподконтрольным даром?..

А ведь Давлет-бей, должно быть, уже знал об этом. Не упустил же Бахит возможности распустить язык!

Глава 17.3

Я подняла взгляд на гордую мать сильнейшего мага в племени, оценила ее непоколебимую уверенность в собственных словах и вдруг поняла, что несколько недооценила коварство беглого раба.

Ничего он не сказал. Помимо доброй воли старейшины и прощения жены, для безоговорочного восстановления прежнего положения в обществе Бахиту нужно было избавиться от Камаля — потому как вот уж на что-что, а на снисхождение пасынка беглец рассчитывать не мог. А тут такое удачное стечение обстоятельств: недовольный Давлет-бей и сам с превеликим удовольствием прикончит неудобного конкурента, уже наступающего на пятки и старейшине, и его сыновьям! Только и нужно, что убедиться, что у Камаля не будет возможности дать отпор…

Причем для этого и делать-то ничего особенно не надо. Камаль уже пришел за благословением — и подставился под первый удар, озвучив свои намерения брату. Теперь достаточно просто потянуть время, чтобы я не успела рассказать Давлету-бею о печальном положении сильнейшего мага в племени.

А главное, что из-за всех этих местечковых разборок я топталась и топталась на одном месте, пока где-то в далекой столице Рашед потихоньку сходил с ума в ожидании обещанных союзников!

- Я пришла не ради того, чтобы назвать своим принца Камаля, — четко и резковато произнесла я, — или кого-либо еще. Мне нужны наемные маги, и только они.

Потом я опомнилась и прикусила язык, но было поздно: оскорбленная в лучших чувствах мать вскинула подбородок и нахмурилась так выразительно, что я невольно вжала голову в плечи и поспешно добавила:

- Храбрый Камаль, несомненно, без труда найдет достойную девушку с полноценным даром, которая пожелает назваться его женой. Но я… — я развела руками, выдавив из себя виноватую улыбку, и тут же снова нахмурилась. — Постой, прекрасная царица. Ты говоришь, что Камаль — главный претендент на звание следующего старейшины. Но как же его брат, храбрый Каррар? Неужели он не следующий в очереди?

По изменившемуся лицу Мансуры я догадалась, что попала в самое больное место, еще до того, как она суховато ответила:

- Нет. Ни один из моих детей, кроме Камаля, не оказался достоин высокой чести.

Что ж, это многое объясняло — и болезненное отношение Камаля к отчиму-оборотню, который не мог подарить Мансуре достойных сыновей, и нетерпимость к слабостям Бахита, и твердая уверенность беглого раба в том, что принц решил убить «недостойных» мужей: больше четырех их быть не могло по законам племени. Царица же положила глаз на братьев-близнецов и хотела назвать их своими, пока не закончился ее женский век — или пока ее саму не посчитали недостойной высокого звания, потому что — как там сказал Камаль? — сильный маг без интуиции — половина мага. А интуиция Мансуры явно вызывала вопросы, если уж единственным действительно сильным магом из всех ее сыновей оказался только первенец…

И тот теперь лишен контроля над собственным даром. Понять бы только, было ли это следствием мужской гордости и дурацкого стечения обстоятельств — или же хорошо продуманным и взвешенным решением?

Впрочем, доверять Камалю я уже не смогла бы в любом случае. А что самое досадное, не могла сказать, не этого ли добивался Бахит — среди всего прочего.

Как только Рашед умудрялся с этакой ленцой походя разбираться во всех интригах и замыслах, которыми его дворец кишел, как постели в плохом караван-сарае — клопами? Я не знала. Но, кажется, была твердо намерена понять.

Начинать с малого все-таки проще, чем очертя голову бросаться в хитросплетения дворцовой жизни. А если смотреть на происходящее как на длинный, запутанный урок, то, быть может, у меня выйдет отстраниться — и решить поставленную задачу, будто одну из тех, что так любил составлять для своих учеников папа.

Отстраненность, в конце концов, ничуть не худший доспех, чем спокойствие.

Глава 18.1. Плохой слуга

Тот, чей дом сделан из стекла, не бросает в людей камни.

арабская пословица

О настроениях в племени можно было судить уже по тому, что Каррар, удалившийся сообщить старейшине о моем прибытии, назад так и не вернулся. Я перебрала все нейтральные темы в беседе с царицей Мансурой, и поддерживать разговор становилось все сложнее: рано или поздно все сводилось к тому, что ее драгоценный первенец — истинное сокровище, единственный, кто достоин высоких почестей и самого всеобъемлющего счастья. Которым я, разумеется, не являлась.

По крайней мере, на этот счет мы пришли к согласию. Оставалось подвести к тем же выводам самого Камаля — а как это сделать, не представляла ни его родная мать, ни, тем более, я.

Ближе к вечеру в шатер робко заглянула Данаб. Нарушать приказ свекрови она явно боялась, но страх оставить гостей без подобающего угощения все-таки пересилил, и во имя огромного подноса со снедью наше уединение было нарушено — к обоюдному облегчению.

- Куда запропастился Каррар? — хмуро поинтересовалась царица Мансура и подставила невестке опустевший стакан.

Данаб сноровисто наполнила его свежим шербетом.

- Почтенный Давлет-бей выслушал его и велел вернуться в дозор, чтобы охранять стойбище, — сказала она, с таким виноватым видом опустив глаза, словно лично подговорила старейшину отослать мужа прочь.

- Что?! — Мансура едва пригубила шербет и со стуком отставила стакан, едва не расплескав. — Так мой Камаль все это время ждет нас на жаре, а этот… — она глубоко вздохнула: никакие свободные нравы и скрытые противостояния не могли заставить арсанийку неуважительно высказаться в адрес старшего. — Давлет-бей даже не пожелал увидеть посланницу столичного тайфы, доверенного лица султана?!

Едва ли у султана вообще были доверенные лица (Рашед наверняка назвал бы и это ошибкой новичка), но возражать я не стала, потому что меня тоже переполняло негодование. Правда, не из-за брошенного на жаре Камаля — уж кто-кто, а бывалый кочевник и без магии мог о себе позаботиться! — а из-за того, что старейшина избрал ту же тактику, что и я: принялся тянуть время, не давая загнать себя в угол и заставить принять однозначное решение. А я тут из-за старого хитреца второй час упражнялась в изящной словесности, невероятными усилиями балансируя на той грани, когда гордая мать принца довольна, но в то же время не опасается, что ее драгоценного сына попытается заполучить какая-то городская девица без магии!

Данаб пролепетала что-то про угощение и тень для проводника посланницы, но царица уже не слушала. Ее тоже измучили бесконечные разговоры, и теперь она жаждала действия.

- Следуй за мной, — высокомерно велела Мансура мне и поднялась на ноги.

Я с тоской подумала, что так и не успела ни освежиться, ни отдохнуть с дороги, но спорить не рискнула. Разгневанная царица вылетела из шатра и устремилась к центру стойбища, ни разу не оглянувшись. Я поплелась следом, с печалью размышляя о том, что времени для оценки ситуации и спокойного принятия решения у меня, кажется, не будет.

Возможно, его и не бывает никогда. К сожалению, на этот счет я Рашеда не расспрашивала, равно как и о правильном построении беседы с высокопоставленными лицами, от которых нужно чего-то добиться, — а потому ко встрече со старейшиной оказалась совершенно не готова.

Давлета-бея именовали не иначе как «почтенный», и я ожидала увидеть седовласого старца с выводком внуков, с разинутыми ртами внимающих вековой мудрости пополам с волшебными сказками. Однако моему воображению следовало в первую очередь сделать поправку на арсанийские порядки, а уж потом отправляться в полет.

Магическому дару свойственно ослабевать с возрастом. Годы крадут и ловкость пальцев, и тонкий слух, и острое зрение — все, что необходимо для самых сложных и мощных заклинаний. Разумеется, старейшина арсанийцев должен был быть не только опытнейшим, но и сильнейшим магом в племени, а потому в самом большом шатре в сердце стойбища обнаружился крепкий мужчина с царской осанкой и тяжелым взглядом раскосых черных глаз. Лицо и голову покрывал самый яркий и самый длинный тагельмуст из всех, что мне доводилось видеть. Если где-то под ним и была седина, сейчас она определенно стала ярко-синей, как и незагорелая кожа под плотной тканью.

По обе стороны от старейшины сидели двое мужчин немногим старше Камаля, совершенно одинаковые на вид — и вдобавок в очень похожих джеллабах, словно кто-то шутки ради решил еще сильнее подчеркнуть и без того невероятное сходство. При виде близнецов Мансура, рвавшаяся вперед с яростью оскорбленной львицы, разом растеряла весь запал: похоже, это и были те самые братья-маги, которых царица хотела заполучить в мужья, и их присутствие в этом шатре не могло не настораживать.

- А вот и вы, — совершенно спокойно произнес Давлет-бей и сощурился с нескрываемым удовлетворением. — Я как раз послал Бахита привести вас обеих.

Никакого Бахита, естественно, мы по дороге не встречали, из чего я могла сделать один-единственный вывод: арсанийский старейшина был не меньшим лисом, чем Рашед, — разве что не в буквальном смысле.

Глава 18.2

Мне оставалось разве что надеяться, что я сумею удачно вписаться в эту взыскательную компанию.

- Бахит не слишком расторопен, — отозвалась царица Мансура, едва успев взять себя в руки, и высокомерно поморщилась. — Надеюсь, Аиза еще сумеет воспитать из него хорошего слугу.

Лица мужчин не выражали ничего: все трое принадлежали к благородному сословию, и принцип арсанийской сдержанности был для них отнюдь не пустым звуком. А вот я едва не поперхнулась смешком, когда царица умудрилась одной фразой показать, что бывшего супруга видит исключительно в рабском ошейнике, а меня — отнюдь не частью своей семьи, потому что иначе своих личных рабов у меня бы и не было: собственность жены перешла бы во владение к законному супругу, и за воспитание мужской прислуги отвечал бы уже он.

Помимо всего прочего, это означало, что Камаль не возвращается в племя женатым мужчиной. Но Давлет-бей не спешил вздыхать с облегчением, и я предпочла перехватить инициативу в разговоре.

- Думаю, воспитание слуг подождет, — ослепительно улыбнулась я и одарила старейшину глубоким поклоном. — Я привезла доброе слово своего господина и повелителя, благородного Рашеда-тайфы, и прошу принять этот свиток в знак уважения.

На схему двойного плетения Давлет-бей взглянул одобрительно, но без лишнего интереса: похоже, Бахит не стал таить сворованный меч, и подарок вышел не таким диковинным, как я надеялась, — а на помощь Камаля в зачаровании нового клинка рассчитывать уже не приходилось. Но это еще не значило, что я была готова отступить от намеченной цели.

- Мой господин, да продлятся его годы под этими небесами и всеми грядущими, отправил меня отыскать самых сильных и одаренных магов, что пожелали бы служить ему за щедрое вознаграждение, славу и новые знания, — вкрадчиво сообщила я и тут же добавила, несколько покривив душой: — Рашед-тайфа мудр и дальновиден, и, помимо наемников, ищет торговые пути и выгодные сделки. Кто, как не отважные арсанийцы Синей пустыни, лучше всего подойдет ему? Я уверена, что твое племя так велико и сильно, что и не заметит временного отсутствия нескольких магов!

Если начало моего выступления Давлет-бей слушал с нескрываемым скептицизмом, то последнее предложение всё-таки заставило его заинтересованно сощуриться.

- Значит, твоему господину все равно, насколько сильны будут маги в наемном отряде?

Судя по письму, которое он отправил, Рашед прекрасно обошёлся бы без магов в принципе. Но возвращаться с пустыми руками — равно как и со слабыми магами! — было смерти подобно лично для меня.

- Разве найдутся среди могучих арсанийцев недостойные? — подначивающе улыбнулась я, стараясь не думать о Бахите.

Увы, Давлет-бей о нем не забывал ни на секунду.

- В любой красоте есть изъян, — с притворной скорбью покачал головой старейшина. — Молодой Бахит, к примеру…

Пример едва ли мог быть хорошим сам по себе, а царица всё-таки не утерпела и вмешалась, ещё больше нагнетая обстановку:

- Пусть посланница сама разбирается со своими рабами. Мы — Свободные, и тот, кто не сумел отстоять свою свободу, не достоин быть одним из нас!

