Наталия Чернышова-Мельник

Последний император. Жизнь и любовь Михаила Романова

Автор выражает благодарность за любезно предоставленные фотографии: господину Генри Литтон-Кобболду (Henry Lytton-Cobbold), владельцу Небворт-хаус (Knebworth House), U. K. / Великобритания, Валентину Васильевичу Скурлову (Санкт-Петербург) и Нине Анатольевне Васильцовой (Брянск)

© Н. Д. Чернышова-Мельник, 2018

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2018

Часть I

Юность. Встреча. Свадьба

Предисловие

Писать о представителях рода Романовых одновременно интересно и сложно. Интересно, потому что трехсотлетняя история царской династии порой похожа на увлекательный роман, в котором есть много славных, блестящих, загадочных страниц. Впрочем, величие и слава здесь не раз тесно переплетались с весьма драматичными событиями. А сложно, потому что слишком велика ответственность.

Казалось бы, за долгие годы исследовано буквально все. Сохранилось великое множество документов, воспоминаний очевидцев, публикаций в периодической печати. Но, перелистывая страницы прошлого, невольно убеждаешься: далеко не все предавалось огласке. Некоторые факты, неприятные для августейшей семьи, хранились от посторонних глаз до поры до времени «за семью печатями». Особенно, если речь шла о морганатических, то есть неравных браках особ царствующей фамилии с лицами из некоронованных семейств.

«Ослушникам» было что терять. Они прекрасно это понимали. И все же находились среди Романовых те, кто главными человеческими ценностями считали любовь и преданность. Именно таким человеком – рыцарем прекрасной дамы, и был Михаил Александрович Романов, последний представитель правящей династии, который мог реально претендовать на российский престол, причем, неоднократно. Но – не захотел.

Судьба его романтична и таинственна. Михаил был пятым ребенком в семье императора Александра III[1] и его августейшей супруги Марии Федоровны[2] (после Николая, Александра, умершего в младенчестве, Георгия и Ксении. Младшая сестра – Ольга. – Прим. автора), родился 22.11/05.12.1878 года[3] в Санкт-Петербурге, в Аничковом дворце. Согласно закону о престолонаследии, наследником он стал в 1899 году после смерти от туберкулеза великого князя Георгия Александровича. От него Михаил унаследовал и значительную часть имущества, в том числе, большое имение Брасово, которое в дальнейшем сыграло значительную роль в его судьбе.

…Из заветной шкатулки торжественно достали завещание Александра III. Документ этот написан более ста лет назад, но – надо отдать должное прозорливости покойного императора: некоторые его предвидения сбылись. Вот что писал, обращаясь к наследнику (а им мог стать любой из его сыновей), Александр III:

«Тебе предстоит взять с плеч моих тяжелый груз государственной власти и нести его до могилы так же, как его нес я, и как несли наши предки. Тебе царство, Богом мне врученное. Я принял его тринадцать лет тому назад от истекшего кровью отца… Твой дед с высоты Престола провел много важных реформ, направленных на благо русского народа. В награду за все это он получил от русских революционеров бомбу и смерть.

В тот трагический день встал передо мной вопрос: какой дорогой идти? По той ли, на которую меня толкало так называемое “передовое общество”, зараженное либеральными идеями Запада, или по той, которую подсказывали мне мое собственное убеждение, мой высший священный долг Государя и моя совесть. Я избрал мой путь.

Либералы окрестили меня реакционным. Меня интересовало только благо моего народа и величие России. Я стремился дать внутренний и внешний мир, чтобы государство могло свободно и спокойно развиваться, нормально крепнуть, богатеть и благоденствовать.

Самодержавие создало историческую индивидуальность России. Рухнет самодержавие, не дай Бог, тогда с ним и Россия рухнет. Падение исконно русской власти откроет бесконечную эру смут и кровавых междоусобиц. Я завещаю тебе любить все, что служит ко благу, чести и достоинству России. Охраняй самодержавие, памятуя при том, что ты несешь ответственность за судьбу твоих подданных пред Престолом Всевышнего… Будь тверд и мужествен, не проявляй никогда слабости. Выслушивай всех, в этом нет ничего позорного, но слушайся только Самого Себя и Своей совести.

В политике внешней – держись независимой позиции. Помни – у России нет друзей. Нашей огромности боятся. Избегай войн.

В политике внутренней – прежде всего, покровительствуй Церкви. Она не раз спасала Россию в годины бед. Укрепляй семью, потому что она основа всякого государства».

Некоторые современники, близкие к царскому двору, свидетельствуют, что именно младшего сына Александр III хотел сделать своим преемником. И отец, и мать понимали, что цесаревич Николай[4], будучи по природе своей добрым, хорошим человеком, не соответствовал сложившимся в обществе представлениям о верховном правителе государства, раздираемого социальными и национальными противоречиями.

Офицер роты его величества (впоследствии литератор) С. Ф. Минцлов[5] писал, что перед смертью император Александр III, словно предчувствуя назревающую русскую смуту, взял со старшего сына слово отказаться от престола, как только его младшему брату исполнится двадцать один год: «Ты же сам знаешь, что не убережешь Россию! Добереги ее до совершеннолетия Михаила!» Наследник, Николай Александрович, клятву отцу дал, но, похоже, внутренне отрекся от нее сразу после смерти царя, когда члены императорской фамилии присягали ему как новому российскому самодержцу. Правда, церемонию, проходившую в Ливадии, чуть не испортила… мать. Вдовствующая императрица Мария Федоровна наотрез отказалась присягнуть новому царю – Николаю II. На ее сторону встали и некоторые великие князья, потребовав от Николая отречения в пользу Михаила. Но невеста Николая Александровича, Гессен-Дармштадтская принцесса Алиса[6], через неделю ставшая его супругой и принявшая в православии имя Александры Федоровны, заняла твердую позицию в пользу нового монарха. В защиту Николая как императора выступил и великий князь Сергей Михайлович[7], заявив, что если императрица-мать немедленно не принесет присягу, ее следует объявить государственной изменницей. Мария Федоровна плакала и пыталась убедить родственников: «Поймите, я же его знаю больше, чем вы; он мой сын и ближе всех мне, но под его управлением Россия погибнет!» Назревал скандал, и Николай Александрович, желая его пресечь, решил объявить мать «больной».

Профессиональным историкам известно понятие «вероятной истории», суть которого – что было бы, если бы… Допустим, вдовствующей императрице, так и не присягнувшей старшему сыну – императору Николаю II, удалось бы убедить семью венчать на царство несовершеннолетнего Михаила. Несомненно, если бы все пошло именно по этому сценарию, в дальнейшем в России многое сложилось по-другому.

Осенью 1900 года Михаил вновь чуть было не стал царем, хотя сам он вовсе этого и не желал. Тогда в Крыму случилось несчастье – Николай II заболел тифом, и многим казалось, что дни его сочтены. В правительстве все настойчивее стали говорить о следующем монархе. Императрица Александра Федоровна ждала в ту пору ребенка. Она пыталась всех убедить, что на этот раз обязательно родит мальчика, и… если царственному супругу суждено умереть, его заменит сын. Но министр внутренних дел князь Львов был непреклонен: «императором будет тот, кто является наследником в данный момент». Иными словами – младший брат царя, Михаил. Но Николай II выздоровел, и великий князь… с облегчением вздохнул.

После рождения царевича Алексея[8], сына старшего брата, великий князь Михаил Александрович стал носить звание «Правителя государства». Племянник, казалось бы, отодвинул его на шаг от престолонаследия. И все же Михаил был очень рад рождению мальчика. О собственной огромной власти и императорском скипетре ему не хотелось даже думать. У него были совершенно другие жизненные интересы. Поэтому своему воспитателю Фердинанду Тормейеру[9] бывший наследник престола написал следующее: «Я благодарю Бога за то, что теперь он освободил от этого звания». Великий князь Константин Константинович[10], навестивший с супругой 2 августа 1904 года вдовствующую императрицу Марию Федоровну, по этому поводу сделал запись в дневнике: «…пили у нее чай… Был и отставной наследник Миша; он сиял от счастья, что больше не наследник».

Но царевич Алексей с рождения был неизлечимо болен гемофилией, и будущее его как российского самодержца с первых же дней жизни было поставлено под сомнение.

Многие люди, хорошо знавшие Михаила Романова, сходились во мнении, что он тяготился собственным высоким положением. Великий князь был воспитанным, доступным, по природе своей очень скромным, даже застенчивым. Впрочем, эти качества, которые хороши для человека не столь родовитого, не помешали ему стать блестящим офицером, а впоследствии – и генералом, талантливым военачальником, отличным наездником и спортсменом. Круг его интересов был необычайно широк: он мечтал научиться управлять аэропланом, был заядлым театралом и автолюбителем, увлекался фотографией.

Несмотря на покладистый характер, уступчивость и природную доброту, Михаил Романов был способен на отважный поступок, и – больше – самопожертвование. Он не раз в жизни доказывал это. Исправно – с 1891 года, нес службу, постоянно повышал свою воинскую подготовку и успешно продвигался по карьерной лестнице гвардейского офицера. А послужной его список был действительно внушительным. Кроме целого ряда государственных учреждений, в которых великий князь занимал высокие должности согласно своему положению в обществе, он был шефом нескольких военных частей гвардии и флота – как российских, так и иностранных, состоял почетным председателем и покровителем бесчисленных благотворительных, научных и просветительских обществ, в том числе, Петербургского фотографического общества.

Кстати, с пребыванием его на этой должности связан интересный эпизод. В 1909 году Михаил Александрович помог получить аудиенцию у императора замечательному петербургскому фотографу, изобретателю, химику (ученику русского ученого-энциклопедиста Д. И. Менделеева) С. М. Прокудину-Горскому[11], которого впоследствии назовут «отцом цветной фотографии». Тогда же Сергей Михайлович выступил с показом диапозитивов и прокомментировал снимки перед членами императорской фамилии и высшими сановниками в Царском Селе. Сеанс настолько понравился всем присутствующим, и, самое главное, императору, что он поручил талантливому фотографу запечатлеть на пленке разнообразные стороны жизни всех губерний, составлявших тогда Российскую империю. Именно благодаря этой встрече и последовавшим вслед за ней путешествиям С. М. Прокудина-Горского по России, мы имеем сегодня наглядное представление о том, как жила наша страна в предреволюционные годы.

Постепенно у великого князя становилось все больше обязанностей. С 1901 года он – член Государственного совета. На знаменитой картине Ильи Репина[12] «Торжественное заседание Государственного Совета 7 мая 1901 года в честь столетнего юбилея со дня его учреждения»[13], он изображен сидящим по правую руку от императора.

Но кроме каждодневных государственных, служебных, частых встреч – с высокими гостями из разных стран, ему порой давали и весьма щекотливые поручения, которые мог выполнить только человек искренний, скромный по натуре, простой в общении. Именно такой, как Михаил. Княжна Екатерина Мещерская вспоминала: «В 1896 году у мамы родился сын – мой брат Вячеслав. Он весил 12 фунтов, и мама чуть не умерла от родов. Крестить его приезжал к нам в имение великий князь Михаил Александрович Романов». Но дело тут не только в крестинах. Отец Китти, князь Александр Васильевич Мещерский[14], был в опале у императора после своей женитьбы на талантливой певице Екатерине Подборской, разница в возрасте с которой составляла 48 (!) лет. Как только дочь князя Наталия (Лили) от первого брака узнала о предстоящей свадьбе отца, она тут же написала прошение государю, умоляя его взять «выжившего из ума» отца под опеку, объявить его слабоумным и наложить арест на все его состояние и имущество.

Должно было пройти какое-то время, прежде чем Николай II понял: он поступил опрометчиво, когда, не проверив ни одного факта, лишил князя А. В. Мещерского всех чинов и придворного звания. Нужно срочно найти выход из неловкого положения! К кому же обратиться за помощью? Конечно, к младшему брату Мише! Вот восемнадцатилетний «миротворец» и поехал улаживать конфликт в имение старого князя.

Если подобный случай и кажется исключительным, то это вовсе не значит, что забот у великого князя, как члена императорской фамилии, было немного. Напротив, ему постоянно приходилось «быть в форме», вести переговоры с многочисленными гостями и посетителями, решать вопросы государственной важности, а порой выполнять и представительские функции, которые отнимали немало времени и сил. Но ведь не откажешься же от «великокняжеской работы»!

В 1911 году, например, в Липецке, в то время уездном городе, была возведена Триумфальная арка, строительство которой приурочили к 100-летию победы над Наполеоном и 300-летию Дома Романовых. Арку венчали двуглавые орлы, надпись «Боже Царя храни!» и даты «1911» и «1913» на противоположных стойках сооружения. Липецкий мещанин Серафим Неверов отмечал в мемуарах, что великий князь Михаил Александрович посетил по случаю открытия арки Липецк, встречался со знатными горожанами и городским главой Митрофаном Клюевым, принял участие в молебне в Христорождественском соборе.

В этом же году в уездном городе Ельце состоялось торжественное открытие храма во имя святых благоверных князей Михаила Тверского и Александра Невского, ставшего настоящим украшением города, на котором также присутствовал младший брат императора. Именно поэтому в народе эту церковь называют великокняжеской. Кстати, внешнее великолепие и богатство внутреннего убранства породили легенду о том, что местные купцы якобы решили выложить пол новой церкви серебряными рублями. Будто бы они обратились за советом к императору: «Какой стороной укладывать монеты?». Ведь на одной из них – профиль государя, а на другой – герб с российским орлом. И, как утверждает молва, получили ответ от монарха: «Кладите на ребро!». Елецкие купцы не дрогнули – выполнили монаршую волю.

Но это – красивый вымысел. На самом же деле пол в церкви выложили дубовым паркетом… Общественная деятельность великого князя не ограничивалась одними лишь поездками по стране. Судя по его переписке с рядом выдающихся государственных деятелей, Михаил принимал непосредственное участие во многих начинаниях, имеющих отношение к истории нашей страны, оказывал помощь в осуществлении ряда изданий. Великий князь, несомненно, хорошо знал, что отец придавал большое значение исторической науке. В молодости в письме известному писателю И. И. Лажечникову[15] тот подчеркивал значимость исторических романов: «…Я всегда был того мнения, что писатель, оживляющий историю своего народа поэтическим представлением ее событий и деятелей в духе любви к родному краю, способствует оживлению народного самосознания и оказывает немаловажную услугу не только литературе, но и целому обществу». И младший сын императора Александра III следовал заветам отца.

Сохранились письма и докладные записки великому князю Михаилу Александровичу известного русского генерала и историка К. А. Военского[16], многие годы исследовавшего события Отечественной войны 1812 года. Первая из них датирована апрелем 1904-го, в которой К. А. Военский просит Его Высочество (в то время Михаил еще был наследником престола) «принять с соизволения ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА под Свое Августейшее покровительство все заботы по предстоящему великому чествованию Отечественной войны». Согласие на это, конечно, он получил, и сотрудничество продолжалось в течение одиннадцати (!) лет. Итогом его стало многотомное издание «Актов и документов для истории 1812 года», опубликованных в «Сборнике императорского Русского Исторического Общества». 5 января 1915 года Военский писал: «Ваше императорское Высочество. Предпринятое по почину ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЫСОЧЕСТВА издание “Актов и документов для истории 1812 года” близится ныне к концу. В начале настоящего года должен появиться в печати IV том этого труда, а в конце 1915 года предполагаю выпустить и V том, каковым и закончится настоящий сборник документов…»

Примеров разнообразной деятельности великого князя Михаила Александровича на благо России – множество. И так продолжалось до наступления весны рокового для России 1917 года…

Официально принято считать, что последним русским царем был Николай II. Но, строго говоря, история монархии в России не закончилась после его отречения. У нас был еще один император, самый последний – Михаил Романов. Только царствовал он на российском престоле до обидного мало – неполные сутки: со 2 на 3 марта 1917 года. Но даже после отказа от «восприятия верховной власти» у него были реальные шансы ее сохранить. Это и стало главной причиной его похищения и тайного расстрела большевиками в ночь с 12 на 13 июня 1918 года под Пермью.

Итак, династия Романовых началась с Михаила I, а закончилась – Михаилом II. Как же после этого не поверить в мистику?

Глава первая

Михаил, любимый сын

Вскоре после гибели императора Александра II новый царь выбрал своей резиденцией Гатчину. Этот очень чистый, уютный, утопающий в зелени парков, с зеркальной поверхностью озер, городок давно притягивал внимание государя.

Когда-то окрестные земли принадлежали великому Новгороду. Во время войн с Ливонией и Швецией они переходили из рук в руки. Лишь после заключения в 1721 году Ништадтского мира эта территория вместе со всей Ингерманландией вошла в состав Российской империи.

Замок, построенный здесь когда-то по проекту итальянского архитектора Антонио Ринальди для фаворита Екатерины II графа Григория Орлова, похож одновременно и на дворец, и на крепость. С самого начала его окружал глубокий ров.

Жизнь в Гатчине оказалась полезной как для казны, так и для царской семьи. Здесь не надо было тратить огромные средства, как в столице, на различные балы, приемы, увеселения.

Сам император в быту был человеком скромным, очень много работал. К скромности и бережливости он приучал вместе с женой – императрицей Марией Федоровной, и своих детей. Несмотря на то, что в Большом Гатчинском дворце насчитывалось шестьсот комнат и залов, в которых хранились бесценные предметы искусства, царская семья занимала весьма скромные, с невысокими потолками, помещения, расположенные в Арсенальном каре.

Дети спали на походных кроватях – с волосяными матрасами и небольшими подушками. В комнатах стояла скромная мебель – венские стулья, обычные столы и этажерки. Лишь иконы были украшены драгоценными камнями. Но, несмотря на такой аскетический для императорской семьи быт, детские годы, проведенные в Гатчине, остались в памяти великого князя как «золотой век».

Когда младшему сыну – Мише, было около десяти лет, произошло несчастье, надолго оставившее след в его душе. Возвращавшийся из Ливадии императорский поезд подъезжал к небольшой станции Борки в Харьковской губернии. Неожиданно послышались два взрыва. Затем – лязг железа, крики раненых. Состав с грохотом рухнул под откос.

В катастрофе погиб двадцать один человек, двести восемьдесят один был ранен. Но никто из членов царской семьи, к счастью, серьезно не пострадал. Государь некоторое время смог, по воспоминаниям очевидцев, удерживать крышу вагона, подперев ее могучими плечами, и дав, тем самым, возможность выбраться из него своим близким и прислуге. Мишу нашли под обломками. Мальчик отделался синяками и ссадинами.

Но они – ничто по сравнению с нравственными страданиями, которые пришлось пережить в этот день уцелевшим пассажирам. Вот как описывает случившееся, со слов императрицы Марии Федоровны, видный государственный и общественный деятель Российской империи Александр Половцов[17]: «11 ноября [1888]. …императрица принимает меня чрезвычайно любезно. Она не может говорить ни о чем ином, как о железнодорожном своем несчастии, которое и рассказывает мне в подробности. Она сидела за столом против государя. Мгновенно все исчезло, сокрушилось, и она оказалась под грудою обломков, из которых выбралась и увидела перед собою одну кучу щепок без единого живого существа. Разумеется, первая мысль была, что и муж ее, и дети более не существуют. Чрез несколько времени появилась таким же манером на свет дочь ее Ксения. “Она явилась мне как ангел, – говорила императрица, – явилась с сияющим лицом. Мы бросились друг другу в объятия и заплакали. Тогда с крыши разбитого вагона послышался мне голос сына моего Георгия, который кричал мне, что он цел и невредим, точно так же как и его брат Михаил. После них удалось, наконец, государю и цесаревичу выкарабкаться. Все мы были покрыты грязью и облиты кровью людей, убитых и раненных около нас. Во всем этом была осязательно видна рука провидения, нас спасшего”. Рассказ этот продолжался около четверти часа, почти со слезами на глазах. Видно было, что до сих пор на расстоянии почти месяца ни о чем другом императрица не может продолжительно думать, что, впрочем, она и подтвердила, сказав, что каждую ночь постоянно видит во сне железные дороги, вагоны и крушения»…

В 1894 году, через шесть лет после трагедии, в городке Борки освящали церковь и часовню, построенные в память о чудесном спасении царской семьи. Знаменитому художнику Валентину Серову[18] был заказан по этому случаю групповой портрет «Александр III с семьей»[19]. Впоследствии он рассказывал известному меценату Савве Ивановичу Мамонтову[20]:

«Картину мою поставили в павильоне, возле церкви, где для их Величеств и Высочеств был устроен чай. Заправлял приемом харьковский предводитель дворянства граф Капнист. Он звал меня быть у картины, когда святое семейство изволят осмотреть ее».

Серов был представлен царю, на что Александр Александрович сказал: «“Мы давно знакомы”. Потом подошли Ксения и Михаил, а я, бедный, не знаю, как быть: кланяться – не кланяться. Поклонился слегка. Ксения тоже в ответ поклонилась, Михаил руку подал». Присутствующие обсуждали картину, итог же подвел император, сказав: «Михаил совершенно живой…»

Именно с младшим сыном, которого в семье неизменно называли «милым Мишей», Александр III отводил душу, когда выдавалось свободное от государственных дел время. Любил с ним побродить по парку, прокатиться в экипаже. Одну из таких прогулок описал впоследствии генерал Николай Епанчин[21]: «Однажды я гулял в Приоратском парке в Гатчине недалеко от дачи моего отца и встретил государя, который ехал в экипаже вместе с великим князем Михаилом Александровичем, тогда мальчиком лет девяти, любимцем отца и матери. Государь проехал мимо меня, и экипаж повернул в аллею, которая вела в город. Так как на лошадях были бубенчики, то вскоре я услышал, что экипаж остановился. Я направился к тому месту и увидел, что ворота из парка на Люцевскую улицу были затворены, тогда как обычно днем они не закрывались. У ворот был домик сторожа. Государь громко позвал его, но никто не показывался. Тогда государь сказал Михаилу Александровичу: “Мишук, постучи в окно, он, должно быть, не слышит”. Великий князь подбежал к окну, однако, несмотря на его стук, никто из домика не вышел. Но как раз в это время сторож бежал к воротам со стороны улицы. Увидев государя, он, крайне взволнованный, запыхавшись, быстро отворил ворота, и когда экипаж шагом проезжал мимо него, он, сняв шапку, просил прощения у Государя, что заставил его ждать. “Ничего, ничего, старик, – ласково ответил Государь, – это и со мной бывает, что я не все делаю, как следует”…»

Однако совместное времяпрепровождение отца и сына не всегда бывало чинным и спокойным. Порой они могли и «отличиться», причем, оба. Об одном из таких эпизодов вспоминал греческий принц Георгий[22], бывший в тот день в гостях в царской семье:

«Взрослые сидят на террасе, возле которой внизу в песке копается Миша. Бывший в хорошем настроении духа, Александр III взял лейку с водой и, подозвав Мишу, сверху широкой струей забрызгал мальчика. Смеялся Миша, весело грохотал грузный отец, почтительно заливались присутствующие.

– Ступай, Миша, переодеваться. Весь, гляди, мокрый.

Но Миша заупрямился:

– Ты меня поливал, теперь моя очередь, становись на мое место.

И вот Миша уже на террасе, с лейкой до верху полной водой, теребит:

– Скорее, папа, скорее…

Александр, как был в мундире, спускается вниз, становится на место Миши и терпеливо ждет, пока Миша не выльет всего содержимого лейки на лысину отца. Довольные друг другом, возбужденные оба, отец с сыном идут переодеваться».

Судя же по воспоминаниям графа Сергея Витте[23], любимец царя-миротворца не раз позволял себе шалости с отцом: «Как-то раз, когда я приезжал в Гатчину, камердинер Михаила Александровича рассказывал мне, что вот какого рода история случилась.

