Елена Ахметова

Книга, в которой слишком много меня

Глава 1.1. Стадия острого горя

Самолёт ныряет в густую пелену облаков внезапным рывком. От этого желудок подкатывает к горлу, а он ныряет снова и снова.

Пилот предупреждал о "болтанке". Самолёт полупустой, и экипаж и вполовину не так официален и собран, как при полной загрузке.

Все сознательные и ответственные люди сидят дома. На карантине.

Но есть сознательные и ответственные люди, а есть я.

Я мажу нос вонючей противовирусной мазью, мою руки до кровавых цыпок и летаю, когда этого делать точно не стоило, потому что перелеты стали неотъемлемой частью жизни.

Еще пару лет назад я не могла смотреть в иллюминатор. Сейчас — отстраненно наблюдаю, как крыло внезапно ныряет вниз, и темная полоска неба в иллюминаторе становится совсем узкой, подменяясь россыпью огней внизу: самолет закладывает вираж, заходя на посадку. Страх никуда не делся, но стал приглушенным, тупым и неважным. Кто-то на похоронах говорил, что с горем постепенно произойдет то же самое. Кто-то говорил, что после сорока дней станет легче.

Не стало.

Мысли по-прежнему какие-то непоследовательные и дурацкие. Они скачут с предмета на предмет, с действия на действие, не всегда оформляясь в нормальные слова. Иногда я начинаю продумывать текст в уме, и предложения звучат стройно и гладко — ровно до тех пор, пока я не пытаюсь перенести их в файл. Тогда они выскальзывают из головы, как растаявший шоколад из пережатой упаковки.

Я долго не решалась начать книгу именно поэтому. И ещё — немного потому, что понимала: я не готова говорить отстраненно и искренне одновременно. Если начать писать сейчас, в книге будет слишком много меня.

Нормальные люди не вываливают свое горе напоказ. Если у них есть проблемы, с которыми они не могут справиться самостоятельно, они обращаются к психологу.

Но есть нормальные люди, а есть я.

Когда у меня проблемы, я пишу книги, и иногда у меня бывают проблемы из-за того, что я пишу книги. Цикл замыкается регулярно.

Я понимаю, что не права и некоторые вещи лучше держать при себе. Паршивый лексикон, например. Своё мнение о…

Да, кстати, когда начинаешь писать что-то подобное, нужно всенепременно сделать пометку, что все имена вымышлены, а совпадения случайны, но я-то знаю, что никаких совпадений на самом деле нет. Имена — ерунда, их я заменю, а события…

Тётя наверняка узнает себя в бестактной хабалке, которая пытается выяснить у героини, не свела ли она отца в могилу своим поведением.

Едва ли тете станет легче оттого, что теперь я, по крайней мере, способна осознавать, что она тоже горевала. По-своему.

Некоторым людям нужно найти виноватых. Или хотя бы назначить. Это их успокаивает.

Меня — раздражает. Я ненавижу, когда кто-то пытается изобразить строгого судью, которому с высоты куцего опыта и пьяненькой житейской смекалки виднее, кто, как и что должен делать. Но меня как раз приучали держать свое мнение при себе, пока о нем не спросят, и я позволяю тётке думать, что она кругом права, а папа был из лагеря безумных овуляшек и нажил себе тромб, переживая об отсутствии внуков.

Пусть ее, она папу, кажется, и не знала толком. Так бывает, когда родной по крови человек оказывается безнадежно чужим по духу. Я не буду рассказывать ей, что папа, может быть, и хотел внуков, но едва ли видел их смыслом своего существования. У него была сложная и ответственная работа, которую он обожал, был спорт, были путешествия и моя мама, которую он обожал больше, чем работу, спорт и путешествия, вместе взятые.

У тети только муж-алкоголик и копеечная пенсия. Со смыслом жизни у нее сложновато.

Но как раз папа и научил меня, что можно идти своим путём, даже если вокруг — полузаброшенная деревня, где нет даже своей школы, зато есть алкоголики и очень много дерьма. Он ведь своим путём как-то прошел и никому его не навязывал — те, кто захотел идти рядом, пришли к нему по своей воле и остались с ним до конца. По-моему, достойный пример. Должен был наглядно показать, что не стоит бросать все оставшиеся силы на перевоспитание пенсионерки, которой и так по жизни не везло: в восторге от этого не будет ни она, ни я, а результат гарантированно окажется нулевым.

Это я тоже понимаю, но проехаться по болезненной теме хочется все сильнее. И рассказать — о, черт подери, как много же мне хочется рассказать! Особенно — такого, о чем рассказывать не стоит однозначно.

И я загоняю себя в рамки, потому что никто не захочет читать про горюющую истеричку. Я бы не захотела.

Но выговориться нужно, меня распирает — не то от впечатлений, не то от злости, я не знаю, но уже не могу терпеть. Вслух говорить не получается, но писать — писать я умею и люблю.

Только писать можно не обо всем. Про тетю, наверное, все-таки не стоит. И про дерьмо.

У меня репутация слегка занудного, в чем-то заумного, чрезмерно многословного, но деликатного автора. И иногда мне кажется, что я и тот автор, что отвечает из-под моего имени на страничке сетературного сайта, — две диаметральные противоположности.

Где я — и где деликатность?!

Зато дебильное стремление нравиться всем и каждому помогает держать марку. За это я его терплю и не пытаюсь выкорчевывать — хотя это, наверное, здорово облегчило бы мне жизнь.

Сейчас Стремление подсказывает, что ныть о горькой сиротской судьбинушке — плохая идея. Героиня должна быть несгибаемой, как бетонный столб, и такой же надежной.

Обычно героини выходят примерно настолько же женственными, но это тоже можно выдать за фирменный стиль, и Стремление помалкивает.

Да и не такая уж она и сиротская, эта моя судьбинушка. У меня есть мама, и ради нее я должна быть несгибаемой, как бетонный столб. Хотя могла бы быть и чуточку более женственной.

У мамы же как-то получается.

Хотя сама она — еще более несгибаемая, чем все мои героини, вместе взятые.

Глава 1.2

Мама уже может читать книги по психологии и даже объяснять мне, что мы обе в здравом уме. Возможно, через пару лет я начну ей верить. Пока что я испытываю некоторые проблемы с тем, чтобы найти собственную задницу без карты и вовремя выйти из приземлившегося самолета.

В этом есть и свои плюсы. Я больше не боюсь ни взлетать, ни приземляться, а задницу можно не сажать на диету.

Люди, впрочем, все еще пугают. Из-за страха перед пандемией аэропорты пропахли дезинфектантом, а столбы в залах ожидания украсились металлически поблескивающими дозаторами с антисептиком, но пассажиров из самолета по-прежнему забирает битком набитый автобус.

А у туалетов выстраивается недовольно ворчащая очередь — сплошь из женщин. Единственный парень, не успевший проскочить за дверь со слегка облупившимся человечком в штанах, забрасывает на плечо массивный рюкзак и растерянно поправляет белый респиратор, потому что проход, конечно же, перекрыт плотной компанией — столь же прекрасной, сколь и раздраженной. Мне хватает одного взгляда, чтобы понять, что дожидаться своей очереди тут можно до мокрых штанов, и я молча разворачиваюсь: багаж мне ждать не надо, а ближе к выходу есть еще один туалет, и о нем, к счастью, обычно никто не вспоминает. Туда-то я и направляюсь.

Возле стоек предсказуемо пусто. Администраторы сидят в масках и всем своим видом намекают, что дистанция — это святое. Я не рискую покушаться.

А вот парень, не сумевший приобщиться к благам цивилизации в зале выдачи багажа, почти прилепился к моему рюкзаку — и в ответ на вопросительный взгляд широко улыбается: под респиратором не видно, но от уголков глаз выразительно разбегаются лучики смешливых мимических морщинок.

- Так и знал, что вы знаете, куда идти, — неразборчиво сообщает он через респиратор и со всем возможным проворством скрывается за дверью.

Я передергиваю плечами и захожу в соседнюю.

Тут предсказуемо пусто, и на стоянку такси я выбираюсь раньше большинства пассажиров — правда, исключительно ради того, чтобы на десять минут дольше отмахиваться от бомбил, пока к остановке подъезжает вызванная машина с относительно адекватным ценником.

Кажется, у меня на лбу написано, что на социальные контакты я способна в строго ограниченном количестве: даже водитель, едва бросив на меня взгляд и формально уточнив цель поездки, понятливо врубает радио и не пытается завязать диалог. Я пристегиваюсь, и щелчок замка отчего-то звенит в голове еще дольше какой-то прилипчивой попсовой мелодии из отчаянно хрипящих колонок.

Давешний парень на кой-то ляд машет рукой уже тронувшемуся такси, и его моментально облепляют местные бомбилы. Я отворачиваюсь. На социальные контакты у меня и правда нет сил — а уж на разгадки чужих странностей и подавно.

Завтра нужно как-то собраться с духом, выйти на работу и быть очень-очень вежливой. Но это будет завтра.

Сегодня можно отключить звук на телефоне и закрыть глаза. Может быть, из бесчисленной тьмы слов и образов, роящихся в голове, еще удастся выудить пару-тройку связных предложений…

Не удается. Но в движущейся машине я сплю, не просыпаясь, почти полчаса, и это своеобразный рекорд за последние полтора месяца. Расчувствовавшись, я оставляю таксисту солидные чаевые и только перед дверью арендованной квартиры вспоминаю, что вообще-то после отпуска полагается экономить, даже если он был всего-навсего недельный — взятый только ради того, чтобы слетать на поминки.

Вспоминаю — и сама на себя машу рукой. Пусть хоть у таксиста будет повод для радости.

Неуютная пустая однушка встречает меня типично московским запахом: пыль и выхлопные газы. За последние недели последняя составляющая неповторимого амбре несколько ослабла, но так никуда и не делась, сколь бы оптимистичные показатели по снизившейся транспортной нагрузке ни публиковали официальные источники.

Предчувствуя подступающую истерику, я все-таки успеваю снять с себя куртку, включить в розетку кварцевую лампу в прихожей и даже вымыть руки — и кашлем пополам со слезами меня накрывает уже в ванной.

Заметный прогресс, если задуматься. Во всяком случае, на этот раз не приходится объясняться ни с таксистом, ни со случайными попутчиками. Только во дворе дома я все-таки натыкаюсь на жаждущего общения соседа, которому под определенным градусом не страшны ни штрафы, ни зараза. Я знаю его только в лицо, но он всегда жизнерадостен, поддат и вонюч, и ему интересно все на свете. У меня хватает самообладания отшутиться и даже ничем не выдать предательскую, гнусную мыслишку: ну почему папа, а не вот этот вот?

Он ни в чем не виноват. Но горюющий человек не разбирает, и из-за несправедливости и беспомощности я реву и захлебываюсь, запершись на все замки.

Кашель — из-за спазма в горле. Мама где-то уже вычитала, что это одна из самых распространенных реакций на стадию острого горя. Звучало убедительно, почти профессионально, особенно вот это сочетание слов «стадия» и «острое горе». Оно внушало надежду, что за этим непрекращающимся кошмаром все-таки последует что-то другое.

Но паникующим из-за пандемии людям тяжеловато объяснить, что заходящаяся кашлем девица если и больна, то исключительно на голову, и я учусь держаться. Сегодня — почти рекорд.

Жизнь не терпит пауз. Это у мертвых в запасе все время мира. Тем, кто остался, нужно как-то вертеться.

Глава 2.1. Шаблоны

Я снова могу улыбаться и при этом не чувствовать себя легкомысленной вертихвосткой, чрезмерно быстро забывшей о папиной смерти. Накроет меня потом.

Это тоже прогресс.

А ещё это очень помогает в работе. Человек — социальное животное, и он заточен под общение, эмпатию и сочувствие. Особо заточенные умудряются улавливать настроение даже по телефону, и их хочется бить тупыми предметами.

Пока что я сдерживаюсь. За сочувствие полагается быть благодарной.

Людям плевать, что у меня нет внутренних ресурсов на благодарность. Им нужно, чтобы я была удобной и аккуратно умещалась в шаблон. У меня работа такая — быть удобной. С шаблонами только не очень.

Я работаю с нынешним начальником с тех самых пор, когда он страшно стеснялся называться начальником. И как-то умудрялась не рассматривать его как мужчину аж до того момента, когда сплетни в офисе не напомнили мне об обязательном сюжетном повороте: ассистентка обязательно спит с боссом. Даже если у него намечаются лысина и кругленькое пузцо счастливого отца семейства, а ещё он наставляет ассистентку с самого выпуска из университета и послужил причиной доброго десятка нервных срывов.

Уравновешенностью я никогда не могла похвастаться. Сейчас просто время такое, что это особенно бросается в глаза.

Зато никто не смеет спорить по поводу сроков и писем, а заказчик присылает технические условия после первого же звонка. Это именно те результаты, которых от меня ждут, хотя, возможно, тон для телефонных разговоров следовало выбирать поосторожнее.

- Ты уверена, что готова работать?

Андрей Анатольевич с тоном осторожен всегда, когда это необходимо. Потому-то мы и сработались: он чувствует людей и не устает от них, а я — от компьютера и отчётов. Но именно сейчас это начальственное качество на удивление некстати.

Я не готова к тому, чтобы меня жалели. На то, чтобы держать себя в руках, тоже нужен внутренний ресурс.

- Уверена, Андрей Анатольевич. Письмо от теплосетей на вашем столе, копия уже у проектного отдела.

Он хмурится, но кивает.

- К десяти приедет кандидат на вакансию ГИПа. Я его уже собеседовал, и он нам нужен. Введешь его в курс дел? — интересуется он с таким сомнением, что становится ясно: в мою адекватность и способность заинтересовать кандидата работой многоуважаемый Андрей Анатольевич верит не больше, чем в Деда Мороза.

Только выбора у него нет. Сам он в десять должен быть уже час как на объекте.

А мне придется побыть Дедом Морозом.

- Введу.

Что имею — то и введу.

- Наталья, — с нажимом произносит начальство, словно могло подслушать мои мысли. — Он нам очень нужен.

Знаю. И что надо улыбаться и быть вежливой, обещать райские кущи в выгороженном пластиковыми экранами закутке с компьютером и бесперебойником. Безработица сейчас ужасная, но квалифицированные кадры по-прежнему нарасхват. А резюме у кандидата и правда внушает трепет перед человеческими способностями и легкий страх — от меня же не станут ждать таких же результатов только потому, что он к своим тридцати двум успел подняться до ГИПа и успешно проконтролировать проектирование и стройку почти десятка крупных объектов, правда ведь?..

Прямо-таки предвкушаю, как обрадуются новичку двое уже работающих в конторе ГИПов.

Эта мысль занимает меня на какое-то время. С концентрацией совсем беда, и к десяти я ловлю себя на том, что по-прежнему размышляю о нормальной человеческой лени и боязни излишних сравнений, которая моментально переплавляется в агрессию, а телефон мигает десятком новых писем и звонком с незнакомого номера.

Конечно, это позабытый кандидат, которого вообще-то следовало встретить у дверей и со всем возможным почтением препроводить по этажу, представляя всех выдернутых с уютной удаленки сотрудников и молясь, чтобы после такого знакомства вожделенный ГИП с послужным списком шириною в Черное море не исчез в облаке пыли за горизонтом. Я хватаюсь за телефон, сумбурно извиняюсь и бегу вниз.

Конечно, подворачиваю ногу и едва не въезжаю макушкой кому-то в солнечное сплетение, нарушив к чертям все возможные требования по социальной дистанции и здравому смыслу заодно. Но меня проворно ловят за плечи и с некоторым трудом утверждают на ногах, а я поднимаю голову и утыкаюсь взглядом в белый респиратор.