Давлет-бей выслушал ее с непроницаемым лицом и тут же отвернулся, словно вспыльчивая женщина ему померещилась.

- Это вопрос, по которому у каждой стороны свое мнение, — заметил старейшина.

Близнецы задумчиво переглянулись. Я отвлеклась на них, настороженно отметив, что их мнения об участии в махинациях Мансуры отчего-то тоже никто не спросил, — и потому на шелест полога, защищающего шатер от песка и ветра, повернулась слишком поздно.

Бахит уже проскользнул внутрь и занес сворованный клинок над моей головой, проигнорировав охладевшую к нему жену.

А я только и успела подумать, что это будет весьма иронично, если мудрый старейшина Давлет-бей умрет в песчаной буре, которую его сподвижник вызовет по банальному незнанию — да еще и освободит тем самым Камаля от проклятия…

Глава 19.1. Бахир Сурайя

У правителя не должно быть барьера, отделяющего его от подданных.

шейх Заид ибн Султан Аль Нахайян

Разлучить меня с Камалем и выслать подальше Каррара было хорошим ходом. Без присмотра братьев со мной действительно было бы поразительно легко расправиться, свалив все на беглого раба, решившего отстоять свою свободу. Давлету-бею это, наверное, представлялось идеальным планом: лишить Камаля избранницы и потенциальной жены, Мансуру ввести в замешательство, заставив гадать о целях близнецов, а Бахиту, так уж и быть, дать вольную — и тем самым обеспечить себя верным сподвижником.

Сам Бахит, вероятно, просто хотел от меня избавиться, а Камаля уязвить побольнее — и одновременно заручиться безоговорочной поддержкой старейшины. Я обещала ему всего-навсего свободу, которая не значила ничего без уважения соплеменников и места в жизни. Давлет-бей мог дать ему гораздо, гораздо больше.

Следовало отдать интриганам должное. Если бы мне не втемяшилось спасти караван Ирфана Зияда, все прошло бы строго по плану. Но сейчас во мне жила буря, и сдерживала ее только моя сила воли — которой предсказуемо не хватило, когда надо мной занесли клинок. Я боялась, что буря вырвется, если меня ранят, но панического страха за свою жизнь оказалось достаточно.

Я позорно взвизгнула — и больше кричать уже не смогла.

В шатре было куда меньше песка, чем снаружи, и штормовой ветер, вырвавшийся из моей груди, сначала разметал по сторонам старейшину и близнецов, надул парусом стену из чинайского шелка, две другие — и метнулся наружу, набирая силу. Мансура успела вскинуть руки, выбросив перед собой защитное плетение, — а вот у Бахита руки были заняты, и он уже опускал клинок на мою голову.

Спастись я не успевала. Никак. Только вскинула руки, закрывая голову.

Острие меча ужалило оба предплечья разом и скользнуло ниже. По клинку протянулась узкая красная полоса — а потом он вдруг выскользнул из руки Бахита и вонзился в ковер, пригвоздив его к песку.

Ненадолго.

Но этого хватило, чтобы Бахита тоже смело порывом ветра, а шатер раздулся — и взмыл вверх, открывая картину противостояния всему племени разом. Насладиться зрелищем, впрочем, не сумел никто.

На горном плато песка было куда меньше, чем в прибрежных низинах вокруг караванной тропы, но его все же хватило, чтобы буря окрасилась охрой и взвилась ввысь огромным пылевым облаком. Песчинки больно впились в лицо и обнаженные руки, быстро отыскали дорогу под тонкое платье и еще больше раскрыли раны на руках. Ветер упруго толкнул меня в грудь, сбивая на пол, и я отчетливо осознала, что это, кажется, и есть конец.

Но все равно крутанулась вокруг собственной оси, заворачиваясь в толстый домотканый ковер, — хоть и понимала, что он никак не спасет от вездесущих песчинок, способных иссечь в пыль даже каменные стены. Сдаться на милость стихии оказалось выше моих сил. Я еще успела увидеть, как по всему стойбищу начали вспыхивать голубые купола защитных плетений — где крупнее, скрывая за плотным слоем магии целые шатры, где помельче, едва прикрывая отдельно стоящего человека; потом нехватка воздуха стала нестерпимой, и я обреченно зажмурилась, нутром ощущая, как усиливающийся ветер то подталкивает куда-то свёрток с ковром, то просовывает под полотно колкие щупальца из песчинок.

Следом за ними в темную духоту вдруг пробралось низкое, тяжёлое гудение потревоженных магических струн, перемещаемые едва слышным звоном исчезающих нитей, и я распахнула глаза от неожиданности. Рановато. Песка вокруг все ещё было предостаточно, и к тому моменту, когда я всё-таки смогла проморгаться, вокруг ковра стоял плотный купол защитного плетения.

Внутри царила тишина.

Я выпуталась из ковра, но картины это не изменило. Песчаная буря погребла под собой все стойбище, скрыв солнце, и под защитным куполом было темно, будто в беззвездную ночь. Я выдохнула и откинулась назад, едва не плача от облегчения.

Рукоять меча будто сама ткнулась в ладонь, и я бездумно сжала пальцы, только теперь ощутив, как горит посеченная песком кожа. Предплечья были мокрыми, и я наощупь перетянула их полосками ткани, оторванной от нижнего платья, — этого хватило, чтобы занять меня еще на четверть часа. Зачарованный меч лежал у бедра, и мне отчего-то казалось, что он ластится ко мне, как тревожащаяся за хозяйку кошка.

Снаружи по-прежнему было темно.

Буря, как и в прошлый раз, кружила на месте — и уходить определенно не собиралась.

Глава 19.2

Я искренне понадеялась, что Камаль успел либо отойти на безопасное расстояние, либо спрятаться. В противном случае защитный купол доживал последние минуты, и неплохо бы использовать их, чтобы выбраться из бури.

Вспомнить бы ещё, куда идти.

Я так вертелась в последние минуты: к Бахиту, от Бахита, да ещё несколько оборотов в ковре и из него, — что теперь никак не могла вспомнить, в какой стороне осталась тропа. Ситуация осложнялась тем, что я понятия не имела, как отреагирует купол на столкновение с препятствиями. Ладно, если просто сдвинет их, как сдвигал песок, а если подпалит чей-нибудь шатер или вовсе лопнет, не выдержав тесного соседства с хитроумным защитным плетением, которым кочевники наверняка опутывали свои жилища?..

Но сидеть на месте было глупо, и я осмотрелась, до боли напрягая глаза.

Тот неясный голубой проблеск по левую руку — не примерещилось же? — мог быть защитным куполом Мансуры: царица раньше всех сообразила, что дело плохо, и точно успела сплести заклинание. Тогда тропа должна была оказаться позади меня.

Правда, с тем же успехом это мог быть купол старейшины или близнецов, а их первым же порывом ветра раскидало так, что сориентироваться возможным не представлялось. Я сглотнула подступивший к горлу комок, тряхнула головой — не время для паники! — и твердо решила, что мне повезет. Не могло не повезти после всего, что уже свалилось на мою голову!

«Это купол Мансуры», — сказала я сама себе и развернулась.

Вся махина защитного плетения дрогнула и сместилась следом за мной. По крайней мере, в авторстве этого защитного купола я точно не ошиблась — он был заякорен на мне, как и прежде. И даже, кажется, держался, несмотря на яростные атаки песка и ветра.

Идти было куда проще, чем с большим куполом, всю ночь простоявшим под напором бури. Я не помнила, как далеко простиралось пылевое облако в прошлый раз, и успела-таки запаниковать до звона в голове, когда поняла, что темнота за плотным защитным плетением не спешит рассеиваться. Я пробормотала себе под нос что-то невнятное про спокойствие и доспехи, но на этот раз рассудок проиграл, и я бросилась вперед, не разбирая дороги.

Как ни странно, это пошло на пользу делу — в некотором роде.

Купол все-таки не был рассчитан на столкновение со скалами и от удара стесался на треть, полыхнув неиспользованной силой. Гудение оборванных струн на какое-то ослепительное мгновение перекрыло панический звон в ушах, но это уже ничего не исправило. Не успев остановиться, я с разгону ударилась об отвесную стену из песчаника, отлетела назад и упала на спину, не успев подставить руки.

В щель между усеченным на треть куполом и скалой моментально задул штормовой ветер. Я пискнула и, нащупав выпавший из руки меч, рванулась назад, ближе к скале, чтобы закрыть зазор, но все же успела рассмотреть, что вожделенная тропа осталась в сотне шагов в стороне.

Мне все-таки повезло. Хотя бы в том, что на окраине селения ветер был куда слабее и разрушенный купол не стоил мне жизни.

А на тропе неподвижно стояли два темных мужских силуэта, и буря с вожделением тянула к ним песчаные щупальца. Но все, на что хватало ее сил, — так это на то, чтобы яростно трепать концы тагельмуста да безуспешно пытаться стянуть плотную джеллабу. Верблюдов я рядом не увидела. Должно быть, спрятали где-то, чтобы сберечь от злого ветра и колючего песка.

Я вспомнила, что оставила молоха где-то в селении, и жалобно всхлипнула. Все, что я могла сейчас сделать, — так это надеяться на то, что ящер — действительно «порождение пустыни», как говорил Камаль, и пустыня позаботится о нем сама.

А купол дотянул до самой тропы и окончательно распался аккурат в тот момент, когда я шагнула из клубящегося пылевого облака навстречу кочевникам, и ветер напоследок подтолкнул меня в спину, уронив в охотно распахнутые объятия.

Вероятно, до сих пор спасенные девицы в эти самые объятия падали вовсе не затем, чтобы разрыдаться от страха и облегчения. Но первый шок у Камаля прошел быстро — он убедился, что физически я пострадала куда меньше, чем можно было ожидать от городской жительницы посреди бури в арсанийском стойбище, и теперь принца занимали куда более глобальные вопросы.

- Сможешь снова поглотить Бахир Сурайю? — поинтересовался он, не спеша, впрочем, выпускать меня из рук.

Я обреченно покачала головой.

- «Зеркало» может поглотить только заклинание полноценного мага. То, что выпущено другим «зеркалом», — уже нет.

Руки на моей спине закаменели от напряжения. Я приподняла голову и убедилась, что смотрел Камаль вовсе не на меня.

- Данаб с сыном остались там, — произнес Каррар каким-то беспомощным, жалобным голосом и бессознательно шагнул вперед, словно беснующаяся буря манила его в ловушку. — И мама с папой…

И не только они, мрачно подумала я и вдруг поймала себя на какой-то по-тайфовски рациональной и совершенно бесчеловечной мысли: а ведь смерть Давлета-бея решит множество проблем. Без его сопротивления Камаль с легкостью отвоюет прежние позиции и станет следующим старейшиной, и уж его-то будет куда проще уговорить помочь Рашеду…

Я дернулась, покрылась холодными мурашками и требовательно сжала в пальцах ворот джеллабы.

- Многие успели выставить купола, но прятаться под ними бесконечно не выйдет. Бахир Сурайю зачаровал тот же маг, что создал «черное забвение». Скорее всего, заклинание тоже подвержено естественному распаду.

Камаль даже слегка пригнулся. Я несколько недооценила силу, с которой потянула его за ворот.

- Бахиту понадобилось несколько недель, чтобы «черное забвение» распалось и к нему вернулась память, — напряженно напомнил он. — У людей в куполах нет столько времени. А у тех, кто не успел сплести защиту, его нет вовсе.

- Скорость распада зависит от уровня силы, приложенной к заклинанию, — сказала я и судорожно сглотнула, перехватив рукоять меча. Удобнее не стало: я по-прежнему держала его в левой руке, не решаясь сделать все необходимое сама. — А ты… ты очень силен. Только…

Пожалуй, из Камаля и в самом деле вышел бы неплохой старейшина. Во всяком случае, с понятливостью у него все было в порядке — разве что с упорством перебор.

Взгляд у него стал совсем диким. Но перехватить мою руку он все-таки не успел.

Я отшатнулась от Камаля и перебросила меч в правую ладонь, не позволяя отобрать оружие. Еще успела одарить успокаивающей улыбкой Каррара, который явно не понимал, что происходит и отчего старший брат вдруг побледнел и бросился вперед со страшным криком.

— Аиза!

Я вогнала клинок себе в бедро.

Глава 20.1. Самый дорогой подарок

После битвы храбрых больше.

арабская пословица

Было темно.