Император Александр III утром очень любил ходить гулять со своим Мишей и во время прогулок он с ним играл. Вот как-то они проходили около цветов, которые садовник поливал водопроводным рукавом. Неизвестно почему, вероятно, Михаил Александрович лез в воду, не слушался императора, но кончилось тем, что император Александр III взял этот рукав – это было летом – и окатил Михаила Александровича водой из рукава. Затем они вернулись домой, Мишу сейчас же переодели.

– Затем, – рассказывал мне камердинер, – после завтрака император обыкновенно занимался у себя, так и в этот раз. Он занимался в своих комнатах, которые как раз находились внизу, под комнатами, в которых жил Михаил Александрович.

В перерыве между занятиями император Александр III несколько высунулся за окошко, оперся на локти и так стоял и смотрел в окно.

Михаил Александрович это заметил, сейчас же взял целый рукомойник воды и всю эту воду вылил на голову Государя.

Ну, с императором Александром III сделать безнаказанно такую штуку мог только его Миша, потому что если бы это сделал кто-нибудь другой, то ему здорово бы досталось»…

Император Александр III был довольно часто резок и груб со многими из подданных. Но к детям относился снисходительно, даже порой добродушно. По всеобщему мнению, его любимцем был именно младший сын Миша, великий князь Михаил Александрович. Живой, непоседливый мальчик, непревзойденный в семье шалун. Старшие братья часто удивлялись: сколько же проделок строгий к ним отец прощал Мише. Им бы точно досталось за подобные вольности! А этому румяному здоровяку стоило лишь улыбнуться отцу своей белозубой улыбкой, и тот, кажется, готов был простить ему все что угодно…

Император любил жизнь простую, не обремененную великосветскими условностями. Даже внешне – особенно на поздних фотографиях, грузный Александр III больше похож на зажиточного русского крестьянина или богатого купца из провинции, чем на императора, в чьих жилах течет «голубая» кровь. Характер полностью соответствовал его внешности: государь нередко бывал по-купечески хамоват и резок в общении, зато прост и прямодушен, к тому же считал каждую копейку. Недаром многие приближенные за глаза так и звали его – «хозяином». Он хотел, чтобы и дети почувствовали вкус к «простой» жизни. Стараясь дать им прекрасное воспитание и образование, Александр Александрович, в бытность еще великим князем, наставлял первую учительницу своих сыновей такими словами:

«Ни я, ни Великая Княжна не желаем делать из них “оранжерейных цветов”. Они должны шалить в меру, играть, учиться, хорошо молиться Богу и ни о каких престолах не думать… Учите хорошенько мальчуганов, повадки не давайте, спрашивайте по всей строгости законов, не поощряйте лени в особенности. Если что, то адресуйтесь прямо ко мне, а я знаю, что нужно делать. Повторяю, что мне “фарфора” не нужно. Мне нужны нормальные, здоровые русские дети. Подерутся – пожалуйста. Но доказчику – первый кнут. Это – самое мое первое требование».

И у этих детей действительно было безоблачное, по-настоящему счастливое детство: любимые игрушки, преданные слуги, выписанные из Европы бонны и гувернеры и – самое главное, тепло родительской любви. Князь Давид Чавчавадзе так описывает в книге «Великие Князья» ранние годы Михаила Романова: «Он любил совершать длительные прогулки со своим отцом, который учил его разжигать костер и выслеживать зверя по следам. Они, бывало, забирались в дикий парк с фонариком, лопатами, прихватив с собой несколько яблок, и там разводили костер, пекли яблоки, возвращаясь домой уже затемно…» А после того, как костер догорит, отец заставлял сына непременно его залить, убрать оставшийся мусор. Учил его определять породы деревьев, грести, когда они подходили к какому-нибудь озеру. Отцу очень хотелось, чтобы сын научился читать «книгу природы» так же легко и свободно, как это умел делать он сам.

В августе 1888 года император отправился вместе с младшим сыном в гости к брату – великому князю Сергею Александровичу[24] и его супруге: великой княгине Елизавете Федоровне[25]. В их имении Ильинском, в Московской губернии, Александр Александрович с Мишей провели целую неделю. Юный великий князь был счастлив: «тетя Элла» подарила ему чудные игрушки, вместе с матросами он катался на лодке, ездил верхом на лошади с берейтором[26]… Но самое большое удовольствие ему доставляли прогулки с отцом. Граф С. Д. Шереметев, живший в это же время в Ильинском, впоследствии вспоминал: «Я любовался Государем, давно не видел я его таким благодушным, веселым. Бывало, встанет рано утром. “Мишкин!” – громко зовет он сына, и вместе отправляются в дальнюю прогулку. Днем они повторялись, где только не бывали мы в окрестностях Ильинского и на прогулках о чем не говорилось, и так легко все говорилось…» Те прогулки с отцом – и дома, в гатчинском парке, и во время поездок по России, были впоследствии для Михаила одними из самых дорогих воспоминаний… Не правда ли, вовсе не «царское», а обычное мальчишеское счастье, о котором мечтают в детстве очень многие?

Ближе всех из сестер и братьев Мише была младшая сестра – великая княжна Ольга[27]. Несмотря на разницу в четыре года, которая обычно особенно заметна в детстве, выглядели они как ровесники. Очень любили вместе играть. На склоне лет великая княгиня Ольга Александровна с теплотой вспоминала, как в ранние годы играла в прятки с братом Мишей в Гатчинском дворце: «Как нам было весело! Китайская галерея была идеальным местом для игры в прятки. Мы частенько прятались за какую-нибудь китайскую вазу. Их было там так много, некоторые из них были вдвое больше нас. Думаю, цена их была огромна, но не помню случая, чтобы кто-нибудь из нас хотя бы что-нибудь сломал».

После катастрофы возле железнодорожной станции Борки они оба подружились со многими военнослужащими, охранявшими их семью. Позже младшая сестра вспоминала: «До чего же нам было весело, когда мы с Михаилом убегали к ним в казармы и слушали их песни… Солдаты играли с нами в разные игры, подбрасывали нас в воздух. Хотя это были простые крестьяне, они никогда не позволяли себе никаких грубостей. Я чувствовала себя в безопасности, находясь в их обществе».

Брат и сестра прекрасно друг друга понимали, ладили и практически никогда не ссорились. Объяснение этому очень простое – оба своими привычками, вкусами и пристрастиями напоминали, как никто другой в семье, отца. Они лучше всего чувствовали себя вне дворцовых стен. Сказывалась привитая им в раннем детстве любовь к «простой» жизни…

Когда Ольга немного подросла, ее начали учить вместе с Мишей. С девяти утра до трех дня столовая становилась импровизированной классной комнатой. И, надо сказать, императорская чета обучению своих детей придавала очень большое значение. Среди их воспитателей – генерал Григорий Данилович[28]. В отделе рукописей Российской национальной библиотеки сохранилось несколько писем, отправленных им известному русскому историку, одному из наиболее талантливых профессоров императорского Санкт-Петербургского университета конца XIX века С. Ф. Платонову[29], приглашенному в 1895 году в качестве преподавателя русской истории к великому князю Михаилу Александровичу и великой княжне Ольге Александровне.

17 сентября Г. Данилович отправил ему расписание занятий «По политической истории»:

На подготовку к занятиям было отведено около месяца. 14 октября 1895 года Г. Данилович писал: «Спешу уведомить Вас, глубокоуважаемый Сергей Федорович, что в понедельник, 16 Октября, Вам следует ехать на урок в черном фраке, белом галстуке, с орденами; очень может быть, что императрице угодно будет принять Вас в этот день. С вокзала железной дороги Вы проедете на извозчике в то каре дворца, в котором живут Их императорские Высочества. По приезде во дворец спросите Фердинанда Яковлевича Тормейера, который и представит Вас Великому Князю и Великой Княжне…» Тут же – приписка: «Уроки у Их Императорских Высочеств, в Гатчине, начинаются в понедельник 16 Октября. Генерал-Адъютант Данилович…»

Переписка продолжалась в течение нескольких лет. 17 мая 1898 года С. Ф. Платонову было отправлено генералом письмо следующего содержания: «Не откажите, достойнейший Сергей Федорович, доставить мне в начале июня месяца или раньше отчет о Ваших занятиях за истекающий 1897–98 год и о предположениях Ваших относительно курса на предстоящий год.

Весьма обяжете, если вместе с этим пришлете и записку о том, какие статьи по политической истории нужно было бы, по Вашему мнению, прочесть Великому Князю Михаилу Александровичу в течение каникулярного времени.

Число лекций на будущий год остается прежнее…»

Несомненно, со своими обязанностями профессор справлялся хорошо. Подтверждением этому служит содержание письма от 5 мая 1899 года: «Милостивый Государь, Сергей Федорович.

Ко дню празднования совершеннолетия Великого Князя Михаила Александровича, Государь Император Всемилостивейше соизволил назначить Вашему Превосходительству подарок из Кабинета Его Величества в 800 рублей.

Уведомляя Вас о вышеизложенном, покорно прошу принять уверение в моем глубоком уважении и преданности.

Григорий Данилович…»

Письма и телеграммы профессору С. Ф. Платонову часто посылал еще один воспитатель (и преподаватель французского языка) царских детей – швейцарец Фердинанд (Яковлевич) Тормейер. Судя по ним, он в совершенстве изучил русский язык: ни в одном из писем нет ошибок! В царской семье он служил в 1886–1899 годы, став настоящим другом и советчиком для своих воспитанников. Вернувший на родину в 1900 году после четверти века жизни в России, никому не рассказывал, насколько близко судьба свела его с Романовыми. А все потому, что был он человеком сдержанным, немногословным, не стремящимся к известности.

Возможно, память о Ф. Я. Тормейере окончательно канула бы в Лету, если бы, как пишет корреспондент издания «Nashagazeta.ch» (Швейцария) А. Тихонов, «летом 2010 года в одной женевской семье не решили устроить в доме “генеральную уборку”, в ходе которой и наткнулись на чердаке на старый, образца 1940-х годов, чемодан, буквально набитый письмами, фотографиями и разными бумагами, остававшийся нераскрытым с 1944 года, с момента смерти Фердинанда Тормейера». Как ни странно, он не вызывал интереса у нескольких поколений наследников.

Наконец, один из них попросил ознакомиться с содержимым чемодана владельца Женевского Аукционного дома Бернара Пиге, который и предложил выставить всё найденное на аукцион. И вот в декабре 2010 года в Женеве состоялась распродажа случайно обнаруженной коллекции. На торги были выставлены рисунки, фотографии, письма, телеграммы и открытки, адресованные великими князьями Георгием и Михаилом и великими княжнами Ксенией и Ольгой[30] их наставнику. «Коллекция Тормейера» по информации Женевского аукционного дома была продана за 390 тысяч швейцарских франков. Главное же в этой истории то, что проданы были абсолютно все выставленные на продажу лоты (около 2000). А такое в мировой аукционной практике случается крайне редко!

История эта оказалась «с продолжением». Корреспондент «Nashagazeta.ch» Надежда Сикорская привела слова Бернара Пиге: «… наследство Тормейера, включая и содержимое ставшего знаменитым чердака, в свое время поделили между собой два брата. Один из них передал нам свою часть, которую мы и выставили на торгах год назад. А второй, редко бывающий в Швейцарии, видя успех аукциона, решил порыться и в “своей” части полученного архива. Первыми он принес нам чудесные запонки с портретами великого князя Михаила Александровича мальчиком и юношей, отделанные бриллиантами и перидотами[31] (примерно 1900 г.). Тогда мы уговорили его поискать еще…» Результат поисков оказался невероятным по своему историческому значению. Один из наследников Фердинанда Тормейера нашел около 300 фотографий, сделанных, главным образом, придворными фотографами С. Левицким и Ч. Бергамаско. Они изображают членов семьи императора Александра III, и зачастую ими же подписаны. Фотографии никогда прежде не публиковались.

Пора вернуться ко времени детства и юности нашего героя. Невольно возникает вопрос: каким было его отношение к учителям и воспитателям? Наряду с телеграммами, имеющими непосредственное отношение к занятиям: «Завтра у меня и сестры уроков не будет. Михаил» (28.11.1899), «В среду уроки будут в Гатчино. Михаил» (02. 01. 1900), «В среду уроки будут в Аничковом дворце. Михаил» (19. 02. 1900) и другими, есть послания и совершенно иного, личного характера. Например, такие: «Сердечно благодарю обоих моих милых учителей за любезное поздравление. Михаил» (23.11.1903), «Очень благодарю вас за поздравление и добрую память. Шлю своему бывшему преподавателю сердечный поклон. Михаил» (23.11.1904), «Сердечно благодарю за поздравление. Шлю поклон. Михаил» (22. 1.1906). Три последних посланы им из Гатчинского дворца, в ответ на поздравления с днем рождения.

Кроме обычных общеобразовательных предметов детей обучали хорошим манерам, танцам. С особым удовольствием они следовали указаниям господина Троицкого – преподавателя танцев, натуры очень артистической. У него были седые бакенбарды, офицерская выправка, и на урок он непременно приходил в белых перчатках. Учитель настаивал на том, чтобы на фортепиано, рядом с аккомпаниатором, всегда стояла большая ваза со свежими цветами.

Прежде чем начать Па-де-Патинер[32], вальс или польку, которую Михаил и Ольга терпеть не могли, они должны были сделать друг другу реверанс и поклониться. Дети готовы были от смущения сквозь землю провалиться! Они знали, что, несмотря на их протесты, за ними следили казаки, дежурившие за дверью. После уроков они всегда встречали брата и сестру широкими улыбками, чем приводили их еще в большее смущение.

Когда Михаила и Ольгу по какой-то причине разлучали, младшая сестра приходила в отчаяние. Но она всегда умудрялась переслать через кого-нибудь из слуг брату записку. Иногда она писала их по две-три в день. Постепенно это стало привычкой. Вот текст некоторых из них: «Мой милый старый Миша! Как твое горло? Мне не разрешают видеться с тобой, я тебе кое-что пришлю! А теперь прощай. Целую тебя, Ольга». Или: «Милый Миша! Мама не разрешает мне выходить гулять завтра, потому что я гуляла сегодня утром. Пожалуйста, поговори с ней еще раз. Страшно извиняюсь. Ольга».

Для маленьких Миши и Ольги самым радостным днем было воскресенье. Им разрешали пригласить к себе в гости детей из нескольких знатных семей, приближенных ко двору. И те приезжали на поезде из Санкт-Петербурга, чтобы поиграть с маленькими Романовыми. В дальней части дворца для ватаги ребятишек были отведены специальные апартаменты. Там они отводили душу – играли в прятки, дурачились, а когда была хорошая погода – лазили в саду по деревьям. Заставляли, бывало, поволноваться охранников. Но полную свободу им предоставляли только в царской резиденции. За ее пределами – Михаил и Ольга это прекрасно понимали, их ждала совершенно другая жизнь.

В один из таких «приемных» дней сынишка графа Шереметева, погибшего в Борках, раздобыл где-то медвежью шкуру – с головой, лапами, когтями. Нацепив ее на себя, он стал ползать на четвереньках по коридорам дворца, имитируя при этом рычание медведя. Один из старых слуг, работавший на кухне, неожиданно наткнулся на этого страшного «зверя». Бедняга не на шутку перепугался, вскарабкался на один из длинных столов, стоявших в ряд вдоль коридора, и бросился бежать с криком: «Господь Всемогущий, во дворце медведь! Помогите!» Дети не на шутку перепугались, особенно Михаил и Ольга. Они знали: если строгая мать-императрица узнает об этой проделке, им несдобровать.

Побаивались они именно мать, а не отца. Он мог наказать за шалость, но потом обычно громко хохотал. Так было, и когда Михаил с Ольгой забрались на крышу дворца, чтобы полюбоваться на огромный парк, освещенный лунным светом. Мать же, узнав о подобных проказах, даже не улыбалась. К счастью для детей, она обычно была так занята, что редко узнавала об их многочисленных проделках.

Няня-англичанка миссис Франклин тоже воспитывала их в строгости, стараясь привить уважение к традициям, как это было принято в старой доброй Англии. В культ была возведена диета: на завтрак непременно подавали овсянку, на обед – бараньи котлеты, печеный картофель и горох, а к чаю (знаменитому «five o”clock») – хлеб, масло, ветчину и английские бисквиты. Кекс считался наградой за хорошее поведение и прилежание в учебе, и им угощали детей только в особых случаях.

Но строгости были, конечно, не всегда. На праздники, именины, дни рождений детей одаривали чудесными подарками. И дело даже не в их стоимости, а в том, что каждому старались подарить именно то, чего желала юная душа. Об этом спрашивали заранее, словно ненароком. Все представители младшего поколения семьи очень радовались этим знакам внимания старших, и подробно описывали их в дневниках. Вещи бывали самые разные: например, Михаил на пятнадцатилетие получил велосипед, маленький фотоаппарат, воздушное ружье, лук, нож, чашку для кофе и даже засушенные цветы. Очень мило, приятно. Такое не забывается, и добрый след навсегда остается в сердце.

Одним из самых любимых и трогательных событий в жизни всех детей императорской четы, и особенно Михаила, были ежегодные поездки в столицу Дании – Копенгаген. В гости их приглашали дедушка – датский король Кристиан IX[33] и бабушка, королева Луиза[34], родители матери, бывшей в девичестве датской принцессой Дагмарой. Дед был всем известен как «европейский тесть». В своем замке Фреденсборг, расположенном неподалёку от озера Эсрум, вблизи Копенгагена, он устраивал настоящие ярмарки женихов и невест. Место, кажется, для этого было подобрано идеальное – ведь название резиденции королевской семьи переводится как «замок мира».

…Отъезд императорской семьи в Данию каждый раз был настоящим событием. Багаж перевозили в двадцати железнодорожных вагонах, и в его составе обязательно были походные кровати. Традиция путешествовать с ними была заведена еще Петром I. Слуг ехало более ста человек.

Детям разрешали брать с собой некоторых домашних животных, и яхта «Держава», на которой они плыли, очень походила на библейский Ноев ковчег. Путешествовала с Романовыми даже корова. Ехать нужно было трое суток, и императрица считала, что без свежего молока обойтись никак нельзя.

В Данию съезжались разные европейские кланы: принц и принцесса Уэльские, герцог Йоркский, король и королева эллинов – Георг и Ольга, герцог и герцогиня Кемберлендские и многие прочие родственники из разных частей Германии, Швеции, Австрии. И все приезжали со своими детьми, зачастую очень шустрыми, и челядью.

Бывало, по вечерам за обеденным столом во Фреденсборге одновременно сидели более восьмидесяти представителей самых могущественных королевских семейств Европы. Юные Михаил и Ольга шли в столовую, чтобы пожелать спокойной ночи дедушке и бабушке, собравшимся там многочисленным родственникам. А потом они тихонько выскальзывали из своих спален и пробирались на цыпочках на обнесенную перилами верхнюю ротонду, чтобы молча понаблюдать оттуда за целым созвездием сиятельных гостей.

Самым приятным и увлекательным для любознательного Михаила и его сестры Ольги были прогулки по Копенгагену. Здесь они дышали воздухом свободы, которого так не хватало дома, в чопорном Санкт-Петербурге, где, едва покинув пределы царской резиденции, оказывались в плотном кольце охраны. Здесь же, в гостях у деда и бабушки, они могли оставить экипаж где-нибудь в предместье, бродить пешком, кататься на велосипедах, как дети простолюдинов, войти в какой-нибудь магазинчик. Они даже имели право самостоятельно купить все, что захочется! Это было ни с чем не сравнимое удовольствие… Словом, «датские каникулы» всегда были чудесными, веселыми, запоминающимися. В это время можно было не думать о собственной «Богоизбранности», о которой им постоянно твердили дома взрослые. Нет, юное сердце распахнуто навстречу совершенно иным мыслям и чувствам!

В 1894 году император Александр III, которому не исполнилось еще и пятидесяти лет, серьезно заболел. В августе, надеясь отдохнуть и поправить здоровье, он отправился вместе с женой, Марией Федоровной, сыновьями Николаем и Михаилом, и младшей дочерью Ольгой в Беловежскую пущу. Он заранее попросил местные власти не делать торжественной встречи, чтобы не утомлять его. Начальник гродненского почтово-телеграфного округа, в состав которого входила Беловежская пуща, Н. К. Полевой, вспоминал, как к незадолго до этого события выстроенному на станции Гайновка красивому, просторному павильону, тихо, едва двигаясь, подошел императорский поезд: «Император Александр III всегда был очень крупный, здоровый человек, страшный силач, истинный русский богатырь… Увидев его теперь, на платформе в Гайновке, в нескольких шагах от себя, я был поражен. Государь был бледен, лицо его и вся фигура похудели, выражение лица его было тоскливое, страдальческое. Он любезно, но кратко принял приветствовавших его лиц… Выйдя на крыльцо павильона в Гайновке, Государь выглянул на возвышавшийся перед ним вековой лес, вдохнул в себя смолистый, ароматный воздух и сказал, обратившись к стоявшей подле него императрице: “Какая величественная картина! Какой живительный воздух!”

Началась тихая, семейная, нешумная жизнь Царской семьи в Беловеже… Государь был нездоров: окружавшие его лица говорили, что он приехал в Беловеж отдохнуть и лечиться. О болезни его говорили, что она еще не разъяснена и развилась только в последние дни, неожиданно. При таких обстоятельствах настроение всех лиц, окружавших Государя, было невеселое».

И все же на следующее утро была назначена охота, не раз имевшая место и в дальнейшие дни. Среди присутствовавших оказалось немало опытных охотников, но все они восхищались удачными выстрелами великого князя Михаила, тогда еще совсем юного. Сказывались уроки, преподанные когда-то отцом. В дальнейшем Михаил Александрович не раз поражал друзей и сослуживцев своей меткостью.

Дни, проведенные в Беловежской пуще, можно было бы назвать счастливыми, если бы они помогли улучшить состояние царя-миротворца. Но ему день ото дня становилось все хуже. Осенью, по пути в Грецию, куда рекомендовали больному отправиться врачи, он остановился с семьей в Ливадии. Когда стало ясно, что дни Александра III сочтены, в крымский дворец вызвали великого праведника отца Иоанна Кронштадского[35]. И вот наступили последние минуты Александра Александровича. Игумен Серафим вспоминал: «Все дети собрались вокруг умирающего отца. Великий князь Михаил Александрович гладил руку отца, который, с нежностью глядя на любимого сына, сказал: “Душка”, но тут же тяжело вздохнул и со стоном проговорил: “Тяжело, очень тяжело”. Это были последние слова царя-миротворца, после чего он тихо-тихо отдал дух свой Богу».

Для великого князя Михаила, которому не исполнилось еще и шестнадцати лет, в этот день закончилось детство. Смерть отца поразила его, и каждый раз, в годовщину кончины Александра Александровича, великий князь обязательно думал о нем, вспоминал то счастливое время, когда они были вместе. В десятую годовщину смерти Александра III его младший сын написал своему воспитателю Фердинанду Тормейеру: «Где бы Вы ни были, помните, сегодня тот самый день».

…В октябре же 1894 года вместе с убитой горем матерью и сестрой Ольгой он вернулся в Санкт-Петербург, в Аничков дворец. В Гатчину они теперь приезжали лишь на несколько недель в год, летом. Но всю свою жизнь Михаил Александрович считал именно ее своим домом.

Двадцатилетие великого князя Михаила, отмеченное царской семьей 22 ноября 1898 года, было очень важной датой: теперь он официально стал взрослым и приобрел финансовую независимость. В соответствии со сложившейся при императорском дворе традицией, была проведена торжественная церковная церемония. В конце ее великий князь Михаил Александрович дал две клятвы: следовать законам престолонаследия и интересам царской семьи и кодексу русского офицера. Теперь, по закону, он был человеком, присягнувшим на верность своему императору, и должен был служить его императорскому величеству до «последней капли крови».