- А, девушка, которая знает, куда идти! — неразборчиво басит вожделенный кандидат через респиратор и отпускает мои плечи.

У меня в голове моментально выстраивается парочка вариантов, куда девушка может сходить со своей оленьей грацией. Но потенциальный ГИП насмешливо улыбается под своей маской, и я беру себя в руки. Во всяком случае, очень-очень стараюсь.

- Денис Владимирович? — уточняю я уже очевидное и отступаю на шаг назад.

Андрей Анатольевич на моем месте наверняка расплылся бы в ответной улыбке и громогласно возрадовался тому факту, что работать будет с земляком. У меня даже мелькает мысль, что, возможно, я тоже смогу произнести эту несложную фразу так, чтобы в ней не звучало ни сарказма, ни злости, но здравый смысл намекает, что конкретно сейчас переоценивать себя не стоит.

У меня и в лучшие года коммуникативные навыки распространялись только на письменную речь, когда от тебя не ждут мгновенного ответа и можно аккуратно подкорректировать острые углы, прежде чем отправлять. А сейчас даже с этим проблемы, поэтому лучше держаться в рамках.

Особенно если в голове крутятся дурацкие мысли про шаблоны, неуместные фразы и своевременные падения. Вот смеху-то будет, если…

Эту мысль я обрываю. Все умные люди рекомендуют воздерживаться от важных решений и излишне близких знакомств хотя бы в первое время после потери. Дыру в груди не заткнуть в одно мгновение. А последствия опрометчивых решений никуда не денутся.

И даже это многомудрое решение выглядит шаблонно. Но это потому, что есть умные люди, а есть я.

Глава 2.2

- Наталья, ассистент директора, — деревянным голосом представляюсь я и пытаюсь вежливо сформулировать сообщение о том, что сам директор свалил в вольные поля, а меня оставил барахтаться.

К счастью, парень и правда очень понятливый — в этом резюме не соврало.

- Андрей Анатольевич предупреждал, — кивает он и машинально протягивает для приветствия руку в тканевой перчатке, но быстро спохватывается: — Простите, знаю, что нельзя, но привычка…

От улыбки он светлеет лицом. Я заставляю себя улыбнуться в ответ, но он, увы, и правда очень понятливый.

- Андрей Анатольевич сказал, что у вас уже есть в работе объект, для которого нужен ГИП? — сходу интересуется вожделенный кандидат и улыбаться перестает.

Это я воспринимаю с облегчением. Работать я и правда могу. Некоторые вещи давно уже доведены до автоматизма и активного участия бредящей головы практически не требуют.

- Да, жилой комплекс, — киваю я и наконец нахожу в себе силы сосредоточиться. — Следуйте за мной, я покажу рабочее место и представлю коллег. Андрей Анатольевич вернется в течение часа и обсудит с вами юридические формальности.

Что ж, первое впечатление я испортила и всякий шанс наладить контакт уже оборвала, но он же тут работу работать, а не с ассистентками дружить? Уж чудес коммуникации от меня начальство точно не ждет, а с последствиями наверняка уже морально готово разбираться самостоятельно.

- Мы занимаем третий этаж полностью, — формально сообщаю я, пока мы бесконечно долго ждем лифт. Денис Владимирович косится на лестницу, но гонять женщину на каблуках по ступенькам не рвется.

И правда, мать его, понятливый.

- Для главных инженеров проекта выделен отдельный кабинет. Сейчас его разгородили на три части таким образом, чтобы минимизировать возможные контакты. Дезинфекция всех помещений проводится ежедневно, так что не оставляйте на столе ничего важного. Я выдам вам санитайзер и многоразовые маски при необходимости, — через силу проговариваю я уже в лифте.

Здесь тоже едко пахнет дезинфектантом, и запах ввинчивается в голову, несмотря на маску. Вероятно, это многое говорит о ее качестве, но правила есть правила.

А еще под ней можно не краситься, и это особенно прекрасно.

- А жилой комплекс? — сухо спрашивает кандидат, и становится понятно, что его происходящее достало не меньше, только вот он бонусов на экономии губной помады не ловит.

- Сегодня получили технические условия и пустили в работу. Я покажу имеющуюся документацию и список недостающей от проектных групп.

Похоже, ему слишком нужна эта работа, чтобы отказаться от нее из-за неприветливой ассистентки. Я выдыхаю, и на мне незамедлительно запотевают очки.

Кажется, он с трудом сдерживает смех. Но у меня нет сил переживать, я предельно сконцентрирована на простой задаче: представить его хотя бы ГИПам и не отпустить ни одной сальной шуточки про таинственного незнакомца в маске.

Каждый скрывает горе по-своему. Психика — штука чертовски индивидуальная. Разумеется, именно для моей оказывается оптимальным истерически смеяться, едва оказавшись в компании, угрожающей моему самообладанию несвоевременным сочувствием.

Чувствовать себя предательницей и дерьмом по этому поводу я буду позже. Когда рядом не останется никого.

С задачей я справляюсь блестяще, хотя оба ГИПа выглядывают из-за пластиковых перегородок, как бдительные суслики, и сверлят меня такими взглядами, что очень хочется отыскать подходящий бампер. К счастью, их вполне успешно отвлекает Денис Владимирович: им он улыбается куда свободнее, чем мне, и моментально втягивает в какой-то глубоко профессиональный разговор.

Пару месяцев назад я бы даже поняла о чем. Сейчас только облегченно выдыхаю и откупаюсь ото всей честной компании тремя чашками отвратного кофе из автомата, чтобы наконец-то сбежать в свой закуток в приемной.

Наверное, я профнепригодна. Короткая встреча выматывает меня настолько, что еще с четверть часа я сижу, уткнувшись лбом в столешницу, и костерю себя на разные лады. Обычно это помогает собраться с силами и приступить к работе, но сейчас собираться не с чем.

И я все чаще думаю, что просто нашла для себя удобную отговорку. И все чаще одергиваю сама себя: чувство вины не поможет.

Да и за что себя винить? Объективно. За то, что не понравилась коллеге?

Я и не обязана.

Вот он, новый ГИП, одна штука, сидит в кабинете и колдует над клавиатурой. Он не слышал моего сумбурного нытья. С другими инженерами познакомлен, кофе напоен, документацией озадачен. Я не продажник, чтобы по уши заинтересовать его этим злосчастным жилым комплексом. Мне вообще надо достучаться до водоканала и выбить у них очередное дурацкое письмо. Этим я и занимаюсь до приезда начальства.

Начальство, как ни странно, всем довольно. За жизнерадостность, с одной стороны, очень хочется вломить, с другой — очень хочется оторвать кусочек и себе.

- Простой не оформляем, деньги будут! — тут же исполняет одно из моих желаний Андрей Анатольевич и скрывается за дверью с табличкой «Бухгалтерия».

Там радуются куда более бурно. У обеих бухгалтерш сыновья работают в строительном отделе, действительно простоявшем почти месяц, и я отчасти рада за них.

За себя радоваться пока не получается, хотя проблема с оплатой аренды, кажется, все-таки решена.

Глава 3.1. Сложные щи

К вечеру я чувствую себя даже не выжатым лимоном, а сушеной кожурой бергамота. Перед глазами плывет. От мысли, что сейчас нужно прийти домой и написать хоть какую-то проду для утренней заливки на сетературный сайт, натурально тошнит, и в коридор я выползаю, излучая убийственную ауру задолбанного офисного хомячка.

Бывалые коллеги коротко прощаются и исчезают в лифте. Им не нужны мои проблемы. Мне не нужно их сочувствие.

Идиллия.

Только новый ГИП — теперь уже юридически наш со всеми вожделенными потрохами — стоит у двери и улыбается из-под респиратора.

- Вас подвезти?

Вопрос будит привычную паранойю — а где моя машина?! — и я тянусь к кармашку сумки, но вовремя спохватываюсь. Ключей там, конечно же, нет.

В таком состоянии нельзя водить.

- Спасибо, — через силу соглашаюсь я.

Разговаривать не хочется. Но это все-таки лучше, чем рисковать, спускаясь в метро в час пик, и я плетусь на парковку, где Денису Владимировичу заговорщически подмигивает фарами подержанная иномарка. В салоне он так долго возится, настраивая свет и кресло, что даже до меня доходит:

- Это не ваша машина?

- Нет, — смущенно признается он и наконец-то пристегивается. — У друга одолжил.

Он тактично замолкает, но я все равно хмыкаю. Не был уверен, что останется здесь работать, вот и не перегнал свою машину. Не удивлюсь, если и остановился где-нибудь у знакомых, не спеша искать квартиру под долгосрочную аренду. Того же друга потеснил, раз он такой безотказный.

- Куда? — спрашивает Денис Владимирович, и до меня, как до жирафа, доходит следующий факт: он не знал, по пути нам или нет, когда предлагал подвезти.

Мне становится неловко.

Но не настолько, чтобы вылезти из постепенно отогревающегося салона и плестись к метро. И я называю адрес. Тут недалеко, в конце концов.

Денис Владимирович долго возится ещё и с навигатором, но в конце концов всё-таки закрепляет телефон на приборной панели и с видом победителя выезжает с офисной парковки. Он не пытается завязать разговор, хотя постоянно косится в зеркало заднего вида, даже когда это вовсе не требуется, и единственный живой голос в салоне авто нарочито весело советует свернуть налево через триста метров.

Какое-то подспудное женское чутье подсказывает, что дражайшие коллеги Денису Владимировичу уже все рассказали. И про похороны, и про гипотетический секс с начальником. Но на этот раз я, пожалуй, даже благодарна за то, что можно не говорить самой. Даже умудряюсь задремать на заднем сиденье, откинувшись на спинку. Но моментально просыпаюсь, стоит машине остановиться.

Мы на месте, у серой пятиэтажки с раскидистой рябиной у первого подъезда. Не так давно городские службы посчитали, что с благой целью борьбы с нарушителями режима самоизоляции стоит оградить лентой дворовые скамейки, и теперь вечно жизнерадостный сосед сидит на оградке клумбы. Ему, как обычно, хорошо.

- Спасибо, что подвезли, Денис Владимирович, — говорю я и хлопаю дверцей. — До завтра.

- С вами все в порядке? — вместо прощания спрашивает он через опущенное стекло, и сосед заинтересованно вскидывается в предвкушении свежих сплетен.

- Да, спасибо, — кое-как выговариваю я через комок в сжимающемся горле.

Новый ГИП окидывает меня недоверчивым взглядом и поднимает стекло. Я скрываюсь в подъезде, и кашлем меня накрывает прямо там.

Это ни черта не способствует тому, чтобы попасть правильным ключом в оба замка на двери квартиры — у соседа и то лучше бы получилось. А кашель заставляет всех сочувствующих не то что держать дистанцию, а вообще не высовываться из квартир и не заходить в подъезд, пока эта чумная не уберется с глаз долой.

Но один сумасшедший всё-таки находится.

- Меня ваш сосед в подъезд впустил, — сообщает Денис Владимирович с такими сложными щами, что становится ясно: градус непреходящей жизнедеятельности впечатлил и его.

Но не остановил от того, чтобы раздобыть где-то бутылку вина.

- Мне показалось, что вам не помешает компания, — смущённо признается он и выставляет перед собой вино, как щит ото всех невзгод мира. — В нормальных условиях я бы спросил, что вы делаете сегодня вечером, и пригласил бы куда-нибудь, но…

Некуда. А нынче вечером я сосредоточенно и с полной самоотдачей реву. Как и вчера. Так себе исходники для романтического времяпровождения.

Зато нервный смех наконец-то перекрывает кашель, и я попадаю ключом в замочную скважину. Гип-гип ура мне.

- В нормальных условиях, — кое-как выговариваю я и осекаюсь: кашель так посадил голос, что я звучу как Бэтмен, а последнее, что миру сейчас нужно, — это ещё одна летучая мышь.

В итоге я просто машу рукой, и Денис Владимирович послушно ступает в прихожую, держа перед собой бутылку, как оберег.

Штопора у меня нет.

И готовой еды, конечно же, тоже. И вообще сейчас не тот момент, чтобы принимать гостей, — что глобально, что для меня лично.

Но мы договариваемся озадачить какую-то особо шуструю доставку суши, и в ожидании курьера я ставлю чайник и бессовестно припрягаю гостя отмывать кофе-пресс, который используется вместо заварника.

- Что вы обычно делаете по вечерам? — гость с любопытством оглядывается и послушно тащит кофе-пресс в раковину.

- Пишу, — честно отвечаю я, инспектируя полку с чайными смесями.

Дахц сейчас вот очень кстати. И, наверное, облепиха.

Гость ставит очередной рекорд по сложности щей. Без респиратора это особенно бросается в глаза, потому что мимика у него богатая и к сдержанности не приученная, и у меня вырывается:

- Да, записываю все сэкономленные слова, которые не произнесла вслух, — предельно серьезно признаюсь я и начинаю размышлять, кому бы из персонажей можно было приписать вот такие сложные щи и не порушить образ.

И как бы вообще заменить это выражение, потому что в средневековый антураж женского фэнтези с балами и принцами щи вписываются плохо. Особенно сложные.

Глава 3.2

- Должно быть, очень объемные произведения получаются, — заключает Денис Владимирович и только потом спохватывается: — То есть, я имел в виду…

Но я уже смеюсь — нервно и отрывисто, потому что на этот раз смеяться больно. Горло не одобряет излишнюю нагрузку и всячески намекает, что лучше и дальше размышлять о щах. Сложных. Молча.

- Нет, но их много, — все-таки отвечаю я так хрипло, что фразу приходится запить водой.

После этого я начинаю справедливо опасаться задушевных разговоров, но вместо них получаю наглядную иллюстрацию, почему Андрей Анатольевич так хотел нанять именно этого ГИПа. Денис Владимирович на какое-то мгновение все-таки пасует, кривит губы, отводит взгляд, так мучительно подыскивая слова, что его щи готовятся потеснить на пьедестале квантовую физику, — и травит какую-то дурацкую байку про свою тетку, которая решила всенепременно составить фамильное древо семьи и с удивлением обнаружила в родственниках поэта-песенника из-под Чернигова. К байке прилагаются попытки изобразить гитарные переборы при отсутствии гитары и какой-то смутно знакомый мотивчик, а мое участие в беседе ограничивается своевременно округленными глазами и парой кивков. Горло одобряет.

Я, кажется, тоже.

Хотя про теток лучше не вспоминать. А то ассоциации какие-то дерьмовые.

Денис Владимирович будто мысли читает. Начинает перебирать вслух всех родственников и знакомых, имеющих хоть какое-то отношение к письменному жанру, — набирается на удивление много. Он не может вспомнить удачную байку про каждого, и имена для меня сливаются в какую-то мельтешащую карусель, но это успокаивает. Напоминает, что где-то продолжается нормальная жизнь.

Курьер с суши опаздывает. Но Денис Владимирович умудряется не только заполнить беззаботной болтовней все время до его появления с фирменным пакетом наперевес, но и держать марку даже с набитым ртом. Я слушаю — не столько истории про бесконечных родственников, сколько просто голос. Звучание вводит меня в какое-то почти медитативное состояние, и соображать я перестаю окончательно.

Во всяком случае, это единственное объяснение тому, что я не выставляю его до самой ночи. Но и инициативы никакой не проявляю, и он спохватывается сам:

- О, уже так поздно…

Я машинально смотрю на часы и так же машинально, не включая голову, киваю. Только не могу вспомнить, какие цифры только что увидела, и снова поднимаю руку.

За нее-то меня и пожимают на прощание, не слишком разбирая, правая она или левая. Я что-то автоматически отвечаю, вроде бы даже вписываясь в стандартные формы вежливости, закрываю за гостем дверь и снова смотрю на часы.