И так тихо, что сначала я испугалась: неужели все зря? Я снова заперта в обманчивой безопасности защитного купола, а снаружи воет и беснуется буря, на которую так и не нашлось управы?..

Я неловко шевельнулась, и тело отозвалось режущей болью. Вырвавшийся у меня возглас словно расколол купол тишины: рядом кто-то встрепенулся и побежал прочь, оглашая пустыню короткими гортанными криками на языке свободных. Разобрать слова не вышло, но я все равно выдохнула.

Если есть где бегать и кого звать — все получилось. Понять бы ещё, что в это "все" входило…

Темнота тоже оказалась вовсе не абсолютной. Свет звезд скрывался за плотным пологом шатра — это я поняла, когда полог откинули в сторону, чтобы внутрь смог войти, пригнувшись, высокий мужчина в роскошных одеяниях, какие я до сих пор видела разве что на старейшине.

Но Давлет-бей был коренастым и жилистым. А таким ростом и разворотом плеч из всех моих знакомых мог похвастаться разве что Камаль.

Вошедший одернул полог, окончательно превратившись в смутный силуэт. И тотчас рухнул на колени рядом со мной, словно из него выдернули стержень, на котором держалось все его самообладание.

- Аиза…

Голос опознать было гораздо легче, хотя звучал он не вполне так, как я привыкла. Не так отрывисто и коротко. Мягче. Слабее.

Почти беспомощно.

- Что произошло? — мой, впрочем, звучал немногим лучше. Слишком тихо и сипло, словно после долгой болезни.

Но если бы прошло много времени, то и нога бы уже зажила, так?

А ещё мне так страшно захотелось пить, что я едва не забрала свой вопрос назад, согласившись променять свои ответы на глоток воды. К счастью, таких жертв от меня никто не требовал.

Не дожидаясь просьб, Камаль бережно приподнял меня за плечи и прижал к губам полный бурдюк. Я переждала эхо боли в потревоженной ноге и жадно присосалась к горлышку.

Там оказалась не вода, а горьковатое козье молоко, но так, пожалуй, было даже лучше. Я сделала несколько больших глотков, прежде чем поняла, что Камаль по-прежнему молчит, отчего-то не спеша вываливать на меня последние новости и похваляться новым статусом — или о чем там свидетельствовала его расшитая джеллаба.

- Что? — настороженно переспросила я, разом потеряв интерес к бурдюку.

- Ты… — он так красноречиво помолчал, что от тишины зазвенело в ушах — выразительнее и обиднее, чем от тысячи ругательств. — Ты потеряла много крови.

Это я и так чувствовала. Собственное тело казалось неподъемно тяжелым, неповоротливым, и без поддержки Камаля я и сесть-то не смогла бы, не то что самостоятельно удержать в руках полный бурдюк.

- Твоя магия вернулась?

Камаль фыркнул, бережно уложил меня обратно на постель и принялся без лишней спешки разматывать тагельмуст.

- Вернулась, — медленно подтвердил принц, глядя куда-то поверх меня. — Еще бы она не вернулась… только ты ошиблась. Бахир Сурайя — самая смертоносная из пустынных бурь, и моих сил недостаточно, чтобы усмирить ее.

Я вздрогнула и беспомощно сжала кулаки.

- И Данаб с сыном?..

- В полном порядке, — так же неспешно отозвался Камаль. — Как и почти все в стойбище.

От избиения подушкой его спасло только то, что поднять такую тяжесть я сейчас была не в состоянии. Но все-таки сделала себе мысленную зарубку на будущее.

- С этого и стоило начинать!

- Нет, — уверенно отозвался Камаль, словно и не уловив смертоносных интонаций в моем голосе. — В стойбище еще остались люди, которым следовало услышать, что их благополучие будет первым, о чем ты спросишь.

Где-то снаружи послышалось смущенное покашливание и удаляющиеся шаги, но, судя по всему, пронять всех соплеменников Камалю все-таки не удалось, и часть все еще торчала у шатра, развесив уши.

- А буря… — не обращая внимания на незваных слушателей, Камаль закончил разматывать тагельмуст и достал что-то из складок ткани.

Слушатели, должно быть, были ужасно разочарованы.

Камаль молча приподнял мою голову, чтобы надеть мне на шею тонкую цепочку с крупным кулоном. Металл холодил кожу, забирая остатки тепла, — а вот кулон, напротив, почти обжигал. Я попыталась коснуться его стеклянно гладкой поверхности, но не смогла приподнять руку.

- Взглянешь утром, — невозмутимо посулил Камаль и как ни в чем не бывало вытянулся на ковре рядом.

Глава 20.2

На мгновение я потеряла дар речи.

- Эй! — возмущенно протянула я и даже сумела перекатить голову по подушке.

Увы, я не учла, с кем имею дело. Возмущенные возгласы отлично действовали на Малиха, с некоторым трудом — на папу, как повезет — на Рашеда, но Камаль продолжал преспокойно лежать, подложив под голову какой-то сверток. И, кажется, намеревался проспать до утра.

- Камаль! — все-таки попыталась я еще раз.

Он все-таки соизволил приподняться на локте. Я напрягла остатки умственных способностей, поскольку отчетливо понимала, что возмущаться из-за его вольностей уже поздновато: мы столько раз ночевали рядом, что, если бы он действительно считал допустимым сделать что-либо против моей воли, то давным-давно сделал бы. А что до репутации — так она куда больше пострадала в тот момент, когда я, ни о чем не подозревая, приняла в дар шкуру оборотня.

Повторять предыдущий вопрос тоже не имело смысла: уж если Камаль посчитал, что на него не стоит отвечать прямо сейчас, то я могу хоть всю ночь надрываться — он не ответит.

- Теперь ты — старейшина Свободного племени? — сформулировала я самый животрепещущий вопрос. — Потому что, если да…

В шатре было так темно, что лица Камаля я не видела, но отчего-то по изменившемуся дыханию и положению головы поняла, что он закатил глаза, даже не дослушав.

- Нет, — невозмутимо ответил принц и снова улегся, тут же повернувшись ко мне спиной. Пояснять он явно ничего не собирался.

Я возмущенно засопела, собираясь с силами для душевной отповеди, — и неожиданно отключилась.

Солнечный свет пробивался сквозь щели в пологе, раскладывая золотистые полосы по коврам и подушкам внутри шатра. Я сонно сощурилась, попыталась приподняться — и застыла, давясь шипением.

Чуда не случилось. Нога по-прежнему нестерпимо болела, реагируя на каждый вздох и шорох. Камаля в шатре не было.

А вот кулон обнаружился ровно там, где он его оставил, и грел грудь сквозь все слои одежды. Я кое-как подняла невозможно, неестественно тяжелую руку и со второй попытки схватила украшение непослушными пальцами.

Большая стеклянная бусина выскользнула из них с возмутительной легкостью. Пришлось ловить ее заново, и на этот раз я даже успела понять, что выдували бусинку, похоже, второпях: неправильная, чуть вытянутая форма, крошечные пузырьки воздуха в толще стекла и неровности на поверхности говорили сами за себя.

Но от этого смертоносная охряная воронка внутри бусины казалась настоящей. Она играла на свету и переливалась, словно и в самом деле закручивалась смерчем, играя всеми оттенками пустыни на каждом несовершенстве стекла, будто в гранях бриллианта.

Понадобилась не одна минута, чтобы понять, что мне не померещилось.

Стекло было горячим само по себе, а вовсе не из-за того, что нагрелось за ночь у меня на коже. Воронка и правда двигалась, перемещаясь внутри бусины, и не останавливалась ни на секунду, постоянно пробуя на прочность прозрачные стены своей темницы.

Силы арсанийского принца не хватило, чтобы рассеять бурю. Зато он сумел заточить ее в самодельной бусине — и вдобавок преподнес мне, как самый невероятный подарок на свете, какой не преподносили даже султану.

Камаль подарил мне Бахир Сурайю.

И даже объясниться по этому поводу не пожелал!

Глава 21.1. Помощь

Кушаете мои финики, но не слушаете моих приказов?!

арабская поговорка

За весь день в шатер заходили только две незнакомые женщины. На меня они посматривали со смесью неприязни и суеверного ужаса, из чего я заключила, что о причинах бури над стойбищем Камаль рассказал в своем неповторимом стиле.

"Сами напросились", например. И ни одного пояснения сверху.

Разумеется, это не способствовало желанию поболтать с виновницей переполоха. Женщины помогли мне поесть и даже обтерли тело влажной тканью, старательно держа руки подальше от своеобразного подарочка Камаля, — но стоило мне спросить, что происходит в Уммаи-Ма и много ли пострадавших, как у заботливых хозяюшек начисто отшибало слух и частично — дар речи.

Я даже поинтересовалась, не воспользовался ли Камаль вернувшимся магическим даром, чтобы вынудить всех арсанийцев общаться так же, как их принц: замечать исключительно удобные для себя вопросы — и даже на те отвечать так, будто каждое слово обходится в дюжину молодых верблюдиц. Над этим женщины снисходительно посмеялись и заверили меня, что даже могучий принц Камаль не способен заколдовать всех арсанийцев разом.

Но прозвучало как-то на редкость неуверенно, и на дальнейший разговор их уже не тянуло.

А вечером предмет обсуждения явился в шатер сам — и тут дар речи отказал уже мне.

В общем-то, за минувшие дни я видела Камаля и самодовольным, и выжатым до предела; и злым, и веселящимся; и закутанным в десяток слоев, и даже вовсе без тагельмуста, что для взрослого неженатого арсанийца было вовсе из ряда вон. Но совмещать все разом у него до сих пор не выходило.

Оказывается, это он просто не слишком старался.

Вчерашний роскошный наряд был безнадежно испорчен. Расшитая джеллаба рассечена наискосок чем-то острым и уже потом — разорвана так, что держалась исключительно на рукавах и капюшоне. Из-под нее выглядывала нижняя рубаха, украшенная темными разводами там, где ткань прилегала к телу. Шаровары так щедро пропитались кровью, что облепили ноги, не оставив никакого простора фантазии. А новенький тагельмуст так и вовсе был преизрядно подпален, и в дыре мелькала обожжённая кожа.

Неудивительно, что героя дня я поприветствовала неприличным громким возгласом.

Камаль радостно оскалился и уселся на ковер, скрестив ноги. Судя по тому, как непринужденно он двигался, кровь всё-таки была не его. Как и ковер.

- Теперь — да, — сходу заявил он.

- Что "теперь да"? — не поняла я и на всякий случай повторила свое восклицание — только на три тона тише и с вопросительной интонацией.

- Ты спрашивала, не старейшина ли я, — невозмутимо отозвался Камаль. — Теперь — да.

Я покосилась на его шаровары и поспешно отвела взгляд. Кажется, участь Давлета-бея и предателя Бахита была весьма незавидна.

- Но ты…

- Я собирался вернуться в племя с раскаянием, приведя с собой любимую женщину, которая подарила бы мне достойных сыновей, а арсанийцам — сильных магов, — признался Камаль и хитро прищурился, отчего остатки тагельмуста сползли ниже, почти обнажив кончик носа. — Меня приняли бы хотя бы ради того, чтобы я мог получить благословение, а уж потом… — он мечтательно улыбнулся, и синяя ткань окончательно соскользнула с носа. Теперь тагельмуст скрывал только губы и левую щеку.

Кажется, среди арсанийцев это тянуло на бессовестное соблазнение. Моя рана, по всей видимости, в расчет не принималась — то ли на волне возбуждения, нахлынувшего после схватки, то ли из опасения, что потом, когда нога заживёт, я и удрать смогу.

Впрочем, сейчас мне не хотелось убегать. Именно в этот момент меня нестерпимо тянуло зажать Камаля в угол, повалить на ковер, хорошенько обездвижить и подвергнуть тщательному допросу. Возможно, с применением подручных средств — того же зачарованного меча, например.

- Ты это планировал с самого начала, — обречённо вздохнула я и тут же подскочила — так неожиданно меня осенило. — Та змея в безымянном оазисе возле Ваадана! Ты же наверняка заметил ее сразу!

Но ему была нужна моя откровенность. Мое доверие. А для этого требовалось произвести впечатление.

Запугать и наглядно продемонстрировать, что одна я и дня не протяну в пустыне, — что может быть нагляднее?

Разве что недоброй памяти Бахит, на чьем фоне выгодно выделялся любой человек с хоть каким-то умением смотреть на пару шагов вперед. Что уж говорить о великолепном арсанийском принце?..