Кстати, обязанности свои как наследника престола он всегда неукоснительно выполнял, причем, с вызывавшей удивление и уважение у многих из его окружения скромностью. Он знал, что за каждым его шагом ревниво наблюдала императрица Александра Федоровна, которая мечтала о сыне. И роль наследника должен, считала она, сыграть в будущем именно он.

Но пока наследник престола – великий князь Михаил. В 1901 году он представлял Российскую империю на похоронах королевы Виктории[36], которые проходили в Лондоне. Тогда же его наградили Британским орденом Бани[37]. В следующем году он опять отправился в Лондон, чтобы представлять свою страну на коронации Эдуарда VII[38]. И хотя в последний момент ее отложили из-за болезни самодержца, великий князь Михаил был возведен в ранг Рыцаря Подвязки[39], став, тем самым, обладателем самого знаменитого Британского ордена. С тех пор, в соответствии со сложившейся в Британии традицией, в церкви Виндзордского замка появился его собственный штандарт.

За прошедшие годы великий князь Михаил очень возмужал. Из смешливого, шаловливого мальчугана он превратился в молодого человека весьма приятной наружности. Но сестра Ольга по-прежнему называла его «дорогим шалунишкой». Прозвище появилось еще в детстве – из-за Мишиной привычки с грохотом опускаться на стул, обхватив его при этом по бокам своими длинными ногами. Проделки такого рода постепенно ушли в прошлое, но прозвище все равно осталось. Бывало, на каком-нибудь официальном мероприятии, во время которого Михаил старался быть собранным и серьезным, сестра, забывшись, в присутствии онемевших от изумления сановников, вдруг окликала его:

– Дорогой шалунишка, иди-ка сюда…

Теперь он всегда был гладко выбрит, но носил небольшие франтоватые усики. Ростом – под сто девяносто сантиметров, значительно выше, чем старший брат Николай. Хотя и не самый высокий в семье – некоторые двоюродные братья и дяди были еще большего роста. Родственники, в среде которых хватало недоброжелательства и недовольства друг другом, все, без исключения, относились к Михаилу с симпатией и дружелюбием. Ведь в нем абсолютно не было заносчивости и высокомерия, напротив, в его отношении к людям всегда чувствовались доброта и такт.

…Генерал Ю. Н. Данилов[40], бывший по время русско-японской войны начальником оперативного отделения Главного штаба, сопровождал государя во время его поездок в войска. Как-то вечером, часов в 11, находясь в царском поезде, он занимался в своем отделении каким-то делом. Вдруг послышался стук в дверь.

Данилов поспешно ответил:

– Войдите.

В дверном проеме показалась высокая, стройная фигура великого князя Михаила Александровича. Он явно был сконфужен тем, что побеспокоил генерала в столь поздний час.

– Простите, ради Бога… я, кажется, Вам помешал?..

– Нисколько, Ваше Высочество, я очень рад Вас видеть у себя.

Михаил произнес мягким извиняющимся голосом:

– Мне бы хотелось поговорить с Вами. Мне говорили, что Вы специалист по мобилизационным вопросам. Не расскажете ли Вы, как производится частичное укомплектование наших войск, отправляемых в Маньчжурию?

В его поведении не было и тени заносчивости, напротив – дружелюбие и искреннее желание как можно лучше понять обстановку, сложившуюся в войсках. Генерал Данилов был намного старше и опытнее в военном деле, чем великий князь. И его, конечно, тронули простота в общении и застенчивость человека, занимавшего столь высокое положение в обществе: «И далеко за полночь затянулась наша беседа, во время которой я очень скоро позабыл, что моим партнером является брат императора огромной и могущественной страны».

Характерен для Михаила и случай, имевший место в конце 1900-х. Войска гвардейского корпуса, в котором в то время служил великий князь, участвовали в больших маневрах на побережье Балтийского моря. В исходные пункты они шли походным порядком, без маневров. Местное население, узнав о том, что в составе конной батареи находился наследник престола, в ряде населенных пунктов устраивало воинам торжественные встречи. Если же по пути их следования находились церкви, то не обходилось без крестного хода и колокольного звона. Как вспоминал впоследствии один из сослуживцев, С. Гребенщиков, «Великий Князь Михаил Александрович, по природе чрезвычайно скромный и застенчивый человек, очень тяготился этими торжествами и, в большинстве случаев, уклонялся от них, выезжая на несколько верст от отряда вперед в сопровождении одного лишь своего вестового. Он часто спокойно проезжал мимо уже приготовившейся к встрече толпы, которая, не ожидая, что Наследник Престола может так скромно и одиноко путешествовать, к великому удовольствию Великого Князя, не узнавала его. Но когда к месту встречи подходили части отряда, начинались недоразумения: публика и население, не зная наверное, где ей искать наследника престола, посылали своих представителей то к одной, то к другой части драгунского и гусарского полков и к батарее, но всюду получали ответ, что наследник уже давно проехал вперед. Среди толпы слышались отдельные восклицания, что, действительно, мимо их уже проехал всадник. Они не узнали его и ужасно волновались, что вместо встречи вышла такая непрятность. Нам приходилось утешать их, говоря, что Великий Князь, наверное, остался очень доволен своим нераскрытым инкогнито, а что внимание и желание его приветствовать он видел и, наверное, был им очень тронут».

Особенно, как свидетельствует корреспондент, был расстроен церковный староста, тучный пожилой купец. Он все хлопал себя по бедрам, и в отчаянии твердил, что, мол, лично остановил молодого офицера, ехавшего в сопровождении солдата, который, оказывается, и был великим князем. Церковный староста, не узнав его, спросил, «находится ли в ожидаемом отряде Наследник Престола, на что Михаил Александрович ответил, улыбаясь, что был, но сейчас его при отряде нет». Вот так этому скромнику и удавалось почти всегда во время пребывания в отряде уклоняться от торжественных приемов.

Во время этих же маневров произошел случай, который можно принять за некое предзнаменование. Непосредственно маневренные действия должны были начаться в Везенберге[41]. Следуя к нему, 5-я конная батарея Гвардейской конной артиллерии, в составе которой находились Великие Князья Михаил Александрович и Андрей Владимирович[42], остановилась для отдыха около дачного местечка Мерикюль на берегу Балтийского моря. Основная часть офицерского состава расположилась в палатках, ближе еще к одному дачному поселку – Удриасу. В этих же условиях жили и оба Великих Князя.

Несколько молодых офицеров решили прогуляться вдоль берега моря, полюбоваться на огромные камни, выступавшие над поверхностью воды. Здесь они встретили, как вспоминал очевидец, «Великих Князей Михаила Александровича и Андрея Владимировича с конно-артиллеристами Гл-м и Гер-м». Все вместе и направились в сторону Удриаса. Вдруг наследник заметил огромный камень, находившийся в нескольких метрах от берега. Он отличался от других необычной формой, похожей на правильный прямоугольник. Тут же решили взобраться на него, чтобы исследовать. Быстро натаскали камней, сделав из них импровизированный помост, и вот уже Михаил Александрович – наверху. Следом за ним вскарабкались и остальные. Молодые люди стали «осматривать камень и, к общему удивлению, обнаружили на стороне, обращенной к морю, два вензеля с коронами над ними, а под ними дата: 1817 г.».

При внимательном рассмотрении выяснилось, что вензеля принадлежали великому князю Николаю Павловичу (впоследствии императору Николаю I[43]) и германскому крон-принцу Вильгельму (в будущем императору Вильгельму I[44]). Видимо, в 1817 году здесь уже проходили какие-то маневры, на которых присутствовал германский наследник престола. Любуясь побережьем, он вместе с Николаем Павловичем побывал на этом камне, на котором они сами или, скорее, сопровождавшие их лица свиты, и выбили вензеля. «Во всяком случае, всем показалось очень странным, что мы попали совершенно случайно на такой, можно сказать, исторический камень, и решили, по мысли, кажется Гл-ва, выбить сейчас же на этом камне вензель современного Наследника Российского Престола, Великого Князя Михаила Александровича».

Михаил сначала противился этому, но потом согласился. В ближайшей рыбацкой деревушке достали топор, и стали по очереди выбивать букву «М». Вскоре она уже красовалась над вензелями, выбитыми несколькими десятилетиями раньше. Оставалось лишь выбить корону.

Когда уже большая ее часть была готова, «и оставалось доделать только правую ее верхушку, очередь дошла до Г-ва. Он уселся, взял топор и так неудачно нанес свой первый удар, что корона раскололась пополам, и исправить ее уже не было никакой возможности. Все страшно огорчились, больше всех, конечно, сам Г-кий. Но Михаил Александрович очень обрадовался этому случаю и весело сказал: “Слава Богу… Это верная примета, что я не буду царствовать…”». И хотя судьба несколько раз буквально вплотную подводила его к трону, в конечном счете Михаил оказался прав.

…Великий князь вызывал симпатию у всех, кто с ним встречался. Но особенно тонко его обаяние чувствовали женщины. Они просто обожали Михаила Александровича. Как-то раз, когда он был еще совсем молодым человеком, его старший брат Николай II заметил, что во время «датских каникул» этого юного «грешника» везде сопровождали три очаровательные кузины. Во время прогулок они попеременно держали его под руку, и делали это с явным удовольствием.

Понять молоденьких датских принцесс очень просто – их кузен обладал достоинствами, которые с первого же взгляда производят неизгладимое впечатление на любую женщину. Высокий, стройный, голубоглазый, улыбчивый, добрый… Словом, «милый Миша». Как-то ненароком пленил он и дочь императора Вильгельма II[45], во время официального визита в Германию в конце 1901 года. Об этом написал 17 декабря Николаю II сам кайзер: «Милейший Ники. Посещение твоего дорогого брата Миши подходит к концу, и мы очень жалеем, что он уезжает. Он очаровательный и необыкновенно милый молодой человек, пленивший здесь всех, даже мою дочь!.. Все, видевшие его, поражались его ясным, открытым, мужественным лицом и чистосердечным выражением. Вообще он имел большой успех».

В юном великом князе определенно было море обаяния, он любил детей и собак, предпочитал деревенскую жизнь придворной, сторонился всякой помпы, мог быть очень забавным, любил шутки и веселье. Великий князь превосходно изъяснялся по-французски и по-английски, весьма недурно играл на фортепиано, флейте, балалайке и гитаре, даже сочинял музыкальные пьесы. В минуты музицирования его красивые, как у матери-императрицы, глаза принимали такое трогательное, грустно-беззащитное выражение, что не подпасть под его обаяние было просто невозможно.

Михаил Александрович очень любил и часто посещал театр, особенно, балет и оперу. Еще в молодости успел он проявить себя и как военный историк – написал несколько научных работ о войне с Наполеоном, которые были опубликованы в журнале императорского русского исторического общества. И ко всем своим достоинствам – как профессиональным, так и чисто человеческим, он был еще и одним из богатейших молодых людей в мире. Однако, как писал о Михаиле один из близких к нему людей, «деньгам для себя лично он не придавал никакого значения, совсем плохо разбирался в относительной стоимости различных вещей и оставался совершенно безучастным ко всем докладам, говорившим об увеличении его материальных средств».

Кроме того, он обладал огромной физической силой, как и его отец, император Александр III. И это неизменно вызывало уважение у сослуживцев. Он мог с шиком, чтобы потешить зрителей, разорвать пополам колоду карт. Однажды, в то время, когда Михаил командовал эскадроном в Кирасирском ее величества полку, в Гатчине, на эскадронном учении великий князь с такой силой стал махать шашкой, что клинок ее сломался, и заостренный кусок с визгом пролетел мимо его уха, по счастью, не задев его.

Зять Михаила Александровича, муж старшей сестры Ксении, великий князь Александр Михайлович[46], которого в семье любовно называли Сандро, писал, что тот «очаровывал всех подкупающей простотой своих манер. Любимец родных, однополчан-офицеров и бесчисленных друзей, он обладал методическим умом и выдвинулся бы на любом посту…»

Молодой человек сумел покорить даже Британскую королеву Викторию, которая, в общем-то, не любила Романовых, а в особенности – отца великого князя Михаила. Виктория считала Александра III грубым человеком. Впрочем, русский император не остался в долгу, назвав ее как-то «изнеженной, сентиментальной, эгоистичной», а потом еще более критично – «противной, во все сующей свой нос старухой».

Михаил встречался с королевой Викторией дважды. Первый раз – во время семейного праздника на юге Франции, в Ницце, в 1896 году. Именно тогда мать и представила его «дорогой бабушке». Вторая встреча произошла через три года в шотландском имении королевы Виктории. Вспоминая первую встречу с Михаилом Романовым в Ницце, она написала в дневнике, что он «очень милый, приятный и чудесно выглядит».

Что уж говорить о впечатлении, которое производил великий князь Михаил Александрович на дам более молодых. Он был для них поистине хрустальной мечтой!

Но, несмотря на многочисленные достоинства, великому князю Михаилу почему-то все время не везло в любви. Судьба словно испытывала его нежные чувства на прочность. Для него главным в женщине было вовсе не ее происхождение, а ее красота, душевные качества, шарм. Красавиц, с нежностью смотревших на великого князя, было немало. И, как следствие этого, романы следовали один за другим.

За несколько лет он чуть было трижды не женился – правда, в одном случае, об этом сам Михаил даже и не подозревал. Каждый раз, стоило ему лишь оказать какой-то даме повышенные знаки внимания, как вокруг него поднималась невообразимая суматоха. В результате у двух его потенциальных невест случились нервные срывы – из-за повышенной бдительности секретной полиции, агенты которой доложили его старшему брату-царю о возможной женитьбе великого князя. А с именем третьей нареченной был связан публичный скандал. Ей было приказано незамедлительно покинуть пределы Российской империи, а если вдруг надумает вернуться, то пусть знает: ее ждет немедленный арест. Для молодого человека, чьи намерения были вполне серьезны, и который вовсе не собирался стать обычным волокитой, как, кстати, многие из Романовых-мужчин, такой поворот дела оказался крайне неприятным.

Что же оставалось делать в таком случае? Погоревав, он писал незадачливым «невестам» полные тоски и печали письма. С 1904 по 1905 годы несчастный Михаил регулярно отправлял их в Британию – принцессе Беатрис, внучке королевы Виктории, в 1906 году – принцессе Патрисии в Коннаут, другой внучке Британской королевы, а в 1907 – Александре Коссиковской (Дине), которая долгое время была фрейлиной его младшей сестры Ольги. Принести извинения опечаленным родственникам получивших отставку (поневоле!) невест и священнику, нанятому для проведения обряда тайного бракосочетания, удавалось не всегда. Недремлющее око тайной полиции было начеку – письма великого князя Михаила ее агенты часто перехватывали в пути.

Глава вторая

Несостоявшийся жених

Михаил, как считали родные, должен был жениться на принцессе крови. И когда ему исполнилось двадцать три года, он, казалось, был очень к этому близок – всерьез влюбился в очаровательную Британскую принцессу Беатрису[47], которую в семье ласково называли «малютка-пчелка». Они встретились летом 1902 года, на одном из семейных праздников. Для обоих это была любовь с первого взгляда.

Пожалуй, «малютка-пчелка» действительно могла бы стать для него идеальной партией. Она была младшей дочерью второго сына королевы Виктории – Альфреда, герцога Эдинбургского[48], и племянницей Британского короля Эдуарда VII; к тому же, по своему происхождению – наполовину русская. Ее мать – дочь императора Александра II[49]. Поэтому известие о взаимной любви Михаила и Беатрисы, казалось, в обоих семействах должно было быть встречено весьма благосклонно.

Девушка была на шесть лет младше своего избранника, и к моменту их знакомства уже довольно продолжительное время жила в Германии, в Кобурге. Она беспрерывно писала своему возлюбленному Михаилу, не сомневаясь в том, что вскоре станет его женой – великой княгиней, а в дальнейшем, возможно, и русской императрицей.

Михаил тоже был искренен в своих чувствах к очаровательной девушке, которую называл Симой. Первое письмо, написанное в сентябре 1902 года, он адресовал «моей дорогой и любимой Симе». А через три недели признания стали более откровенными: «Родная моя, дорогая Сима. В твоих письмах столько любви, что иногда мне даже страшно подумать, что ты можешь быть так привязана ко мне. Без сомнения, я так же сильно люблю тебя, поэтому мы так хорошо и понимаем друг друга… Дорогая, любимая Сима, я целую тебя много раз в губы».

Хотя «малютке-пчелке» было всего семнадцать, никто из ее окружения не считал, что она слишком молода для семейной жизни. Три ее старшие сестры пошли под венец в восемнадцатилетнем возрасте, и всем казалось естественным, что младшая последует их примеру. Ее бракосочетание с великим князем Михаилом Александровичем лишь замкнет круг удачных замужеств для четырех «девушек из Кобурга».

Но, неожиданно для влюбленных, на их пути возникло непреодолимое препятствие. Проблема заключалась в том, что Михаил и Беатриса были двоюродными братом и сестрой – слишком близкими родственниками, чтобы не опасаться кровосмешения. Их-то самих этот вопрос не волновал, ведь в протестантской Европе такого рода браки среди особ королевской крови вовсе не были редкостью. К слову сказать, сама королева Виктория была замужем за двоюродным братом. Но в том-то и дело, что русская православная церковь такие браки запрещала. И старший брат Михаила, император Николай II был непреклонен: этому браку не бывать. Свадьба Михаила и «малютки-пчелки» окончательно расстроилась…

Девушка чуть не потеряла рассудок от горя, но ничего сделать оказалось нельзя. Михаил был наследником престола, и без согласия царя не мог пойти против церковного закона. Поэтому в декабре 1903 года он написал очень трудное для себя письмо, в котором сообщал Беатрис о разрыве отношений. Он страдал не меньше ее, но выбора не было.

К несчастью, на этом история не закончилась. Вскоре великая княгиня Ксения, старшая сестра Михаила, получила «ужасное письмо» от старшей сестры «малютки-пчелки», полное обвинений в адрес Михаила. В конце его говорилось о том, что Беатрис заболела на нервной почве, и родственники отправили ее в Египет, чтобы поправить здоровье девушки.

Спустя три недели Ксения оказалась в Каннах, где встретила, вернувшуюся к тому времени из Египта, Беатрису. Она была поражена тем, как разительно изменилась за такой короткий срок еще недавно хорошенькая, с блеском в глазах, девушка. «На нее было жалко смотреть, она так исхудала, и выглядит очень нездоровой, бедняжка». Мать «малютки-пчелки» попыталась завести с Ксенией разговор о возможной свадьбе Михаила и ее дочери, но той ничего не оставалось, как сказать, что это невозможно. Родные всерьез опасались за душевное здоровье отвергнутой невесты…

Михаил, узнав об этом, попытался как-то успокоить возлюбленную. В письме, датированном 1 января 1904 года, он писал: «Дорогая Сима, постарайся не таить на меня обиду, потому что это приносит мне невыносимые страдания… Ты, видимо, решила, что вправе сказать мне все эти суровые и горькие слова… Мне тяжела сама мысль, что ты сердишься на меня. Пойми меня раз и навсегда, прошу тебя… Твой любящий друг».

Но «малышка-пчелка» все никак не могла успокоиться, и еще более года продолжала обвинять Михаила. 10 апреля 1905 года он написал ей последнее письмо. Теперь она для него была всего лишь «дорогой Симой», и Михаил пообещал бывшей возлюбленной, что он для нее «навсегда останется другом».

Это был, несомненно, конец. Разбитое сердце девушки смогло возродиться к новой любви лишь спустя четыре года. В 1909 году она вышла замуж за дона Альфонсо, инфанта Испании и кузена Альфонсо XIII[50]. Все письма, полученные когда-то от великого князя Михаила, она вернула ему накануне своей свадьбы.

Вторая серьезная влюбленность великого князя Михаила была обречена на неудачу с самого начала. Александра Коссиковская, фрейлина его младшей сестры Ольги, которую он называл Диной, была на три года старше Михаила. Отнюдь не красавица, но хорошо образованная и очень умная, она умела поддержать разговор практически на любую тему и пользовалась большой популярностью среди окружавшей ее молодежи. Родилась Дина в небольшом городке недалеко от Орла, в семье провинциального юриста Владимира Коссиковского. Проблема ее взаимоотношений с Михаилом лежала на поверхности: Дина была незнатного происхождения, а великий князь Михаил мог жениться только на женщине, равной ему по происхождению – на принцессе из королевской семьи.

Конечно, для Михаила, как наследника престола, долг должен был быть превыше любви. Но в августе 1904 года императрица Александра Федоровна родила – через десять лет после свадьбы, долгожданного сына, который и стал теперь, вместо великого князя, наследником престола. Михаил Александрович был несказанно этому рад. Ведь он больше – не наследник, и мог поступать, как считал нужным! А ему в тот момент больше всего на свете хотелось жениться на сообразительной Дине. Значит…

Долгое время он считал ее лишь своим другом, и вовсе не помышлял о любви. Но Михаил находил огромное удовольствие в разговорах с этой девушкой, обсуждал многие вопросы, которые вовсе не интересовали окружающих. И постепенно дружба уступила место любви.

Будучи фрейлиной, Дина прекрасно была осведомлена о порядках, царивших при дворе. С самого начала их романа она понимала, что ей не позволят выйти замуж на великого князя Михаила. Но ее не устраивала роль лишь возлюбленной, и в какой-то момент стало казаться, что она сможет стать исключением из правил. И она постаралась сделать все, чтобы Михаил поверил: женитьба на ней – не только его право, но и долг человека чести.

Конечно, быть возлюбленной великого князя – тоже совсем неплохо. Строго говоря, об этом мечтали многие женщины. Ведь у всех был перед глазами блистательный пример прима-балерины assoluta[51] Мариинского театра Матильды Кшесинской[52]. В течение последних семнадцати лет она была возлюбленной поочередно трех великих князей. Началось все в 1890-м, когда у нее вспыхнул роман со старшим братом Михаила – Николаем, еще цесаревичем. Ей исполнилось тогда лишь восемнадцать. А спустя всего два года старший сын Александра III снял для своей возлюбленной двухэтажный особняк в самом центре Санкт-Петербурга, на Английской набережной. Они проводили там много времени вместе, и были вполне счастливы. Почему же не последовать примеру удачливой балерины?

Но жизнь переменчива, и все в ней не так-то просто. Спустя четыре года после начала романа Николай обручился с Гессен-Дармштадтской принцессой Аликс. Пылким возлюбленным пришлось расстаться. Правда, в качестве «отступного» подарка Николай подарил Кшесинской дом на Английской набережной, который он выкупил у бывшего владельца – композитора Н. А. Римского-Корсакова[53].

Затем Кшесинская стала возлюбленной великого князя Сергея Михайловича, роман с которым у нее продолжался восемь лет. А потом наступила очередь великого князя Андрея Владимировича, бывшего на семь лет моложе самой балерины. Все возлюбленные осыпали Матильду драгоценностями, дарили ей особняки. И она очень гордилась своим положением, считала его превосходным.

Но в том-то и дело, что Дина – совсем не такая, как Кшесинская. Ей уже исполнилось тридцать лет, и она прекрасно понимала, что может заинтересовать мужчину умом, а не красотой. И, конечно же, Михаил был единственным великим князем, который смог ее полюбить. К счастью для нее, он оказался высоконравственным человеком, и чувствовал свою обязанность жениться на ней. Друзья убеждали его не делать этого, отвести ей лишь роль возлюбленной. Но он отверг подобную идею. Впрочем, и сама Дина не оставила ему выбора.

Романовы были очень напуганы, когда узнали об этой связи. Но предпринимать ничего не стали, пока Михаил не попросил в июле 1906 года у брата-императора разрешения жениться. В письме он подчеркивал, что закон, принятый Александром III, не запрещал, строго говоря, великому князю вступать в брак с женщиной незнатного происхождения. И все потому, что этого не позволит Государственный совет. Таким образом, решение этого вопроса оставалось прерогативой лично императора.