На этот раз до меня все-таки доходит, что в общей сложности у меня есть шесть часов, чтобы вынести мусор, написать проду для сайта, принять душ и выспаться. Я зажмуриваюсь, выдыхаю и решаю действовать по списку, а там — как получится.

План в лучших традициях проваливается на первом же пункте. Пакета с мусором нет ни на месте, ни в прихожей.

Я подозреваю, что щи у меня становятся едва ли не сложнее, чем у гостя. Который, сдается мне, был моим гостем в первый и последний раз.

Что ж, по крайней мере, это значит, что завтра у меня будет гораздо больше времени на работу над книгой. Сегодня… сегодня как-нибудь.

«Как-нибудь» выливается в три часа из шести имеющихся. Для книги готов и общий план, и даже разбивка событий по главам — садись да пиши

Только от плана я отступила на первой же выкладке. Писать о чужом горе оказалось так же невыносимо, как и о чужом счастье.

И я бессмысленно пялюсь на мигающий курсор и прокрастинирую по условно-образовательным статьям то на одном, то на другом сайте. Собственные герои, любовно выпестованные, так старательно продуманные, не вызывают никакого сочувствия или интереса, и приходится вымучивать из себя каждое слово. В конце концов я решаю, что лучше меня будут журить за слишком маленькую проду, чем уволят за сон на рабочем месте, заливаю текст на таймер и, малодушно отложив душ на утро, падаю лицом в подушку.

Но уснуть, конечно же, не могу.

Вместо этого я судорожно вспоминаю, звонила ли маме и если звонила — то о чем рассказывала. Почему-то по телефону не получается говорить ни о чем важном, но каждый разговор все равно заканчивается спазмом в горле.

Мама умеет препарировать горе. Она говорит, что плачущий о потере человек на самом деле жалеет себя, а не ушедшего, — потому что теперь с жизнью придется справляться в одиночку, а это не та мысль, к которой так легко привыкнуть. Мама рассказывает про цветы на подоконниках в опустевшей квартире: с горшками и землей всегда упоенно возился папа, и теперь осиротевшие фикусы чахнут, несмотря на регулярный полив. Я почему-то вспоминаю про белую орхидею, которая по весне выпускала сразу пару длинных стрелок и цвела почти до самой осени, и обреченно выдыхаю через рот. Нос заложен: кажется, реву я уже с четверть часа, хотя почему мне так жалко именно эту орхидею, объяснить не смогу даже под угрозой расстрела. Мама наверняка бы сумела определить причину, и мне, возможно, стало бы легче. Или нет, кто ж его знает, в четвертом-то часу утра…

Расчлененное, разложенное по полочкам, горе уже не кажется таким уж непреодолимым, но все равно не дает спать по ночам — ни мне, ни, тем более, маме.

Пытаясь сбежать от собственных мыслей, я хватаюсь за телефон. Но время к утру, и обновлений в ленте почти нет. Пролистав уже не раз виденные картинки, я морщусь и открываю свою страничку на сетературном сайте. Там нет ни одного нового уведомления, зато через редактор можно прочитать кусочек вымученного сегодня текста — в новом оформлении он звучит по-другому, и я с глухой досадой замечаю две ошибки на запятые и один несогласованный причастный оборот на три несчастные тысячи знаков с пробелами.

- Татарам — пятьдесят процентов скидка, — уныло ворчу я и все-таки встаю, чтобы исправить недочеты — и в файле, и на сайте, раз уж сна ни в одном глазу.

Но потом упрямо возвращаюсь в остывшую постель и озадаченно пялюсь на подушку, потому что до меня внезапно доходит, что Денис Владимирович как раз никакого интереса к постели не проявлял.

Глава 4.1. Наташа vs. социализация

Утром я восхожу на престол. Отныне я королева неловких ситуаций, падайте ниц, целуйте песок.

Денис Владимирович будто специально караулит у лифта, и я с трудом подавляю раздражение: ну третий этаж же, отстаньте от меня со своей социализацией с утра пораньше, пройдитесь пешком! Потом все-таки вспоминаю, что ГИП нам и правда нужен, а вот конфликты в коллективе — не очень, и, вымучив из себя вежливое приветствие, поворачиваюсь к лестнице сама.

За спиной открываются двери лифта. Шагов не слышно, и я выдыхаю с облегчением.

Рановато.

- О, Наталья, как раз вовремя! — выпаливает дражайшее начальство, уткнувшееся в мой монитор, и только потом всматривается повнимательнее.

Лицо у него сочувственно вытягивается. Он не говорит больше ни слова, но я сглатываю и ловлю полный букет знакомых ощущений — будто в горле засела толстая игла, и никакие силы ее оттуда не вытащат. Звучу, разумеется, еще хуже, чем выгляжу, но у Андрея Анатольевича хватает такта загрузить меня какими-то чрезвычайно срочными и не слишком-то важными поручениями, чтобы мне было чем занять голову.

Разумеется, выполняю я их, эту самую голову ни разу не включив. Если меня спросить, чем именно я занята, велика вероятность обнаружить на месте моего лица синий экран с сообщением о критической ошибке.

Неудивительно, что с вопросами ко мне никто не подходит. Меня это всецело устраивает, и вечером я нарочно задерживаюсь за компьютером, хотя никаких дел уже не осталось, — дожидаюсь, когда этаж опустеет. Конечно же, безуспешно: полоска света видна под дверью у вечно бдящих и вечно перегруженных сметчиков и — в кабинете ГИПов.

Мимо них я крадусь на цыпочках и, конечно же, цепляюсь сумочкой за ручку запертой двери на противоположной стороне коридора. Чертова сумочка гремит на всю Дерибасовскую, и из кабинета напротив выскакивает Денис Владимирович. Он взъерошен, как драчливый воробей, и его серо-зеленый свитер сверкает перекошенным воротом, а респиратор болтается на одном ухе, придавая ему, как и завещала классика сетевых баянов, «вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство». Только все равно смущает.

И вдобавок немедленно находит способ смутить еще сильнее.

- А я вас загуглил, — сходу сознается вожделенный ГИП и добавляет самое страшное, что только создательница развлекательных романчиков про большое и светлое может услышать от знакомого мужчины: — И начал читать.

Предусмотрительные люди, которые не хотят неловких ситуаций с обсуждениями своих фантазий на тему отношений с противоположным полом (особенно с этим самым противоположным полом!), пользуются псевдонимами. Помимо очевидных плюсов анонимности и свободы слова, так куда проще создать запоминающийся бренд, а хороший писатель — это, как ни крути, именно бренд.

Но есть предусмотрительные люди, а есть я, и конкретно сейчас мне хочется провалиться сквозь три этажа в мать сыру землицу.

Я люблю отзывы. Обожаю зацепляться языками с читателями и обсуждать персонажей. Светлею лицом, когда кто-то находит время чиркнуть простое «спасибо» в комментариях. Писательство — сдвиг по фазе сродни психологическому эксгибиционизму, только вместо голого тела под плащом у писателя сетературы идеи, персонажи и слова. Нет ничего хуже, чем прийти на сайт, распахнуть чертов метафорический плащ и обнаружить, что никто и не смотрит.

Но реальность — не эти ваши интернеты, и выслушивать отзывы вживую, без защитного экрана в десятки, сотни километров от читателя, — совсем другой коленкор. Вживую — это все равно что схватить эксгибициониста за что-нибудь выступающее вместо того, чтобы просто посмотреть.

Мягко говоря, не всякий обрадуется.

Кажется, это тоже написано у меня не только на лице, но и поперек через весь респиратор, потому что Денис Владимирович неловко пожимает плечом и меняет тему:

- Давайте, я вас подвезу?

Я безнадежно выдыхаю и наконец снимаю ремешок сумочки с дверной ручки.

- Денис Владимирович, это был долгий…

- Я даже штопор захватил! — перебивает меня ГИП и предъявляет этот самый штопор.

Новехонький. На нем все еще болтается этикетка, и вид у него тоже лихой и многообещающий. Некоторое время мы смотрим на этикетку, пока она не останавливается, и я даже вроде бы нахожу какие-то уместные слова, но произнести ничего не успеваю.

- Простите, — тихо говорит Денис Владимирович и опускает руку. — Штопор — это было самонадеянно. Я понял.

Я с облегчением киваю. Самонадеянно. И вообще у меня еще прода на завтра не написана. На самом деле, я начала писать прямо на рабочем месте, когда ушли Андрей Анатольевич и обе бухгалтерши, но на этот раз не наскребла и на три тысячи знаков, а выкладывать что-то нужно — в писательском деле нет ничего важнее регулярности.

Ну, и еще это отлично помогает занять вечера. И голову.

От очередной мысли, так и не оформившейся в нормальные слова — только образы: темнота в прихожей, полупустая полка для обуви, пыльная тишина на кухне — горло снова сжимается, и каким чудом из него вообще вырываются звуки, непонятно. Но они вырываются.

- Подожди… те, — хрипло говорю я уже наполовину закрывшейся двери. Она с готовностью распахивается снова, и от этого говорить становится еще сложнее. — Предложение подвезти еще в силе?

Денис Владимирович молча кивает. И молчит всю дорогу, благословенны будьте, его родители и воспитатели, — даже напомнить адрес не просит, вытаскивая его из истории запросов в навигаторе.

Только у серого подъезда с запыленной рябиной все-таки вручает мне легендарный Штопор Самонадеянности и смущенно бурчит:

- Пригодится.

Не пригодится. Вчерашняя бутылка все еще у меня, нетронутая, но не стану же я пить в одиночестве. Не соседа же звать. Да и…

Слишком велико искушение вылить чертову бутылку в себя целиком, а потом пойти за еще одной. И еще одной. Поставить на перемотку эти чудовищные первые недели после. И надеяться, что потом все пройдет, как мне и обещали.

Но ведь не пройдет. А я не хочу прожить свою жизнь под анестезией.

Только вот вряд ли просто не брать штопор или поскорее избавиться от бутылки — выход. До магазина-то рукой подать, а до вечно жизнерадостного соседа, у которого всегда есть нычка, и того ближе. Нет, надо как-то донести до чертова подсознания, что алкоголь не поможет.

А потом еще и собраться с духом и умудриться написать сцену, где в числе действующих лиц — отец главной героини. Я не хочу думать, как я это сделаю.

Но сделаю обязательно.

- Паркуйтесь, — я киваю на пустое место у фонарного столба. — Не обещаю вам внятного диалога, но кто-то же должен открыть мне эту чертову бутылку.

Глава 4.2

- Никаких внятных диалогов, — бодро соглашается Денис Владимирович и рулит на дворовую парковку.

Я смотрю вслед его расцарапанному бамперу, вся из себя в смешанных чувствах. Самонадеянный штопор фантомно жжет руку. На нем все еще болтается этикетка, и вид у него, подозреваю, такой же лихой и придурковатый, как и у меня самой.

Наташа vs. социализация 0:1.

- Празднуете? — с плохо скрываемой надеждой интересуется жизнерадостный сосед с лавочки около подъезда: сегодня хлипкая оградительная лента загораживает только половину сиденья, фривольно свешиваясь между досок спинки.

На языке у меня вертится социально неприемлемый ответ пополам с никому не нужной нотацией на тему влияния алкоголя на неокрепшие (или ослабшие с возрастом) умы. Но прежде, чем я успеваю испортить отношения со всем подъездом разом, переговорив всего с одним человеком, на горизонте появляется Денис Владимирович, и ему не хватает разве что супергеройского плаща и трусов поверх лосин.

- Как не праздновать, если перепал халявный штопор? — предельно серьезно заявляет он и утаскивает меня в подъезд, ухитрившись одной фразой спасти и мои отношения с соседями, и собственно соседа, и не подозревавшего о нависшей над ним угрозе. — А у вас сейчас пар из ушей повалит.

Повалит. Клубами.

Но злость — это тоже нормально. По крайней мере, до тех пор, пока и ГИПы сыты, и соседи целы.

- Суши? — интересуюсь я вместо ответа и даже с первого раза попадаю в замочную скважину.

- Суши, — легко соглашается самый беспроблемный ГИП на свете. — Или, если хотите, можем что-нибудь приготовить вместе. Для этого внятных диалогов точно не требуется.

- То есть вы готовы находиться в одном помещении со мной, когда у меня в руках будет нож? — ненавязчиво уточняю я.

Он пожимает плечами:

- Ну, сейчас у вас острый штопор, а я все еще цел. Нож что-то изменит?

Действительно. Я тут проявляю чудеса самообладания, если вдуматься.

В морозилке обнаруживается одинокий пакет со смесью замороженных овощей, а в холодильнике — три скорбные картофелины. Зато полка со специями переполнена так, что, стоит только открыть дверцу, как три пакетика сладкой паприки и пластиковая мельничка со смесью перцев горошком дружно десантируются прямиком мне в лоб.

Денис Владимирович косится с затаенной усмешкой, но придерживает комментарии при себе и многомудро берется за нож сам.

Предусмотрительный.

И картошку чистит гораздо быстрее и аккуратнее, чем могла бы я, педантично выковыривая все глазки. Мне остается разве что поставить чайник и выставить режим на мультиварке.

А Денис Владимирович вещает что-то про тот самый жилой комплекс, из-за которого его и наняли, — спокойно, с расстановкой, и я почти слышу, как в его голове все раскладывается на списки, пунктики и алгоритмы с четкой последовательностью действий. Кажется, он как раз из тех людей, которым проще думать вслух, и сейчас я нужна ему не столько для компании, сколько в качестве оправдания для разговора с самим собой.

В его исполнении все звучит настолько просто, понятно и осуществимо, что я откладываю пакет с мятой и признаюсь:

- А у меня не получается написать эпизод для книги. Откладываю уже второй день… — тут у меня предсказуемо подкатывает к горлу, и очередной спазм заталкивает все слова назад.

Кажется, теперь у меня есть что-то общее с бутылкой вина — обе запечатаны наглухо. Только у нее внутри алкоголь, а у меня — чертова тьма бесполезных мыслей и много-много дерьма.

Денис Владимирович оборачивается, явно обрадованный хоть какой-то инициативой в диалоге, и тут же давится наводящими вопросами. А потом — о, святой, святой человек! — тоже вспоминает про бутылку, но в куда более практичном и актуальном ключе.

Бокалов у меня тоже нет. Но чашки, к счастью, аж четыре, и ровно половина из них — чистая.

ГИП моей мечты исправляет это досадное упущение. Первый глоток приходится делать через силу, и вкуса я не чувствую — только острую боль в спазмированных мышцах. Потом все-таки становится легче, но говорить вслух я больше не рискую и практически ухожу в транс, рассматривая блики света в ополовиненной чашке.

В конце концов, я ведь знаю, что должно произойти по сюжету, чтобы все развешенные в первой главе ружья дружно выпалили в нужную точку. Всего-то дел — взять себя в руки и последовательно изложить…

Только вот проблемы у меня и с тем, и с другим. А теперь к ним добавилось еще и алкогольное опьянение.

Основной плюс моего состояния в том, что сил стыдиться у меня тоже нет. Поэтому я краснеть-то я краснею, но совесть в процесс не вовлечена, а здравый смысл вообще взял отпуск.

Пожалуй, это единственное объяснение тому, что в какой-то момент я все-таки начинаю реветь, несмотря на невольного свидетеля. А потом — еще и благодаря ему, потому что, вопреки всем стереотипам, нет ничего менее успокаивающего, чем чужие объятия, когда ты привык ревностно оборонять личные границы.

От него пахнет болгарским перцем и паприкой. Рагу получилось чересчур острым, и с вином не сочетается совершенно, а недовольная обоими обстоятельствами печень вжимается в ребра и намекает, что я жестоко пожалею об этом вечере.

Но у еды наконец-то появляется вкус.