- Не с самого начала, — невозмутимо отозвался Камаль, продолжая улыбаться.

- Ещё лучше, — пробурчала я и от возмущения даже села. Спокойствия и выдержки это не добавило: нога по-прежнему болела как проклятая, реагируя на каждое движение. — Значит, змея была проверкой, гожусь ли я для твоих целей?!

Он только сощурился, не пытаясь ни отрицать, ни доказывать, что заодно змея была проверкой, годится ли для моих целей сам Камаль. Это я и так понимала.

А Камаль, кажется, понимал, что понимала я.

- Итак, ты использовал мою миссию, чтобы иметь законный повод вернуться в стойбище, и меня саму — чтобы заполучить достойное место среди сородичей, — проворчала я, неожиданно почувствовав такую усталость, какой не ощущала, кажется, даже в тот день, когда тащила на себе купол, защищавший от песчаной бури целый караван. — Поздравляю. Это было куда мудрее, нежели надеяться, что твои беды решит чужое заступничество, как полагал Бахит. Теперь-то я могу рассчитывать, что мой господин и повелитель получит помощь от арсанийских магов?

Глава 21.2

- Получит, — легко согласился Камаль.

Слишком легко.

Я продолжала сидеть, настороженно глядя на него.

- Я дам тебе двадцать магов, верных и сильных, — щедро предложил новоявленный старейшина Свободного племени. — Они проведут тебя через пустыню и останутся во дворце твоего господина до следующего сезона бурь, служа ему верой и правдой, а потом вернутся в Уммаи-Ма.

Я все ещё молчала. И он попался на ту же удочку, на которую до сих пор сам ловил своих собеседников.

- Возвращайся с ними, вольная госпожа, — не то попросил, не то приказал он. — Будь моей. Я никогда не считал тебя слабой — а теперь все племя никогда не забудет, что ты суть Бахир Сурайя. Никто здесь не посмеет смотреть на тебя сверху вниз.

О да. Племя ещё нескоро забудет, кто обрушил на безопасное прежде стойбище смертоносную песчаную бурю, самую яростную за весь сезон.

А Камалю после недавнего изгнания очень нужно, чтобы племя не забывало, кто их от бури избавил.

Кто ее обуздал и запер.

Наверное, я наговорила бы много лишнего, о чем впоследствии пришлось бы пожалеть — и мне, и Рашеду. Но тут в шатер без предупреждения заглянул Каррар — такой распаленный и возбуждённый, словно это он победил прежнего старейшину в поединке, — и сходу выпалил:

- Ты готов? Заир уже собрал охотников, мы выдвигаемся!

Потом до него всё-таки дошло, что он ворвался посреди важного разговора, и младший принц заметно смутился. Камаль прожёг его взглядом, не удостоив ответом, и снова повернулся ко мне.

- Охотников? — переспросила я, вдруг ощутив нехороший холодок в низу живота.

- Возле стойбища видели оборотня, ас-сайида Мади, — почтительно отозвался Каррар, которому уже было нечего терять.

Должно быть, я дернулась от неожиданности, но из-за нахлынувшего страха даже не ощутила боли в потревоженной ноге. И уже потом, когда на мне скрестились взгляды обоих мужчин, я заставила себя выдохнуть.

Нет. Прошло слишком мало времени. В столице никак не могли знать, что произошло парой дней ранее в Уммаи-Ма. Ни один гонец не сумел бы пересечь пустыню так быстро. Да и с чего бы столичному тайфе интересоваться бурями на другом конце песков? Ни одна из них не добиралась до города, рассеиваясь на полпути. Для всех прочих существовали защитные купола, которыми заведовала гильдия магов.

Оборотнем в Уммаи-Ма никак не мог быть Рашед. Умом я это понимала. Но…

- Я принесу тебе его шкуру, — пообещал Камаль, по-своему истолковав мой испуг, и поднялся.

- Постой, — дрогнувшим голосом попросила я. — Не нужно.

Он тотчас обернулся — с такой надеждой, что мне стало неловко.

- Ты говорил, что в Уммаи-Ма есть маги, способные мгновенно связаться со столицей, — припомнила я, стараясь ничем не выдать свое смущение. — Могу я послать весточку своему господину и повелителю и порадовать его новостью о магах и смене власти в Свободном племени?

Надежда в его взгляде погасла, словно огонек под колпачком фонарщика.

- Я вернусь с охоты и приведу к тебе старого Касима, самого опытного из наших мастеров-весточников, — сухо пообещал Камаль. — Он отправит твое послание. А пока отдыхай, вольная госпожа. И размышляй над тем, что я сказал.

Как раз этого я была настроена избегать всеми возможными способами. Но кто меня спрашивал, в самом-то деле?

Точно не Камаль. Принц сказал, что хотел, и молча ушел, задернув за собой полог шатра. Судя по удаляющемуся топоту, еще и всех наблюдателей вспугнул — или тоже отправил на охоту.

На плотном ковре, выкрашенном неизменной индиговой краской, осталось темно-красное пятно. Оно быстро чернело.

Глава 21.3

Я почувствовала сильное головокружение и откинулась обратно на подушки. Но оно не прошло, как бы долго я ни пялилась в безучастный купол шатра и в чем бы себя ни убеждала.

Это не Рашед.

Совершенно точно не Рашед.

Он никогда не ушел бы так далеко в пустыню — тем более в одиночку. Любая его отлучка из обжитых, старательно охраняемых покоев, — это возможность разоблачения. Не только его, но и Руа. Он не стал бы рисковать любимой сестрой. И собственным спокойствием, благосостоянием и уверенностью в завтрашнем дне — тоже не стал бы.

Не говоря уже о том, что в распоряжении тайфы — самые большие молоховни на всем материке. Столичные ездовые ящеры славятся своей статью и выносливостью далеко за пределами империи. Неужели Рашед не нашел бы, кого отправить вслед за мной в Уммаи-Ма, если так уж переживал за мое благополучие?

Даже если он боялся помешать моему плану привести магов в столицу, то у него под рукой был Малих, который в разработке плана активно участвовал. А уж Малих точно не отказал бы господину и повелителю, который обещал дойти до самого султана, чтобы даровать свободу потомственному рабу. И наверняка дошел, потому что куда проще замолвить слово за верного человека, чем сомневаться, верен ли он и не потерял ли терпение.

Нет. Это никак не мог быть Рашед.

Он слишком благоразумен. Слишком осторожен. Слишком умен. И преизрядно ленив, если уж начистоту.

Я лежала и смотрела на тени под куполом шатра. Они плясали и смещались — должно быть, снаружи уже стемнело, и арсанийцы вышли к кострам, чтобы выпить сладкий пенный чай и отдохнуть от дневных забот.

Во всяком случае, та арсанийцы, которые не были задействованы в заботах ночных. Охотники наверняка отошли от шатров, чтобы подкараулить оборотня, когда тот будет выслеживать чью-нибудь козу. Что ещё оборотень мог делать в стойбище? Должно быть, засуха погнала его в горы, вот он и выживает, как умеет…

Мне не о чем волноваться. Это не Рашед.

Он в безопасности. В тени и прохладе своего мраморного дворца, в окружении людей, выдрессированных немедленно в точности исполнять любой приказ.

А тишина над стойбищем — наверное, хороший знак. Если бы оборотня (кем бы он ни был) поймали, то сейчас весь Уммаи-Ма праздновал бы победу над ужасным монстром. Но охотники все ещё сидели в засаде, а стойбище обходили и обходили бдительные стражи с факелами.

Я лежала без движения и сходила с ума от беспомощности. Но это, как выяснилось, было только начало.

Мимо шатра прошли дозорные. Тени задрожали и сместились, убегая от света факелов.

Гигантский лис словно соткался из танца огня и теней. Полог шатра даже не шелохнулся — а зверь бесшумно скользнул над тканым ковром к постели и безошибочно ткнулся носом в одеяло возле моего бедра.

Я видела Рашеда в обороте всего один раз, в темноте и мельком. Но узнала сразу же.

- Конечно, это просто обязан быть ты, — обречённо пробормотала я и протянула руку, чтобы запустить пальцы в густую жёсткую шерсть на шее, потому что не прикоснуться было невозможно. — Думать не хочу, как тебя угораздило…

Лис тоже не хотел думать. Или не мог.

Не обращая никакого внимания ни на мою руку, ни на прочувствованную речь на грани истерики, лис цапнул зубами одеяло и отбросил его в сторону, обнажив бедро. На повязке темнело бесформенное пятно засохшей крови, и зверь безошибочно ткнулся носом совсем близко к ране.

Меня подбросило от боли и острого разряда страха, скрутившего все внутренности в холодный узел. Я зажала себе рот, чтобы не закричать.

А лис присел от неожиданности — и ткнулся носом уже мне в лицо, защекотав щеку вибриссами. Я всхлипнула — и обеими руками вцепилась в густой лисий воротник, прижимаясь теснее.

- Тебя ищут, — прошептала я срывающимся голосом, лихорадочно перебирая пальцами жёсткую шерсть. — Я в порядке, но ты должен спрятаться… ты вообще не должен был покидать столицу!..

И перекидываться, кстати, тоже. До полнолуния оставалась ещё пара недель.

- Постой-ка…

Стоять он тоже не собирался. Убедившись, что я больше не пытаюсь удрать на одной ноге или заорать на все стойбище, лис вывернулся из тесных объятий и снова нацелился на израненное бедро — только на этот раз аккуратно поддел клыками заскорузлую повязку и тут же выпустил, выжидательно повернувшись ко мне.

Мне всё-таки понадобилась помощь, чтобы сесть и распутать узелки. Отрывать повязку от раны было страшно — да и сил бы мне все равно не хватило. Но лис, кажется, этого и не ждал — сразу же вынырнул из-под моей спины и деловито провел горячим языком по коже бедра, забираясь под ткань, насколько это было возможно.

Я смотрела на мощную голову, склонившуюся над моей ногой, и бездумно терла горло. Там давно не было и следа от ошейника, но кожу саднило, словно организм все никак не мог поверить, что раны зажили так быстро.

А лис сосредоточенно лез под повязку, пока не своротил ее окончательно. Но и тогда не остановился, вылизывая рану от зачарованного клинка.

Она болела все меньше и меньше, и я наконец-то расслабилась, откинувшись на локти и давясь нервными смешками.

Да, на его месте я бы тоже изворачивалась как могла, чтобы истинная пара в первый же день знакомства не узнала, что ее кровавые мозоли от ошейника лечили лисьей слюной! Совершенно не тот факт, которым можно сразить девушку наповал…

Лис наконец отвлекся от раны и принялся деловито обнюхивать меня. Я инстиктивно сжала бедра, памятуя о прошлом разе, но сегодня его гораздо больше интересовал кулон на моей груди. На него лис ощерился так выразительно, что я испуганно пискнула и сжала подарок Камаля в кулаке.

Разумеется, не удержалась сидя и с неприличным возгласом рухнула на подушки.

Полог шатра тотчас колыхнулся, но кто заглянул внутрь, я увидеть не успела — зато прекрасно расслышала, как доблестный страж с воплями несётся прочь от ужасного зверя, призывая на помощь не то сородичей, не то самого ар-раджима.

Последнего я помянула в совершенно другом смысле и тут же затормошила лиса, который все никак не унимался, демонстрируя недовольство.

- Рашед! Беги отсюда! — не выдержала я. — Сюда же сейчас все стойбище сбежится!

Лис выразительно тявкнул — и всё-таки ткнулся холодным носом мне между ног.

Глава 22.1. Лисье обаяние

Люди больше похожи на свою эпоху, нежели на своих отцов.

арабская пословица

На языке у меня вертелся тысяча и один вопрос и вдесятеро больше ругательств. Вместе они создавали такую толчею, что вслух я так ничего и не произнесла.

Рашед приподнялся на локте и неспешно провел большим пальцем по своей губе, чуть оттянув ее в сторону. Мелькнувшие на мгновение зубы показались мне слишком острыми для человека, и я замерла, в какой-то восторженной растерянности рассматривая его лицо.