Безусловно, влюбленный Михаил писал это письмо под влиянием отца Дины – опытного юриста Владимира Коссиковского, которому не терпелось, ради собственной выгоды, создать прецедент. И Николай II сразу же почувствовал, что кто-то направлял мысли младшего брата в опасное русло. Он тут же резко отверг возможность подобного морганатического брака, написав Михаилу: «…В том случае, если ты не повинуешься моей воле, мне придется вычеркнуть твое имя из армейских списков и из цивильного листа, а также выслать тебя из страны… Мое решение непреклонно».

Желание Михаила жениться на женщине незнатного происхождения повергло в шок и вдовствующую императрицу. День и ночь она думала о том, как уберечь своего «младшенького» от недостойной его особы. Но когда поняла, что ее убеждения на него не действуют, Мария Федоровна написала Дине, что отныне лишает ее права быть фрейлиной младшей дочери – Ольги, и приказала незамедлительно выехать за пределы Российской империи. После этого императрица, обладавшая весьма твердым характером, и вполне оправдывавшая данное ей в придворных кругах прозвище: Гневная, увезла своего Мишеньку от греха подальше – к родственникам в Данию. Теперь главной заботой Марии Федоровны стало найти для младшего сына как можно быстрее подходящую, по ее мнению, жену.

Труды матери не пропали даром – буквально через месяц было объявлено о помолвке великого князя Михаила Александровича с ее королевским высочеством принцессой Патрицией Коннаутской[54].

Принцесса Патриция, которую в семье ласково называли Петси, была дочерью третьего, самого любимого сына королевы Виктории – Артура, герцога Коннаутского[55]. Она родилась в 1886 году, и к моменту описываемых событий ей исполнилось всего двадцать лет. Она была на восемь лет моложе великого князя Михаила и на одиннадцать лет младше Дины. С точки зрения вдовствующей императрицы девушка составляла очень подходящую партию для ее Миши. С одной стороны, она принадлежала королевской семье, а с другой – не была, как «малютка-пчелка», двоюродной сестрой великого князя.

Впервые информация об их обручении появилась на страницах лондонской газеты «Observer» 24 сентября 1906 года. Автором отчета был очень уважаемый корреспондент агентства Reuters[56] Гай Беринджер. В нем говорилось о тесных родственных узах, которые связывали Британскую королевскую семью и Романовых. О великом князе Михаиле, в частности, было сказано: «Как и его невеста, он очень любит лошадей. И неоднократно принимал участие в офицерских скачках…»

В течение нескольких часов ошеломляющая новость стала достоянием всего Британского общества. Принцесса Петси – невеста великого князя Михаила! Сдержанные британцы по-разному восприняли это известие, но поверили ему безоговорочно. Лишь в семье самой принцессы Патрисии точно знали, что информация о помолвке не имеет под собой никаких оснований.

Официальное опровержение появилось буквально на следующее утро в двух английских газетах – «The Times» и «Morning Post». Ошибка, допущенная в «телеграмме из Санкт-Петербурга», была, казалось, исправлена.

Бедняжка Петси так никогда и не узнала, каким же образом ее имя было публично связано с именем великого князя Михаила. Видимо, она считала, что всему виной досадная ошибка почтенного журналиста. Не могла же она, в самом деле, представить, что нелепый слух о ее обручении распространили… вдовствующая Российская императрица и Британская королева Александра, которая приехала в Данию, чтобы повидать находившуюся там сестру. Мария Федоровна была в отчаянии, что с Мишенькой нет никакого сладу. Сестра пыталась ее успокоить, и тогда расстроенная мать с надеждой заговорила о Петси. Сначала очень робко, а потом все смелее, когда увидела, что Александра ей сочувствует. Вот так, слово за слово… и вскоре желаемое показалось делом уже решенным. А слухами, как говорится, земля полнится.

Когда Михаил вернулся в Россию, известие о его грядущей женитьбе на принцессе Петси достигло уже невских берегов. И все же журналист авторитетного агентства Reuters слухам не стал придавать значения: информацию он почерпнул из официального источника. Дело в том, что при императорской дворе в эту новость сразу же поверили.

Когда же о предполагаемом торжественном событии доложили вдовствующей императрице и королеве Александре, они были сбиты с толку, как и все остальные. Но, осознав причину этой неразберихи, приняли весьма мудрое решение: лучше всего промолчать. И разве можно строго судить за это двух расстроенных женщин? Ведь они просто пытались оградить «милого Мишу» от сетей, которые ловко расставила амбициозная фрейлина его младшей сестры!

Но Марии Федоровне определенно рано было успокаиваться – она зря тешила себя мыслью, что ловкая Дина надолго задержится за границей. Императрица пришла в ярость, когда в апреле 1907 года узнала, что ненавистная ей интриганка все-таки вернулась в Санкт-Петербург. Но на этом неприятности не закончились. В июле ей доложили, что Михаил нашел священника, который за приличную сумму согласился обвенчать их с Диной в небольшой церквушке, недалеко от его имения Брасово. Но сохранить в тайне предстоящее бракосочетание не удалось, и свадьба не состоялась. Даже в далекой от столицы деревушке у стен оказались очень хорошие «уши». Но Дина и ее отец не успокоились. Они, как вспоминала впоследствии великая княгиня Ксения, продолжали преследовать Михаила.

У влюбленных появился новый план: раз нет возможности обвенчаться в России, нужно для этой цели отправиться в Италию! Михаил прекрасно понимал, что Дине запрещено следовать за ним за границу, более того – ей даже нельзя было покидать столицу. И все же он решил перехитрить родных: вместе с преданной сестрой Ольгой он покинет Россию на поезде – якобы для того, чтобы провести каникулы в Сорренто. В это самое время Дина тайно отправится в Крым. В Одессе она сядет на корабль, который возьмет курс на Неаполь.

План казался молодому человеку безукоризненным. Дине он тоже понравился. Но они не учли того обстоятельства, что император – человек могущественный, и у него есть реальная возможность перехватить беглецов даже вдали от дома. Дине удалось беспрепятственно добраться лишь до Одессы, где ее уже поджидали полицейские. Несмотря на яростное сопротивление молодой женщины, ее посадили вместе с охранниками на поезд, который отправился обратно в Санкт-Петербург. Ей не помог даже паспорт, в который была вклеена итальянская виза…

Лишь добравшись до Сорренто и поселившись в отеле, Михаил понял, что его опять перехитрили. В дальнейшем Ольга с грустью вспоминала, что брат был «безутешен». А она оказалась совершенно беспомощна, и ничем ему не могла помочь. И действительно, к кому они тогда могли обратиться за помощью? Старший брат отправился в круиз на императорской яхте «Штандарт», а вдовствующая императрица отдыхала в Дании. Ольга тогда с горечью подумала: было бы лучше, если все Романовы родились вовсе без сердца!

Отец и дочь Коссиковские, возмущенные происшедшим, послали протестующие телеграммы премьер-министру Петру Аркадьевичу Столыпину[57] и самому царю. Но все их отчаянные попытки добиться справедливости, как они ее понимали, разбились о стену молчания. Николай II негодовал, и с возмущением говорил матери:

«Ему надо категорически запретить видеться с ней…Если потребуется, посадим Михаила даже под домашний арест! А что делать, если он не понимает, что причиняет нам огромную боль?.. И все-таки я надеюсь, что он, в конце концов, одумается… особенно, если вовсе не дадим ему встречаться с Коссиковской».

А что же сам «безутешный» Михаил? Казалось бы, он должен был отправиться обратно в Санкт-Петербург, чтобы успокоить свою обезумевшую от горя и униженную его родственниками невесту. Но… нет. От мрачных мыслей его довольно быстро отвлек «дядя Берти» – английский король Эдуард VII, который предоставил в распоряжение Михаила 5600-тонный Британский крейсер «Minerva», который как раз в это время прибыл в Сорренто. Какой же молодой человек мог устоять перед соблазном совершить путешествие по водам Неаполитанского залива – да еще под командованием опытнейшего капитана Генри Д. Л. Кларка? Определенно, великий князь Михаил не в силах был отказаться от такого щедрого и заманчивого подарка английского родственника. И 30 августа он отправился с командой, состоявшей из 422 опытных моряков, сестрой Ольгой и ее мужем принцем Петром Ольденбургским[58] в увлекательное морское путешествие вдоль побережья.

Видимо, оно его все-таки успокоило. В конце каникул Михаил отправился в Данию навестить мать, и она с радостью увидела, что у ее любимого сына хорошее настроение. Еще больше Мария Федоровна обрадовалась, когда в конце своего пребывания в Дании он сообщил, что хочет поехать в Крым, чтобы побыть там некоторое время с сестрой Ксенией, а не возвращаться прямиком в Санкт-Петербург, где его с нетерпением ожидала Дина. Мать решила, что это «хороший знак».

Для Михаила, конечно, это было именно так. Ему надоело вести военные действия против родственников, и он смирился со своим положением. Надолго ли – покажет время.

А что же несчастная Дина? Оскорбленная и униженная вдовствующей императрицей, она уехала в Англию, чтобы никогда больше не вернуться в Россию. Она так и не создала семью. Видимо, слишком болезненной оказалась память о человеке, за которого она так страстно стремилась выйти замуж, но – не смогла.

Как видно, Мария Федоровна очень огорчалась из-за неразборчивости сына в сердечных привязанностях. Но ведь и понять ее можно: она была не только императрицей, но и нежно любящей своего «младшенького» матерью. И ей, конечно же, не хотелось, чтобы очередная его влюбленность увенчалась тайным браком. Нет, только не это! В семье Романовых были уже подобные примеры, и Мария Федоровна их не одобряла.

Но рассуждать и морализировать легко, а вот как уследить за красавцем-сыном, которого так и норовили поймать в искусно расставленные сети невесты на выданье, принятые в свете, и те, кто рангом гораздо ниже – дамы из полусвета? Ведь Миша не волочился за какой-нибудь прелестницей, а всякий раз влюблялся, как ему самому казалось – на всю жизнь, и непременно думал о женитьбе. Да что же это такое?

Вот матери-императрице и приходилось быть все время начеку. А то – не дай Бог, конечно! – можно было оказаться в один «прекрасный» день по милости младшего сына свекровью какой-нибудь артисточки, певички, гувернантки…

Мария Федоровна не раз вела с Мишенькой нравоучительные беседы, стараясь оградить его от искушения и соблазна. К счастью, у сына был покладистый характер. Он не мог устоять перед материнскими просьбами, увещеваниями, а тем более – слезами… Обещал образумиться, и всякий раз искренне в это верил. Вот так Марии Федоровне и удавалось, правда, с большим трудом, удерживать своего ненаглядного Мишу от всяких там «недостойных особ», покушавшихся на него самого и отнюдь немалое состояние великого князя.

Но, как говорили древние, «все течет, все меняется». Пришло время, и судьба, видимо, решила, что – довольно с Михаила испытаний. Он достоин не просто очередной влюбленности, а большой любви, теперь уж действительно – на всю жизнь. И помешать этому не мог никто: ни старший брат – император Николай II, ни мать – вдовствующая императрица, которую Михаил Александрович нежно любил, уважал и вовсе не хотел огорчать.

Вспыхнувшее чувство оказалось сильнее его. Михаил увидел свою Наташу, и… жизнь перевернулась. С тех пор он никогда больше не испытывал интереса ни к одной, кроме нее, женщине.

Глава третья

Прелестная Наташа

Имя Сергея Александровича Шереметьевского было хорошо известно в последней четверти XIX века многим москвичам. В 1879 году в «Списках присяжных поверенных Московского судебного округа» он значился как адвокат. Тонкий знаток своего дела, он с блеском выигрывал многие «громкие» дела, и в связи с этим обстоятельством клиентуру имел немалую. Среди тех, кто охотно пользовался его услугами, зачастую бывали люди знатные, влиятельные, богатые. И если самого Шереметьевского богатым можно назвать лишь условно, то уж зажиточным – точно. По крайней мере, благосостояние его год от года улучшалось.

Давалось это адвокату не просто так, а с большим трудом. Способности умело вести защиту, убеждать высокий суд в правоте своего подзащитного – дело, конечно, очень важное. Но ведь кроме этого нужно досконально изучить множество важных бумаг, чтобы быть, как говорится, «во всеоружии». Дни напролет, бывало, сиживал Сергей Александрович в своем рабочем кабинете, запершись от домашних – чтобы ненароком не помешали. Ради их же блага старался – у С. А. Шереметьевского и его супруги Ю. В. Свенцицкой подрастали две дочери – Вера и Ольга. Для достойного обеспечения семьи требовались средства, и немалые.

27 июня 1880 года в семье Шереметьевских произошло радостное событие – на даче в Перово, недалеко от Москвы, родилась их младшая дочь Наташа. Она сразу же стала любимицей отца. Свою ненаглядную «Ната-шечку» он просто обожал! Старался не выделять ее как-то особенно, чтобы не обидеть двух старших девочек. Но всем домашним и гостям Шереметьевских было ясно как Божий день: младшая дочь вьет из отца веревки. И он готов выполнить любую ее прихоть. Отказа она не знает буквально ни в чем, даже если капризы ее продолжаются с утра до вечера. А такое порой бывало.

Комната ее уставлена самыми дорогими и красивыми игрушками, которые только можно купить в Москве. А сколько у нее интересных детских книжек, и многие – с цветными рисунками! Другая бы девочка играла, читала, рисовала, и благодарила маменьку с папенькой за то, что окружили ее такой любовью и заботой. Но Таточка, как называли малышку домашние, была ох как непроста! Маленькая барышня с кукольным личиком, одетая в воздушное платьице с кружевами, нарядные туфельки, никогда не забывала о том, что ее слово для родных – закон!

Когда девочка в хорошем настроении, она может быть милой и приветливой, улыбнется так кокетливо, что на розовых щечках появляются очаровательные ямочки. Иногда такую умильную рожицу скорчит, что перед ней никто устоять не может. Но если Наташа чем-то недовольна или хочет получить в подарок то, чего пока у нее нет, то может и ножкой сердито топнуть, и наморщить носик, готовясь громко заплакать – на весь дом.

Но это только начало спектакля, который обычно длится и два часа, и три. Наташа начинает рыдать – все громче и громче, выводя одну руладу за другой. Она понимает: главное – привлечь к себе внимание, разжалобить старших, особенно папеньку. Тогда обязательно все получится именно так, как она и хочет. И вот уже няньки бегут со всех ног, стараются утешить «дитятко», помочь малышке в горе. Только бы удалось узнать его причину – они все для ненаглядной девочки сделают!

Крик и шум достигают ушей отца. Распахивается дверь кабинета, и оттуда выскакивает рассерженный, возмущенный тем, что в доме стоит такой невообразимый гвалт, глава семьи. Но он никогда не ругает свою любимицу. Его гнев обрушивается на нянек, которые не могут уследить за ребенком и мешают ему работать – готовиться к завтрашнему заседанию в суде. Сергей Александрович мелодраматично заламывает руки и, как актер на сцене, начинает причитать, что нет никого в целом свете несчастнее его. Ведь даже родные и близкие не ценят его и не уважают!

Умненькая Таточка, вытерев насухо глаза батистовым платочком, прекрасно понимает: истерику нужно прекратить, чтобы не «переиграть» свою роль. На самой высокой, пронзительной ноте она обрывает плач, и произносит тихим, проникновенным голосом: «Хочу новую куклу». Или: «В магазине на Тверской мне очень понравилось платье с вышивкой». Просьба может быть и несколько иного порядка: «Хочу поехать на детский бал…»

Она всегда одерживала победы. Отказа «Наташечке» не было никогда. Прошло несколько лет, и маленькая девочка сначала стала подростком, а потом юной девушкой. Она по-прежнему всегда добивалась своего – заветного, тщательно продуманного. Окончив четвертую женскую гимназию и решив, что стала взрослой, Наташа решила изменить тактику. Теперь ей требовались дорогие украшения, предметы искусства и старины – то, что можно назвать одним словом – роскошь. Любящий отец по-прежнему потакал любым ее прихотям. Только в этом он был теперь уже не одинок.

С самых юных лет Наташу Шереметьевскую всегда окружал сонм воздыхателей. Один из них, Дмитрий Абрикосов[59], ставший впоследствии известным дипломатом, так вспоминал о днях юности: «У моей сестры (Веры Николаевны Абрикосовой) была подруга (Наталья Шереметьевская), самая прелестная девушка, которую мне довелось когда-нибудь видеть. Ее голубые глаза притягивали меня, и моя жажда видеть ее становилась все сильней и сильнее, но я так и не пошел дальше пожатия руки в театре во время “Ромео и Джульетты” Чайковского. Какое-то время я думал, что она единственная, кто может составить счастье моей жизни…» Но молодой человек был в ту пору весьма застенчив, он не мог найти в себе мужества высказать любимой свое восхищение, и роман закончился ничем.

Обладая чарующей красотой и изяществом, острым умом и кошачьей граций, Наташа, конечно, не могла долго оставаться под родительским крылом. А тут еще постоянные ссоры с родителями, особенно с матерью, Юлией Вячеславовной. И вот в 1902 году очаровательная девушка идет под венец, готовясь стать хозяйкой собственного дома.

Муж ее, музыкант Сергей Мамонтов, тремя годами старше Натальи, к этому времени уже окончил Санкт-Петербургскую консерваторию по классу фортепиано у известной пианистки и педагога Анны Николаевны Есиповой. Но самый большой вклад в его музыкальное развитие, по его собственному признанию, внес композитор, скрипач и дирижер Вячеслав Иванович Сук. Несколько лет молодой музыкант преподавал игру на фортепиано в музыкальной школе Московской филармонии, а с 1906 года служил пианистом в оркестре Большого театра, куда его порекомендовал знаменитый композитор Сергей Рахманинов[60]. Несомненный талант и исключительная работоспособность позволили Сергею Мамонтову стать впоследствии концертмейстером оперной труппы, а также дирижером ведущего оперного театра страны. По воспоминаниям людей, близко знавших его в молодости, Сергей Иванович знал наизусть партитуры тридцати трех опер. Такая память и преданность своему делу вызывает, несомненно, уважение.

Он происходил из семьи знаменитого русского мецената Саввы Ивановича Мамонтова, приходился ему племянником. Был человеком образованным, тонким, с большими связями в кругах художественной интеллигенции той поры. Видимо, это и привлекло в нем юную Наташу. Ведь она тоже любила музыку, с удовольствием играла на рояле произведения знаменитых композиторов, как это и полагалось в то время барышне из «хорошей» семьи. Среди ее новых знакомых – такие выдающиеся личности, как Сергей Рахманинов и Федор Шаляпин[61]. Казалось бы, жизнь молодой женщины сложилась очень благополучно. Любящий, заботливый муж, стабильный достаток, достойное положение в обществе, интереснейшее окружение – чуть ли не весь цвет русской культуры. Знаменитые писатели, художники, музыканты, крупные общественные деятели… К тому же, 2 июня 1903 года у четы Мамонтовых родилась дочь, которую окрестили, как и мать, Натальей. Но в семье ее называли по-домашнему – Татой.

Словом, вот оно – идеальное женское счастье. Мечта, ставшая реальностью. Для очень многих женщин это было бы именно так. Но – не для Натальи.

С Сергеем они оказались совершенно разными людьми, и выяснилось это довольно скоро. Молодая жена была счастлива провести вечер в кругу друзей, отправиться на выставку, поехать в театр или на концерт, принять у себя интересных людей. С маленькой дочерью безотлучно находилась нянька, поэтому юная хозяйка дома вполне могла себе это позволить.

А ее муж – такой симпатичный, образованный, добрый…Ему светская жизнь казалась скучной, утомительной и вовсе ненужной. После напряженной работы, которая отнимала у него много сил, Сергею хотелось оказаться дома, отдохнуть в тишине. И чем настойчивее жена предлагала ему как-нибудь культурно развлечься, тем глубже он уходил в собственный мир. Порой ей казалось, что душу свою он запер на ключ, который спрятал от нее куда-то очень далеко. Так далеко, что и не найти.

Через три года семейная жизнь зашла в тупик. Наталья поняла, что задыхается, ей нечем дышать. А существовать во лжи она не умела и не хотела. Ведь какой бы прекрасной ни казалась ее жизнь со стороны, для непосвященных, в ней не было главного – любви. Той, которая поднимает над обыденностью, заставляет радостно и учащенно биться сердце, делает человека счастливым.

Волшебное, пьянящее чувство! Над разгадкой его тысячелетиями бьются лучшие умы человечества, но оно до сих пор – священная тайна, разгадать которую удается лишь избранным.

Наталья ушла от мужа с маленькой дочерью на руках. Сегодня такое случается, и нередко. Но давайте вдумаемся: крушение молодой семьи произошло на заре XX века, когда разводы были большой редкостью. Для того чтобы решиться на такой отчаянный, «непозволительный» с точки зрения общепринятой морали шаг, нужно было обладать очень сильным характером. И еще – честностью, прежде всего, перед самой собой. Наталья понимала: симпатию по молодости, из-за незнания жизни она приняла за любовь. А это – совершенно разные понятия. Несходство характеров, разные взгляды на жизнь – все это погасило тот слабый огонек, который в самом начале обещал разгореться, сделав семейную жизнь счастливой. Нет, мужа она не любила. Сердце молчало. Поэтому – без слез и упреков, ушла.

Вскоре молодая женщина, на которую просто невозможно было не обратить внимания – так пленительна и прекрасна она была, вышла замуж второй раз. Ее избранником стал, как она считала, человек вполне достойный – поручик Владимир Вульферт, из обрусевших немцев, служивший в гвардии, в элитном полку Синих кирасир, над которым шефствовала сама вдовствующая императрица Мария Федоровна. А командиром лейб-эскадрона в полку был ее младший сын – великий князь Михаил Александрович.

Наталья знала Вульферта с юности. Владимир пытался ухаживать за ней и в былые годы, но тогда он оставался одним из многих ее поклонников, и ничем не выделялся из их общего числа. Так ей, по крайней мере, казалось, когда она была еще гимназисткой. Теперь же перед ней предстал стройный блестящий офицер – голубоглазый, с темными щегольскими усиками, приехавший в отпуск в Белокаменную. Улыбчивый, веселый, внимательный. С ним она частенько ходила в гости, посещала художественные выставки, театры, и у Вульферта это не вызывало никаких отрицательных эмоций. Напротив, было видно, что ему такая жизнь нравится. К тому же, он с таким энтузиазмом рассказывал ей о своей службе! В глазах молодой женщины он, конечно же, очень выигрывал по сравнению с ее первым мужем Сергеем Мамонтовым.

Впрочем, большой любви с ее стороны не было и на этот раз. Дальше легкой влюбленности дело не заходило. Но Владимир настаивал, и Наталья, спустя некоторое время, согласилась стать его женой. Получив, наконец, официальный развод, она обвенчалась в 1905 году с В. Вульфертом, и они уехали в Гатчину, пригород Санкт-Петербурга, где дислоцировался в то время полк Синих кирасир.

Это была особая среда, незнакомая раньше Наталье. Большинство офицерских жен не имели систематического образования, и именно поэтому с презрением относились к любым ее попыткам вовлечь их в «умные» разговоры. Их мир и интересы составляли лишь дела семейные. Эти дамы с увлечением часами говорили о лошадях, на которых ездили их мужья, о детях, слугах, собаках. Оживлялись они и тогда, когда появлялся повод посплетничать о друзьях и недругах. Именно все это и составляло их мир. Остальное было неинтересно, скучно, вызывало раздражение.

Очень быстро после переезда вместе с дочерью Татой в Гатчину молодая женщина поняла, что ее новый муж вовсе не так богат, как это ей показалось сначала. Поселились они в очень скромном деревянном доме на Багговутовской улице. Обстановка тоже была очень и очень скромной.