Только вино оказывается безнадежно кислым.

Глава 5.1. Молчание

Он снова непринужденно забирает пакет с мусором и исчезает, как примерная золушка, ровно в полночь. Я практически уверена, что на этом наше неформальное общение закончено. Кто же захочет поддерживать связь с девушкой, которая на второй день знакомства то плачет навзрыд, то заходится кашлем и пьет, как алкоголик со стажем?..

…на следующий день он снова ждёт меня до победного. У него коробка с простенькими винными бокалами и такая дурная и счастливая улыбка, словно он уже употребил по назначению все четыре бокала из набора и не удосужился озаботиться закуской.

В ответ на мое замечание об этом Денис Владимирович внезапно серьезнеет и бурчит: "Действительно". И везёт меня через супермаркет, где забивает доверху два больших пакета, не считаясь ни с моими неуверенными возражениями (невежливо позволять гостю самому заботиться о пропитании, но гастрономические запросы у гостя куда выше моих возможностей), ни с размерами холодильника (довольно скромными), ни с моим аппетитом после вчерашнего (error 404: not found), благо у него грандиозные планы на вечер.

- Домашняя шаурма! — безапелляционно заявляет Денис Владимирович и бросает в корзину две упаковки лаваша.

Я благоразумно молчу. Домашняя шаурма моего приготовления настолько похожа на покупную, что ей и отравиться недолго, но я в выигрыше в любом случае. Отравимся — у меня наконец-то будет достаточно времени, чтобы собраться с духом и явить-таки народу отца главной героини. Обойдется — так я поем на халяву.

Да я неплохо устроилась, если задуматься!

Только вот спрашивать, на кой ляд это все сдалось самому Денису Владимировичу, по-прежнему неловко. Ещё решит, что я его тут захомутать пытаюсь, как положено по всем шаблонам…

Справедливости ради, в других обстоятельствах я, возможно, и попыталась бы. Но сейчас всё, о чем я могу думать, приводя домой вполне себе годящего мужика, — это то, что сегодня темнота в прихожей не будет такой тоскливой и пустой.

Тоскливо и пусто будет потом. Но пока мне хорошо, и это подозрительно напоминает народную алкогольную анестезию.

Только вот я трезва и даже в относительно здравом уме. И оправданий у меня нет никаких.

А он уже шуршит на кухне, и по квартире плывут такие запахи, что я приползаю с завороженной физиономией, как Рокфор на сыр. И немедленно оказываюсь озадачена нарезкой этого самого сыра, потому что у толкового ГИПа всегда найдется работа для каждого члена команды.

А Денис Владимирович, чтоб его, весьма толков.

И единственным незапланированным последствием употребления домашней шаурмы, приготовленной под его руководством, оказывается зверское переедание. Когда ГИП моей мечты уходит, я ещё долго сижу перед включенным компьютером, но на этот раз не тоскую и не плачу, а мирно прокрастинирую и сыто икаю. Только вот собственное отражение в погасшем из-за долгого бездействия мониторе вызывает лёгкое отвращение.

Наверное, это тоже нормально.

А вот с сайтом нужно что-то делать. Третье подряд обновление в несчастные три тысячи знаков не порадует ни читателей, ни меня. Но неделя, к счастью, короткая, а по выходным я ничего не выкладываю, и клятвенное обещание исправиться переносится на понедельник. Я малодушно вздыхаю с облегчением и сплю целых два часа подряд, прежде чем свет от уличного фонаря начинает казаться слишком ярким. До утра я бессмысленно смотрю на тени ветвей на потолке, но так и не собираюсь с духом, чтобы поплотнее задернуть шторы.

Неудивительно, что в последний рабочий день на этой неделе я выгляжу точно так же, как после незапланированной пьянки, и стремлюсь испариться при первой же возможности.

Денис Владимирович сидит в кабинете. У него какая-то закавыка с техническим заданием на проектирование, и он твердо намерен разобраться с ней до выходных. А я впервые после отпуска спускаюсь в метро и с некоторым удивлением понимаю, что город постепенно оживает. Только все никак не приучается обращать внимание на рассадочные метки на сиденьях.

Сосед во дворе даже жизнерадостнее обычного. Он сидит на скамейке, небрежно сбросив оградительную ленту. В руке у него полупустая бутылка пива.

- А где жаних? — вопит он на весь двор, вальяжно растягивая букву "а".

- Где-то в моих юношеских мечтах, — с наигранным надрывом отвечаю я и скорее скрываюсь в подъезде, пока соседа не потянуло на продолжение диалога.

На лестничной площадке перегорела лампочка. В прихожей все в порядке, но я сползаю по стене в полной темноте и долго сижу на корточках, так и не разувшись, пока ступни не начинает сводить от напряжения. Тогда я всё-таки вылезаю из туфель, постанывая от боли, привычно оставляю куртку и сумочку под кварцевой лампой и ползу на кухню.

Свободный вечер, надо же. Всю неделю мечтала, что можно будет посвятить писательству сразу несколько часов и наконец-то выдать проду приемлемого объема, — и вот она я, пялюсь на закипающий чайник, как на величайшую тайну вселенной. Чая, в общем-то, не хочется. Есть — тоже. Но привычный ритуал помогает поддерживать ритм нормальной жизни, и я неукоснительно бросаю заварочный пакетик в чашку: ради себя одной возиться с кофе-прессом и чайными смесями нестерпимо лень. А ужин… я заглядываю в холодильник, в некоторой растерянности обозреваю продуктовые завалы и вздрагиваю от неожиданности, когда в прихожей раздается трель дверного звонка.

На пороге стоит Денис Владимирович. В одной руке у него бутылка вина, в другой — коробка с ароматической свечой. Ванильной. Но лицо у него такое, словно он тайком пронес порножурнал в мужской монастырь и теперь не знает, каяться или гнусно хихикать.

- Ну, я принес вино, штопор, еду и бокалы, — неуверенно улыбается он в ответ на так и не прозвучавший вопрос. — По моим прикидкам, для романтического вечера не хватает только свечей.

Я смотрю на коробку. Отфотошопленная свеча с желтым цветочком выглядит ещё пошлее порножурнала.

- Бабы, — изрекаю я, когда пауза начинает затягиваться. — Для романтического вечера вам, Денис Владимирович, не хватает нормальной бабы.

- И совести, — соглашается он и заходит в квартиру, потому что я отступаю назад, не закрывая дверь.

А он очень, мать его, понятливый.

Глава 5.2

Но свеча, на удивление, и правда пахнет ванилью — тонко и обманчиво нежно. В аромате нет фальшивых химозных ноток, и мы завороженно следим за огоньком на фитиле, пока у Дениса Владимировича не вырывается тяжёлый вздох.

Огонек пригибается, и к ванили примешивается запах гари.

Я исподтишка рассматриваю ГИПа своей мечты. Когда он не хохмит и не пытается в душу компании, у него тяжёлый взгляд и две вертикальные морщинки на лбу — от нахмуренных бровей.

- Знаете, в первые дни… — начинаю я и закашливаюсь: горло отказывается идти на контакт.

Здравый смысл поддакивает. На кого ты собираешься вывалить свои откровения, Наташа? Зачем? Кому от этого станет легче?

Уж точно не ему. Денис Владимирович и так проявляет чудеса терпения, каким-то чудом выдерживая вечер за вечером в компании малознакомой девицы, которая обмазалась своим горем, как кое-чем другим, и старательно делает вид, что все это нормально.

Но ГИП мечты уже отвернулся от свечи и смотрит на меня в ожидании продолжения. И у меня срабатывает натренированный читателями рефлекс.

Надо продолжение — значит, будет продолжение.

Даже если ради этого придется говорить шепотом, потому что к нему горло относится куда благосклоннее.

- В первые дни, — заново повторяю я и сглатываю, безуспешно пытаясь изгнать из горла засевшую там иглу спазма, — я ненавидела вопрос "как ты?". А его, разумеется, задавали чаще всего. Хуже был только вопрос "как мама?", потому что… ну, как вообще можно себя чувствовать, потеряв любимого человека?

Но вежливость требует спрашивать. И вдобавок отвечать.

А что тут ответишь?

"Держится".

Держимся. Как-то.

- Простите, — ещё тише говорю я. — Просто у вас сейчас такое лицо было… я похожее выражение видела регулярно.

Когда с вежливыми вопросами приставали к маме.

Но Денис Владимирович умудряется немедленно выдавить из себя улыбку. Несколько бледноватую и натянутую — для меня выглядит как торжество человеческого самообладания над здравым смыслом.

- Да вы наверняка всех вопрошавших испепелили взглядом, — хмыкает он и улыбается уже искренне. — А то и добавили пару слов для полного морального уничтожения собеседника.

Я испепеляю взглядом единственного досягаемого собеседника. Слова пока придерживаю при себе, но это ненадолго.

К тому же взгляда, к моему удивлению, оказывается достаточно.

- Никаких неисправимых драм, — честно признается Денис Владимирович и кривится, сообразив, что только что упустил возможность отговориться каким-нибудь "просто задумался". — И уж точно не такой весомый повод для горя, как у вас. Просто… незадолго до переезда сюда я расстался с девушкой, с которой встречался уже несколько лет. Собирался сделать предложение… — он уже откровенно морщится и машет рукой. Огонек опасливо прячется в вытопленном восковом круге. — А друг, у которого я остановился, как раз женился два месяца назад.

Я смотрю на романтическую свечу другими глазами.

- Экий вы многозадачный, — задумчиво изрекаю я. Возмущение так тесно переплетается с сочувствием, что я не знаю, что ещё тут добавить.

И у молодоженов под ногами не путается. И себе настроение не портит чужим счастьем. И мне не даёт рыдать в темной прихожей…

Я глотаю вопрос о том, как он до этого додумался. И о том, из-за чего они расстались, тоже.

И даже традиционное "мне жаль, как ты?".

Вместо этого я приваливаюсь к нему плечом. Не пытаюсь ни прижаться плотнее, ни обнять.

Он вздрагивает. Крепится.

А потом долго сидит молча, закрыв ладонями лицо.

Я тоже молчу.

Глава 6.1. Правильное ощущение

Спросонок я долго щурюсь на экран телефона, но тот никак не меняет показаний — даже под разрекламированным испепеляющим взглядом.

Утро выходного для меня начинается без двадцати семь. Тревожность — лучший будильник. Но чертовски паршивое снотворное.

И я роняю телефон на одеяло, зарываюсь лицом в подушку в наивной надежде вернуть ускользнувший сон — безуспешно. Темнота за сомкнутыми веками больше не успокаивает, а впереди три чудовищно длинных, бесцельных и пустых выходных дня.

Чтобы хоть как-то заполнить хотя бы сегодняшний, я твердо решаю взять себя в руки и написать-таки сцену появления отца главной героини. Тянуть дальше уже некуда — разве что принять в качестве исходных данных, что до места действия счастливый папаша добирался на черепашьей упряжке.

Я нервно хихикаю над этой мыслью и так живо представляю себе упряжку с парой морских черепах и поводьями из темных водорослей, что просыпаюсь только полчаса спустя — внезапно, будто толкнул кто. В голове какая-то мутная, жутковатая мешанина — с глубокой темной водой, цепочкой пузырьков, устремляющихся к поверхности, и диким ощущением удушья.

Я дышу полной грудью, просто чтобы напомнить себе, что на самом деле все в порядке. Организм соглашается неохотно, а адреналиновый выброс окончательно прогоняет остатки сна. Только и остается, что все-таки встать и ползти в ванную.

Под привычную утреннюю рутину я составляю в уме план сцены. Собираю фразы и обороты, как бусинки в ожерелье, выстраиваю в узор; пара предложений упорно вертится в голове, обрастая ненужными словами и уточнениями, и я досадливо морщусь. До спорных предложений нужно набрать еще добрую пару-тройку тысяч знаков, но я не могу заставить себя сесть и оформить хотя бы то, что дополнительного внимания не требует. Решение не прокрастинировать и провести выходной с пользой оказывается до того твердым, что я до блеска надраиваю плиту, долго вожусь с моющими средствами в ванной и выгребаю полный пакет пустых пузырьков из-под шампуней, гелей и бальзамов. Назидательно выставляю мусор в коридор, чтобы не забыть вынести по дороге…

Собственно, по дороге куда?

Холодильник все еще набит до отказа, и на задней стенке постепенно нарастает кусок льда. Я устало смотрю на него и закрываю дверцу. Так далеко мой запал хозяйственности не простирается.

Итак, в магазин не надо. В аптеку — я бдительно инспектирую домашние запасы — тоже. А парки по-прежнему закрыты, не говоря уже о прочих развлечениях.

Из чувства противоречия я протираю пыль даже на антресолях, куда обычно не добираюсь, и тщательно мою полы. Спорные предложения остаются неудачными и никак не шлифуются до приемлемого вида. Их хватает и на то время, пока я разбираюсь с залежами неглаженного белья, и даже на приготовление обеда.

В конце концов я все-таки обнаруживаю себя напротив выключенного компьютера и сажусь в кресле. Квартира в кои-то веки сверкает чистотой — хоть тут я молодец — и отвлекаться больше не на что. Разве что вот на лед в холодильнике… но нет, размораживать его нет никакого желания, и я героически решаю не насиловать себя.

Запускаю текстовый редактор, отыскиваю нужный файл, начинаю новую строку… и понимаю, что все те абзацы, которые я считала готовыми — только сядь на набери, — благополучно выскользнули из головы. Кажется, вместе с мозгами.

Я вздыхаю жалобно и устало, как заправское привидение, и ползу на кухню. Вид холодильника все-таки сподвигает меня вернуться за комп и даже набрать пару предложений, но потом я отвлекаюсь и иду ставить чайник.

К полудню в файле прибавляется еще целых два абзаца из двадцати запланированных. Я уныло смотрю на них поверх полной чашки с чаем — в животе булькает, потому что отвлекаться на чай я позволяла себе куда чаще, чем это было реально необходимо.

Картина маслом «Наташа решила не насиловать себя».

В конце концов я с некоторым облегчением вспоминаю, что впереди еще два выходных, и убиваю еще час в древней — под стать компу — РПГ. А потом внезапно оживает телефон.

«Можно позвонить?» — жалобно вопрошает мессенджер и выводит фотографию Дениса Владимировича. Номер рабочий, и физиономия у него суровая и неподкупная, словно звонить он собрался исключительно с целью отчитать ленивого автора. Я малодушно отворачиваюсь и еще четверть часа крошу на гуляш невовремя подвернувшихся фантастических тварей и места их обитания, пока мигающий на телефоне огонек не доносит до моей совести какое-то чрезвычайно важное сообщение — азбукой Морзе, не иначе. Тогда я все-таки открываю мессенджер и пишу нарочито дружелюбное «конечно».

На этот раз Денис Владимирович несколько менее понятлив, и телефон немедленно разрывается условно-мелодичным треком, выбранным не столько за благозвучие, сколько за очень громкое начало, которое слышно даже из сумочки. Естественно, из открытых динамиков оно гремит так, что я подскакиваю на месте и спешу принять вызов.

- Привет, — с таким облегчением выдыхает Денис Владимирович в трубку, что я давлюсь ледяным «алло» и эхом отзываюсь:

- Привет.

Мы не переходили на «ты». Даже после того вечера, когда, не сговариваясь, почтили минутой молчания все свои светлые мечты и наивные ожидания от этой жизни. Он тогда ушел, вежливо и формально распрощавшись. И мусор прихватил, не забыть бы вынести сегодня…

Но сегодня Денис заговаривает со мной, как со старой подругой. Я по-дурацки улыбаюсь в трубку, а потом до меня доходит.