Оказывается, в памяти успели затереться мелкие черточки — вроде ямочки на щеке и манеры по-лисьи хитро щурить зеленовато-карие глаза. Подзабылась томная ленца в каждом движении и какое-то необъяснимо уверенное спокойствие в жестах и взглядах — последнее, чего можно было бы ожидать от оборотня, тайно выращенного в самом сердце столицы, где сотни слуг могли ненароком раскрыть его истинную сущность. Но вот же он, будто своим собственным существованием отрицающий необходимость из-за чего-то переживать и создавать суматоху на ровном месте…

До сих пор же никто его не раскрыл. А если начать паниковать и поднимать переполох без повода, то немудрено и наворотить дел. С ними потом еще придется как-то разбираться — а так лень!..

- Аиза!

Голос был не его. Я вздрогнула и перевела взгляд — а Рашед неспешно повернул голову на звук секундой позже, да еще с таким тяжелым вздохом, словно вооруженный кочевник ввалился в личные покои тайфы и хочет непонятных вещей. Опять.

Глаза у Камаля были совершенно дикие. До меня с ощутимым опозданием дошло, что Рашед успел преизрядно постараться, создавая неповторимую сцену. Скомканное одеяло в россыпи жестких рыжих шерстинок валялось на ковре, заскорузлая повязка — сверху, будто диковинное украшение на ювелирной подушечке. Мое дорожное платье, и без того уже не достойное этого высокого звания, было задрано до самых бедер.

Между которых, к слову, расслабленно возлежал абсолютно голый мужчина.

- Камаль, стой! — заполошно вскрикнула я.

Но Камаль уже сложил два и два и потянул мечи из ножен. Рашед только и успел, что одарить меня многообещающим взглядом искоса («Просто Камаль, значит? Ну-ну») и обманчиво плавным и грациозным движением выскользнуть из моей постели. Без него рядом я вдруг ощутила, что солнце зашло уже давно, и ночь принесла на пустынное нагорье сухие холодные ветра. Ловя ускользающее тепло, я инстинктивно сжала бедра, и мечи Камаля остановились в паре ладоней от моей кожи.

Сам он тоже на мгновение застыл, неверяще уставившись на мои ноги. Я поспешно одернула подол и только потом осознала, что же его так поразило.

Рана, конечно, не исчезла в одно мгновение. Но все же выглядела совершенно не так, как свойственно двухдневной ране от острого меча из превосходной стали.

- Нет, тебе не показалось, почтенный старейшина, — успел вставить Рашед издевательски спокойным голосом.

Камаль словно опомнился — и снова бросился на оборотня. Безоружный и обнаженный, Рашед мог только уворачиваться — и уповать на то, что никто не рискнет лезть в шатер старейшины, когда там отдыхает его раненная избранница.

А Камаль предсказуемо стремился вытеснить оборотня прочь. Но снаружи Рашеду точно пришел бы конец: здесь, по крайней мере, арсаниец был вынужден ограничиваться мечами — магия могла подпалить ковры и подушки, а я не могла выбраться из шатра без посторонней помощи.

В общем-то, схватку можно было закончить в одно движение — просто прикрывшись мной. Я бы, пожалуй, совершенно не удивилась бы, поступи Рашед именно так. Зачем носиться, как оголтелый, по всему шатру, если можно отсидеться в относительной безопасности и, заговорив противнику зубы, смыться при случае?

Но я либо чего-то не учла, либо тайфу одолевало излишне благородное воспитание, и он все кружил по шатру, не позволяя ни выгнать себя наружу, ни подвести слишком близко ко мне. Выходило у него обманчиво легко, но надолго ли хватит его выносливости и везения?

- Камаль! — требовательно окликнула я, но он даже не оглянулся.

Тянуть руки и хватать его за полы джеллабы я не рискнула. Еще неизвестно, кому из них я помешала бы этим сильнее: противники словно исполняли какой-то варварский танец с оружием, и каждое движение было пугающе отточенным и синхронным — оступится один, упадет и другой.

А расчет Рашеда стал ясен уже через пару минут — целую вечность — спустя.

Охотники провели весь вечер, прочесывая окрестности лагеря, а потом — сидя в засаде. Суматошная пробежка до шатра под аккомпанемент чьих-то воплей тоже не пошла впрок. Как и затяжной танец с парными мечами, когда противник не отягощен — буквально — ничем.

Камаль начал выдыхаться первым.

Поняв это, он все-таки остановился, заняв позицию ровно между мной и Рашедом. За спиной оборотня приглашающе шевельнулся полог: похоже, снаружи его уже ждали с распростертыми объятиями, — но он и сам об этом догадывался, а потому не спешил покидать шатер.

- Тебе не показалось, Камаль-бей, — повторил Рашед. На этот раз вышло уже не так спокойно: тайфа тоже успел запыхаться. — Ее рана заживет к утру.

- Аиза не одна из вас, — с ненавистью выдохнул Камаль, держа мечи наизготовку.

— Нет, — охотно подтвердил Рашед.

- Я вам не мешаю?! — возмутилась я.

Но меня снова проигнорировали.

- Неважно, оборотень она или нет, если я хочу, чтобы она была цела, — невозмутимо продолжил Рашед. Камаль, не отрываясь, следил за каждым его движением. — И те близнецы, которых едва не убила буря… я могу излечить и их тоже.

Глава 22.2

- Близнецы? — беспомощно переспросила я.

Близнецы сидели по обе стороны от Давлета-бея, когда я не удержала бурю в себе. Если их ранило так сильно, то что же стало с прежним старейшиной?

И не связано ли это с упрямым молчанием Камаля и всех женщин, что заглядывали в шатер, чтобы поухаживать за моей раной? Никто не рискнул рассказать мне, во что обошелся племени один Бахитов взмах мечом…

От суматошных, испуганных мыслей снова закружилась голова. Перед глазами проплыло почерневшее пятно на ковре, и я не сразу заметила, как выразительно напряглась спина Камаля.

- Ты и сам понимаешь, что если с их ранами не справились даже самые опытные целители племени, то теперь близнецов спасет только чудо, — не отводя взгляда, произнес Рашед и скромно развел руками: — Ну, так вот оно.

Перед этим жестом Камаль устоять не мог.

Я поняла это за какие-то доли секунды, просто по тому, как он напружинился, готовясь к прыжку. Наверное, я и в самом деле провела с ар-раджимовым арсанийцем слишком много времени, чтобы не понимать, что сейчас будет.

Это Рашед всегда предпочитал переговоры драке и справедливую расплату — бесплодной мести. Ему приходилось думать за весь город разом — и немножко за соседей заодно. Мир Камаля был гораздо проще — и усложняться начал немногим больше месяца назад, когда кочевнику пришлось ломать голову, как вернуться в племя и отвоевать потерянные позиции. К такому усложнению, как сделка с оборотнем, он еще не был готов.

И все неповторимое лисье обаяние Рашеда на Камаля не действовало. Совсем.

Зато в руках у Камаля были великолепные клинки, и они обещали снова сделать жизнь проще — за один взмах.

Я прикинула расстояние до его джеллабы — нет, не дотянусь! — и с тихим стоном осела на подушки, раскинув руки.

- Аиза!

Вообще-то я рассчитывала, что беспокойство за мои раны отвлечет от драки Камаля, а Рашед наверняка почует, что на самом деле со мной все в порядке. Но они бросились ко мне оба, едва не столкнувшись по пути, — и рухнули на колени по разные стороны от постели, позабыв и о вражде, и о переговорах.

Я поняла, что сейчас ещё и дам им общий повод тихо ненавидеть женское коварство, но затягивать игру не стала и снова открыла глаза.

- Знакомься, Камаль-бей, — мрачно предложила я, не дожидаясь расспросов о самочувствии, — мой господин и повелитель, благородный Рашед-тайфа, да длятся его дни под этими небесами и всеми грядущими.

Абсолютно голый господин и повелитель на мгновение прикрыл глаза, успокаиваясь, и медленно выдохнул. Камаль несколько раз моргнул — а потом всё-таки вспомнил про традиционные арсанийские принципы сдержанности и стер с лица ошеломленное выражение.

Но одеялом меня всё-таки укрыл, бдительно натянув его по самый подбородок.

- И у меня тоже тысяча и один вопрос, — закончила я, благоразумно не сопротивляясь.

Мужчины обменялись долгими взглядами поверх моего ложа. Я насторожилась, потому что напряжение между ними никуда не делось — и теперь стало таким плотным, что хотелось затаить дыхание и куда-нибудь смыться. По возможности, ползком, чтобы больше никогда не попадать в их поле внимания.

Увы, такая роскошь не светила, кажется, никому из нас.

- Полагаю, мне придётся найти пару ответов для тебя, — вздохнул наконец Рашед, как-то неуловимо изменив позу: если до этого казалось, что он вот-вот бросится не то спасать меня, не то перегрызать противнику горло, то сейчас оборотень снова выглядел вальяжным и расслабленным. Но теперь это впечатление уже никого не обманывало. — И пару предложений для почтенного старейшины, если он соблаговолит выслушать.

Камаль промедлил. Рукояти мечей все ещё лежали у него под ладонями — хватило бы доли мгновения, чтобы снова схватиться за оружие и покончить все метания за один взмах, благо Рашед подпустил его так близко, что на сей раз увернуться бы уже не успел.

К счастью, Камаль как-то уже полюбовался, что может сотворить один несвоевременный взмах меча.

А потому молча уселся поудобнее, скрестив ноги и всем своим видом выражая готовность слушать. Только мечи так и оставил лежать рядом.

Рашед скользнул по ним ничего не выражающим взглядом — и заговорил.

Глава 23.1. Лисьи уловки

Любой голодранец щедр.

арабская пословица

Гонец из оазиса Ваадан добрался до столицы за невероятно короткий срок. Когда он примчался, весь взмыленный, едва не загнав даже самого лучшего верблюда своего дяди, и потребовал встречи с тайфой — хорошо хоть не с султаном! — стража посчитала, что бедняга помешался от одиночества в пустыне.

Но письмо у «помешанного» все-таки взяли и принесли с прочей перепиской, аккуратно затеряв среди прочих бумаг. Вроде как если донесение действительно важно, то его доставили, а если там бред сумасшедшего — так можно выдать за случайность и избежать гнева тайфы.

Избегать не пришлось. Тайфа, да славится в веках его трудолюбие, педантично перебрал всю переписку лично — и наткнулся на свиток с моим чертежом. Схему «черного забвения» Рашед опознал без труда, а вот почему я выделила не те линии и куда подевались все углы, ему уже объяснял спешно вызванный в покои господина Малих.

- Он?.. — робко вклинилась я и тут же замолчала — такими взглядами меня наградили.

Камаль смотрел с подозрением и обидой. Рашед — так устало, что за одним выражением его лица безошибочно читалось что-то об отсутствии почтения и острой необходимости прочесть-таки «Наставления для юных дев», которые я преступно долго обходила вниманием. Но до ответа все-таки снизошел:

- Наш великий султан, да длятся его дни под этими небесами и всеми грядущими, выслушал мой рассказ о спасении Руа-тайфы и счел заслуги Малиха достаточными, чтобы даровать ему свободу, — сообщил он, почему-то покосившись на Камаля. Тот ответил ничего не выражающим взглядом, и только по напряженной позе становилось ясно, чего ему стоила эта видимость спокойствия. — Малих пожелал остаться в моем дворце и закончить обучение на мастера-свиточника у почтенного Нисаля-аги.

- А… — снова начала я и осеклась.

Рашед тяжело вздохнул.

- Да, Нисаль-ага — по-прежнему мой придворный маг.

- Но ты прислал письмо, что я могу возвращаться! — нахмурилась я.

- Прислал, — легко согласился Рашед и улыбнулся по-лисьи хитро. — Твое открытие естественного распада «черного забвения» лишило незаконную работорговлю самого главного, на чем зиждилась вся схема. Теперь любого раба, который не может вспомнить своего имени, по приказу султана забирают и держат во дворце, пока заклинание не распадется. Рано или поздно один из них вспомнит, кто накладывал на них первую ступень «черного забвения», и укажет на Нисаля-агу.

- Но на людях, лишенных магического дара, заклинание не распадается, — озадаченно нахмурилась я. — Даже Бахит… арсаниец, который попал под заклинание, — тут же пояснила я для Рашеда, — проходил под чарами несколько недель, пока не вспомнил свое имя.

- Да, — благосклонно кивнул Рашед. — Поэтому незаконных рабов снабжают специальными артефактами, призванными инициировать естественный распад «черного забвения». Я предложил султану помощь своего придворного мага в изготовлении артефактов, и он не стал отказываться, — сказал он и улыбнулся так мстительно и сладко, что я покрылась мурашками.