Надо отдать должное Наталье Сергеевне – она оказалась хорошей хозяйкой и довольно быстро сумела превратить неухоженное жилище Синего кирасира в уютное семейное гнездышко, в котором не стыдно принять гостей. Но обстановка, красивые наряды, приемы – все это требовало средств, и немалых. А против лишних, по его мнению, трат муж стал возражать. Наталья Сергеевна недоумевала: почему, неужели лучше жить затворниками? Ответ Владимира ее поразил: оказывается, ему приходилось тратить целое состояние на обмундирование и экипировку. Синие кирасиры должны были иметь парадную форму, одежду для выхода в общество и для обихода. Да еще все это заказывать было принято у самых дорогих портных. Словно оправдываясь перед красавицей-женой, поручик сказал:

– Этот порядок был заведен не мной, не мне его и менять.

Казенного содержания полковые офицеры часто просто не видели. Деньги уходили на различные взносы, подарки, прием гостей. Нужно купить для офицерского собрания люстры, картины, часы – извольте заплатить пятьсот рублей. А полковой храм, библиотека? В обязательном порядке требовалось приобрести и двухтомную, с роскошными иллюстрациями, историю полка. Не отставать же от сослуживцев! К тому же, офицеру полагалось иметь по штату две лошади, и их тоже надо было покупать на собственные деньги. А еще – седла, сбрую, попоны, вальтрапы – суконные подкладки под лошадиное седло.

И все же проза жизни иногда уступала место праздникам. Ведь офицеры и их жены были, как правило, люди молодые. Поэтому, как только появлялась такая возможность, они устраивали вечеринки.

Но на Наталию Сергеевну Вульферт то и дело бросали косые взгляды. Умна, хороша собой, к тому же… разведена. А это, надо сказать, был в то время вопрос очень непростой. Поэтому молодой женщине частенько «перемывали косточки». Как же иначе? Ведь она ушла от преуспевающего мужа вместе с четырехлетней дочерью, и связала судьбу с другим мужчиной – полковым офицером. Да она авантюристка, весьма опасная особа!

В то время в «свете» для большинства из тех, кто был разведен, двери салонов, гостиных были закрыты. Этих людей не желали нигде принимать. Нечто подобное бытовало и в полку Синих кирасир. Не потому, что сами офицеры так уж предвзято относились к людям, расторгнувшим брак. Тут причина была несколько иного порядка. Вдовствующая императрица Мария Федоровна, патронировавшая полк, к подобным вопросам относилась очень строго. По крайней мере, на официальные мероприятия женщин, чья биография была запятнана разводом, не приглашали. Их нынешние мужья, отправляясь на какой-нибудь праздник, торжество, которое собиралась отметить своим присутствием императрица, вынуждены были оставлять жен дома, в одиночестве. Именно такая участь и была, казалось, уготована Наталье Сергеевне Вульферт.

Но ее неожиданно поддержал, насколько это было возможно в сложившихся обстоятельствах, сам командир полка Синих кирасир генерал-майор Евгений Иванович Бернов[62]. Владимир предупредил жену, что их командир – постоянная мишень для насмешек. Каких только обидных прозвищ у него не было! «Морж», «Тетя Вотя», «Бревнов» и, наконец, «Хэпэ-э»… Последнее генерал получил из-за своей привычки после каждой сказанной фразы с важностью прибавлять нелепую присказку: «хэпэ-э». На учениях он выкрикивал: «Здорово, молодцы лейб-эскадрона! Хэпэ-э…», а на полковом банкете мог сказать: «Пью за здоровье обожаемого шефа, хэпэ-э».

Да и внешность его была какой-то странной, если не сказать откровенно – карикатурной. Небольшого роста, круглый наподобие шара, с густыми русыми усами, совсем как у моржа, он имел по обыкновению очень важный и строгий вид. Однако в его маленьких и слегка навыкате глазах, которыми генерал внимательно рассматривал собеседника сквозь стекла пенсне, сквозило добродушие. Бернов был до того тучен, что не мог долго ездить верхом. Поэтому, когда полк уходил в Красносельские лагеря, генерал частенько пересаживался с коня в комфортабельную коляску, подготовленную для такого случая.

Ни один гвардейский полк не имел подобного командира, Бернов явно был исключением из правил. Кое у кого мог возникнуть вполне, казалось бы, правомочный вопрос: как такой человек командует прославленным полком? Но в том-то и дело, что при назначении Бернова на должность командира полка решающую роль сыграло благосклонное отношение к нему императора Николая II и шефа полка – вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Евгений Иванович Бернов отличился в юго-восточных губерниях России, где был начальником военных сообщений в 1890-х годах. Он блестяще провел кампанию по борьбе с чумой. За это получил орден святой Анны и письменную благодарность императора.

Став командиром полка Синих кирасир, генерал-майор Е. И. Бернов вывел его в число лучших в Русской императорской армии. Все смотры гвардейцы сдавали на «отлично». Умница-командир, такой неказистый с виду, сумел окружить себя толковыми помощниками. А ведь это тоже талант, и немалый.

…Вскоре после прибытия в полк поручика Вульферта с молодой женой, генерал Бернов пригласил их к себе в кабинет, где находилось еще несколько офицеров. Прекрасно зная о том, как строго относится к разведенным дамам вдовствующая императрица, он все же проявил такт и способности дипломата. Представляя новую полковую даму подчиненным, он попросил их окружить ее вниманием, упирая на то, что она, дескать, москвичка и никого, кроме мужа, здесь не знает.

Евгений Иванович, подойдя к молодой женщине, поклонился ей, поцеловал руку и сказал:

– Весьма польщен знакомством с Вами, милостивая государыня Наталия Сергеевна.

Хороший пример подан самим командиром полка. Чего же желать еще? Негласное правило о «разведенке», которая непременно должна стать парией, оказывается, тоже может иметь исключение.

Что ж, это еще раз подтверждает мнение, что правила устанавливаются не для всех. Есть люди, чья жизнь не вписывается ни в какие рамки. Потому что они следуют своей судьбе, а не воле других, пусть даже монархов и их приближенных. Так произошло и с Наталией. Вскоре она оказалась на пороге своей любви, которую пронесла через всю жизнь.

Глава четвертая

Синие кирасиры

Каждый молодой офицер, поступавший на службу в «Лейб-Гвардии Кирасирский полк Ея Величества Государыни Императрицы Марии Феодоровны», обязан был приобрести книгу, повествующую об истории славного воинского подразделения. Это было роскошное издание в двух томах с прекрасными иллюстрациями художника Н. С. Самокиша[63], фотографиями, картами и планами тех сражений, в которых принимал участие личный состав.

Полк этот был одним из старейших в русской армии – сформирован еще в 1704 году по указу Петра Великого. Бился со шведами – и под Полтавой, и при Лесной. Когда по инициативе фельдмаршала Христофора Антоновича Миниха[64] в России появилась тяжелая кавалерия, полк переименовали в «Лейб-Кирасирский». Во времена императрицы Елизаветы Петровны[65] он участвовал в Семилетней войне, и после взятия Берлина получил замечательную награду – несколько серебряных труб, украшенных драгоценными камнями. Сражался полк и при Екатерине Великой. За воинскую доблесть, проявленную во время Отечественной войны 1812 года и в Бородинском сражении, воины получили в награду двадцать две серебряные Георгиевские трубы. С тех пор инструменты полкового оркестра всегда были обвиты Георгиевскими лентами. За многочисленные боевые заслуги в середине XIX века полк получил права гвардии.

Гатчинских кирасир многие годы называли «синими» – по цвету воротников и обшлагов их мундиров. Конечно, они по праву гордились славным прошлым полка. Но и сами его прославляли ратными делами: жизнь, начавшаяся здесь еще при Петре Великом, бурлила, не прекращаясь, в течение двухсот с лишним лет. Одни люди уходили, другие приходили, но в полку всегда были старожилы, которые помнили прежние времена, порядки и начальников. Поколения кирасир сменяли друг друга постепенно, и старожилы прививали новичкам свои взгляды, воспитывали их на полковых традициях, устно передавали молодежи местный фольклор – старые песни и поговорки.

Раздается, бывало, команда командира: «Песельники, вперед!» и тут же все вокруг оглашается задорными звуками старинной кирасирской песни:

«За улана выйду замуж, с кирасиром буду жить.

Тра-ля-ля-ля, тра-ля-ля-ля,

С кирасиром буду жить…»

Вот так лицо полка и оставалось многие годы неизменным. Он лишь приспосабливался каждый раз к новой эпохе и требованиям.

После смерти 31 мая 1880 года императрицы Марии Александровны[66] шефом прославленного полка была назначена цесаревна Мария Федоровна, супруга будущего императора Александра III. Наименование полка при этом было сохранено прежнее – «Ея Величества». Весть о назначении нового шефа – как солдатами, так и офицерами была встречена с огромной радостью. И Мария Федоровна, почувствовав это, искренне полюбила Синих кирасир. Немало добра она сделала для офицеров и нижних чинов. Внимание ее к нуждам полка оказалось очень деятельным: императрица передавала в полковую казну крупные суммы денег, выделяла также пожертвования на благоустройство Гатчинского полкового околотка. С ее помощью было построено здание офицерского полкового собрания, ставшего для офицеров поистине родным домом.

Главное украшение огромного зала – портрет императора Петра I в богатой золоченой раме. Основатель полка Синих кирасир изображен в полный рост – в зеленом кафтане, поверх которого надеты тяжелые латы. На боку висит шпага.

По соседству с ним – портреты августейших шефов полка – императриц Анны Иоанновны[67], Елизаветы Петровны, Екатерины II[68], супруги императора Павла Петровича[69] – Марии Федоровны[70]… Далее – портреты царей, наследников престола, великих князей, чьи имена были внесены в списки полка Синих кирасир. По карнизу зала рельефно выведены названия местностей, где сражались бесстрашные воины.

Офицерское собрание – прекрасное место отдыха. Но здесь кипит и общественная, культурная жизнь: можно прослушать и обсудить доклады сослуживцев на военно-исторические, а порой и литературные темы. Время от времени проводятся шахматные турниры, всегда можно сыграть партию в бильярд, а потом пропустить рюмку-другую в буфетной.

Особое место – на верхнем этаже, занимает офицерская библиотека. Ее стены сплошь уставлены шкафами. В них – тысячи книг в роскошных кожаных переплетах с золотым тиснением и обрезами. Кроме научных трудов по истории и военному делу, здесь можно найти справочную литературу для теоретической подготовки, работы, посвященные представителям царской династии. Особое место отведено изящной словесности. На полках красуются собрания сочинений А. Пушкина, М. Лермонтова, И. Крылова, В. Жуковского, других отечественных авторов. Есть литература и для любителей «легкого» чтения, а также множество книг на иностранных языках.

В центре библиотеки стоит большой круглый стол, а вокруг него – удобные мягкие кресла. На столе всегда можно найти свежие номера газет и журналов – на русском, немецком, французском и английском языках. Но самой большой популярностью у офицеров полка пользуется «Военный сборник».

Многое, очень многое появилось в полку благодаря стараниям Марии Федоровны. И здесь, конечно, ее просто боготворят…

Особенно часто императрица посещала Синих кирасир тогда, когда здесь командовал лейб-эскадроном ее любимый сын – великий князь Михаил Александрович. Порой она даже принимала полковой смотр – итог целого года учебы личного состава полка. Маленькая, худенькая, уже, конечно, совсем немолодая, вдовствующая императрица сидела в коляске совершенно прямо, словно соревнуясь в выправке со своими подопечными. Всем приветливо кивала головой, улыбалась. И эскадроны, сотнями глаз с обожанием смотревшие на свою любимицу, дружно и громогласно выкрикивали: «Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!»

Объехав фронт, Мария Федоровна подъезжала к своему шатру, и выходила с помощью подоспевших гайдуков из коляски. Начинался смотр полкового учения, порой прерываемый трубным сигналом. Гвардейцы знали: это знак того, что императрица довольна ими. И полк тут же выкрикивал в ответ: «Рады стараться, Ваше Императорское Величество!» Во время смотра все, конечно, старались показать себя с лучшей стороны. Иначе – позор, негодование начальства. Но до этого дело никогда не доходило…

Кульминация смотра – стремительная атака в сомкнутом строю, которая неслась прямо на шатер императрицы под оглушительные крики «ура!» Захватывающее, волнующее зрелище! Буквально в нескольких шагах от «ставки» шефа полка центр атакующей линии резко останавливался, вызывая, тем самым, неподдельный восторг Марии Федоровны. От души поблагодарив всех участников смотра, она отпускала полк праздновать его окончание.

Вот как описывает это событие бывший офицер полка В. Трубецкой в книге «Записки кирасира»: «Императрица, ясное дело, не много понимала в строевом учении полка, и потому она могла только восторгаться своими молодцами кирасирами, производившими такие потрясающие и лихие атаки на ее шатер, что кругом дрожала земля. Всегда любезная, старая императрица, присутствуя на наших смотрах, после каждой эволюции или перестроения полка приказывала стоящему рядом с ней штаб-трубачу играть нам благодарственный сигнал, выражая этим свой восторг и похвалы… Впрочем, хочу оговориться: смотры мы действительно сдавали добросовестно – без сучка, без задоринки. Накануне смотра, конечно, производилась репетиция. Нас выстраивали на поле, после чего мимо нас проезжала пустая коляска Царицы, запряженная парой ее любимых вороных жеребцов, управляемых представительным старым кучером с окладистой седеющей бородой. Эту пустую коляску встречали полковым маршем, а скакавший рядом с ней командир здоровался с нами. Делалось это для того, чтобы лишний раз проверить, не будут ли царские лошади шарахаться от музыки и кирасирских приветствий, добросовестно выкрикиваемых одновременно сотнями глоток.

В день смотра на военном поле устанавливался для Царицы красивый белый полотняный шатер, устланный коврами. В нем устанавливали мягкие кресла. Царица в коляске выезжала к полку в сопровождении какой-либо пожилой придворной дамы. Командир полка встречал ее рапортом, после чего благородные вороные жеребцы дивной красоты тихой рысью везли Царицу вдоль фронта полка».

Полк возвращался в казармы, и на полпути его догонял довольный командир. Он непременно кричал своим кирасирам:

– Спасибо, молодцы, за отличный смотр! Всем от меня по бутылке пива!

Полк тут же радостно отзывался:

– Покорнейше благодарим, Ваше Превосходительство!

Тут же, вслед за командиром, щедрость начинали проявлять и остальные офицеры. Каждый из них жаловал по бутылке пива подчиненным, и те, вернувшись в расположение полка, тут же начинали праздновать окончание смотра. Офицеры пировали в офицерском собрании, солдаты – в казармах. Вместе с пивом им присылали еще и водку, и она порой лилась рекой. Из окон то и дело слышались веселые выкрики, пение полковых песен.

Старших офицеров обычно после смотра приглашала к себе царица во дворец. Там угощение, естественно, было изысканным, но аудиенция длилась недолго. Они успевали вернуться в офицерское собрание, когда пир там был в самом разгаре. Высокое начальство, несмотря на все протесты, удавалось от души напоить.

Но праздники у Синих кирасир устраивали не только по поводу удачно проведенных смотров с участием вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Бывали «скромные» – эскадронные, и грандиозный – полковой праздник. Приходился он на 9 мая – Николин день, потому что в честь святого Николая Чудотворца была построена полковая церковь. Считалось, что именно он – покровитель Синих кирасир на небесах.

На этот праздник съезжались обычно в Гатчину чуть ли не все бывшие полковые офицеры, когда-то служившие здесь. Приезжали порой и бывшие нижние чины, давно уже уволенные в запас. Приглашали и почетных гостей – великих князей, высшее гвардейское начальство.

На площади перед императорским дворцом, ранним утром, выстраивался в пешем строю весь полк. На правом фланге виднелись трубачи, а на левом – полковая школа кантонистов, состоящая из детей. На них, как и на взрослых, тоже была надета кирасирская форма.

Особое место, устланное коврами, отводили для почетных гостей и полковых дам. Всем офицерским женам вручали большие букеты роз, перевитые белыми и синими лентами, повторявшими цвета полка. После встречи начальства и молебна тут как тут появлялся стол, на который ставили серебряный графин с водкой. Дополняла эту красоту серебряная чарка. Важные начальники, налив в нее водку, провозглашали здравицы за императора, императрицу, наследника престола и за полк. Всякий раз в ответ гремел оркестр, и раздавалось громогласное «Ура!», а затем следовала команда:

– К церемониальному маршу!.. Справа повзводно, на взводной дистанции! Трубачи прямо, полк направо!

Взвод за взводом весь полк перехватывал эфесы шашек и стремительно поворачивал головы направо.

– Марш! – выкрикивали один за другим взводные офицеры. И тут же сотни людей, одновременно выкинув левые ноги, под грохот труб и барабанов проходили, печатая шаг, мимо гостей. Эскадроны расходились по казармам. Все с нетерпением ожидали пира.

Солдат угощали от души. Длился этот веселый праздник с небольшими перерывами весь день. И, как следствие этого, к вечеру в расположении полка невозможно было найти ни одного трезвого кирасира.

А в огромном красивом зале офицерского собрания стол просто ломился от яств. Они поражали воображение обилием и великолепием. Изысканные угощения дополняли ликеры, дорогие вина, французское шампанское… недаром ведь в полку часто повторяли поговорку: «Кирасиры Ея Величества не страшатся вин количества». Ее можно было услышать от молодежи. А от стариков – другую: «В кирасирах так ведется: пей – ума не пропивай».

После же обеда, когда были зачитаны все поздравительные телеграммы, уехали все самые старые и важные начальники, весь полк собирался в манеже. Там устраивали сцену и рядом с ней – скамьи для зрителей. Первые ряды занимали офицеры и их гости, задние – солдаты. Во время веселого представления фокусников сменяли акробаты, потом выступали певцы, танцоры, куплетисты. Для нижних чинов устраивали разные состязания, победителю полагался приз. Словом, чудесное было веселье у кирасиров!

Но самым главным, конечно, были ратные будни. Особая забота гвардейцев – пополнение полка лошадьми. Вновь поступивших внимательно осматривали, выдерживали положенное время в карантине, чтобы не занести случайно какую-нибудь заразную болезнь. Потом лошадей распределяли по эскадронам. Одного за другим крупных, не объезженных еще коней кирасиры подводили на коротких поводках к эскадронным кузнецам, фуражирам и ветеринарам.

В Шефский эскадрон попадали кони ярко-рыжего или золотистого окраса. Во второй – рыжие с белой «звездочкой» на лбу и с белыми же «чулочками» на ногах. В третий эскадрон, который еще называли Штандартным, попадали лошади более темных оттенков. А самые рослые и сильные животные, темной масти, предназначались для четвертого эскадрона.

Каждого коня подводили к командиру полка, и он, внимательно осмотрев животное, отдавал краткий приказ:

– В третий эскадрон!

– В эскадрон Ея Величества!..

Полковой адъютант тут же делал в описи соответствующую отметку.

После распределения животных разводили по конюшням. В гриву каждого из них вплетали бирки, на которых указывали кличку и год прибытия в полк. После этого эскадронные командиры еще некоторое время отдавали распоряжения вахмистрам и фуражирам, которые касались распределения овса, перековки… За огромными рыжими красавцами-великанами начинался тщательный и любовный уход.

Это были настоящие строевые кони – все высоких кровей. Без всякого сомнения, лучшие в ту пору в России. Этих исполинов поставляли в гвардию прославленные конные заводы Дрогойовского, Корибут-Дашкевича, Мангушко, Закржевского и некоторых других. Почти все они находились в Царстве Польском. Первая гвардейская дивизия, в которую входил полк Синих кирасир, считалась в ту пору тяжелой кавалерией. Поэтому-то ее и комплектовали рослыми людьми и самыми мощными конями – «настоящими чудовищами». К сожалению, сам тип этих коней в дальнейшем безвозвратно исчез. В годы Первой мировой и Гражданской войн они полегли на поле брани или от изнурения.

А пока… это были замечательные кони! И день в полку начинался именно с их туалета. С помощью щеток и скребниц их нужно было вычистить идеально – именно такие требования предъявляли в полковой учебной команде. А кони порой попадались такие нервные, горячие, что при одном лишь виде жесткой щетки начинали дрожать, фыркать, бить копытами… Порой и лягнуться могли, укусить. Для того чтобы совладать с этими красавцами, нужна особая сноровка. Самое главное, как считали люди бывалые, конь должен уважать и даже побаиваться человека, который за ним ухаживает. А таких умельцев, к счастью, в полку было немало.

Синие кирасиры слыли замечательными кавалеристами-спортсменами. Из года в год они становились победителями на concours hippigues (конных состязаниях) не только в Санкт-Петербурге, но и за границей. Имена офицеров полка фон Эксе и Плешкова были известны любителям конного спорта чуть ли не во всей Европе. В течение нескольких лет они выигрывали первенство на международных состязаниях в Лондоне и в Вене.

В 1911 году в газете «Русский спорт» (№ 32) была опубликована заметка следующего содержания: «Принимая во внимание, что в Вене поручик Плешков получил четыре первых приза и один второй, а в Лондоне на самых трудных конкурсах в мире… самый почетный приз в честь короля Георга V… получил штаб-ротмистр фон Эксе…, русские обрели славу лучших ездоков». Следует заметить, что эти замечательные спортсмены выиграли также на лондонских турнирах 1912–1914 годов очень престижный приз – «кубок короля Эдуарда VII». А ведь для того, чтобы получить его, они должны были три года подряд становиться победителями состязаний.

Конечно, любые подобные успехи сослуживцев находили горячий отклик у их товарищей в офицерском собрании.

…В зал вошел в сопровождении полкового адъютанта полковник барон Э. Н. фон Шведер. Это сухощавый, среднего роста, лет сорока мужчина с породистым «дворянским» лицом. В черных волосах – безукоризненный пробор, усы подстрижены идеально. Энергичный подбородок и несколько выпяченная вперед нижняя губа выдают властный характер. Нос у него орлиный, из-под черных густых бровей строго, официально поблескивают темно-карие глаза. Говорит полковник низким баритоном, тихо, но тон его голоса приводит в трепет абсолютно всех. Каждый полковой офицер, встретив всегда собранного Эдуарда Николаевича, и сам невольно подтягивается.

Подойдя к столу, за которым расположились офицеры, он говорит как-то особенно торжественно:

– Господа офицеры! Командир полка был осчастливлен беседою с нашим августейшим шефом – ее величеством вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Она решила оказать нашему полку исключительную честь – зачислить в него своего младшего сына, великого князя Михаила Александровича.

Сообщение это не было для полковых офицеров полной неожиданностью. Давно уже шли разговоры о том, что великий князь должен поступить на службу в гвардейскую конницу. Но никто не думал, что это будет полк именно Синих кирасир. Ведь представители высших слоев русской военной аристократии обычно выбирали первую бригаду, в которую входили Кавалергардский и Конный полки.

Но в данном случае выбор был сделан в пользу именно их полка, и это вызвало чувство гордости у Синих кирасир.

В полку, с первых дней его существования, сохранялась традиция – ставить вопрос о зачислении нового офицера на голосование. Не стали нарушать это правило и сейчас. Полковник барон фон Шведер приказал сопровождавшему его полковому адъютанту огласить список и занести в него мнение каждого из присутствовавших здесь офицеров полка.

Как и полагалось, опрос начали с нижних чинов. Назвав фамилию и услышав ответ, адъютант ставил против нее «галочку». Все офицеры, как один, с радостью изъявляли желание принять в свои ряды великого князя Михаила Александровича. Но вот настала очередь штаб-ротмистра барона Корфа. Он – один из самых опытных в полку офицеров, к тому же, смелый и честный человек. Зачастую говорит совсем не то, чего от него ждет начальство. Поэтому Корфа и обходят часто, когда речь идет о продвижении по службе или представлении к награде. Но самое обидное для командования – то, что барон почти всегда оказывается прав.

В этот раз он явно волновался, хотя и старался скрыть эмоции:

– Для всех нас это великая честь…

Барон фон Шведер резко прервал его:

– Так Вы согласны или нет?