Он не один. А ему нужен хороший повод, чтобы побыть одному и не обидеть друзей — и не нагружать их при этом своими проблемами, потому что на то, чтобы делиться горестями, тоже необходим внутренний ресурс.

- Какие планы на сегодня? — интересуется он задорно, как обычно.

Только теперь мне слышится в этом легкая фальшь — такая же, как в моем вежливом «конечно».

- Наполеоновские, — серьезно объявляю я ему. — Как минимум — вести малоподвижный образ жизни в очень уединенном месте, как максимум — построить империю. Но в целом я за любой кипеж, кроме голодовки.

- Хорошо, тогда Смоленск из планов вычеркиваем, — так же серьезно соглашается он и куда менее уверенно интересуется: — Я приеду?

Я щурюсь на монитор. Угловатая фигурка игрового персонажа презрительно щурится на меня в ответ.

- Приезжай, — соглашаюсь я и не без удивления понимаю, что это прозвучало с неописуемым облегчением.

Глава 6.2

На пороге он нарисовывается в рекордные сроки — с большим пакетом с логотипом какого-то фастфуда. По прихожей расплывается характерный запашок масла и пережаренных котлет, а я судорожно вспоминаю, куда задевала коврик для йоги, потому что она, кажется, становится все актуальнее с каждым днем. Давать себе поблажки уже опасно для гардероба и душевного здоровья, а с ними и так не все слава богу.

— Мне тут промокод на месяц доступа к онлайн-кинотеатру подсунули, — с порога объявляет Денис и вручает мне рекламку-визитку — видимо, с тем самым промокодом. — Посмотрим?

Рекламку я беру с некоторой опаской. С тормозами у меня туго в принципе, а уж сейчас о них лучше вовсе не вспоминать — если начну смотреть сериалы, то буду смотреть запоем, не отвлекаясь на всякие глупости вроде конструктивной деятельности или, того хуже, работы. Но альтернативной культурной программы у меня нет, и я тащусь к компьютеру, который укоризненно мерцает на меня курсором перед пустой строкой.

- Вы… ты писала? — тут же уточняет Денис и замирает на пороге кухни. — Я невовремя?

- «Ты», — подсказываю я и отворачиваюсь. — Не писала, у меня…

…кашель. И сопутствующий ему приступ молчаливости. Но он не мешает нахально припрячь гостя заваривать чай, пока я регистрируюсь на сервисе и просматриваю список доступных фильмов и сериалов. Нездоровое стремление прислушиваться к чужому мнению подсказывает мне отсортировать все по зрительскому рейтингу, и это большая ошибка. Через полчаса мы с нарастающей неловкостью наблюдаем классическую подростковую драму про самого популярного парня в школе (который придурковат настолько, что непонятно, как его там не затравили его же товарищи) и девчонку-изгоя (такую острую на язык, что неясно, как это она до сих пор не спихнула парня с пьедестала). Из-за вопиющего несоответствия типажей заявленным ролям у меня даже прорезается голос, и после первой серии я пытаюсь сформулировать причины своего возмущения.

Рассуждения вслух получаются, как всегда, корявыми и непоследовательными. Когда дело доходит до устной речи, я — паршивый рассказчик, а записывать свои впечатления для более ясного и логичного изложения лень.

На мое счастье, Денис Владимирович даже понятливее обычного и слушает с куда большим интересом, чем смотрел сериал. Как будто я в кои-то веки говорю что-то вменяемое.

Вселяет веру, однако.

Но радуюсь я рано. ГИП мечты внимательно выслушивает меня и спрашивает невпопад:

- Мне вот что интересно, Наташ. Днем ты работаешь, вечером у тебя постоянно я торчу… когда ты писать-то успеваешь? — он смотрит на меня и запинается: кажется, у меня тоже весьма сложные щи. — Нет, я понял, о чем ты говорила, и, в общем-то, согласен. Просто речь о персонажах зашла, вот и вспомнилось.

- А я очень организованная, — мрачно сообщаю я.

Денис с заметным сомнением косится на монитор. Титры закончились, сервис вышел из полноэкранного режима — и в списке свернутых окон виден заброшенный текстовый редактор.

- В норме, — вынужденно добавляю я.

- Но сейчас ты не в норме.

- Нет, — признаю я и тру ладонями лицо. — В норме я набираю где-то половину ежедневной проды в обеденный перерыв и остаток — перед сном либо в транспорте, если не сама за рулем.

Сейчас сконцентрироваться в обеденный перерыв не получается, и вся нагрузка приходится на вечер. Зато я наловчилась печатать текст прямо на телефоне, лежа в постели. Автозамена в половине случаев оказывается адекватнее меня, и это здорово помогает при наборе.

Денис задумчиво кивает, словно мог слышать мой внутренний монолог, и немилосердно демонстрирует профессиональную внимательность к деталям и натренированную память:

- Это из-за того эпизода, про который ты говорила во вторник? Который не получается написать?

Моя нетренированная память на этот раз несвоевременно услужлива и тут же подсовывает примерное содержание так и не написанной сцены.

- Из-за него, — соглашаюсь я так хрипло, что чрезмерно догадливый ГИП вздрагивает и подсовывает мне свою чашку с недопитым чаем. — Не хочу об этом, — уже чуть более вменяемо сообщаю я и возвращаю опустевшую чашку.

Денис смотрит строго на нее и поднимать взгляд не рискует.

- Я слышал, что горло пережимает тогда, когда человек запрещает себе о чем-то говорить, замалчивает что-то важное.

Чашка удостаивается удвоенного внимания. Сентенция про пережатое горло и замалчивание чувств звучит так, словно вычитана где-то в псевдопсихологической статье из женского журнала. Это настолько не вяжется со сложившимся у меня впечатлением от Дениса Владимировича, что я, кажется, даже знаю, от кого он о ней услышал. Иначе с чего бы ему внезапно замыкаться в себе на полуслове?

- Как только у тебя еще ничего не пережало? — хмыкаю я и тоже затыкаюсь.

А мысли — вот где они раньше были, спрашивается? — вдруг сворачивают на книгу, и я понимаю, что сцену с самого начала надо было писать не так.

Не про отца главной героини, пусть бы персонаж давно продуман и разбит на отдельные пункты, которые нужно упомянуть в тексте. Вымышленный отец не вызывает никакого отклика именно потому, что из пунктов и основных выделенных черт не складывается цельный образ.

Зато у меня ведь есть готовый. Хоть это и вопиюще непрофессионально.

Но и я не профессиональный писатель. Зато в голове у меня все еще живет образ папы — не такой, каким я видела его в последний раз, совсем не такой.

Тогда я прилетела на выходные впервые за несколько месяцев, ухватив самые дешевые билеты на чудовищно неудобное время, и папа примчался в аэропорт под утро — встречать меня. И до сих пор каждый раз, когда я вспоминаю папу, перед глазами встает одна и та же сцена.

Он выскакивает из неправильно припаркованной машины, сонный и взъерошенный, и улыбается так светло и искренне, что замордованная рабочей рутиной ассистентка директора вдруг снова чувствует себя маленькой девочкой, любимой дочкой, которую просто грех не подхватить на ручки и не закружить вокруг себя, счастливую и смеющуюся…

Подхватывать меня на ручки — занятие весьма энергозатратное уже лет двадцать пять как. Но обнять — это святое.

- Ты что, плачешь? — подозрительно уточняет Денис и тут же с готовностью подставляет плечо.

Я неопределенно качаю головой. Кажется, да, плачу. Но правильное ощущение от сцены появления отца — вот оно.

Наконец-то.

Глава 7.1. Непрофессиональная штука

Я наконец-то пишу, и сцена оживает в воображении. Она не такая, как задумано, но реплики героев звучат естественно, в поведении нет ничего наигранного, и на душе у меня спокойно. Гармонично. Именно так, как должно быть на душе у запойного эскаписта, когда он с головой ныряет в вымышленный мир — со всей его магией, хрустальными дворцами и рокотом водопадов, за которым так легко скрыть какую-нибудь аристократическую тайну…

Разумеется, все это слишком хорошо и размеренно, чего со мной быть никак не может. Поэтому я пишу, даже не дождавшись, когда уйдет гость.

Дениса это ничуть не смущает. Он по-свойски полулежит на кровати, пристроив под спину думку, и сосредоточенно смотрит какой-то ролик на телефоне. Черный провод тянется от правого наушника к смартфону — а второй наушник лежит у него на груди. Я тоже сижу, оставив одно ухо свободным, и это почему-то вызывает теплую усмешку.

Мы не договаривались. Кажется, вообще ни о чем. Но он какой-то беспроблемный, и с ним легко быть на одной волне.

Тут мне вспоминается бородатая шуточка про "потыкай в него палочкой, по ходу, он мёртвый", и весь творческий настрой как рукой снимает. Я давлюсь гнусным хихиканьем, потом почему-то расстраиваюсь и так глубоко задумываюсь о душевном здоровье, что не сразу реагирую на вопрос:

- Ты закончила? — с любопытством интересуется Денис, поставив свой ролик на паузу.

С экрана его телефона какой-то небритый мужик вдохновенно машет надкушенной домашней шаурмой. Ему хорошо.

А мне — завидно.

- Нет, — покаянно признаюсь я и с сомнением кошусь на монитор. Там никому так не хорошо, как мужику с шаурмой, и желание писать пропадает начисто. — Но на пару дней регулярных обновлений хватит, а потом останется только закончить финальную главу и придумать эпилог

Хорошие писатели под конец книги держат регулярный темп выкладок, чтобы не смазать впечатление — и контраст между напряжёнными кульминационными сценами и долгожданным хэппи-эндом.

Но есть хорошие писатели, а есть я.

Я не представляю, как теперь писать финальную главу — вместе с неудачным образом отца главной героини в небытие отправлена пара ключевых предпосылок, и я понятия не имею, чем их заменить.

Что гораздо хуже, мне даже не хочется об этом думать.

- Тогда чем ты так недовольна? — с подозрением интересуется Денис.

- Тем, что дура несобранная, — каюсь я на серьезных щах.

В этой шутке куда больше правды, чем хочется верить. Денис смеётся, и его веселье горчит нерассказанными воспоминаниями.

Он ни словом не обмолвился о своей несостоявшейся невесте, но мне почему-то кажется, что она тоже дура. Разве что, может быть, собранная.

Но эти мысли я держу при себе. Здесь моего мнения никто не спрашивал.

- Можно прочитать? — спрашивает Денис внезапно, и я напряжённо пожимаю плечами:

- Я поставлю на таймер.

- То есть никаких привилегий? — с разочарованием уточняет ГИП моей мечты и заламывает брови домиком.

Жалобно.

- Никаких, — сурово подтверждаю я и демонстрирую готовность закрыть монитор собственной грудью.

Денис умудряется заломить брови ещё сильнее — так, что мимические морщинки рассекают не только лоб, но ещё и тянутся по диагонали от верхнего века вверх.

- Никаких, кхалиси, — ещё суровее постановляю я. — Ещё ничего не вычитано.

А вот это — ошибка новичка. Если хочешь сказать "нет", говори "нет" и никогда не объясняй, почему "нет". За объяснения слишком легко ухватиться в качестве дальнейшего диалога, и если у собеседника язык подвешен, то он вас и уболтать может.

У Дениса язык подвешен прекрасно. Увы мне, моему самолюбию и всем моим опечаткам.

Глава 7.2

Чтобы не трястись над ним и его реакцией, я позорно сбегаю, загружаю посудомойку и долго раздумываю над выбором режима. Заново ставлю чайник и перебираю чайные сборы на полке, а потом еще замираю над двумя пачками печенья, прикидывая, какое подойдет лучше. В конце концов сдаюсь и все-таки возвращаюсь в комнату.

А там меня ждет самое пугающее зрелище — задумчивый читатель.

Я пишу развлекательные романы. В них нет ни тонкой философии, ни детально проработанного окружения, ни даже особого смысла — только крючки-триггеры, о которых интересно читать. Если начать разбирать книгу на составляющие, есть большой риск внезапно обнаружить, что за сногсшибательно атмосферное первое впечатление отвечают картонные декорации, размалеванные акриловыми красками, как в любительском театре. А под сценой скрывается подпитый суфлер и вместо положенной приличному произведению морали подсказывает персонажам плоские реплики, которые вписываются в законы жанра, но не в логику повествования.

Кроме того, даже у классиков синие занавески иногда означают просто синие занавески. Но если начать над ними задумываться, как нас старательно приучали…

- Ну, жги, — обреченно вздыхаю я и на всякий случай присаживаюсь, чтобы падать было невысоко.

В конце концов, даже интересно, что нового может сказать о моих книгах Денис. Моя целевая аудитория все-таки не включает мужчин средних лет.

- Не знаю, как сказать, — признается Денис. Даже смущаться он умудряется как-то серьезно, и я пожимаю плечами: эта проблема не нова.

Многие чувствуют себя неловко, когда от них требуют делиться впечатлениями. Во-первых, книга может банально никакого впечатления не производить. Во-вторых, впечатления еще нужно сформулировать — а советские школы наносят непоправимые психологические травмы, когда дело доходит до рассуждения о литературе и синих занавесках. В-третьих, на осмысленный диалог тоже нужен внутренний ресурс.

А на страничку с развлекательными книгами очень часто заходят именно потому, что ресурса уже нет.

В норме, возможно, я бы даже постаралась об этом рассказать. Вряд ли это так уж сильно помогло бы, но позволило бы перевести тему и обойти острый угол.

Проблема в том, что моя норма подразумевает письменное общение с читателем. С устным у меня как-то не очень.

- Не напрягайся, — советую я и снова встаю. — Чаю?

- Чаю, — серьезно соглашается Денис и продолжает прежде, чем я успеваю скрыться в кухне: — Но потом. Я хотел сказать, что… в общем, кажется, что вот этот сегодняшний кусок и всю предыдущую книгу писали два разных человека. Это из-за… — он снова запинается и беспомощно отводит взгляд.

Я снова неопределенно пожимаю плечами. Стиль всегда отличается, когда текст выходит, словно из-под палки — и когда вылетает из-под пальцев в едином порыве, как сегодня вечером.

Будь я профессиональным писателем, меня бы это, наверное, беспокоило бы. Следом за разбросом стиля частенько следует обвинение в использовании литературных негров и грандиозный скандал на все эти ваши интернеты. Но мне вовсе не обязательно волноваться из-за репутации.

Тут радоваться надо, что она вообще есть.

- Это из-за того, что я сделала чертовски непрофессиональную штуку, — хрипло признаюсь я и выдаю дурацкую виноватую улыбку.

- О, — только и произносит Денис и снова отворачивается к монитору.

Я все-таки притаскиваю чашки и сразу две пачки печенья. На вкус они неотличимы. А вот чай вполне недурен.

- Знаешь, — говорит вдруг Денис, не поднимая взгляда от чашки, — я бы на твоем месте продолжил делать эту непрофессиональную штуку. Она выглядит куда интереснее и искреннее, чем все, что было до нее.

Он замолкает и прячет лицо за чашкой. Я смотрю на его взъерошенную макушку и думаю, что, в общем-то, он прав.

Лучше так, чем писать через силу и часами медитировать на экран. Пусть это непрофессионально, недостаточно отстраненно, пусть там слишком много меня…

Но я и не подписывалась выдавать идеально отшлифованный текст четко выверенными ежедневными порциями. За безупречными строками и тонкой моралью в сетературу не ходят. Это интернет, тут могут послать нахрен.

И никто не говорил, что нахрен не могу послать я.

- Спасибо, — серьезно говорю я. — Ты напомнил мне одну очень важную вещь.

- Это какую? — заинтригованно интересуется Денис и даже отставляет опустевшую чашку.