Заставить вероломного придворного мага самого заниматься своим разоблачением — это было по-лисьи изящно. Отказаться выполнять приказ своего господина и повелителя Нисаль-ага не мог. Тихонько устранить Рашеда — тоже: если уж он не поленился дойти со своими открытиями до самого султана, то дело уже не замнется со смертью тайфы. Скорее уж разгорится еще ярче, когда султан пожелает отомстить за верного советника!

Придворному магу не оставалось ничего, кроме как делать амулеты, обучать Малиха и ждать неотвратимой кары, ломая голову в поисках несуществующего выхода.

Я была практически уверена, что ожидание и беспомощность кажутся ему еще хуже настоящей казни.

- Это еще не победа, — признал Рашед и несколько пригасил злую лисью усмешку, — но я был к ней ближе, чем когда-либо.

- И твой маг не раскрыл никому, что ты такое? — впервые заговорил Камаль. Должно быть, он очень старался, чтобы прозвучало это с легким презрением ко всему роду оборотней, но после всего, что рассказал Рашед, даже кочевник, кажется, проникся невольным уважением. — Сейчас, когда ты загнал его в угол, самое время.

Рашед чуть склонил голову, признавая его правоту.

- А это причина, по которой я показался на глаза охотникам, — признал тайфа. — До сих пор Нисаль-ага не рисковал просто взять и объявить меня монстром по одной-единственной причине: без весомых доказательств, с точки зрения закона, это банальное оскорбление господина, и я мог попросту казнить его за слишком длинный язык. Потом, вероятно, нашелся бы какой-нибудь пронырливый храбрец, который подсмотрел бы за мной в полнолуние. Но к тому моменту Нисалю-аге уже было бы все равно, прав он был или нет, и он молчал, опасаясь за свою голову. А вот теперь, когда он уже знает, что головы лишится так или иначе… — Рашед все-таки не справился с мстительной усмешкой, но тут же снова посерьезнел. — На самом деле, тот гонец уже помог: у мальчишки слишком длинный язык, и он успел запустить прелюбопытные слухи: что моя сбежавшая наложница на самом деле никакая не наложница, а джинн, которому покорны даже пустынные бури.

По лицу Камаля ясно читалось, что лучше всего он уловил что-то про сбежавшую наложницу, а вовсе не про джинна и бури, но я стоически прикусила язык. В конце концов, об этом я честно рассказала с самого начала: на ложе Рашеда я появлялась исключительно для интеллектуальных бесед, а вовсе не для того, за чем обычно юные девы входят в господские покои. Сам Камаль не слишком-то баловал меня повторами и длинными разговорами, так с чего мне распинаться по второму кругу?..

Рашед тоже заметил заминку и дернул уголком рта, пряча усмешку, но вносить ясность не стал — просто продолжил рассказ:

- Нисаль-ага, конечно же, прекрасно знал, что Аиза никакой не джинн, но насторожился. Гонец слишком красочно живописал подчиненную бурю, не противоречил себе и не путался в деталях. Должно быть, Нисаль посчитал, что упустил что-то, и попытался разговорить Малиха.

У меня вырвался дурацкий смешок.

- А Малих, конечно же, не пожелал признавать, что принадлежал обычной женщине без особых талантов и дарований, — уверенно предположила я.

Рашед укоризненно вздохнул, но читать нотации поленился.

- Малих умудрился отпустить столько туманных намеков и рассказать душераздирающую историю об арсанийском подкидыше, которую можно было толковать… двояко. Словом, Нисаль сейчас выжидает, опасаясь, что сдать-то меня он сдаст, а вот от твоей мести не укроется. Но я хочу, чтобы ты вошла во дворец моей женой, Аиза, и благословила брак Малиха. А для этого нужно, чтобы кто-то обеспечил твою безопасность и молчание Нисаля, — он чуть поморщился и перевел взгляд на Камаля, который к тому моменту весьма убедительно изображал каменное изваяние. — Поэтому я предлагаю тебе сделку, почтенный старейшина. Я могу излечить твоих людей и подарить царице мужей, которых она хотела назвать своими. А взамен…

- Арсанийцы не пойдут за скотокрадом, — отрезал Камаль, не дослушав.

Глава 23.2

- У тебя хоть одна коза пропала после моего появления? — устало поинтересовался Рашед.

Камаль молча покачал головой, и я сообразила первой:

- Он не о том, что сделал именно ты, Рашед, а о том, что думают кочевники об оборотнях в целом, — пояснила я.

Рашед опустил взгляд и, кажется, впервые за ночь задумался о том, что сидит нагишом в шатре арсанийского кочевника, а за пологом его с нетерпением дожидается все племя с оружием наизготовку. Многоуважаемый тайфа в задумчивости сцепил пальцы в замок и так сильно сдавил их друг о друга, что я услышала отчётливый хруст — и только тогда вдруг осознала, что мудрый, уравновешенный, по-лисьи хитрый и изворотливый градоправитель, в общем-то, в панике. Просто не может позволить себе открыто это признать, потому что тогда живым точно не выберется.

- Как тебя вообще угораздило обернуться? — не сдержалась я.

Рашед наградил меня тяжёлым взглядом исподлобья, не спеша расцеплять руки.

- Это ты мне расскажи, как тебя угораздило получить такие раны, — хмуро предложил он.

Я неподдельно смутилась и начала подбирать слова, но Камаль остановил меня жестом и негромко заметил:

- Я тоже хочу знать, как вышло, что ты явил свою звериную сущность, когда на небе нет полной луны.

Рашед скупо кивнул в мою сторону.

- Ее ранили. Некоторые вещи… — он замялся и, поморщившись, махнул рукой. — А, что теперь тайны городить… когда оборотень находит свою истинную пару, он настраивается на нее. Я почувствовал, что Аизе плохо, и перекинулся, потому что все инстинкты требовали встать на ее защиту, а делать это, по мнению организма, куда удобнее с клыками и когтями. Хорошо ещё, что в тот момент я был один в своих покоях! А вот до чего неудобно было красться мимо собственной стражи, кто бы знал… но я должен был убедиться, что с Аизой все будет в порядке. Иначе, боюсь, и перекинуться обратно не смог бы.

Я вспомнила, как в прошлое полнолуние Рашед превратился в человека до того, как настало утро, и густо покраснела.

- Значит, Аиза — твоя истинная пара, — констатировал Камаль таким ужасающе ровным голосом, что я напряглась, ожидая, что он снова схватится за мечи — а то и вовсе откинет полог шатра, впустив внутрь охотников: толпой-то они точно справятся с оборотнем! — И ты отправил ее одну через всю пустыню, чтобы она привела тебе помощь?

Рашед болезненно скривился — и тут же снова улыбнулся, светло и как-то поразительно беспомощно, и я ответила вместо него:

- Вообще-то я собиралась сбежать из дворца и никогда больше не показываться в столице, — честно призналась я. — Но это означало бы лишить всех шансов на достойную жизнь и себя, и моего друга детства, а Рашеда и вовсе подставило бы под удар. Он позволил мне выбирать, что делать и куда идти, потому что иначе я бы не вернулась.

- Ты и не вернулась, — хмуро заметил Камаль.

Я молча посмотрела ему в глаза.

Он и так прекрасно знал, что я собиралась вернуться в столицу, как только смогу худо-бедно держаться в седле. Я получила, что хотела: арсанийский старейшина обещал мне двадцать магов — более чем достаточно, чтобы устранить одного-единственного придворного колдуна, даже самого коварного и изворотливого.

Более чем достаточно, чтобы обеспечить мою безопасность, пока Нисаля не разоблачат и не отправят на виселицу.

Только вот за тот год, что остался до следующего сезона бурь, когда обещанные маги покинут столицу и отправятся в Уммаи-Ма, Рашед наверняка успеет выкинуть какой-нибудь непредсказуемый фокус, чтобы заполучить меня в жены. Кажется, это понимали все — что отнюдь не облегчало задачу.

Камаль видел, как я рвалась назад, в столицу, и как изыскивала способы выйти на связь с тайфой. Сейчас у кочевника уже не должно было остаться никаких иллюзий по поводу того, кто занимал все мои мысли.

Только вот Камаль был слишком горд, чтобы просто так принять поражение. А сейчас, ко всему прочему, речь шла не просто о найме арсанийских магов. На кону стояла жизнь Рашеда, чьи лисьи инстинкты сработали так не вовремя.

Пожелай старейшина избавиться от соперника — так ему даже напрягаться не придется. Только вот это никак не гарантировало, что я останусь в Уммаи-Ма — скорее уж наоборот!

На наше счастье, Камаль уже имел возможность полюбоваться, каких бед можно натворить сгоряча. Бахит послужил отличным тому примером — и старейшина медлил, разрываясь между оскорбленной гордостью и зовом чести, которая требовала выполнить данное мне обещание. Всех посулов Рашеда не хватило, чтобы склонить чашу весов в нашу сторону. А больше предложить было нечего.

Разве что…

- Дорога! — спохватилась я и, когда мужчины с одинаковым недоумением уставились на меня, смущенно пояснила: — К Уммаи-Ма ведет дорога из Мааба. Она пролегает по узкому ущелью с отвесными стенами. Прежний тайфа собирался выровнять ее, чтобы по ней могли свободно ходить большие караваны и везти в стойбище столичные товары. А назад — выделанную кожу, свитки с арсанийскими заклинаниями и драгоценные камни из гор.

Рашед изогнул одну бровь и перевел взгляд на старейшину.

- Значит, арсанийцы хотят наладить торговлю со столицей?

А Камаль смотрел на меня и горько усмехался под своим тагельмустом.

- Воистину, безопасность человека — в сладости его языка, — отстраненно произнес он. — Если ты поклянешься построить дорогу и пустить по ней караваны, я отпущу тебя с миром, оборотень. Арсанийцы станут охранять торговые пути от разбойников и налетчиков.

- А двадцать магов-наемников? — тут же воспрял духом Рашед.

Камаль взялся за мечи — но прежде, чем кто-либо успел отреагировать, со свистом вогнал клинки в ножны.

- Они не пойдут за тобой, какую бы выгоду ты им ни сулил, — скупо сообщил старейшина. — Но я обещал магов Аизе. Они последуют за бурей во плоти и будут повиноваться ей до следующей Бахир Сурайи. Договаривайся со штормом и ветром, оборотень, — хмыкнул он и резко поднялся на ноги.

А потом вышел, не оборачиваясь.

Глава 24.1. Лисьи планы

Благо располагается между злом.

арабская пословица

С полами господских одежд у меня все никак не складывалось.

Но Рашеда это, как обычно, не слишком-то волновало. Гораздо больше его интересовало, как я дошла до того, чтобы валяться раненной в самом сердце арсанийского стойбища. По которому, к слову, бродили совершенно безумные слухи — лис успел подслушать кое-что здесь, кое-что там, пока кружил по лагерю, и не поверил своим ушам.

Пришлось каяться.

Оказалось, что за недели в обществе Камаля я успела отвыкнуть от того, что ночи можно проводить за спокойной беседой. И от того, что слушатель своими вопросами и реакцией на слова рассказчика способен как-то потихоньку, исподволь изменить саму историю, рассеять страх и разогнать кошмары. Превратить долгие дни под палящим солнцем и изматывающую, растянутую на недели боязнь не справиться, подвести, поступить неверно — в веселенькую байку, в меру страшную и в меру интересную, из тех, что можно рассказывать тоскливыми вечерами под бокал прохладного шербета.

Уже под самый конец моей истории полог шелохнулся, и мы с Рашедом с одинаковой настороженностью замолчали и оглянулись — но исключительно для того, чтобы обнаружить на ковре у входа аккуратно сложенную стопку мужской одежды.

- Отлично, — с облегчением хмыкнул Рашед и одним слитным, обманчиво плавным движением поднялся на ноги. — А то я уже начал опасаться, что почтенный старейшина наслаждался видом, и потому предпочел аккуратно забыть о такой мелочи, как одежда.

Я подавилась смешком, но объяснять, что Камаль действительно сделал это нарочно, не стала. Ему было нужно, чтобы Рашед чувствовал себя беспомощным и уязвимым, и его нагота здесь играла старейшине на руку. Но напоминать об этом тайфе было жестоко. Да и можно подумать, он сам не догадывался…

А о том, что из всех присутствующих видом наслаждалась скорее я, признаться не позволяла гордость. Рашед ни словом, ни жестом не дал понять, что думает о случившемся. О дороге, которую придётся оплачивать из казны, и без того отнюдь не бездонной. О моих опрометчивых решениях — что с караваном Зияда-аги, что со стойбищем Уммаи-Ма. Обо мне самой — после всего, что произошло за эти дни.