Словно не услышав обращенный к нему вопрос, барон Корф продолжил: – Но у меня есть сомнение, не отразится ли столь высокая милость на наших товарищеских отношениях. Правда, я высказываю лишь свое личное мнение, да… В протоколе же напишите – «согласен».

Поручик Владимир Вульферт, с уважением относившийся к барону, услышав его слова, с тревогой почувствовал, как болезненно сжалось сердце. Что это, почему? Раньше такого с ним не бывало. Владимиру почудилось, что его ждет какая-то беда. В словах старого служаки кроется некий тайный смысл. Только какое все это имеет отношение к нему лично?

Глава пятая

Встреча

Великий князь Михаил Александрович на удивление легко и естественно вошел в полковую семью Синих кирасир. Пожалуй, лишь в первые дни службы он ощущал некоторое смущение, замечая обращенные к нему заинтересованные взгляды солдат и офицеров. Старшие чины относятся с подчеркнутой предупредительностью, они явно готовы выполнить любое его желание. А молодые офицеры в подавляющем большинстве гораздо проще, естественнее. Их отношение к нему лишено подобострастия, и великому князю это очень нравится. И если в первые дни в полку он чувствовал некоторое смущение, то вскоре оно сменилось душевным спокойствием и уверенностью в своих силах.

Сослуживцам молодой командир эскадрона очень понравился. И дело тут вовсе не в том, что он – один из Романовых, младший брат императора Николая II. По нраву им характер Михаила Александровича – мягкий, уступчивый, доброжелательный. К тому же, он тактичен, широко образован, прекрасно воспитан, лишен честолюбия и высокомерия. А это всегда вызывает у людей искреннюю симпатию.

Великий князь ревностно относится к службе. А в свободное время он – прекрасный кавалерист, нередко отправляется вместе с товарищами на верховые прогулки, а то и на охоту. Выехав из расположения полка ранним утром, они объезжают окрестности гатчинских деревень, в сопровождении ловчего и нескольких егерей. Выстрелы гремят до полудня, подогревая охотничий азарт. А потом – привал, знатное угощение, неспешные беседы о былых и нынешних трофеях. Незаметно – за задушевными разговорами, день клонится к вечеру. Пора возвращаться в расположение полка. И вот уже тройки мчатся по дороге, обгоняя друг друга. Слышен топот копыт, звон колокольчиков…

Часто Михаил Александрович приглашает своих новых друзей – сослуживцев в Гатчинский дворец, который, как и в детстве считает своим домом. Слуги подают обильный ужин. На закуску – балык, осетрина, икра, разные сорта сыра, которые так хороши с изысканным вином. Потом – горячее, десерт. Шампанское льется рекой, бутылок с винами и ликерами – не перечесть… Звенят бокалы, тут и там слышны шутки и смех, вышколенные слуги молча меняют приборы, стараются угодить гостям великого князя.

Господ офицеров поражает великолепие интерьеров дворца, которые так непохожи на его строгий внешний облик. Но больше всего их заинтересовал Арсенал – внушительных размеров помещение, в котором любовно собраны прекрасные образцы огнестрельного и холодного оружия. Пожалуй, самые ценные экспонаты – охотничье ружье императора Александра III и его же, огромных размеров, охотничий нож.

Проводив шумную компанию гостей, Михаил Александрович направляется в свои апартаменты. Как бы удивились его новые товарищи, если бы узнали, что личные покои у великого князя очень скромные! В спальне – узкая металлическая кровать, рядом с ней – письменный стол красного дерева и стул. В гостиной – диван и кресла. Украшение незатейливое – на полке, за стеклом, сохранившаяся с мальчишеских лет коллекция раскрашенных оловянных солдатиков, одетых в форму разных полков.

Посмотрев на них, Михаил с ностальгическим чувством вспомнил детство. Шалости, проказы, и рядом – верная подруга, младшая сестра Ольга. В памяти, одна за другой, всплыли картины прошлого. Веселые, грустные, смешные… Вот они уже не дети – подростки. Проходит еще несколько лет, и… появляется Дина. Произнеся вслух ее имя, Михаил подумал, что сейчас, как и прежде, начнет волноваться, переживать, с тоской думать о ней… Но, странное дело, образ Дины показался ему каким-то далеким, размытым, уходящим вдаль. В прошлое… неужели? Ему даже стало как-то неловко. Ведь со времени их последней встречи прошло всего несколько месяцев. Неужели его любовь оказалась такой непрочной, не выдержала проверку разлукой? Или его чувство к этой женщине вовсе и не было любовью, а главное – впереди?

Михаил задумался. Ему уже двадцать девять лет, он знатен и богат, любим родными и друзьями, его жизни, казалось бы, может позавидовать любой. А вот счастья-то настоящего и нет. Не встретил женщину, с которой мог бы разделить судьбу. И винить в этом вроде бы некого. Все как-то нескладно получается…

Впрочем, не стоит печалиться! Ведь он еще очень молод – нет и тридцати. Все может измениться к лучшему – в один миг. Надо только верить и ждать.

А сейчас пора спать. Время очень позднее, а ведь завтра… нет, уже сегодня, отметил он, посмотрев на часы, в офицерском собрании состоится ежегодный праздник – бал, на который приглашены все офицеры с женами. Ему надо хорошенько выспаться, чтобы принять участие во всеобщем веселье…

Зал офицерского собрания был украшен на славу. Музыканты полкового оркестра, казалось, превзошли в этот день самих себя. Танцующие пары кружились под звуки вальса, потом зазвучала веселая мелодия мазурки… Музыка наполняла душу то грустью, то радостью, то надеждой. Великий князь Михаил Александрович, стоя в окружении высоких гостей, приехавших на праздник специально из Санкт-Петербурга, и старших офицеров полка, медленно окинул взглядом зал. Радостные лица, улыбки. У всех приподнятое настроение. Многих присутствующих, по крайней мере, мужчин, он знал в лицо. А дамы… некоторых он видел раньше, но многие были незнакомы. Он ловил на себе их взгляды – восхищенные, подобострастные, зовущие. Некоторые были милы, привлекательны. Все это он отмечал для себя как-то равнодушно, не всматриваясь внимательно в лица. И вдруг… Михаил почувствовал, как сердце его, за секунду до этого бившееся спокойно, вдруг бешено заколотилось, и, ему показалось… оборвалось. Он не мог оторвать взгляд от высокой стройной женщины с пепельными волнистыми волосами. Она была так восхитительна! Глаза с поволокой, тонкие, правильные черты лица, кошачья, ленивая грация… О таких французы говорят: «Femme fatale» – «роковая женщина». Молодой человек был околдован, очарован и тут же понял, что отныне больше не принадлежит себе.

Их взгляды встретились, и Михаил прочел в ее чудных, незабываемых голубых глазах нечто такое, что заставило его вздохнуть с облегчением. Стараясь не выдать охватившего его волнения, спросил стоявшего рядом генерала Бернова:

– Кто это?

И тут же услышал в ответ:

– Жена поручика Вульферта, Наталия Сергеевна.

Их представили друг другу. Но что значат банальные слова, если сердца обоих с первого мгновенья, как только увидели друг друга, стали биться в унисон? А в этом Михаил ничуть не сомневался, заглянув в глубину распахнутых навстречу ему огромных, манящих глаз. Оба поняли, что эта встреча – судьба!

Великий князь пригласил красавицу станцевать с ним мазурку. Это – особый танец, который требует раскрепощения, ловкости, гибкости, даже в некотором роде удали. И Наташа станцевала его прекрасно. Сотни глаз были в тот вечер устремлены именно на нее.

Для жены недавно прибывшего в полк младшего офицера приглашение на танец столь высокой особы было большой честью. Но еще больший сюрприз ждал ее впереди. Когда смолкли последние аккорды мазурки, его высочество вернулся вместе с Наташей к столу, за которым сидели в тот вечер Вульферты в кругу друзей, и расположился рядом. Так Михаил Александрович и продолжал сидеть, пока не настало время ужина. Лишь тогда он направился туда, где заранее для него было приготовлено место. Но после трапезы опять вернулся, и не отходил больше от новой знакомой ни на миг до окончания праздника.

Любовь нахлынула помимо их воли, подхватила стремительным потоком и понесла… Но куда? В какой омут, водоворот? И что ждало впереди – счастье или рок? Это было ведомо одному лишь Богу… Михаил и Наташа поняли в этот день лишь одно: отныне они – навеки вместе. Чего бы это им ни стоило…

Познакомиться-то они познакомились, но вот как быть дальше? Не может ведь, в самом деле, великий князь запросто подойти к жене сослуживца и пригласить ее на свидание! Это уж – совершенно против добрых гвардейских традиций, не допускавших романов между полковыми дамами и сослуживцами их мужей. Принцип товарищества, как читаем в «Записках кирасира», «настолько культивировался в полку, что считалось крайне предосудительным для всякого гвардейца отбить у полкового товарища жену. Такие дела, если не кончались дуэлью, то, во всяком случае, влекли за собой неминуемый выход из полка офицера, посягнувшего на жену товарища».

Михаил Александрович прекрасно это понимал – разумом. Но чувства порой бывают сильнее. А они так захлестнули его, что превратились в наваждение, от которого никуда не скрыться. Пришлось довериться командиру полка генералу Бернову. Нет, конечно, это была не исповедь влюбленного, а лишь тонкий намек, что великому князю хотелось бы еще раз увидеть мадам Вульферт. Она так образованна, интересуется музыкой, театром, и это – сразу же видно – выгодно отличает Наталию Сергеевну от большинства полковых дам. Поэтому у них наверняка найдутся общие темы для разговоров…

Что было делать бедному «хэпэ-э»? Ведь не станешь же читать мораль великому князю! В противном же случае можно поплатиться карьерой, благополучием, несмотря на прошлые заслуги. К тому же, Евгений Иванович еще на балу заметил, как молодые люди смотрели друг на друга. Словами это передать сложно, тут явно тот случай, когда гораздо более важным и понятным становится язык взглядов, жестов. Бернова это подкупило, несмотря на кажущуюся двусмысленность ситуации.

Обычно у Синих кирасир после полкового праздника устраивались небольшие приемы в офицерских семьях. На один из ближайших вечеров такой прием был назначен у Вульфертов. Веселье было в самом разгаре, когда вдруг на пороге гостиной появился генерал Бернов. Но самым удивительным было то, что рядом с ним стоял великий князь. Он, приветливо поздоровавшись со всеми присутствующими, повернулся к хозяйке, с улыбкой напомнив ей, что не так давно они встречались на полковом празднике. Она сделала реверанс и наклонила голову чуть вниз. Когда же вскинула подбородок и встретилась взглядом с Михаилом Александровичем, то прочитала в его глазах такую нежность, что не смогла сдержать радостной улыбки.

С тех пор они виделись практически каждый день. Михаил Александрович приезжал к Вульфертам вместе с шофером и адъютантом. Порой оставался на обед, иногда – лишь на чай. А через некоторое время стал приезжать один. Когда выдавалось свободное время – все вместе отправлялись на прогулку. Со стороны эта компания выглядела довольно странно: великий князь Михаил Александрович, поручик Вульферт, его красавица-жена и пятилетняя Тата – дочь Наталии от первого брака. Но внешне все, казалось, обстояло вполне благополучно: два сослуживца и жена одного из них о чем-то весело болтали, шутили, смеялись. Только Владимир все время ощущал растущую в душе тревогу. Вызвать великого князя на откровенность, поговорить с ним по-мужски он боялся. Слишком уж силы неравны. Поэтому все больше отмалчивался, мрачнел, уходил в себя. Хотя внешне старался этого не показывать.

За ними внимательно и ревниво – изо дня в день, наблюдали десятки глаз. Многим, особенно дамам, казалось, что жена поручика вознеслась слишком высоко. Все прекрасно понимали, что повышенные знаки внимания великий князь оказывает именно ей, а вовсе не ее мужу. Его высочество даже не пытается скрыть своего восхищения «этой дамой».

Внимательных наблюдателей волновал вопрос: когда же все это кончится? Многие тайно надеялись, что разрыв произойдет вот-вот, причем, непременно, драматически. И тогда этой выскочке, «разведенке» ох как больно будет падать с высоты ее нынешнего положения!

Понимала это и Наташа. Иногда вечером, уложив спать маленькую Тату, она думала: что же делать? Тучи над ее головой сгущаются, и когда грянет гром, репутация ее будет погублена безвозвратно. Поддержки и участия ей не дождаться ни в Москве, ни в Санкт-Петербурге. Она сердцем чувствовала: Михаил полюбил ее искренне, по-настоящему, и этого люди ей не простят.

Но сколько бы ни болтали злые языки, в первые месяцы знакомства придраться особенно было не к чему. Михаил Александрович никуда не приглашал мадам Вульферт одну, без мужа, или без его разрешения. Адресуя ей письма или записки, он всегда передавал «приветы» Владимиру. Причем, обращался к ней исключительно официально – «Наталия Сергеевна».

В апреле 1908 года он послал ей пачку фотографий, которые были сделаны во время одной из совместных прогулок. В прилагаемой записке были такие слова: «Я надеюсь вскоре увидеть Вас».

Его желание видеть обожаемую женщину сбывалось практически постоянно. Если она устраивала званый обед, то великий князь обязательно был в числе гостей. Если устанавливалась хорошая погода, Вульферты и он непременно ехали на прогулку или пикник. Михаил Александрович был всегда внимателен, добр и корректен. И хотя недоброжелатели с нетерпением ждали скандала, сказать им пока было нечего. Где бы ни появлялась Наталия Сергеевна вместе с великим князем, Вульферт всегда находился рядом. Да, для открытого осуждения пока повода не было. Оставалось внимательно наблюдать за влюбленными, и ждать, когда же они сделают неверный шаг.

Первая фотография, на которой Михаил и Наташа изображены вместе, сделана в начале мая 1908 года. Веселые, улыбающиеся, они сидят на траве – хоть и близко, но все же чуть поодаль друг от друга. За ними, несколько выше, также на траве сидит еще одна пара влюбленных – великая княгиня Ольга, младшая сестра Михаила, и ее постоянный спутник, офицер полка Синих кирасир Николай Куликовский. Об их романе – речь впереди.

А кто же фотограф, сумевший так хорошо передать настроение этих молодых, красивых людей? Сомнений нет, это, конечно же, Владимир Вульферт. Ведь он – всегда рядом. Вынужден – а что еще остается делать? – сопровождать жену во всех этих увеселительных поездках. Как же горько осознавать себя третьим лишним… Несомненно, он здесь лишь потому, что великий князь влюблен в Наташу…

А она, сидя на траве в этот теплый весенний день, никак не могла до конца поверить в то, что случилось с ней за последние месяцы, после приезда в Гатчину. У ее ног – брат самого царя, великий князь. Наташа вспомнила, как, будучи маленькой девочкой, она внимательно рассматривала портрет императора Александра III. Выражение его лица показалось ей тогда очень суровым, и она даже поежилась от страха. А когда ей исполнилось четырнадцать, увидела официальный портрет Николая II. У него совершенно другое лицо, и взгляд не такой строгий. Но в церкви она молилась за них обоих с одинаковым рвением. А в девятнадцать стала посылать молитвы Всевышнему и за наследника престола – великого князя Михаила.

Но в те годы императорская семья была для нее чем-то далеким, отстраненным, лишенным человеческого тепла. Это были имена и лица, не более того. Лишь однажды, в мае 1896, Наташа увидела царя. Это было в Москве, во время коронационных торжеств. Николай II сидел верхом на белой лошади, его сопровождали военные, члены царской фамилии. В роскошных каретах ехали вдовствующая императрица, и следом за ней – молодая, Александра Федоровна. Все эти люди были из другого мира, очень далекого от того, в котором жила юная Наташа Шереметьевская. И вот теперь она – мадам Вульферт, сама неожиданно стала частью, пусть и крохотной, этого мира.

Наташа с удивлением и радостью осознавала, что впервые в жизни по-настоящему полюбила. Но чувство, заставлявшее трепетать сердце, все-таки не затмевало разум. Она отдавала себе отчет в том, что у этих отношений не может быть будущего. Да, сегодня Михаил – холостяк, но ведь он может в любой момент жениться на равной себе по происхождению и положению в обществе женщине. Пусть без любви, но под давлением семьи. И что тогда останется ей, Наташе? Сама-то она никогда не сможет стать его женой… А о роли богатой содержанки ей не позволяет даже думать полученное в детстве воспитание. В ее жизни и так уже было довольно стыда, разочарований и косых взглядов. Один лишь развод чего стоит! С нее довольно… Нет, нет, нельзя забывать и о моральных обязательствах, о долге, который украшает любую «честную женщину». Пора заставить себя покончить с этой всепоглощающей страстью, больше внимания уделять, в общем-то, совсем неплохому Владимиру.

«Окончательное» решение прекратить встречи с великим князем она приняла в августе 1908 года, когда он уехал вместе с матерью на каникулы в Данию, а потом в Норвегию. Да, ей пора определиться, тем более что Владимир становится все более мрачным, между ними то и дело вспыхивают ссоры, которых раньше не было. Муж, несомненно, о многом догадывается, хотя доказательств ее вины у него и нет. Пока… Но бесконечно все это продолжаться не может.

Михаил дал Наташе свой датский адрес, настаивал перед поездкой на том, что они обязательно должны писать друг другу. Наташа обещала… но продолжать знакомство становилось опасным. Поэтому она писала редко, от случая к случаю. Он же – чуть ли не ежедневно. Письма и открытки, приходившие от Михаила, были полны заботы, нежности. В одном из этих посланий он спрашивал, как Вульферты проводят время, гуляют ли в парке, признавался, что очень скучает по Гатчине. А в конце передавал привет В. В. – Владимиру Владимировичу. Но между строк можно было прочитать совсем другие слова: «я скучаю по тебе, Наташечка».

24 сентября Михаил написал, что был на художественной выставке, которая ему совершенно не понравилась. А потом упрекнул Наташу в том, что давно уже не получал от нее весточки. Просил прислать фотографии, сделанные за время его отсутствия. Вспоминал их совместные прогулки по Гатчине, где так много чудесных полевых цветов, которых он не видел ни в Дании, ни в Норвегии. Слова о полевых цветах – своеобразный пароль, код, имеющий тайный смысл, понятный лишь им двоим. Михаил давал понять, что никакой другой женщины в его жизни нет, Наташа – единственная, кого он любит.

Через четыре дня пришло еще одно письмо: Михаил покидает Норвегию и возвращается в Данию. Но в Копенгагене он не нашел ни одного письма от Наташи, хотя очень надеялся на это, ждал. Все мысли теперь лишь об одном – поскорее вернуться домой, в Гатчину…

Внутренняя борьба, которая все это время терзала Наташу, похоже, закончена. Она все-таки начала регулярно писать Михаилу. Послала ему свою фотографию, а он просил еще и еще. Писал, что должен ехать вместе с тетушкой и кузиной в Англию, настаивал на том, чтобы Наташа писала ему и туда. Адрес очень простой – Англия, Лондон, Букингемский дворец.

Он советовал ей изучать английский, и Наталия начала постигать язык Шекспира. В одном из писем Михаил радовался ее первым успехам, и писал, что теперь будет говорить с ней только по-английски. В посланиях из Лондона не было больше приветов для В. В.

Император Николай II, находившийся в то время в Царском Селе, ровным счетом ничего не знал о мадам Вульферт. Возможные неприятности для младшего брата он связывал лишь с именем Дины. Тайная полиция по-прежнему следила за перепиской великого князя Михаила, но имя его новой корреспондентки не вызывало пока никаких вопросов и опасений – слишком уж в письмах было все завуалировано. Поэтому царь и вдовствующая императрица о ней пока ничего и не знали.

Когда старшего брата известили, что Михаил собирается в Лондон, он тут же написал о своих опасениях матери. Николай боялся, что «она», то есть Дина, попытается встретиться с бывшим женихом, и обязательно нарушит их планы. Он считал, что нужно принять незамедлительные меры, чтобы оградить Мишу от ее возможных посягательств.

Переписка между Михаилом и Диной действительно продолжалась, но она становилась все более редкой. Со стороны Михаила это был лишь долг вежливости, чувства к бывшей возлюбленной угасли навсегда. Его сердце теперь безраздельно занимала Наташа, и он не мог думать ни о ком другом. Дина была умна, образована, интеллигентна. Наташа тоже обладала всеми этими качествами, но она, к тому же, была прекрасной, желанной – женщиной его мечты. И это объясняет все.

Император по-прежнему опасался, что Михаил отправился в Лондон из-за Дины. Но это не так. Туда его пригласила тетушка, Британская королева Александра. У нее и у матери Михаила были свои планы относительно этой поездки. Но когда Марии Федоровне напомнили о возможной опасности, она тут же ответила старшему сыну, что они с сестрой не оставят Мишу без присмотра. Видимо, мать по-прежнему всерьез считала его маленьким мальчиком, который должен беспрекословно выполнять все ее указания.

Скорее всего, Дина все-таки надеялась встретиться с Михаилом в Лондоне, где она действительно находилась в то время. Конечно, она знала о его прибытии на берега Темзы, ведь об этом писали английские газеты. И она могла послать ему письмо в Букингемский дворец. Возможно, они бы действительно встретились, поговорили, если бы… если бы любящая тетушка не сделала все возможное, чтобы оградить племянника от весьма нежелательных встреч.

Письмо, которое он получил в Букингемском дворце, было вовсе не от Дины, а от Наташи. И ответил он именно ей. Подарок отправился покупать тоже для «Наташечки», переживал, что трудно сделать правильный выбор. Слишком уж много магазинов в Британской столице! Наконец, купил набор для вязания, и тут же написал об этом в Гатчину.

Стража Букингемского дворца упорно держала оборону против бедной Дины. Когда великий князь отправлялся в очередной раз в поход по магазинам, его ни на минуту не выпускали из поля зрения. Знали бы родственники, которые организовали это наблюдение, как глубоко они ошибались в догадках! Но они пока даже не подозревали, что же происходит на самом деле. И очень хорошо. Ведь в будущем им предстояло пережить совсем нешуточные волнения.

Михаил пробыл в Лондоне всего три дня. Он побывал вместе с родными в театре, совершил прогулку по парку. Словом, они славно провели время. Но потом королева Александра, как она и обещала любимой сестре, пригласила Михаила в семейную загородную резиденцию. Сделано это было неспроста. Туда же пригласили девушку, с которой Михаила «обручили» два года назад. Это была Петси, принцесса Патрисия из Коннаута. Конечно, мать и тетушка все это время не оставляли надежды найти для «милого Миши» «подходящую» жену. Поэтому его предполагаемое личное знакомство с Патрисией и стало истинной причиной приглашения великого князя в Англию.

При дворе все разговоры сводились к предстоящей встрече принцессы Патрисии и великого князя Михаила Александровича. Многим еще было памятно их несостоявшееся обручение. Что же произойдет на этот раз?

Михаил, осознав, что попал в ловушку, ловко расставленную любящими родственниками, не знал, что же ему делать. Прекрасно воспитанный молодой человек не мог себе позволить ничего такого, что обидело бы девушку. Но можно поступить тоньше. Словом, всем своим видом он показал расстроенным тетушке и матери, что с его стороны тут нет никаких надежд на романтические отношения и возможную женитьбу.

На следующее утро Петси вернулась в Лондон. Михаил очень мило с ней попрощался, пожелав счастливого пути. Весь день он провел с родственниками, а вечером тоже вернулся в столицу. Из туманного Альбиона он тут же отправился на родину, в Санкт-Петербург.

За все десять дней, что пробыл в Англии, он так и не встретился с женщиной, на которой еще недавно собирался жениться. Все его мысли занимала теперь другая – жена поручика Вульферта.