Я любуюсь его любопытной физиономией и размышляю, насколько прилично рассказывать коллеге про тринадцать заповедей интернета по версии ЖЖ. Потом прикидываю, что коллега, вероятно, и сам их читал, и озвучиваю как есть — во всяком случае, первые две.

Денис нервно смеется и настоятельно рекомендует при использовании заповедей в тексте ставить копирайты. Я проникаюсь его вселенской мудростью и клятвенно обещаю так и делать, хотя с некоторым трудом представляю, как в фэнтези с балами и принцами вписывается интернет. Особенно тот его сегмент, где до сих пор могут послать нахрен.

К счастью, мне хватает дурости озвучить свои сомнения — а у Дениса внезапно включается типичный режим ГИПа, у которого должны быть ответы на все вопросы, включая риторические и неозвученные.

— А астрал? — внезапно спрашивает он. — Ну, в той его концепции, когда он описывается как параллельный мир, где находятся души. Душам вроде как положено хранить опыт прожитой жизни. Чем тебе не аналог интернета?

Тут я немедленно представляю себе мага, который наконец-то добился стабильного коннекта с астралом и был безотлагательно послан нахрен чьей-то душой. Идея бредовая и стебная — и нравится мне настолько, что я пытаюсь развить ее вслух. А Денис — найдите ГИПа на картинке — смеется вместе со мной и подбрасывает вопросы и идеи, пока незадачливый маг не обзаводится биографией, целью в жизни и даже положенной любовной линией. С той самой невоспитанной душой, а то чего это она без дела болтается и за языком не следит…

Когда я останавливаюсь, на часах уже три утра. Монитор подмигивает планом новой книги, разбивкой на главы и свернутым окном бесплатного фотостока, откуда можно надергать картинок для обложки.

Денис давит последний смешок, отворачивается от экрана — и я понимаю, что он впервые смотрит на меня другими глазами.

А я — смотрю на него.

Глава 8.1. Границы дозволенного

У него зеленые глаза — какого-то трудноуловимого оттенка подсохшего мха. И радужку охватывает темное кольцо.

А еще у него веснушки. Ровно по контуру респиратора.

Он смотрит с удивлением и лёгким недоумением. Как, наверное, и я.

Совместное творчество — вот такое, когда одна мысль цепляет другую, и они вздымаются, опираясь друг на друга, как цунами, и вдруг обрушиваются в сознание готовым сюжетом, сметая все прочие раздумья, — сродни занятиям любовью. Сначала тебе кажется, что ты сойдешь с ума, если остановишься, и весь мир блекнет и исчезает, оставляя взамен только мгновение, только здесь-и-сейчас, переполненное ощущениями и эмоциями, которые все скручиваются и скручиваются в тугой комок… а потом все заканчивается, и ты сидишь, опустошенный, и сам не понимаешь, что же такого позарез необходимого было во всей этой потной возне.

Ко всему прочему, сосед сверху идеально подгадывает момент, чтобы вспомнить о личной жизни. Кровать у него скрипит — ритмично и громко. За недели самоизоляции в тонкостенной хрущевке я и без того узнала о привычках соседей гораздо больше, чем хотелось бы, но именно сейчас это как контрольный в голову.

Денис поднимает взгляд в потолок, понимающе усмехается и тут же краснеет. А я не нахожу ничего лучше, чем ляпнуть:

- Это минуты на три. Не обращай внимания.

Жалеть о сказанном я начинаю ещё до того, как заканчиваю говорить. И очень надеюсь, что сам сосед сверху слышит происходящее у меня не так хорошо, как я — звуки из его квартиры.

В тишине, когда Денис не знает, что ответить, ритмичный скрип чужой кровати гремит торжественным маршем в честь человеческих слабостей. И я тоже краснею, как школьница.

- А время-то! — спохватывается Денис, не поднимая глаз.

Я соглашаюсь. Время. И вообще о репутации дамы думать надо, рыцарь ты или где.

Только под скрип кровати рыцарем быть сложно. Особенно благородным. Но Денис как-то справляется, и мне становится чуточку стыдно.

- Да брось, ночь на дворе, куда ты сейчас поедешь? — нарочито легкомысленно хмыкаю я.

Он застывает на середине движения, все ещё не поднимая взгляда. И в его позе появляется что-то такое напряжённое и выжидающее, что я поспешно добавляю:

- Кресло раскладывается, я постелю тебе на кухне.

Денис наконец поворачивается и пристально всматривается мне в лицо, словно пытаясь отыскать где-нибудь на лбу намерение надругаться над невинным ГИПом. Я очень надеюсь, что оно там не значится.

- Ты знаешь, что на работе говорят про тебя и Андрея Анатольевича? — спрашивает он как-то излишне серьезно.

Я киваю и пожимаю плечами. Говорят и говорят.

Порой людям свойственно говорить гадости про других. Так они чувствуют себя лучше. Выше всего этого.

Затыкать их бесполезно. Ради этого ощущения — что кто-то хуже, недостойней, чем они, — отдельные личности кому хочешь глотку перегрызут. И потом ещё будут вещать, что они-то грызли с вилкой и ножом, заткнув салфеточку за воротник. Не то что некоторые.

- Ночь на дворе, — повторяю я. — Вернёшься сейчас домой — всех перебудишь. А то и вовсе… гм, не разбудишь. Молодожены же.

Скрип сверху стихает как по заказу. Сегодня сосед особенно быстр и эффективен, и Денис косится на безответный потолок почти сочувственно.

- А это не слишком… — неловко начинает ГИП моей мечты, и я вручаю ему чистое полотенце, не дожидаясь окончания фразы.

Он дисциплинированно удаляется в душ, а я шуршу в шкафу, отыскивая постельное белье. И никак не могу выкинуть из головы мысли о том, как я сегодня буду спать.

Снова урывками? А если я снова начну говорить во сне?

Он ведь заметит. И не выспится, ко всему прочему.

Кажется, даме тоже не помешало бы думать о своей репутации, прежде чем укладывать спать рыцарей у себя на кухне. Не хватало ещё, чтобы он потом по секрету поведал Андрею Анатольевичу о моем режиме сна. Дражайшее начальство наверняка проникнется сочувствием и, чего доброго, ещё и в отпуск опять пошлет.

А что там делать? Чем занимать голову и руки, чтобы не свихнуться в край? У меня же даже средств, чтобы снова к маме слетать, нет!

Я кусаю губы и костерю сама себя. За этим непродуктивным занятием меня и застаёт Денис Владимирович, вернувшийся из душа даже более взъерошенным, чем обычно. И, разумеется, немедленно настораживается.

- Наташ, если тебе это неудобно, я…

И ведь правда уедет, если попрошу. Как есть, с мокрой головой и мурашками на шее.

- Мне неудобно тратить силы на уговоры, — честно признаюсь я. — Спи давай, рыцарь благородный.

Надеюсь, спишь ты крепко. Как и положено людям с чистой совестью и ясным умом.

Не то что некоторые.

Глава 8.2

Мои надежды рушатся с треском. То ли ум у Дениса Владимировича не так ясен, как мне до сих пор казалось, то ли ему рыцарская совесть покоя не даёт, но когда я выхожу из душа, он все ещё диковато сверкает глазами, натянув одеяло по самый подбородок.

- Спокойной ночи, — говорю я и поспешно отворачиваюсь.

Двери на кухне нет. Только изогнутая арка проема. До сих пор меня это ни разу не смущало.

- Спокойной ночи, — эхом отзывается Денис Владимирович и заметно расслабляется под своим одеялом.

Хотя нет, выдохнул он раньше. Когда я вышла из ванной, одетая в самую закрытую из своих пижам — с длинными штанами-шароварами и бесформенной черной футболкой.

Да никак тут кто-то переживает не за репутацию дамы, а за свою непоруганную честь! Я весело фыркаю и тут же скисаю, забившись под одеяло.

Правильно делает ведь, между прочим.

Ни он, ни я сейчас не в состоянии принимать важные решения личного характера. Его ранило расставание накануне помолвки. Меня… ну, очевидно.

Нам обоим не стоит торопить события. После потери нужно учиться жить заново. Час за часом, день за днём, выстраивая новую рутину — потому что прежняя была рассчитана на присутствие человека, которого в ней больше не будет.

Секс на одну ночь в процесс не вписывается. Хорошо, что мы оба это понимаем.

Плохо, что все равно оба не спим.

Я ворочаюсь с боку на бок. В комнате становится душновато. Обычно я оставляю окно на кухне приоткрытым, но сегодня закрыла наглухо, чтобы не простудить гостя.

В конце концов я сдаюсь и достаю телефон. По-хорошему, нужно дописать уже начатую книгу, благо до конца осталось чуть-чуть, — но к ней душа не лежит. И я открываю план новой истории.

Она идет на удивление легко. За пару часов я успеваю набрать сразу три главы. Сна по-прежнему ни в одном глазу, но писать мне тоже надоедает, и концентрироваться на тексте становится все сложнее. Я щурюсь поверх телефона — и замечаю отсвет за кухонной аркой.

Денис тоже не спит. И тоже сидит в телефоне, воткнув наушник в одно ухо.

А на лбу прорисовываются вертикальные морщинки от нахмуренных бровей. Свет от экрана телефона делает их глубже и сердитей — особенно когда ГИП моей мечты замечает меня в арке.

- Кофе? — тихонько предлагаю я.

- А у тебя есть? — неподдельно радуется он.

Я покаянно киваю. Есть. Мне его нельзя — не то время, чтобы тонизировать нервную систему, — но кофе у меня есть. Лежит безмолвным искушением на самой высокой полке. Чтобы добраться до него, приходится убрать разложенное кресло, потому что тесная кухонька хрущевки не рассчитана на такое сибаритство, как завтрак в постель. Но Денис Владимирович ради кофе готов на любые жертвы.

А ещё кофе — это отличный повод для нейтрального разговора. Можно спросить, как ГИП моей мечты привык его пить и не будет ли чрезмерно самонадеянно с моей стороны подсыпать в турку ванили. Я люблю кофе с молоком, но без сахара, а ваниль, если угадать с количеством, смягчает и вкус, и аромат. А ещё ваниль тяжело достать, и это тоже повод для разговора ни о чём.

А пока я болтаю о милых утренних глупостях, можно не затрагивать другие темы. Слишком важные. Слишком значимые.

Например, отчего он сам не спал. Он-то обычно бессонницей не страдает, судя по внешнему виду и эффективности работы…

Или почему не спала я. Потому что в моем случае недосып уже становится критическим, и это заметно и по невнимательности, и по ошибкам в работе, и, увы, по внешнему виду.

А он и раньше особо цветущим не был.

Денис легко поддерживает светскую беседу. Только ответы от меня привычно ускользают, и про кофе я переспрашиваю дважды.

В этом тоже есть свои плюсы. Беседа тут же становится в два раза длиннее.

Я кидаю в турку ваниль — совсем чуть-чуть, чтобы не добавить горечи. Денис следит с любопытством. На второй раз до меня всё-таки доходит, что раньше он кофе с молоком и ванилью не пробовал, и ему интересно.

Интересно так интересно. Надо же куда-то молоко девать, а то кое-кто притащил сразу четыре пакета — испортится же раньше, чем до него дело дойдет!

За болтовнёй и колдовством над туркой время летит незаметно. За окном начинает светлеть, и Денис выглядывает, чтобы проверить машину.

Она, конечно же, стоит в самой глубокой луже. Парковочное место пустовало вечером не просто так.

ГИП моей мечты чертыхается, допивает кофе и начинает собираться. Теперь в его планах автомойка и магазин, а потом — уютное гнёздышко молодожёнов.

На этот раз я не возражаю. Ночью было достаточно неловко, чтобы сейчас поддержать любое решение, и уход Дениса я воспринимаю с облегчением.

И совсем чуть-чуть — с разочарованием. Но оно занимает меня совсем недолго.

Ровно до того момента, как я осознаю, что снова одна. В пустой и темной прихожей. С пустотой в планах и темнотой в голове. А впереди ещё два чудовищно длинных выходных дня, которые нечем заполнить.

Когда под окном заводится машина, я сползаю по стене на коврик и кусаю себя за предплечье, чтобы не выть в голос. Рановато для столь открытого проявления чувств. Сосед сверху не оценит.

За борьбой с собственным плачем я пропускаю момент, когда мотор под окном стихает. И от этого всё-таки начинаю по-дурацки всхлипывать. А на предплечье остаются два красноватых полукружья от зубов и все никак не сходят, пока я сижу на коврике и реву, то кашляя, то заходясь икотой.

Наташа vs. самообладание 1:0.

Об этом прискорбном факте я и размышляю, когда в прихожей гремит дверной звонок. Но всё-таки поднимаюсь и открываю, забыв посмотреть в глазок.

На мое счастье, за дверью обнаруживается Денис. И его очень, очень сложные щи.

- Ты не уехал? — по-идиотски спрашиваю я и вытираю щеку тыльной стороной ладони. Безуспешно. Мокро и там, и там.

- У тебя, по-моему, какой-то пунктик насчёт прихожей, — растерянно замечает Денис, подавившись заготовленной фразой.

Я неопределенно пожимаю плечами, хотя мне-то как раз ясно, что это за пунктик. Когда я ещё жила с родителями, папа часто возвращался с работы раньше всех — у него был график с восьми до пяти, а у нас с мамой — с девяти до шести. Когда я приходила домой, в квартире уже горел свет, а на кухне ворчал телевизор и закипал чайник, и это делало жизнь куда уютнее.

А возвращаться в пустой и темный дом оказалось невыносимо. Хотя с переезда и до похорон я не придавала этому никакого значения. Это потом пыльная тишина в прихожей превратилась в синоним неотвратимой беспомощности и непреходящего страха, что однажды, возможно, мне придется пережить это снова. И снова.

Но объяснить уже не получится. Горло сжимается, боль стреляет в нижнюю челюсть и прочно заседает где-то под гландами. Говорить о папе вслух я все ещё не могу.

Наверное, оно и к лучшему. Вынужденное молчание делает из меня идеального слушателя, и Денис, помявшись, всё-таки решается признаться:

- Я… туда не хочу.

Он краснеет, а я сосредоточенно смотрю на его веснушки и размышляю о границах дозволенного. Интересно, решился бы он на это сенсационное признание, не пригласи я его на ночёвку? Пусть и не удавшуюся.

Но обсудить это все равно не выйдет, и я молча отступаю назад. А он в то же мгновение переступает порог, и темнота в прихожей перестает быть такой гнетущей.

Глава 9.1. Первые шаги

На работе, кажется, делают ставки.

В лицо мне никто ничего не говорит, но шепотки в коридорах все множатся и множатся — вместе с сотрудниками, которых постепенно начинают выводить из самоизоляции. Каждый вновь прибывший норовит немедленно познакомиться с Денисом Владимировичем и раскрутить его на подробности. От Андрея Анатольевича персонал, напротив, прячется по всем углам, опасаясь начальственного гнева.

И все ждут и ждут скандала. Ассистентка ведь по-любому спит с боссом!

Денис держится молодцом. Он умудряется выдерживать со всеми достаточную дистанцию, чтобы никто не смел совать нос к нему под одеяло, и в то же время никому не отказывает в короткой беседе ни о чем. Кремень-мужчина.

Я уже к обеду начинаю размышлять о необходимости огнетушителя под офисным креслом, капаю ядом и выпускаю струи пара из ушей. Андрей Анатольевич прячется от меня по всем углам, опасаясь бунта. Я ловлю его, чтобы заполучить подпись на приказе по кадрам, и коллеги выглядят все более и более заинтригованными.

«Все будет хорошо, Наташ», — мрачно обещаю я своему отражению в карманном зеркальце и пытаюсь нарисовать себе такое лицо, как будто все уже хорошо. Круги под глазами сводят все усилия на нет.