А в столице его наверняка считали пропавшим без вести, если только Руа-тайфа не догадалась рассказать какую-нибудь сказку про срочный отъезд. Тайный и без охраны. Или ещё что-то… и там, за прочными стенами из охристого известняка и самых искусных заклинаний, ждали тысячи дел, за которыми ленивый правитель должен был пристально следить, чтобы они не превратились в миллион проблем.

- Что собираешься делать теперь? — не без опаски спросила я, отведя взгляд.

- Одеться, — невозмутимо отозвался Рашед и тут же зашуршал тканью: у него слова с делом не расходились. — А потом выпытать у тебя, что собираешься делать ты. Возможно, дам пару подсказок, но, в общем и целом, думаю, у тебя уже сложился примерный план действий.

Воспитание проиграло — я всё-таки недоверчиво обернулась к нему, не дождавшись, когда же он оденется. Пойманный на середине движения тайфа смущённо хмыкнул и выпрямился, натянув шаровары.

- Брось. Я подписал твою вольную сразу же, как получил свиток. Ты сделала для меня больше, чем я мог надеяться, и больше, чем сделал бы я сам, — для арсанийцев и жителей оазиса Мааб. В столице о тебе бродят такие слухи, что приказывать тебе, что делать, было бы глупостью с моей стороны. — Он нагнулся за рубахой и в задумчивости скомкал ее в руках. — Не говоря уже о том, что если бы я хотел думать за двоих, то женился бы сразу, не спрашивая согласия, и уж тем более не отпустил бы тебя из дворца. Аиза, я… — Рашед всё-таки бросил рубаху и сел рядом с моим ложем, ссутулившись. — Ты же останешься со мной?

Я с опозданием поняла, что если уж лис успел подслушать, как в стойбище обстоят дела с ранеными, то наверняка разузнал и о планах старейшины на "бурю во плоти". А то и вовсе своими ушами слышал, что Камаль предложил мне вернуться с магами через год и войти в племя его женой…

- Это была часть плана, — важно кивнула я со своей подушки. — Ещё в план входили личные покои с собственной дверью, а ещё мастерская со станком для изготовления свитков и комнаты аж для двадцати арсанийских магов, которые заселятся в столицу под предлогом обеспечения безопасности молоховен, а то у моего господина и повелителя любая наложница ящера стащить может…

Рашед слушал с неимоверно серьезным лицом. Я даже сбилась с мысли и забыла назначить себе жалованье — а когда всё-таки вспомнила и набралась наглости, чтобы озвучить сумму, вдруг нагнулся и поцеловал меня. Осторожно, мягко, ни в коем случае не прижимаясь, чтобы не растревожить рану, — просто коснулся губами, но я едва не задохнулась от нахлынувшего жара и судорожно вцепилась в его плечи, чувствуя, как он отзывается на каждое прикосновение, каменеет под пальцами, сражаясь с ответным жаром, потому что слишком боится причинить боль…

- Хороший план, — выдохнул он, пытаясь отвлечься на дела. Я не слишком помогала, потому что разомкнуть объятия было выше моих сил. — А наложницу поставим главной над магами, потому что у нее уже богатый опыт скотокрадства… иронично, не находишь? Они не пойдут за мной, хотя я в жизни ни одной козы не загрыз, но за тобой, буря во плоти…

Я всё-таки поцеловала его ещё раз, в щеку, и он опалил сбившимся дыханием мою шею.

— А магов заставим принести клятву на крови, — решительно объявила я. — Они уже видели, что бывает, если нарушить ее, а нам нужно, чтобы ни одна живая душа не выдала, кто ты.

Рашед замер и, кажется, действительно настроился на рабочий лад: нахмурился и всё-таки отстранился, глядя куда-то в сторону.

- Знаешь, я всё же исцелю близнецов, которых царица хочет в мужья, — задумчиво сказал он. — Клятва — это хорошо, она заставит молчать двадцать магов, но не заткнет рты всему стойбищу. А когда будет построена дорога от Мааба до Уммаи-Ма, слухи быстро дойдут до столицы, и в моих же интересах, чтобы это были слухи о целительских чудесах, а не о краже скота.

- То есть… — я растерялась.

- Меня все равно раскроют, шторм и ветер, — невесело усмехнулся Рашед. — Теперь, когда оборотня видело столько людей, это только вопрос времени. Но если я успею подготовить почву, то, возможно, это не будет стоить мне жизни. Хороших целителей берегли во все времена, а я действительно способен творить чудеса… только не думал, что их придётся творить так много, — он досадливо поморщился, и я будто наяву услышала не произнесенное "а лень же!" и хихикнула. — Придется привлечь тебя в государственные дела, ас-сайида Мади, раз уж ты замахнулась на торговлю с арсанийцами.

- Я замахнулась?! — возмутилась я. — Да ты же с первых дней читал мне лекции о качествах хорошего правителя!

- Вообще-то это чтобы ты оценила меня, а не метила на трон сама, — вздохнул Рашед. — Но что уж теперь, если ты так хорошо усвоила мой урок…

Глава 24.2

Я скромно потупилась. Но Рашед предсказуемо не купился — только хмыкнул и всё-таки натянул на себя рубаху.

- Схожу к близнецам прямо сейчас, — решительно объявил он, заправляя ее в шаровары. — С этим лучше бы не тянуть.

Я поежилась, растеряв весь игривый настрой.

- Насколько все плохо?

Рашед покосился на меня поверх чьей-то выцветшей, но чистой джеллабы и с сомнением покачал головой.

- Я же утром встану и выйду из шатра, — хмуро напомнила я ему. — Ты сам сказал, что рана затянется к рассвету. Лучше подготовь меня к тому, что я увижу.

- Это будет не дворцовый сад, — помолчав, признал тайфа.

Я заставила себя усмехнуться.

- Вот дворцовый сад посреди стойбища я точно не готова увидеть, о мой господин и повелитель, — нарочито легкомысленно сообщила я. — Смилуйся же над бедной женщиной и скажи, что утром я не обнаружу вокруг шатра ни одной розы.

Но Рашед не купился и на это. Кажется, он и впрямь успел хорошо меня изучить.

- Ни одной, ас-сайида, — тихо, но как-то очень весомо произнес Рашед и посмотрел мне в глаза. — Даже розы пустыни не уцелели в буре. Бахир Сурайя забрала все, что не успели накрыть защитными куполами.

Он промолчал и снова уселся рядом с моим ложем, так и не запахнув на себе джеллабу. Кажется, у меня был слишком жалкий вид, раз уж целеустремленный тайфа не смог уйти претворять в жизнь свои хитроумные планы, не утешив свою фаворитку.

- Должен признать, в том, что в стойбище каждый человек от мала до велика — потомственный маг, есть весомые плюсы, — сказал он так же тихо. — Куполами накрыли почти все. Что-то раньше, что-то позже… уцелели все шатры, кроме того, что принадлежал прежнему старейшине. Буря не успела унести верблюдов, хотя пару коз, судя по разговорам, всё-таки захватила — хорошо ещё, что я пришел позже, а то непременно обвинили бы оборотня! — он возмущённо фыркнул. — Людей и скот посекло песком, в шатрах полно пыли, но, в общем и целом, случись такое в столице, потерь было бы гораздо больше.

- Рашед, — с нажимом произнесла я и коснулась его руки, безвольно свесившейся с колена.

Он глубоко вздохнул и наконец-то раскололся:

- Прежнего старейшину убило на месте. Близнецы… ветер разметал их по сторонам, и они на какое-то время потеряли создание. Царица Мансура накрыла куполом то, что осталось от шатра, когда поняла, что сами близнецы защититься не могут. Но было поздно.

Я отвела взгляд. Что способен сделать с человеком штормовой ветер над пустынным нагорьем, я и так догадывалась.

- Камаль-бей обуздал бурю, — как-то напряжённо произнес Рашед, — собрал всех у костра и рассказал, что произошло. Что ты пришла по моему приказу как добрый вестник, а на тебя подняли меч. Что Бахит знал, что в тебе живёт Бахир Сурайя, но так хотел выслужиться перед старейшиной, что вызвался убить тебя. А Давлет-бей не стал препятствовать, потому что боялся лишиться власти, когда Камаль вернётся в стойбище, и дал добро на убийство гостьи под своим кровом.

Рашед снова умолк, подыскивая слова. Я тоже ничего не говорила.

Только молча смотрела на чёрное пятно засохшей крови на безнадежно испорченном ковре.

В Уммаи-Ма почти никогда не заглядывали бури. Бахир Сурайя обходила оазис стороной. Разумеется, арсанийцы были напуганы и рассержены, когда на них обрушился шквал ветра и песка. Смерть старейшины, раненные люди, разбросанные шатры, пострадавший скот и засыпанный песком колодец — все это отнюдь не помогало вернуть душевное равновесие.

Гнев толпы нужно было куда-то направить.

Камаль пожертвовал Бахитом, чтобы виновной не назвали меня.

- Я ведь его купила, знаешь? — призналась я, не поднимая взгляда. — Бахита. А раз ты подписал мою вольную…

- Он сам накликал свою смерть, — негромко сказал Рашед и легонько провел пальцем вдоль моего лица. — Не вини себя в том, что никак не могла исправить. Это за тебя охотно сделают другие. Отдыхай, вольная госпожа.

Я не ответила, бездумно перебирая пальцами складки на одеяле, и Рашед неопределенно хмыкнул:

- Если уж у тебя подходящее настроение для самоедства, вини себя за то, на что повлиять могла, но упустила шанс, — посоветовал он. — И ломай голову над свадебными подарками.

- Свадебными подарками? — переспросила я сначала вяло, а потом всё-таки осознала, что именно произнесла. — Свадебными подарками?!

Рашед снисходительно кивнул.

- Именно, ас-сайида Мади. Малих тебе не простит, что ты не остановила меня, когда я спрашивал о его отношении к женитьбе. Но достойные подарки, по крайней мере, смягчат его скорбь.

- Я же сказала, что он будет против! — воскликнула я, подскочив на постели.

- Ты сказала, что он о женитьбе не задумывался, — педантично поправил меня тайфа. — Я дал ему повод хорошенько подумать о семье. Вольному господину его лет нужна достойная жена, которая скрасила бы его дни и наполнила смыслом ночи, — сказал он и почему-то поморщился. — Я даже предложил ему покои во дворце, где он мог бы жить со своей семьёй.

Я слушала с возрастающим беспокойством. С одной стороны, Малих был против женитьбы как раз из-за того, что его избранница волей-неволей попала бы в рабство, а его дети так же, как и он сам, росли безо всякой надежды на свободу. С другой — едва ли он так быстро пересмотрел свои позиции, едва получив вольную!

А ещё мне чудился какой-то подвох в каждом слове. Это тревожило — и отчего-то веселило одновременно.

Рашед был верен себе, и под каждым его словом таилось второе дно.

- А кто же счастливая невеста? — настороженно поинтересовалась я.

Рашед одарил меня широкой улыбкой.

- Прекрасная Руа-тайфа, разумеется, — сообщил он и, полюбовавшись на мое вытянувшееся лицо, неожиданно серьезно добавил: — Должен же и у моей сестры быть шанс на нормальную семью. Было бы несправедливо, если бы повезло только мне одному, не находишь? — он поднялся на ноги и наконец-то запахнулся в джеллабу. — Да, и раз уж речь зашла о везении. Подумай заодно, что хочешь на свою собственную свадьбу. Наложницы из тебя не вышло, но жена-то должна получиться! — он небрежно накинул тагельмуст и неспешно удалился, оставив меня с неприлично отвисшей челюстью, переполохом в голове и песчаной бурей на груди.

Пока что единственным моим желанием было однажды научиться в разговорах с проклятым лисом оставлять последнее слово за собой.

Но этого он, как ни иронично, как раз дать не мог.

Оставалось разве что учиться самой — благо именно эту возможность Рашед мне предоставлял охотно и безо всяких просьб.

Эпилог

Свиток упал на край столешницы и, разматываясь, благополучно занял весь стол целиком. Чей-то бисерный почерк усыпал тонкую бумагу, как маковые зёрнышки — сдобную булку у радивого повара. Вверху красовалась надпись "Жалоба", для разнообразия — крупная.