Глава шестая

Скандал в Гатчине

В Гатчину Михаил вернулся в октябре 1908 года. Во время первой же встречи с Наташей они оба поняли: обратного пути нет. Долгая разлука лишь укрепила взаимное чувство. Но ту грань, которая отделяет любовь платоническую от земной, они пока переступить не решились. Слишком мощной была преграда – брак Наташи с Владимиром Вульфертом.

Но окружающие их люди ни за что бы в это не поверили, узнай они правду. В том, что они наблюдали, многие были склонны винить именно Наталию. Завистники считали ее многоопытной хищницей, которая вскружила голову скромному, тактичному великому князю. Как же, он был для жены простого поручика очень лакомым кусочком! А эта «дама» имела далеко идущие планы…

Но тем, кто осуждал эту женщину, было невдомек, как же далеки они от истины. Да, она не могла по общепринятым меркам служить примером добродетели, но ведь именно влюбленный в нее великий князь неотступно следовал за Наташей по пятам, и делал это так элегантно, так красиво и возвышенно, что не полюбить его – глубоко и искренне, она просто не могла. Лишь рядом с ним – таким сильным, нежным и надежным одновременно, она чувствовала покой и счастье. Уверяла себя, что никогда не пожалеет об этой встрече. Какие бы трудности ни возникли в будущем на их пути, для нее теперь главное – видеть его и любить…

А слухи и кривотолки, тем временем, набирали силу. Михаилу и Наташе казалось, что они по-прежнему ведут себя благоразумно, но они стали теперь почти неразлучны, и не заметить этого было невозможно. Общество вынесло им свой вердикт. Скандал пока не разразился, но он явно назревал. Офицеры полка считали, что великий князь создает ситуацию, при которой Голубые кирасиры попадут в крайне неприятную историю. Старшие офицеры ожидали решительных действий от командира, генерала Е. И. Бернова. Именно он, уверяли они друг друга, должен взять ситуацию под контроль. Но этого не произошло.

Генерал хранил молчание, делая вид, будто ничего особенного не случилось. Он явно не хотел вмешиваться в сердечные дела великого князя. Сначала офицеры недоумевали: чем вызвано такое поведение Бернова? А потом решили – он просто трепещет перед братом императора, не хочет потерять расположение вдовствующей императрицы, привилегированное положение полка, который при дворе в шутку называли «Les petets bleus de Sa Majeste»[71].

На самом же деле все обстояло не совсем так. Конечно, командир полка не хотел потерять расположение царствующей особы. Но ведь сам великий князь несколько месяцев назад попросил его устроить свидание с мадам Вульферт. И он организовал эту встречу. Как же после этого морализировать? Конечно, узнай вдовствующая императрица о романе младшего сына с женой одного из полковых офицеров, скандал неминуем. Поэтому генералу Бернову оставалось лишь молиться и надеяться на то, что это дело разрешится как-нибудь само собой.

Но была в этой истории еще одна сложность, которая ставила Бернова в тупик. А именно – молчание поручика Владимира Вульферта. Внешне он по-прежнему оставался преданным мужем, казалось, был счастлив в браке, и не выказывал недовольства по поводу того, что великий князь оказывал повышенное внимание его жене. Если бы он сделал это, а Михаил продолжал упорствовать и встречаться с Наталией, Вульферт имел бы все основания официально пожаловаться командиру, а в случае его бездействия – шефу полка, вдовствующей императрице. А уж если бы несчастный Бернов встретился лицом к лицу с разъяренной Марией Федоровной, он не смог бы проигнорировать законное требование Вульферта помочь ему, и обязательно вмешался. И великий князь должен был бы подчиниться кодексу офицерской чести.

Но Вульферт упорно молчал. Видимо, он надеялся, что сложившийся любовный треугольник поможет ему продвинуться по службе. Однажды великий князь пригласил его принять участие в торжественной церемонии, и Владимир стоял рядом с человеком, который был влюблен в его жену, и любезно с ним беседовал. Когда Михаил Александрович приезжал к Вульфертам в гости, Владимир первым приглашал его войти. Был он приветлив и тогда, когда младший брат императора устроил вечеринку и все время просидел рядом с Наташей. Что на это можно сказать?

Да, Вульферт продолжал улыбаться. Но выражение его лица немедленно изменилось бы, имей он возможность прочитать письма Михаила к его жене. В декабре 1908, когда Владимир с Наташей отправились в гости к его родителям в Москву, вслед им было отправлено письмо, адресованное молодой женщине. Но адрес на конверте указан совсем не тот, по которому жили старики Вульферты.

Воздвиженка, 6… Это дом, где жили Наташины родители. Письмо явно написано не рукой друга семьи, а – влюбленного мужчины. Через несколько дней Михаил отправил в Москву новое письмо, и опять на адрес родителей. Он писал, что скучает, ждет, тоскует.

Напряжение росло с каждым днем. В начале 1909 года всех волновал единственный вопрос: когда и каким образом разразится скандал?

Но Вульферт, как это ни странно, еще несколько месяцев продолжал делать вид, будто в семейной жизни у него все в порядке. Со стороны казалось, что с великим князем они – лучшие друзья. Везде появлялись вместе, и об этом красноречиво свидетельствуют многочисленные снимки.

Михаил был заядлым фотографом, и фотоаппарат подробно фиксировал историю его любви. Все снимки он заботливо помещал в альбом. В течение следующих пяти лет таких альбомов набралось четырнадцать. На каждой фотографии – номер или дата, когда она сделана. На многих из пожелтевших снимков – улыбающаяся Наташа, рядом с ней – счастливый великий князь, а с другой стороны – довольный жизнью, по крайней мере, внешне, поручик Вульферт.

Если выдавалась возможность совершить длительную прогулку, влюбленные предпочитали Москву Санкт-Петербургу. В Первопрестольной они не так опасались встреч с нежелательными свидетелями их романа, как в сановном Санкт-Петербурге. А после нашумевшей истории с Диной Михаил вовсе не хотел новых выяснений отношений с родственниками.

Да и у Наташи было больше оснований стремиться в Москву, ведь там жили ее родные, старые друзья, которые всегда готовы были сопровождать ее в театр, на выставку, в гости. Те, кто знал ее с детства, смотрели на очаровательную молодую женщину с восхищением и любовью. Одним из таких старинных друзей был Михаил Бахрушин. Через много лет он написал Наташиной внучке, американской писательнице Паулине Грэй о том, как сильно великий князь был влюблен в мадам Вульферт, и об этом знала вся Москва. Он везде сопровождал молодую супружескую пару…

В конце марта 1909 года Вульферт с женой уехали в очередной раз по делам в Москву. Михаил Александрович вызвался на время отсутствия супругов присматривать за их псом Джорджем, и забрал его к себе, во дворец. В одном из «официальных» писем, которое, по его мнению, мог прочитать Вульферт, великий князь подробно описывал, как хорошо они поладили с Джорджем, и тот всю ночь спал у него в ногах. Михаил знал, что из-за нескольких его прошлых писем в семействе Вульфертов уже вспыхивали ссоры, поэтому он и сообщал лишь о том, как старался позаботиться об их домашнем питомце. Письма же личные, полные заботы и признаний в любви, продолжали приходить на другой адрес. В одном из них он признавался Наташе: «…Поверь мне, я люблю тебя всем сердцем и страстно хочу видеть счастливой… Будь во всем осторожна и ни в коем случае не серди его…» Имеется в виду, конечно, поручик Вульферт.

Когда супруги вернулись в Гатчину, Владимир, как и прежде, продолжал выполнять свои служебные обязанности. А его жена в это время то и дело отправлялась с великим князем на какую-нибудь увеселительную прогулку. Иногда в сопровождении его сестры Ольги и Куликовского, порой с маленькой Татой, но все чаще – вдвоем.

Михаил Александрович чуть ли не каждый день привозил любимую женщину с ее дочерью в Большой Гатчинский дворец. Однажды, когда влюбленные бродили по залам, забыв обо всем на свете, пятилетняя Тата куда-то исчезла. Оказалось, она забрела в Тронный зал, и с видимым удовольствием уселась на обитый ярко-красной парчой трон. Позднее она отмечала в воспоминаниях, что так и сидела на нем, болтая ногами, пока ее не нашли взрослые. Михаил Александрович, увидев девочку, расхохотался, а мать очень рассердилась, стащила ее оттуда за руку и отругала, сказав, что дочь совершила ужасный поступок. Но великий князь тут же пришел ей на помощь. Он пообещал, стараясь сохранить серьезный вид, что ничего не расскажет об этом случае императору.

С наступлением лета великий князь показал Тате весь огромный Гатчинский парк, в котором провел детство. Больше всего ей понравилась лодочная станция, где было множество самых разнообразных судов. Впоследствии, спустя многие годы, она вспоминала это время как чудесное и незабываемое.

…Дома же ситуация накалялась день ото дня. Иногда подозревающий измену муж не считал нужным больше сдерживать свой гнев, а порой просто и не мог это сделать. В середине июня 1909 года Михаил пригласил Наташу и Вульферта в Петергоф – пообедать на императорской яхте «Зарница». Были там и другие гости – великая княгиня Ольга, ее муж и Куликовский.

На фотографиях, сделанных в этот день, Владимира Вульферта в этом компании можно увидеть в последний раз. Улыбка вымученная, словно сквозь зубы. А дома он больше не сдерживался, и давал волю гневу. Как же так? Ему пришлось вытерпеть столько унижений, он фактически потерял жену и… все еще поручик. Амбиции так и не удовлетворены.

Однажды, во время ссоры – с криками, обвинениями, Владимир набросился на жену с кулаками. Ей удалось вырваться, и она заперлась в детской. Но жили-то они под одной крышей, и следующий скандал не заставил себя долго ждать. Наталия Сергеевна решила разорвать отношения с Вульфертом, и заявила ему, что отныне отказывается выполнять супружеские обязанности. Но не тут-то было! Униженный, разгневанный и жаждущий отмщения Владимир взял силой то, что, как он считал, принадлежало ему по праву мужа.

Наталия заявила, что уходит от него, и собирается на несколько недель уехать за границу. Вульферт протестовал, но, осознав, что жена не успокоится, не сделав по-своему, вынужден был согласиться. Он с горечью подумал: по крайней мере, в этой поездке она будет ограждена от влияния великого князя. А когда Наташа вернется, они опять заживут семейной жизнью, как и прежде. Но Наташа так не думала. Переговорив со своей старшей кузиной Катей Фроловой, она уговорила ее поехать вместе в Швейцарию.

В Гатчине, на железнодорожном вокзале, Наташа, Тата, Катя и две сопровождавших их женщины должны были сесть в поезд, следовавший до Берлина. Среди нескольких провожающих был и Михаил, который приехал с огромным букетом цветов. Неожиданно на платформе появился Вульферт. К изумлению провожавших и всех остальных пассажиров он стал громко кричать, что Наташа разрушила его жизнь, она у него в неоплатном долгу, и он выдвинет против нее судебный иск. По мере того, как он наступал на жену, молодая женщина вытаскивала из букета один за другим цветы и молча передавала их окружавшим ее людям. Это был ее единственный ответ на угрозы и оскорбления.

Наконец, подошел поезд, и Наталия вместе со спутниками села в вагон. Когда экспресс тронулся и стал набирать скорость, Вульферт и великий князь Михаил продолжали молча стоять рядом на платформе. Ни один из них не сказал ни слова, но оба прекрасно понимали, что с этого момента для них начался новый отсчет времени. С Наташей останется кто-то один.

В Берлине она поселилась вместе с сопровождавшими в отеле «Вестминстер». Через три дня получила первое письмо от Михаила. На следующий день – еще одно. Он писал, что тоскует в разлуке, и милая его сердцу Гатчина опустела без любимой, с которой он провел здесь чудесные часы и дни.

Вульферт тоже пытался писать жене в Берлин, но Наташа отказалась дать ему свой адрес, и письма оседали на почте. В них он извинялся за прошлые обиды, которые нанес ей, писал о своей любви и выражал надежду, что она все-таки вернется к нему. Но она не забыла о том, что Владимир грозил преследовать ее по суду. И в ответ упрекала его в эгоизме: «…ты только пишешь о себе, о своих страданиях, и ни слова о моих чувствах, только Я, Я, Я…»

Тон ее писем к Михаилу – совершенно другой. Наташа писала о своей любви и о том, что не может жить без него.

Прошло несколько дней, и молодая женщина отправилась в Швейцарию, в курортное местечко Веве, расположенное на берегу Женевского озера. Письма от Михаила приходили в отель «Англетер», где она остановилась, каждый день – они полны любви, нежности, заботы.

…Наташа достала из сумочки драгоценные листки бумаги, исписанные знакомым и таким родным почерком, прижала их к груди. Какое же все-таки это счастье – любить и быть любимой! Она улыбнулась и подошла к окну, чтобы полюбоваться открывающимся видом. Все вокруг казалось таким тихим, спокойным, умиротворяющим.

Но она понимала: пребывание за границей – лишь временная передышка, затишье перед бурей. Вульферт не согласится на тихий, мирный развод, он непременно потребует «выкуп». Иначе – публичный скандал, который неизбежно повредит как ей самой, так и Михаилу. Кроме того… после возвращения Наташи в Гатчину они не смогут больше оставаться там втроем, в этом маленьком городке, где все друг друга знают. И служить в одном полку для Владимира и Михаила теперь невозможно… Что же делать?

Великий князь, тем временем, искал выход из создавшейся ситуации. Не желая скандала, он решил обратиться за помощью к Министру императорского двора барону В. Б. Фредериксу[72], находившемуся в то время в Царском Селе. Выбор этот не был случайным. Министр, которому в это время перевалило уже за семьдесят, был хранителем многих секретов Романовых, и часто помогал представителям царской семьи в щекотливых ситуациях. Внимательно выслушав Михаила Александровича, пообещал помочь и ему. Для этого нужно найти новое место службы для Вульферта, и более высокую, чем в Гатчине, должность.

Разговор состоялся в конце июня. Решать вопрос нужно было незамедлительно, потому что буквально через несколько дней Фредерикс собирался отправиться по делам службы в Англию. Предполагалось, что в Россию он вернется лишь в самом конце июля. Но барон – человек многоопытный, недаром сделал завидную карьеру при дворе. Он тут же нашел для поручика Вульферта весьма подходящую должность в Москве – личного адъютанта генерал-лейтенанта, князя Н. Н. Одоевского-Маслова, который заведовал в это время придворной частью в Москве и был начальником Московского дворцового управления. Это – явное продвижение по службе, о котором Владимир еще несколько месяцев назад и мечтать не мог. Условие ему поставлено лишь одно: он дает развод жене и не поднимает при этом скандал.

Но Вульферта такой поворот дела не устроил – хотелось найти письменное доказательство Наташиной вины. Владимиру надоели косые взгляды и ухмылки некоторых сослуживцев, которые как-то в разговоре, пусть и в шутку, посоветовали ему застрелиться. Нет уж, считал он, пусть жена ответит по заслугам, раз ей так необходим развод!

Спустя шесть дней после Наташиного отъезда за границу он отправился на железнодорожную станцию, и попытался перехватить письмо, которое написал ей великий князь. Почтовым служащим Владимир сказал, что это его письмо жене, но он передумал его отправлять, и хочет забрать обратно. Письмо достали из ящика. Но в тот момент, когда его передавали молодому человеку, почтовый служащий узнал почерк великого князя Михаила Александровича. Он испуганно отдернул руку, в которой держал конверт, и сказал:

– Нет, нет, это не Ваше письмо, уходите!

Почтальон чувствовал неловкость из-за создавшейся ситуации. Он обдумывал ее несколько дней, а потом решил все-таки отправиться во дворец, и попытаться встретиться с великим князем. Узнав об этом инциденте, Михаил был потрясен. Нужно срочно улаживать вопрос с Наташиным разводом, иначе…

А Вульферт, все больше и больше распаляясь от насмешек сослуживцев, придумал следующую уловку. Он написал Наташе, что серьезно болен, и просил ее приехать, чтобы позаботиться о муже. Она засомневалась, и тут же телеграфировала Михаилу. Но он, наведя справки, ответил ей, что Владимир в полном здравии. Михаил предупреждал любимую: Вульферт надеется на ее возвращение только с одной целью – еще больше привязать к себе, чтобы она никуда в дальнейшем не исчезла. Этого нельзя допустить ни в коем случае.

Наташа телеграфировала Михаилу, что полностью согласна с его намерением найти для Владимира хорошую должность в Москве. Тем более что и доход предполагался, по тем временам, немалый – три тысячи рублей.

Барон Фредерикс тут же пригласил Вульферта для серьезного разговора. Но тот ответил, что не может принять решение без согласия жены. И тут же сказал: если Наталия Сергеевна не вернется к нему, он застрелится. У него, мол, уже готовы письма к его величеству и великому князю Михаилу Александровичу.

На это Фредерикс заметил:

– Но это же глупо, поймите…

Тогда Владимир запальчиво выкрикнул:

– Мне надоели насмешки сослуживцев! Многие из них не понимают, почему я до сих пор не застрелился.

Решение вопроса о новом назначении было, таким образом, отложено на неопределенный срок…

Через месяц после Наташиного отъезда из Гатчины Вульферт отправился по делам в Москву, и встретился там с сестрой жены – Ольгой. Она телеграфировала Михаилу, что Владимир настроен «достаточно мирно». Это звучало утешительно, но было ли правдой? Во всяком случае, Вульферту удалось убедить Ольгу, что он готов дать ее сестре развод. Она лишь должна назвать ему Наташин адрес, чтобы он мог начать бракоразводный процесс.

Находясь в Веве, в «Англетере», Наташа отправила Владимиру письмо, используя писчую бумагу и конверт отеля. К тому времени, когда он получил ее письмо, она уже сменила адрес, но в дальнейшем писала, используя ту же бумагу. Она решила подстраховаться: если вдруг Владимир надумает приехать в Веве, он все равно не найдет ее там.

Наташа волновалась не напрасно. Вульферт действительно предпринимал ряд усилий, чтобы найти ее. Несколько позже она узнала, что один из его свояков отправился в Швейцарию с целью ее выследить. К счастью, именно в это время она была в Монтре, и найти ее не удалось.

Наташа вовсе не верила Вульферту, как ее сестра. Она понимала: адрес ему нужен лишь для того, чтобы последовать за ней. Она давно уже собиралась написать ему, что порывает с ним отношения, но теперь тянуть нельзя. Михаил настаивал на том, чтобы в начале августа они тайно встретились в Дании, где он будет проводить летние каникулы с родственниками. Наташа понимала: если это действительно произойдет, платонической любви придет конец, ее место займет любовь земная.

Молодая женщина решила: она должна немедленно потребовать у Вульферта развод. Больше ждать она не может, да и незачем. Чувства иссякли, уважения больше тоже нет, чего же ждать? Ведь быть одновременно женой и возлюбленной двух мужчин она не сможет. Этого не позволит ей совесть, воспитание, да и закон.

28 июля, за четыре дня до поездки в Данию, она написала Владимиру последнее письмо: «…должна сказать тебе, что не могу вернуться обратно… когда все разрушено – как любовь, так и уважение – нельзя требовать или ожидать, что все начнется сначала, и ты сам это знаешь… пожалуйста, оставь меня и забудь».

За несколько часов до того, как Наташа написала это трудное для нее письмо, Вульферт искал встречи с Михаилом – для окончательного объяснения. Великий князь был в это время в Петергофе. Он одевался к обеду, как вдруг зазвонил телефон, и камердинер доложил, что с ним хочет поговорить поручик Вульферт.

Михаил взял трубку:

– Слушаю Вас.

Владимир стал настаивать на немедленной встрече. Это настораживало. Кто знает, как он себя поведет? Вульферт явно возбужден, не исключено, он может попытаться выстрелить в Михаила, а потом – и сам застрелиться. Так ли уж необходимо встречаться с ним немедленно? Подумав, великий князь решил отложить встречу. Ответом ему было письмо, в котором Владимир настаивал на объяснении.

Вечером следующего дня камердинер доложил, что поручик Вульферт звонил уже несколько раз, и оставил для великого князя ряд сообщений. В это время опять раздался телефонный звонок. Абонент был все тот же. Владимир вновь стал настаивать на встрече, и Михаил, наконец, уступил.

Она состоялась в кабинете. Вульферт был настроен агрессивно, и прокричал великому князю в лицо:

– Наташа написала мне, что больше не вернется. Но я этому не верю. Уезжая, она обещала вернуться, и начать со мной новую жизнь. Только при этом условии я отпустил ее за границу.

Михаил прервал его:

– Вы не можете начать все сначала. И не надейтесь на то, что Наталия Сергеевна вернется к Вам после того, что у вас произошло… Она написала, что считает себя свободной…

Но Вульферта не так-то просто было переубедить. Он продолжал упорствовать:

– А я Вам говорю, что она не свободна. У нее есть муж, которого следует уважать. Итак… что Вы теперь собираетесь делать?

Как должен был поступить в этой ситуации Михаил? Он сказал правду:

– Я буду жить вместе с Наталией Сергеевной… и никогда ее не оставлю.

– Запомните, я никогда этого не допущу… Предлагаю Вам три варианта на выбор: первый – я дам развод, если Вы пообещаете оставить ее; второй – дам развод, если Вы женитесь на ней; третье – если Вы собираетесь лишь жить с ней, я этого не допущу, и вызову Вас на дуэль. Но запомните: император об этом обязательно узнает.

Все три варианта развития событий были для великого князя Михаила Александровича невозможны, невыполнимы, и Вульферт прекрасно это понимал. Выдвигая условия, он лишь мстил влюбленным.

Дуэли в русской армии были в то время запрещены, но нередко вопросы чести все-таки решались с помощью оружия. Поэтому великий князь Михаил не мог отступить или игнорировать брошенный ему вызов. Вульферт был уверен: он поступил совершенно правильно, любой уважающий себя офицер сделал бы точно так же на его месте… а если великий князь откажется, то тем самым скомпрометирует себя в глазах сослуживцев. И они точно узнают о его позоре. Всем известно, что на дуэли должны драться люди равные по положению в обществе… и, вроде бы, великий князь не снизойдет до того, чтобы сойтись в поединке с простым поручиком… но это лишь техническое препятствие, и Михаил вполне может забыть о своем положении, если он не трус, конечно.

Вульферт, усмехнувшись, покинул кабинет Михаила. Все-таки ему удалось оставить за собой последнее слово!

Хотя командование полка и старалось всячески замолчать этот вопиющий инцидент, слух о возможной дуэли стремительно разнесся повсюду. Угроза Вульферта вполне могла быть просто блефом, имевшим целью поставить ненавистного соперника в неловкое положение, но в полку ее восприняли очень серьезно. Офицер Владимир Гущик, которому впоследствии поручили разбирать конфиденциальные бумаги великого князя Михаила, написал через много лет в книге «Тайна Гатчинского дворца», что беспрецедентную дуэль все же готовили, несмотря на то, что вызов брату царя бросил обычный офицер. Выбрали секундантов, подготовили пистолеты. Помешало поединку лишь то, что великого князя неожиданно вызвали к его величеству…

Вполне возможно, что взбешенный Николай II и не знал в тот момент всего, что произошло. Но того, что ему уже успели доложить, было вполне достаточно, чтобы вывести его из душевного равновесия. И дело даже не в письме, которое Вульферт собирался ему послать. Нашлись и другие «доброжелатели», которые донесли императору и вдовствующей императрице Марии Федоровне, что их обожаемый брат и сын попал в какую-то весьма сомнительную историю, которая бросала тень на его честь и честь всей семьи.

Поэтому, когда Михаил явился на вызов царственного старшего брата во дворец, тот смог выкрикнуть лишь два слова:

– Черниговские гусары!

Это означало, что император назначал великого князя командиром Черниговского гусарского полка, стоявшего в Орле. И он должен незамедлительно туда отправиться.

Прошло всего двое суток с тех пор, как поручик вызвал его на дуэль, а Михаил больше не служил в полку Синих кирасир. Сам Вульферт тоже вскоре отправился в Москву, получил новый чин.