Впереди два с половиной рабочих дня. Я начинаю подозревать, что без жертв все-таки не обойдется, но неожиданно для себя самой весь обеденный перерыв сижу в текстовом редакторе. Прихваченный из дома лоточек с остатками шаурмы за авторством Дениса Владимировича стоит на краю стола. Вынырнувший из своего угла Андрей Анатольевич смотрит на нетронутую еду с такой опаской, что я плюю на негласное правило — не давать никаких поводов для сочувственных бесед — и сообщаю:

- Нет у меня депрессии. Просто увлеклась, — и киваю на экран рабочего монитора, где уже откуда-то вдруг взялась половина авторского листа, и только потом догадываюсь немного смутиться. — Акты о приемке документации у вас на столе.

Если повезет, то даже корректно оформленные.

Вечно подавленное состояние сменяется дикой жаждой действий. Но способность подолгу концентрироваться возвращаться не торопится, и я с легким отвращением закрываю текстовый редактор.

Писать, строго говоря, нужно было вообще не о том. У меня еще финальная глава для уже выкладываемой книги не начата. А этот стебный бред с посланным нахрен магом будто сам лезет из-под пальцев, стоит только занести руки над клавиатурой

На норму это тоже не слишком походит, но я учусь жить изо дня в день — плыть по течению, не ругая себя за промедления и недостигнутые результаты. По крайней мере, дело явно сдвинулось с мертвой точки, а уж куда его там понесло — разберемся в процессе.

После обеда Денис носится по кабинетам, как ошпаренный, нигде не задерживаясь. Только ближе к вечеру он забегает в приемную и смотрит на меня такими несчастными глазами, что я нервно смеюсь и предоставляю политическое убежище за соседним столом. Из смежного кабинета немедленно выглядывает главбух, но, наткнувшись на меня, благоразумно втягивается обратно.

Я делаю невозмутимое лицо. И, кажется, даже ухитряюсь разобраться с какой-то текучкой. Возможно, даже корректно.

Денис зарывается в свою папку и уже через четверть часа повисает на телефоне, отстраненно-вежливым тоном выманивая у кого-то согласования и одобрения. Я улавливаю краем уха отдельные обороты и диву даюсь, как он еще не уболтал заказчика дать нам денег просто так.

После шести главбух все-таки высовывается из кабинета, с любопытством косится на новенького ГИПа, но придерживает вопросы при себе и уводит из офиса всех своих подчиненных. Святая, святая женщина.

- Знаешь, — задумчиво говорит Денис, отложив телефон, — у меня почему-то такое чувство, как будто мы сделали все только хуже.

Я пожимаю плечами. Выдавать коллегам справки о своей личной жизни я в любом случае не собираюсь. У меня для этого сетературный сайт есть.

- Я сегодня, наверное, домой, — предупреждает Денис и мучительно краснеет, потому что Андрей Анатольевич выбирает именно этот момент, чтобы выйти из кабинета.

Дражайший босс достаточно благовоспитан, чтобы пропустить мимо ушей все несоответствующее обстановке, и одинаково вежливо и спокойно прощается и со мной, и с ГИПом моей мечты. Нужно иметь не меньше восьми лет стажа совместной работы, чтобы уловить нотки беспокойства в его голосе, и я чудом подавляю умиленную улыбку.

Андрей Анатольевич уходит, а Денис падает лицом в стол. Звук глухой и сочный.

- Да не уволит он тебя, — хмыкаю я.

Денис поворачивает голову набок, не утруждаясь поднять ее со стола. Лицо у него серьезное и немного грустное.

- Я не о том переживаю.

- Меня тоже не уволит, — уверенно заявляю я и начинаю собираться. — Лучше прикинь, сможешь ли ты создать страничку на том же сайте, что и я. Там определенные требования для книг в соавторстве, одна я выкладывать не смогу.

У него загораются глаза.

- А ты уже?.. — он приподнимает голову и тут же неловко улыбается. — Только не говори, что и на этот раз никаких привилегий и все по таймеру.

- Я еще не вычитывала, — честно предупреждаю я. — Скину на почту? Посмотришь, готов ли ты под этим подписываться.

- На почту? — переспрашивает Денис и на мгновение хмурится. — А, да, я же домой…

Я заставляю себя улыбнуться. Шею приходится держать прямой и напряженной, потому что от малейшего поворота где-то в горле начинает нестерпимо колоть спазмом.

Денису точно нафиг не сдались мои заскоки по поводу прихожей. Они и мне-то, прямо скажем, не слишком дороги, знать бы, как от них отделаться…

- Ты будешь в порядке? — моментально настораживается этот эмпатически настроенный поц.

Я молча пожимаю плечами. Он хмурится и нерешительно предлагает:

- Давай я хотя бы подвезу… — и тут же осекается, сообразив, что так точно сделает только хуже. Но все равно встряхивается и протягивает мне руку.

Я смотрю на нее и нерешительно качаю головой.

- Мне в аптеку надо.

А вот молчание было правильной стратегией. Стоило заговорить, как Денис все решил за двоих.

- Хорошо, заедем по дороге, — все еще настороженно предлагает он, и я сдаюсь.

А в аптеке все-таки покупаю прописанное мне еще полмесяца назад успокоительное и глотаю первую таблетку прямо в машине.

Не помогает. Но сразу ведь и не должно?..

Глава 9.2

На следующий день контора застывает, как муха в янтаре. В этом затишье есть что-то душное, предгрозовое; лишенные привычных развлечений люди точно так же, как и я, не могут сконцентрироваться на работе и отвлекаются по пустякам. Я начинаю подозревать, что скандал в стиле бразильских мелодрам имеет все шансы положительно повлиять на процент выполнения плана.

Но Денис Владимирович держится молодцом и умудряется ограничить общение со мной рабочими вопросами. Я загоняю себя в те же рамки, и на меня начинают коситься так, словно у меня под блузкой виднеются разноцветные проводки и что-то подозрительно тикает.

Игнорирую. У меня есть куда выплеснуть переживания. Текст прирастает ещё на половину авторского листа. Маг негодует, и его устами негодую я.

Становится легче. Хотя ощущение, что меня снова лишили чего-то важного, никак не отступает. Но на этот раз оно не такое болезненное, без соленого привкуса отчаяния и беспомощности, и с ним можно жить. А после обеда я принимаю вторую таблетку успокоительного, и все эмоции становятся размытыми и приглушенными, а общее состояние здорово напоминает первые часы после выхода из общего наркоза. Разве что тело слушается гораздо охотнее.

Разумеется, по закону подлости действие успокоительного сходит на нет именно к вечеру, а Денис все держится молодцом и до последнего разруливает рабочие вопросы, пока ответственные лица и безответственные жопы не перестают брать трубку.

Я упрямо сижу на своем месте и медитирую на текст незавершенной книги. За три часа в ней набирается-таки треть финальной главы. Но если спросить меня, что я там излагала, есть некоторый риск вызвать переполнение стека.

Денис заглядывает попрощаться только через полчаса и нерешительно мнется на пороге, пока я не делаю спокойное лицо и не отпускаю его с миром.

Мне не хочется домой. Там темно, пыльно и пусто, и сделать хоть что-то я могу разве что с пылью — но хозяйственный запал иссяк ещё на холодильнике. А Наташа у нас сознательная, Наташа решила не насиловать себя.

И теперь насилует свой желудок, потому что ужин, конечно же, не захватила.

Поток самобичевания я всё-таки обрываю. Это не поможет и ни к чему не приведет. Ерничать куда полезнее на полный желудок, когда впереди душ и здоровый сон.

После этого гениального вывода я иду к метро и еду домой. А потом полночи детально изучаю потолок.

В побочных действиях успокоительного, конечно же, обнаруживается бессонница. Но она теряется в середине столь внушительного списка возможных вариантов, что оставшуюся половину ночи я благодарю свой организм за то, что он решил остановиться именно на бессоннице.

В сочетании с утренней дозой успокоительного она производит эффект полной анестезии. Мне действительно не больно и не страшно. И даже не обидно, что выспаться не удалось. Мне никак. Мне настолько никак, что даже извечная игла спазма в горле притупляется и почти не мешает.

Но после работы Денис Владимирович ловит меня за локоть в коридоре и страшным голосом спрашивает:

- Ты что с собой сотворила?

Уборщица, орудовавшая антисептиком и тряпкой у торцевого окна, перестает пшикать из пульверизатора на дверные ручки и навостряет уши.

Из чистой вредности я достаю пачку с успокоительным молча. Денис смотрит на название и немного расслабляется, но тут же качает головой.

- Оно тебе не подходит.

Это я и сама понимаю. Бессонных ночей мне хватает и так.

- Но помогает ведь, — возражаю я на удивление нормальным голосом. — Я снова могу говорить о…

Или не могу. Вероятно, торопиться с этим не стоило.

Зато уборщица натягивает маску как положено и возвращается к своей профессиональной деятельности с небывалым рвением. Только Дениса это радует куда меньше, чем меня.

- Можешь что-то другое посоветовать? — хрипло вопрошаю я, отдышавшись.

Денис потерянно мотает головой.

- Я же не врач.

Очевидно. Но в своей нынешней роли он настолько хорош, что распылять ресурсы на другую профессию, даже такую важную, — преступление перед всей строительной отраслью.

- Тогда без вариантов, — я пожимаю плечами.

Врачам сейчас уж точно не до чьего-то там горя. Оно не смертельно. Нужно только время, чтобы справиться, и душевные силы, которые рано или поздно появятся.

- Давай я хотя бы… — Денис осекается на полуслове и смотрит на уборщицу.

А мне почему-то снова пережимает горло, и я молча наблюдаю, как он взвешивает за и против.

- Я тебя подвезу, — решительно заявляет он — несколько громче, чем это реально необходимо. — А там… какие у тебя планы на выходные?

- Все ещё наполеоновские, — отвечаю я от неожиданности совершенно нормальным голосом.

- Без Смоленска? — подначивает он.

- Без Смоленска, — серьезно соглашаюсь я и безропотно позволяю увести себя на стоянку, размышляя о том, что мы, кажется, только что несказанно осчастливили уборщицу: ей наконец-то есть что обсудить с подружками.

Но никакого внутреннего протеста эта мысль не вызывает, и я машу честной труженице рукой на прощание.

Она машет пульверизатором в ответ.

Глава 10.1. Верные друзья

Еще в машине мой телефон характерно тренькает, и я поспешно достаю его из сумочки.

В сетях оживает чат, молчавший со дня поминок. Две давние подруги, бывшие однокурсницы, оставшиеся в моем родном городе, перебрасываются пристрелочными репликами и, убедившись, что все одинаково задолбались, упоенно ругаются то на работу, то на сложившуюся ситуацию. Я одариваю экран дурацкой умиленной улыбкой и включаюсь в разговор.

Мне незамедлительно предъявляют фотографию маленького сынишки. В детских садах работают только дежурные группы, и отдавать туда ребенка страшновато — а работать на законной удаленке, когда он дома, практически невозможно. Зато если достать из машины палатку и разбить ее прямо посреди квартиры, это решает часть проблем, и из-под выгоревшего зеленоватого полога выглядывает довольная детская мордашка, которой все нипочем. С другой стороны полога торчит скорбная собачья морда. Ей все дается гораздо сложнее, и я хихикаю над этим контрастом.

- Ужин?

Я вздрагиваю и отвлекаюсь от телефона. Позабытый Денис стоит, прислонившись плечом к кухонной арке, и смотрится так гармонично, словно всю жизнь ее подпирал.

- Закажем? — малодушно предлагаю я.

- У тебя там помидоры вянут, — не поддается на провокацию ГИП мечты, обозначив затылком движение в сторону холодильника. — Может, салат?

- Звучишь, как моя мама, — ворчу я и снова хватаюсь за телефон — точно ведь, маме еще не писала сегодня! — а потом задумываюсь. — Нет уж, пошли по наклонной — туда нам и дорога. Арабиата?

- Это как? — живо заинтересовывается Денис, и я запоздало вспоминаю, что инициатива наказуема.

С красноречием все еще проблемы, и я бесцеремонно тесню гостя с кухни, решив, что проще показать, чем объяснить. Денис не поддается — и в наказание остается чистить помидоры от шкурок, пока я лью на чугунную сковороду томатную пасту и оливковое масло. Полка со специями сегодня все-таки становится чуточку свободнее, а вот полку с макаронами мне еще разгружать и разгружать.

Потом мы сидим в комнате, залипнув в очередной сериал, и дружно запиваем пасту молоком: с перцем я переборщила, но переделывать лень — обоим. Я приваливаюсь плечом к Денису. Мне хорошо.

Только сериал какой-то возмутительно короткий. И день — тоже.

- Останешься? — спрашиваю я безо всякой задней мысли.

Денис с сомнением поглядывает на кухню.

- В прошлый раз было как-то бессонно, — признается он и беспомощно улыбается. — Но домой я не хочу, тут ты права.

- А у меня еще полкило эфиопского кофе, — хвастаюсь я и тут же несколько скисаю. — Только ваниль закончилась. Но есть корица! И бадьян… вроде бы.

Денис, заметно оживившийся при упоминании кофе, снова делает сложные щи и о чем-то напряженно размышляет. Я бессовестно оставляю его наедине со всеми его сомнениями и ухожу к плите.

И все проблемы решает густой кофейный аромат с едва ощутимой коричной горчинкой. Про бадьян я благополучно забываю — и вспоминаю в последний момент, когда кофе вот-вот закипит. Бросать в него что-то еще уже поздно, вкус раскрыться уже не успеет.

В этом я и каюсь заглянувшему на кухню Денису. Но щи у него попроще не становятся.

- С тобой Володька познакомиться хочет, — обескураженно признается он и неопределенно взмахивает своим телефоном. На экране мигает непрочитанное сообщение. — Мой друг, у которого я остановился.

- Молодожен? — скептически уточняю я и тянусь за ситечком.

- По-моему, он просто подозревает, что я тебя выдумал, а на самом деле ночую в машине, — усмехается Денис. — Не против, если я сделаю видеозвонок?

- Чтобы он решил, что ты проводишь время в компании зомби? — ворчу я, переливая кофе в чашку.

- Так не в машине же, — невозмутимо замечает Денис и жмет на вызов. — Иди сюда.

Камера искажает лица. В ней Денис выглядит старше, а я имею все шансы распугать даже зомби. Физиономия у собеседника, во всяком случае, преизрядно огорошенная.

Я злорадно салютую ей чашкой с кофе.

- Владимир — Наташа, — торжественно объявляет Денис и демонстративно поворачивает камеру от себя — к холодильнику и полупустому кулеру с синей помпой. — Видишь? Я в реальном доме, с реальной женщиной, и даже кофе — вполне реальный.

Судя по лицу Владимира, спокойнее ему не становится. За его спиной мелькает гибкая тень и недовольно вопрошает, кто звонит в такой час. Денис немного смущается, но все-таки говорит:

- Привет, Тань. Я сегодня ночевать не приду.

Сенсационное заявление приводит к тому, что теперь на меня пялятся сразу два человека. Кажется, оба сомневаются, что Денис не попался в какую-то сюрреалистическую ловушку, и эта зомби рядом не сожрет его гениальные мозги.

- Привет, — первой справляется с собой Татьяна. — А ты правда книги пишешь?

Я неловко киваю. Чашка жжет руки.

- Хочу почитать! — безапелляционно объявляет она. — Пришлешь мне ссылку?

Приходится согласиться. Кажется, Татьяна хочет сказать что-то еще, но Денис — заступник и спаситель, если б еще сам не гнал в петлю! — умудряется вклиниться и тактично распрощаться до завтрашнего дня.

— Танька очень общительная, — извиняющимся тоном сообщает он — словно у меня был хоть какой-то шанс не заметить.