Я как раз успела отложить в сторону запечатанное письмо с поздравлениями для Камаля, который всё-таки взял себе жену из другого племени, только-только с облегчением выпрямилась — и теперь взирала на "Жалобу" с лёгкой тошнотой. Малих, напротив, открыто ухмылялся.

Абия предусмотрительно подсунула мне стакан с шербетом, чтобы подсластить горькие вести, но я только досадливо отмахнулась и вчиталась в мелкие буковки.

Писал, конечно же, почтенный чорваджи-баши Сабир, которому вменялось следить за порядком на улицах столицы. А как же ему следить, если его янычары — обычные люди, а бесчинствами занимаются ни много ни мало приезжие маги?!

Вчера вот заколдовали честного торговца на рынке — якобы за неосторожное слово: теперь, что бедняга ни пытается сказать, получаются исключительно извинения. Как же теперь зарабатывать на жизнь, если он и торговаться-то не может?!

А сегодня и вовсе случилось немыслимое: один из магов окончательно распоясался и напал на патрульного! Пострадавший теперь тоже не способен нормально говорить: стоит ему открыть рот, как оттуда льется молитва…

Словом, чорваджи-баши смиренно просил тайфу найти управу на своих магов. Настолько смиренно, насколько вообще мог просить главный над сотней вооруженных янычаров.

- Снова Сабир-бей? — по одному выражению моего лица безошибочно угадала Абия.

Я горестно вздохнула и спрятала лицо в руках.

Жалоба была уже седьмая за месяц. Чорваджи-баши упражнялся в изящных угрозах и плетении словесных кружев, но к решительным действиям не переходил — все надеялся, что тайфа своих магов снова отчитает, и те со всем праведным возмущением явятся к истинному виновнику, из-за которого им и светила выволочка. В первый раз же сработало…

Камаль всё-таки отомстил мне — и за отказ, и за необходимость терпеть удачливого соперника в стойбище до тех пор, пока я не оправилась в достаточной мере, чтобы выдержать обратную дорогу через пустыню. Из двадцати магов, что старейшина со всей примечательной щедростью послал в столицу, двенадцать были женщинами. Аа главной во всем отряде негласно считали младшую племянницу Мансуры — ей прочили титул следующей царицы.

Этого уже было более чем достаточно, чтобы всколыхнуть столицу. Но, ко всему прочему, прекрасная Василя уже была замужем, и это все никак не давало покоя чорваджи-баши.

Никогда не подумала бы, что однажды буду искренне желать, чтобы Мансура — с некоторых пор ярая сторонница оборотней и их целительских талантов — поскорее передала свой титул. Просто чтобы прекрасная Василя взяла себе второго мужа и все наконец-то успокоились.

- Господин желал видеть вас за завтраком, — робко напомнила Абия.

- Иди, — посоветовал Малих и смотал свиток обратно. — Я попрошу Руа написать ответ — ей как раз нужно сцедить куда-нибудь яд.

Вопреки сказанному, он посветлел лицом и заулыбался.

- Сам бы прожил с утренней тошнотой целый месяц, — всё-таки не удержалась я. — Посмотрела бы я, сколько яду у тебя скопилось! Ладно, забирай. Только проследи, чтобы она не перестаралась. Готова биться об заклад, что оба упомянутых мага — женщины, которых рискнули обхамить. Мужчины мстят не так.

До горожан как-то очень медленно доходило, чем чревато хамство. И ещё медленнее — что арсанийку так просто в толпе не опознать, а значит, вежливо обращаться нужно к любой встреченной женщине.

Регулярные жалобы чорваджи-баши, как ни парадоксально, помогали, и ощутимо. Про них рассказывали — сначала возмущённо, потому что тайфа что-то не спешил запирать одаренных девиц на женской половине, потом — со смехом: повторяющиеся угрозы, за которыми легко угадывалось желание снова увидеть прекрасную Василю, быстро превратились в байки и порхали по столице, как не удавалось ни одной поучительной истории и ни одной молитве.

Глядя на это, я боялась представить, как же долго в умах обывателей будет укладываться мысль о том, что оборотней вовсе не обязательно истреблять. Рашед виртуозно запускал слухи то здесь, то там, караваны привозили диковинные истории с разных концов света — но если подвижки в деле перевоспитания хамоватых торговцев за последние три месяца я видела неоднократно (хоть и в виде жалоб), то отношение к перевертышам будто и не менялось вовсе.

В последние дни это медленно, но верно вгоняло меня в панику. Рашед только посмеивался и говорил, что всему свое время — и все чаще принимал во дворце родовитых гостей. Только приезжали они поздно вечером, тайком, и уезжали уже на рассвете, неизменно в приподнятом настроении. Сам Рашед после таких визитов, напротив, несколько падал духом и подолгу лежал, уткнувшись носом в мои волосы, пока неотложные дела не выдергивали его из покоев.

Зато остальные ночи принадлежали мне.

Если, конечно, я не проводила их за разбором треклятых жалоб! А их, благодаря мстительности Камаля, да славится его щедрость в веках, становилось всё больше…

- Мне нужен помощник, — мрачно объявила я, едва передо мной распахнули двери господских покоев.

Рашед со вздохом отложил какой-то свиток, который читал прямо за дастарханом. Судя по тому, что господин и повелитель не слишком заботился о чистоте пальцев, славный своей неразборчивостью в средствах чорваджи-баши не поленился продублировать кляузу, чтобы о "бесчинствах" магов услышало как можно больше людей.

- Я бы тоже не отказался, — задумчиво признался тайфа. — Но, строго говоря, что нам действительно нужно, так это новый придворный маг. А лучше два: один из числа тех, кто следит за порядком, а второй — из тех, кто посвятил себя целительским наукам. Впоследствии второго можно будет поставить во главе городской лечебницы, когда ее достроят.

Я нахмурилась. Нисаля-аги не стало, пока Рашед незапланированно бродил на четырех лапах по пустыне: вопреки всем расчетам, коварный раб не дождался разоблачения. Когда он понял, к чему идёт дело, у него не выдержало сердце: все же маг был немолод.

Без него Лин тотчас же покинула гарем, выкупив себя. А во дворце все встало с ног на голову.

И если поначалу какое-то подобие порядка еще сохранялось по инерции, то теперь, месяц спустя, проблемы множились, как пустынные цветы после дождя. Я могла справляться с ними лишь отчасти: все же «зеркало» — это еще не полноценный маг, а жена тайфы — не смотрительница гарема. Даже если в гареме не осталось ни одной наложницы.

Затея Рашеда определенно не была лишена некоторой привлекательности.

- Василя, — первой сообразила я. — Назначь придворным магом, ответственным за порядок, Василю! Пусть цапается с уважаемым чорваджи-баши на законных основаниях.

Заодно доломает ему картину мира. Глядишь, к тому моменту, когда Мансура уступит титул племяннице, Сабир-бей уже будет готов на все.

А перевоспитание столичных торговцев так и вовсе будет двигаться ударными темпами. Чем не порядок?

- Хорошо, — помедлив, согласился Рашед, не скрывая некоторой озадаченности. — Но я отчего-то был уверен, что ты захочешь эту должность для себя. Ты ведь уже начала вникать в вопросы, которыми занимался Нисаль, да и в принципе никогда не упускала возможности упрочить свои позиции… ничего не хочешь мне рассказать?

Он даже подвинулся, уступая мне место на самом мягком пуфике, и я послушно устроилась рядом, подобрав под себя ноги.

- Кажется, этой ночью я начала осознавать еще одну очень важную для правителя вещь, — горестно вздохнув, призналась я. — Пытаться волочь все на себе — тоже ошибка новичка. Если я не научусь перепоручать хотя бы часть задач, то вскоре мне придется обходиться вовсе без сна. — У меня как по заказу вырвался зевок — я едва успела прикрыться ладонью. — Но чтобы перепоручать что-то, я должна быть уверена, что исполнитель приложит все усилия, чтобы сделать все в лучшем виде. И вот здесь мне нужна твоя помощь. Что такого пообещать Василе, чтобы она с радостью схватилась за предложение и осталась как можно дольше?

Рашед улыбнулся — мстительно и сладко, как позволял себе только наедине со мной.

- Есть одно предположение, — мечтательно отметил тайфа.

А я тяжело вздохнула, уже догадываясь, каким оно будет. Рашед тоже не забыл ни про то, что однажды застал меня в шатре Камаля, ни про то, как тяжело оборотню пришлось в стойбище, пока я приходила в себя и заново разрабатывала ногу. Только Камаль мог позволить себе мелочную, но действенную месть, а тайфа — нет: в старом составе магов, что были в подчинении у Нисаля, мы все еще сомневались, и арсанийцы оставались незаменимы.

Но женский век Мансуры и вправду близился к закату. А Василя уже не раз демонстрировала и выдержку, и верность, достойную царицы, и дар, которому мог бы позавидовать покойный Нисаль-ага.

Только вот соответствующего влияния у нее не было. Как и детей, которые могли бы его принести.

- Осмелюсь напомнить, что моему господину и повелителю нужны все союзники, до которых он может дотянуться. Твоя сестра носит первенца и сейчас особенно уязвима, — аккуратно сформулировала я, — а потому очень хочет видеть тебя живым.

Улыбка Рашеда не поблекла, но приобрела некоторый оттенок снисходительности. Я несколько напряглась. Эта улыбка означала, что все гораздо сложнее, чем я подумала поначалу, и задуманная моим лисом интрига в конце концов неведомыми путями вывернет на такую дорожку, где все произойдет ровно так, как нужно ему, — но все участники будут твердо уверены, что действовали по собственной инициативе.

- Рашед… — я запнулась, пытаясь подобрать слова для своего беспокойства — беспричинного, но неистребимого.

- А ты? — поинтересовался он, приподнявшись на одном локте и так вальяжно вытянув ноги, что у меня помимо воли вырвалось совершенно честное:

- Голым.

- И живым? — он рассеянно повел плечом, и в вырезе шелковой рубахи мелькнули острые ключицы, но у меня, кажется, было слишком сложное выражение лица, чтобы принять его за супружескую страсть. — Что? По-моему, это именно тот вопрос, который нужно прояснить на берегу. — Тайфа многоопытно пригнулся, пропуская брошенную в него подушку над головой, и всем телом вдавил меня в мягкий пуфик.

У меня сбилось дыхание, и вопрос прозвучал скорее с мольбой, чем строго:

- Что ты задумал?

Лис уткнулся лицом в мои волосы и шумно вздохнул.

— Пожалуй, научить тебя отыскивать у людей слабые места. Нужно же и мне кому-то это перепоручать… а то так до завтрака и не доберусь.

Вопреки сказанному, добраться он пытался отнюдь не до завтрака, и я очень скоро потеряла связь с реальностью, но уже не сомневалась: научит.

И перепоручит.

Конец

Content

Бахир Сурайя
Елена Ахметова

Глава 1.1. Кодекс сдержанности

Глава 1.2

Глава 2.1. Щедрый дар

Глава 2.2

Глава 3.1. Змеиное коварство

Глава 3.2

Глава 4.1. Сильные стороны

Глава 4.2

Глава 5.1. Отражения

Глава 5.2

Глава 6.1. Выгодное приобретение

Глава 6.2

Глава 7.1. Буря

Глава 7.2

Глава 8.1. Естественный распад

Глава 8.2

Глава 9.1. Купол

Глава 9.2

Глава 10.1. Якорь

Глава 10.2

Глава 11.1. Клятва на крови

Глава 11.2

Глава 11.3

Глава 12.1. Простой способ

Глава 12.2

Глава 12.3

Глава 13.1. Верность

Глава 13.2

Глава 14.1. Вор

Глава 14.2

Глава 15.1. На чистую воду

Глава 15.2

Глава 15.3

Глава 16.1. Братья и сестры

Глава 16.2

Глава 17.1. Добрые намерения

Глава 17.2

Глава 17.3

Глава 18.1. Плохой слуга

Глава 18.2

Глава 19.1. Бахир Сурайя

Глава 19.2

Глава 20.1. Самый дорогой подарок

Глава 20.2

Глава 21.1. Помощь

Глава 21.2

Глава 21.3

Глава 22.1. Лисье обаяние

Глава 22.2

Глава 23.1. Лисьи уловки

Глава 23.2

Глава 24.1. Лисьи планы

Глава 24.2

Эпилог