Я заторможенно киваю и отхлебываю кофе.

Ничего ведь такого не произошло, правда? С таким хобби, как у меня, кто-нибудь регулярно просит ссылку на авторскую страничку. Я послушно отправляю, и на этом диалог, как правило, заканчивается. Это ничего не значит.

Ничего. Но я как-то некстати вспоминаю, что в холодильнике есть еще одна бутылка вина, и ощущаю острую потребность ее открыть.

Плохая, плохая идея. Привлекательная, как все плохие идеи. А главное — заразительная, и Денис поддерживает.

Глава 10.2

Правда, легендарный Штопор Самонадеянности приходится искать по всей квартире. На наше счастье, она не такая уж и большая, и артефакт обнаруживается возле горшка с непотребно разросшимся алоэ.

- По-моему, его пора пересаживать, — замечает Денис, тоже заглянув за штору. — Или хотя бы отсадить молодую поросль.

Я устало отмахиваюсь.

- Видел горшки с таким же в приемной, в бухгалтерии, у ОВшниц и у строителей? — мрачно интересуюсь я. — А ещё два — у моих подруг. По-моему, эта зараза не остановится, пока не вытеснит меня из квартиры. Но не исключено, что тогда алоэ решит заполонить весь мир.

Денис хмыкает и осторожно проводит пальцем по длинному мясистому листу. Я делаю вид, что не замечаю пыли. Он — тоже.

- Есть запасные горшки? Я бы забрал молодняк, если тебе не жалко.

Горшков в доме аж три штуки. Мою хозяйственность и заботливость пережило только алоэ. А что его не убило — то, по всей видимости, сделало сильнее. Поэтому отростков под основным кустом обнаруживается пять штук.

Оказывается, рассаживать алоэ — весьма увлекательное занятие. Главное — правильно рассчитать количество вина на нос и найти мужика, который будет с энтузиазмом отмерять керамзит по горшкам.

- А куда ты их денешь? — интересуюсь я, пока Денис терзается, решая, в каких горшках будет по два алоэ.

- Один точно Таньке принесу, — ухмыляется ГИП моей мечты. — Она тут недавно сетовала, что мужик нынче мельчает и ей сто лет никто цветы не дарил… — он вдруг умолкает и перестает улыбаться, и в этой тишине звенят так и не произнесенные слова.

Про ту, другую. Которая — спорю на что угодно — на недостаток цветов и внимания пожаловаться не могла.

Мне страшно не хочется, чтобы он думал о ней.

- Логично, — произношу я просто ради того, чтобы эту тишину нарушить. — Техзадание нужно формулировать точно и недвусмысленно. Никогда не знаешь, не подсунула ли тебе жизнь очередного инженера.

- Чувствуется большой опыт, — хмыкает Денис, и на этот раз замолкаю я.

В моей семье сложновато не выработать определенные привычки. Инженеры бывшими не бывают — это не столько профессия, сколько стиль мышления и образ жизни. Умение смотреть на вещи чуть иначе.

Это заметно не сразу. Я сама начала понимать, как перекроила меня выбранная стезя, только тогда, когда из всех моих подруг действительно близкими и родными остались только две — тоже инженеры. Под остальных приходится подстраиваться, выбирать слова и темы, а с ними — можно быть собой.

С папой было так же.

- Как думаешь, — начинаю я и беру паузу, чтобы отдышаться и сморгнуть выступившие слезы, — это когда-нибудь закончится? Когда-нибудь мы сможем просто говорить и не вспоминать ни о чем настолько горьком, что…

Успокоительное — вещь. Жаль только, эффект накопительный. Глядишь, через месяцок я всё-таки смогу договорить два предложения подряд и не зайтись таким кашлем, что собеседник побежит за водичкой.

- Не знаю, — вздыхает Денис и вручает мне стакан.

Я выпиваю залпом и беспомощно приваливаюсь к его плечу. Глотать больно. Говорить, скорее всего, тоже.

Да и что тут скажешь?

Денис тоже молчит. Но всё-таки обнимает меня за плечо, не сводя взгляда с горшков. Я стараюсь не думать о цветах. Во всяком случае, только не об орхидеях.

А у Дениса на щеке — длинный черный развод. Наверное, вытер лицо рукой, пока шел на кухню за водой. И мне стоит намекнуть и сходить за салфетками или хотя бы чистым полотенцем, чтобы загнать дорогого гостя в душ целиком — а там проблема с грязным лицом решится сама собой.

Осмотрительная женщина так и сделала бы. Но есть осмотрительные женщины, а есть я.

Я протягиваю руку и провожу по грязному следу пальцем. Ничего не стираю, естественно, только сама пачкаюсь.

Но Денис поворачивается вслед за моей ладонью, и его лицо вдруг оказывается так близко, что я чувствую запах вина и кофе.

Кажется, я тянусь к нему первой.

Губы неожиданно мягкие и податливые — настолько, что я на какое-то ослепительно бессовестное мгновение забываю, кто мы, где мы и зачем, и полностью концентрируюсь на ощущениях. Это потом до меня доходит, что я, кажется, впервые за полтора месяца вообще на чем-то сконцентрировалась. Не могла найти что-нибудь общественно полезное…

Взгляд у Дениса серьезный и твердый. Для пущего контраста с губами, не иначе. Я даже вспоминаю что-то там про здравый смысл и недопустимость важных решений в ближайшие недели, но надолго этого просвета не хватает, потому что рука на моем плече будто тяжелеет — и вдруг прижимает меня крепко-крепко, до почти болезненного напряжения в рёбрах.

- Наташ…

Лица я не вижу, потому что уткнулась носом в плечо. Но по голосу понимаю, что настало время сложных щей и душевных терзаний.

А мне не хочется терзаться. Я тут сконцентрироваться наконец-то смогла. Невероятный, немыслимый прогресс!

- Подумаем об этом утром, — шепотом предлагаю я и запускаю руки к нему под рубашку.

А потом думать становится слишком сложно. Но поражать интеллектом вроде бы уже и не требуется, а мир вокруг внезапно становится ярким, простым и четким, словно кто-то смыл испарину со стекла.

Наверное, это тоже истерика. Но в таком виде она устраивает меня гораздо больше.

А вот пуговицы на рубашке не устраивают категорически. Пуговицы — дьявольское изобретение. Во всяком случае, такие, как у Дениса — мелкие, верткие и плоские, они будто сопротивляются и изо всех сил стараются отстоять юношескую честь, пока я предаюсь греху гнева и подумываю об унынии.

Кажется, одну или две пуговицы я таки отрываю.

И возношу хвалу изобретателю "молнии" — благодаря ей перейти к другим, более интересным, грехам становится куда как проще. Я прижимаюсь щекой к обнажённому плечу Дениса, сладко вздыхаю — и мир отходит на второй план и обещает не беспокоить.

Очень мило с его стороны, если задуматься.

Глава 11.1. Книга, в которой слишком много меня

Ночь выпадает из памяти.

Кажется, я ещё просыпаюсь, как обычно, в три и в пять, оба раза — с удивлением (Что, правда? Это все со мной?) и страхом (а вдруг нет?), и оба раза немедленно бросаюсь проверять соответствие собственных впечатлений и реальности.

В три часа ночи Денис Владимирович охотно демонстрирует стопроцентное совпадение девичьих фантазий и суровой действительности. В пять — жалобно стонет, что ему вообще-то уже не восемнадцать для таких экзерсисов, подминает меня со всеми моими низменными поползновениями под бок и бессовестно сопит мне в макушку.

Я возмущаюсь, ерзаю — и неожиданно отрубаюсь до полной черноты без единого намека на сны. Сплю так крепко и долго, будто организм решил отыграться за полтора месяца бессонницы разом. И даже просыпаюсь не как обычно, внезапным толчком, — а выплываю из сна, как из неспокойного моря, то затягивающего в дремотную глубину, то подталкивающего к берегу.

Денис уже не спит. Сидит на кухне, хмурится в телефон и поглядывает за окно.

- Заказал нам завтрак, но курьер, похоже, заблудился, — так виновато поясняет он, будто лично завел курьера на болота, вдохновившись примером Сусанина.

Подозреваю, что у меня сейчас тоже вид, как у школьника, попавшегося с первой сигаретой. Принятое спьяну решение на трезвую голову кажется не таким уж естественным и правильным. Но жалеть о нем я отказываюсь.

- Кофе?

Денис кивает, не скрывая облегчения. И тут же снова серьезнеет.

- Наташ.

Я тесню его от плиты и достаю турку. В голове словно комок ваты вместо мозгов. Не знаю, о чем говорить. Не знаю, чего ждать. Не уверена, стоит ли ждать.

Сложновато считать прошлую ночь случайным приключением, о котором можно забыть наутро. Хотя бы потому, что мне с этим "приключением" ещё работать на одном этаже.

- Готова биться об заклад, что ты думаешь о том же, что и я, — бурчу я, отмеряя кофе в турку, и лезу в шкафчик за корицей. Все, что угодно, лишь бы не оборачиваться.

- Готов биться об заклад, что нет.

Голос звучит над самым ухом. Так близко, что я вздрагиваю и роняю пакет с палочками корицы себе на голову.

Взгляд кошки, грация картошки.

- Я почему-то уверен, что ты сейчас рефлексируешь во все тяжкие, и выводы тебе не нравятся, — хмыкает Денис Владимирович и ловит меня за плечи, не давая нагнуться за пакетом. И вдобавок поворачивает к себе лицом, гроза всех воинствующих интровертов. — А я размышляю о законах подлости, потому что мне хочется к тебе грязно пристать, но как только я перейду к делу, всенепременно объявится курьер с нашим белковым омлетом и тостами.

Я заставляю себя улыбнуться в ответ на шутку. Но провести Дениса Владимировича не так-то просто.

- Я тоже ни в чем не уверен, — почти сердито признается он. — И тоже ничего такого не планировал. Ты все ещё в шоке и слишком боишься снова потерять кого-то дорогого тебе, я слишком боюсь однажды застукать тебя с моим начальником…

- Да не сплю я с ним! — возмущённо восклицаю я — и только потом понимаю, что речь, в общем-то, не обо мне.

Не я наделила Дениса этим страхом. Но в том, что после всего этого он связался именно со мной, есть какая-то горькая ирония.

- Знаю, — все ещё сердито бурчит он, — я с ним говорил, опасался, что тебе аукнутся эти дурацкие слухи про служебный роман со мной… Андрей Анатольевич сказал, что если мне удастся тебя растормошить, то они с женой лично скинутся мне на презервативы… — тут Денис осознает, что некоторые подробности можно было и при себе оставить, и краснеет, как школьник.

Кажется, я тоже.

Нет, я, конечно, догадывалась, что перченые сплетни про босса и ассистентку достали не только меня, но о масштабах проблемы как-то не задумывалась. А ведь кто-нибудь из сердобольных коллег наверняка и правда нет-нет да пытался "открыть глаза" жене Андрея Анатольевича!

- И как, скинулись? — интересуюсь я.

Денис — все ещё красный, как помидор, — уныло мотает головой.

- Жмоты, — заключаю я.

Глава 11.2

Денис нервно смеётся — и вдруг прижимает меня к себе. Крепко, совсем как вчера, на грани болезненных ощущений. И с облегчением выдыхает мне в макушку.

- А вот поэтому я всё-таки хочу попытаться, — признается он и чуть ослабляет объятия. Ровно настолько, чтобы я могла свободно дышать, но недостаточно, чтобы рисковала влезать с комментариями. — Мне нравится, что с тобой можно говорить прямо. И договариваться. Обо всем. Может быть, ещё рано для чего-то… — он осекается и сглатывает. — Но это же не значит, что любые новые отношения сейчас — табу?

- Не знаю, — честно отвечаю я и утыкаюсь носом ему в шею. Та немедленно покрывается мурашками. — Я в последнее время делаю столько идиотских вещей, что…

Его спина, которую я до сих пор уютно обнимала, каменеет под прикосновением, и я спешу пояснить:

- Я про работу. И про книги. Начать с того, что списывать персонажей с живых людей… — я затыкаюсь на полуслове.

Уже не живых. Но профессиональнее от этого книга не станет.

В ней все ещё слишком много меня. Слишком много личного. Слишком много реального. У меня не получается отделять себя от персонажей.

И я страшно завидую главной героине. Она никогда не получала страшное в своей краткости сообщение — в мессенджер, среди ночи, потому что поначалу говорить не мог никто. Она никогда не звонила в морг, чтобы узнать, провели ли вскрытие. Не отбивалась от разнообразных погребальных контор, которые слетались, как стервятники, осаждая со всех сторон, вплоть до звонка в домофон…

Ее папа всегда рядом, как каменная стена, за которую всегда можно спрятаться. Если нужно.

…кажется, об этом я всё-таки говорю. А Денис — стальные нервы у человека — слушает и все ещё не сбежал вызванивать курьера.

- Это там-то слишком много тебя? — с сомнением хмыкает он, когда я замолкаю и только тихо всхлипываю ему в плечо. — Не знаю, замечала ли ты, но посланный нахрен маг негодует слово в слово как ты, когда кто-нибудь опаздывает по срокам сдачи документов. И опоздавших шлёшь нахрен точно так же, как и та душа…

Наблюдение обескураживает настолько, что я даже забываю обидеться всерьез.

- Хочешь сказать, профессионально я не писала никогда — так нечего и начинать? — с усмешкой уточняю я и легонько кусаю его за шею — чтоб неповадно было.

Он с нецензурным возгласом прижимает голову, но выпускать меня не спешит.

- Хочу сказать, что если у человека есть силы смеяться, когда его вся жизнь в общем и целом послала нахрен, то он рано или поздно выберется из любого дерьма, и однажды ещё сам эту жизнь нахрен пошлет, — серьезно отвечает Денис, убедившись, что больше я на его шею не покушаюсь. — И нет ничего плохого в том, чтобы об этом писать. А кто не согласен — того нахрен. Жизнь, конечно, не интернет, но и тут всякое случается.

Я запрокидываю голову и озадаченно смотрю на него. Он неловко пожимает плечами и, кажется, начинает подыскивать оправдание своему прочувствованному монологу, но я успеваю вклиниться:

- Глубокая мысль. Мне нужно это обдумать.

- Надеюсь, только это? — тут же деловито уточняет ГИП моей мечты.

Я лукаво щурюсь и неопределенно пожимаю плечами, и он тут же находит следующий аргумент в свою пользу — целует меня, неспешно, по-утреннему тягуче и сладко. И губы — смотри-ка ты, и правда не приснилось! — такие мягкие и податливые, что невозможно остановиться.

Черт его знает, может быть, из этого ничего и не выйдет. Но кто сказал, что каждый роман всенепременно должен заканчиваться свадьбой? Сказки о любви хороши ровно до тех пор, пока не начинаешь осознавать, что за красивой фразой "и жили они долго и счастливо и умерли в один день" следует организация двойных похорон, и уж они-то едва ли сделают кого-то счастливым.

Зато у живых — ещё есть шанс на счастье.

Конец

Content

Елена Ахметова
Книга, в которой слишком много меня

Глава 1.1. Стадия острого горя

Глава 1.2

Глава 2.1. Шаблоны

Глава 2.2

Глава 3.1. Сложные щи

Глава 3.2

Глава 4.1. Наташа vs. социализация

Глава 4.2

Глава 5.1. Молчание

Глава 5.2

Глава 6.1. Правильное ощущение

Глава 6.2

Глава 7.1. Непрофессиональная штука

Глава 7.2

Глава 8.1. Границы дозволенного

Глава 8.2

Глава 9.1. Первые шаги

Глава 9.2

Глава 10.1. Верные друзья

Глава 10.2

Глава 11.1. Книга, в которой слишком много меня

Глава 11.2