Но скандал, вызванный романом великого князя Михаила и мадам Вульферт, и последовавший за этим вызов его оскорбленным мужем Наталии Сергеевны на дуэль, обрастал новыми слухами и досужими измышлениями. Поистине, такого шума и волнения маленькая тихая Гатчина еще никогда не знала.

Глава седьмая

Два романа – две судьбы

Переживания императора Николая II и его матери – вдовствующей императрицы Марии Федоровны по-человечески понять очень легко. Ведь в Гатчине одновременно развивались два романа, бросавших тень на царскую семью. И главными действующими лицами здесь были младшие Романовы – великий князь Михаил и великая княгиня Ольга, неразлучные брат и сестра, которые всегда и во всем, даже в улаживании сердечных дел, помогали друг другу.

Так чем же разгневала своего царственного брата и строгую мать Ольга Александровна? Для того чтобы ответить на этот вопрос, вернемся на несколько лет назад.

В один из майских дней 1901 года население Российской империи оповестили о том, что «Ее Императорское Высочество Великая Княжна Ольга Александровна, с общего согласия Государя Императора и Вдовствующей Императрицы обручена с Его Высочеством Принцем Петром Ольденбургским».

Новость потрясла очень многих – как в обеих столицах, так и в провинции. Никто не мог поверить, что этот брак будет заключен по взаимной любви. Ольге всего девятнадцать, жених – на четырнадцать лет старше. Но дело даже не в большой разнице в возрасте – можно привести много примеров счастливой семейной жизни, когда муж намного старше жены. Тут обстоятельства иного порядка – принц не проявлял интереса к женщинам. И это было хорошо известно в великосветских кругах.

Как же выглядел внешне претендент на руку и сердце великой княжны? Высокого роста, чрезвычайно худой. Писателя И. А. Бунина[73], познакомившегося с принцем Петром Ольденбургским уже после революции, в эмиграции, поразили «его череп, совсем голый, маленький, породистый до явных признаков вырождения, сухость и тонкость красноватой, как бы слегка спаленной кожи на маленьком костлявом лице, небольшие подстриженные усы тоже красно-желтого цвета и выцветшие глаза, скорбные, тихие и очень серьезные, под треугольно поднятыми бровями (вернее, следами бровей)».

Вряд ли такой человек мог поразить воображение юной девушки. Кому же, в таком случае, нужен был этот странный брак? В книге «Мемуары Великой Княгини Ольги Александровны» / Запись Я. Ворреса / находим такое объяснение: «Вдовствующую Императрицу уговорили отдать дочь замуж за их сына родители Принца Ольденбургского, в частности, его честолюбивая мать, принцесса Евгения, которая была близкой подругой Марии Федоровны». Род Ольденбургских был издавна тесно связан с династией Романовых, но родителям принца хотелось, чтобы связь эта стала еще более прочной…

Сама великая княжна о том, что творилось за ее спиной, ничего не знала. Она встречала кузена Петра почти на всех семейных собраниях и обращала на него внимания не больше, чем на остальных родственников. Она считала, что он староват, да и слишком уж заботится о своем здоровье. Не выносит прогулок, боится сквозняков, избегает домашних животных, заслышав звуки музыки, зевает, а живопись вообще ставит его в тупик. Словом, скучный он какой-то!

Было еще одно обстоятельство, которое настораживало Ольгу. Уж слишком Петр увлекался азартными играми. Мог ночь напролет просидеть за карточным столом в одном из петербургских клубов. Словом, жених он был совсем незавидный, по крайней мере, для молоденькой великой княжны. Но…

Однажды Ольгу пригласили в гости к графам Воронцовым. Ехать туда она не очень-то хотела, но отказаться было неудобно. Хозяйка, встретив ее, провела наверх, в гостиную, а сама тут же вышла и закрыла дверь. Ольга была удивлена, тем более что в гостиной Воронцовых оказался ее кузен Петр. Он явно был чем-то расстроен или смущен, смотрел куда-то в сторону. А потом, запинаясь, сделал девушке предложение. Она так опешила, что смогла лишь произнести:

– Благодарю Вас.

Тут же дверь распахнулась, в гостиную быстро вошла графиня Воронцова, обняла Ольгу и воскликнула:

– Мои лучшие пожелания!

У Ольги же глаза словно заволокло туманом. Лишь вечером, рассказав обо всем брату Михаилу, она дала волю чувствам. Они оба заплакали.

Девушку с горячим, жаждущим любви сердцем, такой брак, похожий на фарс, конечно, не мог устроить. Но ее судьба уже была решена царственными родственниками, и она это прекрасно понимала. Успокаивало лишь одно: связав свою жизнь с принцем Ольденбургским, ей не нужно будет покидать Родину. По крайней мере, ей так казалось.

Мария Федоровна решила ускорить бракосочетание, и оно состоялось в конце июля 1901 года. Свадьба была не очень веселой, и на ней присутствовали лишь ближайшие родственники. Вечером старший брат Ольги, Михаил, сделал в дневнике запись: «27-го июля, пятница, Гатчина.

Утром Беби (так в родительской семье называли Ольгу. – Прим. автора) и я гуляли. Остальное время была большая суматоха вообще. Завтрак был в 12 ч[асов] в саду. Были Ники [император Николай II.], Алике [императрица Александра Федоровна], Ксения [старшая сестра Михаила и Ольги], Сандро [великий князь Александр Михайлович] и д[ядя] Вальдемар [принц датский].

В 12 1/2 ч[аса] мы всем семейством собрались в Китайской галерее, когда Беби была готова, то мы пошли в большую комнату к ней, откуда начался выход через все залы в Церковь. Весь дворец был битком набит (почетный караул 14 роты Преображенского полка был выстроен на площадке большой лестницы, а другой караул Кирасирского полка в Малом [Тронном] зале рядом с Белой залой)…

По окончанию церемонии мы вернулись обратно. Я пил чай у Мама [императрица Мария Федоровна], потом в 6 ч[асов вечера] Ники и я катались на байдарках…

В 7 ч[асов вечера] был банкет в Белом зале. Я сидел между Алике и Анастасией [великая княгиня Анастасия Михайловна]. По окончанию этого вернулись восвояси. Вскоре мы все собрались у Мама. В 10 3/4 ч[аса вечера] Петя и Беби простившись поехали на Б[алтийскую] станцию, я за ними. На станции было много народу (весь путь до нее был иллюминирован электричеством). Было очень грустно прощаться с Беби. Затем я вернулся домой. Пошел прощаться с Ники и Алике. Затем с Нана [прозвище няни Ольги Александровны, англичанки миссис Элизабет Франклин], которая пока здесь остается (она бедная была такая грустная). Наконец простился с Мама и в 12 1/4 ч[аса ночи] поехал на станцию».

Молодые же, приехав в столицу, отправились во дворец принца Ольденбургского. Но первую брачную ночь теперь уже великой княгине суждено было провести в одиночестве. Муж оставил молодую жену в спальне и отправился в какой-то клуб, к своим старым приятелям. Ольга вдоволь наплакалась, а потом… уснула. А что еще ей оставалось делать?

На склоне лет она вспоминала: «Мы прожили с ним под одной крышей почти пятнадцать лет, но так и не стали мужем и женой».

Вот ведь как случается в жизни: у этой женщины была молодость, огромное богатство, очень высокое положение в обществе, ее окружали могущественные родственники. Но не доставало главного – обычного человеческого счастья. Она оказалась связанной узами брака с человеком, в общем-то, неплохим, очень добрым, но каким-то нескладным. На досуге он писал милые сентиментальные повести о природе, лесной тишине… Но счастья своей юной жене дать не мог, Ольга оставалась для него лишь носительницей императорской фамилии. А ее сердце, хоть и жаждало любви, все еще было свободно. Как-то она подумала: если рассказать кузену Петру о том, как она тоскует о любви и нежности, он ведь сочтет ее просто сумасшедшей. Усмехнулась горько, и не стала ему ничего рассказывать…

Первую зиму после свадьбы великая княгиня Ольга Александровна провела в огромном особняке мужа на Дворцовой набережной. Позже она так вспоминала это время: «До чего же мне было неприятно находиться там! Между мужем и его родителями за столом то и дело возникали споры. Родители обвиняли Принца Петра в том, что он проматывает свое состояние за карточным столом. Он оправдывался, говоря, что ничему другому его не научили. Язык моей свекрови походил на жало скорпиона. А о вспыльчивости свекра страшно даже вспоминать. Всякий раз, как появлялась такая возможность, я выходила из-за стола, но не всегда мне это удавалось сделать. Иногда Петр мчался к себе в клуб, даже не кончив обедать. Такого рода сцены наблюдали многие, включая прислугу, так что обыватели Санкт-Петербурга, должно быть, хорошо представляли себе “счастливую семейную жизнь”, какой жила семья принца Ольденбургского».

Год спустя великая княгиня с радостью покинула постылое «семейное гнездо». Брат приобрел для нее большой особняк на Сергиевской улице, ставший первым собственным жилищем Ольги. Она безмерно радовалась уготованной ей роли хозяйки, и обставила личные комнаты так, как ей хотелось – просто, если не сказать, строго. Был здесь свой уголок и у миссис Франклин, обожаемой с детских лет гувернантки, и просторная студия, где Ольга любила заниматься живописью.

Ей так хотелось уединения! Но оно было редкостным благом, ведь сестра императора должна принимать представителей зарубежных царствующих домов, приезжающих с визитом в Россию, давать аудиенции их посланникам… Мертвящая официальная обстановка таких мероприятий была настоящим мучением. Радовало Ольгу Александровну лишь то, что они длились недолго.

Иногда ее вызывала к себе во дворец мать – составить компанию. Это случалось, прежде всего, тогда, когда вдовствующая императрица хотела посмотреть какую-нибудь пьесу в театре или пойти на званый вечер. Она тут же посылала младшей дочери записку – не идти же одной? Выбора в такой ситуации у великой княгини не было. Как и отец, она с равнодушием относилась к театру, но мать посещать его любила, потому что внимание всех зрителей было обращено именно на нее. Поэтому отказать ей Ольга никак не могла.

Когда они появлялись в царской ложе, все присутствовавшие в зале вставали со своих мест и почтительно кланялись августейшим зрительницам. Марии Федоровне это доставляло огромное удовольствие.

Постепенно великая княгиня Ольга все явственнее стала ощущать, что задыхается в тяжелой атмосфере сановного Санкт-Петербурга. Порой ей приходилось в один день находиться в трех местах, причем, зачастую выезжать в пригороды: «Утром – в Петергофе по какому-нибудь семейному делу, затем в Гатчине, чтобы присутствовать на званом завтраке вместе с Мама́, а затем мчаться назад в Санкт-Петербург, где вечером я должна была присутствовать на встрече, которая вызывала во мне отвращение, но избежать ее было нельзя».

Во время одной из таких поездок произошел несчастный случай. Ольга ехала на машине вместе со старшим братом Михаилом в Гатчину, они торопились на ужин к матери. А у Михаила, который вел автомобиль, была дурная привычка засыпать за рулем. В тот вечер он ехал очень быстро, но неожиданно «клюнул носом», автомобиль свернул с дороги и перевернулся. Обоих выбросило из салона, но, к счастью, Михаил и Ольга остались целы и невредимы. Встав с земли и отряхнувшись, они выкатили машину на дорогу и поехали дальше.

В один из погожих апрельских дней 1903 года великая княгиня Ольга Александровна присутствовала на военном смотре. Она беседовала со знакомыми офицерами, как вдруг заметила высокого красивого молодого мужчину в мундире офицера Лейб-гвардии Кирасирского полка. Прежде она его не встречала, и не знала, кто он. Неожиданно их взгляды встретились. Как в дальнейшем она сама признавалась, «это была Судьба. И еще – потрясение. Видимо, именно в тот день я поняла, что любовь с первого взгляда существует».

Ольга заметила, что незнакомец разговаривает с ее братом Михаилом. Она с трудом дождалась окончания смотра – так хотелось узнать, кто же он.

Оказалось, Михаил и Николай Куликовский – так звали молодого офицера, взволновавшего ее воображение, сослуживцы, более того – товарищи. Брат сказал, что Николай – потомственный военный, из хорошей семьи… Но Ольга его прервала – ее такие подробности вовсе не интересовали. Она просто сказала Михаилу, что хочет познакомиться с этим человеком.

Он понял сестру, которую очень жалел из-за ее неудавшейся семейной жизни. И на следующий же день устроил обед, на который пригласил сослуживцев, в том числе, и Куликовского. Ольга была так взволнована, что в дальнейшем не могла вспомнить детали этой встречи. Но в душе осталось убеждение: она впервые в жизни полюбила, и с радостью для себя поняла, что любовь ее принята. Николай ответил ей взаимностью.

То, что произошло потом, совершенно необычно… Впрочем, жизнь порой подбрасывает такие сюжеты, которые не под силу создать самой неуемной фантазии. Ольга решила действовать, как ей велело сердце, и ни у кого не стала просить совета.

После обеда, на котором и произошло настоящее знакомство с Николаем Куликовским, она отправилась в Санкт-Петербург, чтобы, не теряя времени, объясниться с мужем. Приехав домой, нашла его в библиотеке, и с порога объявила, что встретила человека, которого полюбила. Ей немедленно нужен развод.

Петр Александрович нисколько не удивился, по крайней мере, не выказал этого внешне. Остался невозмутимым, словно речь шла о каком-то пустяке, а не об устоях их совместной налаженной жизни. Эмоции жены его совершенно не волновали. Он внимательно выслушал ее и вынес вердикт:

– Немедленный развод исключается. Но, возможно, мы вернемся к этому вопросу через семь лет.

На вопрос Ольги, почему он ей отказывает – ведь фактически они все равно не являются супругами, принц Ольденбургский ответил:

– Меня заботит собственная репутация и честь нашей семьи.

Свидетелей этого разговора не было, остались лишь воспоминания великой княгини, которые она оставила незадолго до своей кончины. Но невольно ловишь себя на мысли: уж не намекнула ли Ольга супругу, что намерена, если он будет ей препятствовать, попросту сбежать со своим избранником? Ведь последствия такого развития событий – и Петр Александрович, несомненно, это отлично понимал – произвели бы на «высшее общество» гораздо большее впечатление, чем предполагаемый развод. Впрочем, не стоит гадать. Дальнейшее развитие событий показывает, что такой намек, скорее всего, все-таки был сделан.

Каков же окончательный итог этого необычного разговора? Принц Ольденбургский назначил Николая Куликовского своим адъютантом (он все-таки был не только заядлым игроком, но и состоял на военной службе!) и официально сообщил ему, что тот может поселиться у них в доме на Сергиевской улице!

Этот любовный треугольник или, как говорят французы «ménage a trois», просуществовал в доме Ольденбургских, оставаясь тайной для всех, до 1914 года. Когда началась Первая мировая война, великая княгиня Ольга Александровна, став сестрой милосердия, отправилась на фронт. Пошел воевать, последовав за своим полком, и Николай Куликовский. Обещание Петра Александровича «вернуться к этому вопросу через семь лет» так и не было выполнено. Но брак великой княгини и принца Ольденбургского все-таки был расторгнут в 1916 году, и Ольга Александровна после многих лет большой взаимной любви, надежд и ожиданий стала, наконец, женой Николая Куликовского.

Они прожили долгую счастливую семейную жизнь – правда, не в России, а в эмиграции. Но такова уж судьба многих Романовых – тех, которым посчастливилось остаться в живых. На Родине им после Октября 1917 года места не нашлось. Ольга и Николай вырастили двоих сыновей, успели понянчить внуков. В общем, свое долгожданное счастье они выстрадали и, наконец, получили. Но все это было потом…

А мы вернемся к событиям, которые разворачивались в Гатчине весной и летом 1909 года. В один из теплых вечеров, когда кругом цвела сирень, и ее дурманящий запах доносился в комнаты сквозь широко распахнутые окна, возле дома № 7 на Багговутовской улице, недалеко от вокзала Петербургско-Варшавской железной дороги, остановился сверкающий свежей краской автомобиль с великокняжеской короной на дверцах. Из него вышел великий князь Михаил Александрович, его сестра великая княгиня Ольга, а следом – ее верный и скромный рыцарь, ротмистр полка Синих кирасир Николай Александрович Куликовский. Они приехали в гости – приятно провести время – к чете Вульфертов.

Эти визиты давно уже стали регулярными, несмотря на упорные слухи, ходившие в полку о двух романах – между великим князем Михаилом и мадам Вульферт и великой княгиней Ольгой и Куликовским. За столом, после щедрого угощения, которое обычно привозил великий князь и вручал раскрасневшейся хозяйке, говорили о многом. У мужчин излюбленными темами были скачки, служба, маневры. Женщины же больше говорили о литературе, живописи, искусстве. Наталия Сергеевна и Ольга Александровна восхищались творчеством вошедшего в моду художника Валентина Серова, создавшего целую галерею замечательных портретов, в том числе, императора и князя Феликса Юсупова. Говорили о Федоре Шаляпине, с которым Наталия Сергеевна была знакома еще в бытность свою в Москве…

В этот раз господа офицеры, обсудив достоинства замечательных полковых коней, заговорили об авиаторах, которые пугали их оглушительным ревом своих «ньюпоров» и «фарманов», пролетая совсем низко над полем.

Подвыпивший поручик Вульферт сердито бросил:

– И кому только нужны эти «этажерки»? Никакого проку от них – один лишь грохот да зловоние. Все равно, лучшего рода войск, чем кавалерия, в армии нет.

Михаил Александрович усмехнулся в ответ:

– А вот Великий Князь Александр Михайлович считает, что будущее – за авиацией. И немало способствует тому, чтобы она развивалась у нас, в России, и на смену французским летательным аппаратам пришли именно наши, отечественные. Он убежден в том, что скоро в России появятся даже собственные авиационные школы. А ведь у нас действительно есть немало смельчаков, готовых сесть за штурвал!

– Да-да, – поддержал великого князя ротмистр Куликовский. – Даже немецкие авиаторы признают, что русские летчики – самые храбрые и бесстрашные. Они порой летают на таких аппаратах, на которые бы германцы сесть не решились.

Наталия Сергеевна рассмеялась, и, желая поддразнить собравшихся за столом офицеров-кавалеристов, лукаво сказала:

– А в кавалерии, как было все еще при безумном Павле, так до сих пор и осталось…

Эти неуважительные слова о бывшем императоре задели за живое Ольгу Александровну. Она посчитала своим долгом вступиться за честь далекого предка. Напомнила присутствующим, что когда-то он был шефом полка Синих кирасир и – что не следует забывать – справедливым монархом.

– Почему же люди даже тени его боятся, хотя после кончины императора прошло более ста лет?

– Боятся те, у кого совесть нечиста, вот и наговаривают. Мне не раз слуги рассказывали, что видели ночью призрак Павла I в той башне Гатчинского дворца, где находилась его опочивальня. Нужно лишь отойти в сторонку и отвесить императору низкий поклон.

– И что же дальше?

– Тень его с достоинством кивает в ответ головой, и удаляется… Жаль только, я сама его ни разу не видела. В детстве это приводило меня в отчаяние…

Михаил недоуменно прервал воспоминания сестры:

– Неужели ты действительно хотела бы встретить… призрак?

Ольга улыбнулась в ответ:

– Знаешь, Миша, я об этом так долго мечтала, когда была маленькой. Если бы встретила, непременно спросила: что нас всех ждет в будущем?

– Не знаю, как относительно всех остальных, а вот будущее ротмистра угадать несложно, – усмехнулся выпивший в этот вечер немало вина поручик Вульферт. – Женится он на Вас, уважаемая Ольга Александровна, и заживете вы в любви и согласии…

Великая княгиня так и вспыхнула, услышав дерзость подвыпившего офицера. Она собиралась уже что-то резко ему ответить, но тут вмешался в разговор сам ротмистр Куликовский:

– Не забывайтесь, Владимир! Ольга Александровна уже замужем, и Вы не смеете…

Но настроение у великой княгини уже было испорчено. Как же горько от сознания того, что ее семейная драма стала посмешищем! А, встретив настоящую любовь, она должна скрывать ее, оправдываться, словно в чем-то виновата перед людьми. Какой же жестокой бывает порой судьба…

Она встала из-за стола, поблагодарила хозяев за гостеприимство. Нужно собираться домой.

А вот брату уходить совершенно не хотелось, он не сводил влюбленных глаз с прекрасной Наталии Сергеевны. Сказал тихо сестре:

– Куда ты торопишься? Подожди немного, мой шофер довезет тебя.

Но Ольга уже настроилась уходить. Сказала, что хочет прогуляться по парку. Обернувшись к Куликовскому, она спросила:

– Вы ведь проводите меня, Николай?

Тот, казалось, только и ждал этого вопроса. Он готов был идти куда угодно, лишь бы побыть наедине с Ольгой.

Ни он, ни она давно уже не могли отказаться от этих встреч. Он знал, многие их осуждают, когда видят вдвоем катающимися на пролетках извозчиков или прогуливающимися под руку в укромных уголках Гатчинского парка. Но осуждать легко, а что, если бы эти ревнители нравственности сами оказались в подобном положении? Он-то холост, а вот Ольга… Он с грустью посмотрел на любимую женщину и подумал: настанет ли когда-нибудь счастливое время, когда они смогут быть все время вместе, ни от кого не таясь?

Вот и генерал Бернов несколько раз хотел поговорить с ним приватно – явно собирался предостеречь от недопустимой близости с сестрой государя, да к тому же, замужней женщиной. Но старику явно не хватает духу высказать вслух то, что его волнует. Вот он и кряхтит свое обычное – «хэпэ-э».

А волнует его, прежде всего, то, что вдовствующая императрица Мария Федоровна очень огорчена затянувшимся романом своенравной младшей дочери. И теперь она уже не оказывает столько внимания своему подшефному полку, как раньше. Недаром придворные старушки, вспоминая гвардейцев прославленного полка, говорят теперь, покачивая седыми головами: «Вот, какие они оказались, эти Синие Кирасиры и ихние дамы!»

Грустно все это, обидно. Тем более что вины за собой Николай не чувствует. Он любит и любим. И, даст Бог, докажет еще Ольге, что все их нынешние переживания – не зря…

…Мария Федоровна стояла у окна в одном из залов Аничкового дворца, и с грустью смотрела на деревья парка. Как быстро идет время! Кажется, совсем недавно Миша и Оля были маленькими, и она могла призвать их к порядку одним лишь строго сказанным словом, кивком головы. А теперь? У каждого из них своя жизнь, и в душу детям не заглянешь. Ольга давно влюблена в Куликовского, встречается с ним, хоть и замужем. Ладно, хоть тут скандал удалось предотвратить – служит ее красавец адъютантом у мужа, Петра. Все, вроде бы, успокоились, хотя бы на время.

Так теперь Михаил отличился! Только-только успели пережить историю с Диной, и вот – нате вам! Не слушает мать, нашел себе какую-то «разведенку», хоть, говорят, и хороша она собой, а все же не ровня великому князю. Страдает она, Мария Федоровна, волнуется о младших брате и сестре император – бедный Ники. Боже мой, сколько же переживаний из-за взрослых детей…

Глава восьмая

Инкогнито в Дании

…Отказаться от нового назначения великий князь, конечно, не мог. Но расставаться с любимой женщиной он тоже не собирался. Вечером того же дня, когда состоялся неприятный разговор со старшим братом, он решил в тайне ото всех в ближайшее же время встретиться с Наташей… в Дании.

Михаил прекрасно понимал: командуя Черниговским гусарским полком, он не будет все время оставаться в Орле. У великого князя есть и другие обязательства перед престолом, и ему необходимо довольно часто принимать участие в различных торжественных мероприятиях, военных учениях, встречаться с представителями европейских правящих династий. А это значит – можно найти повод для встречи, пусть и тайной, с той, которая занимала теперь все его помыслы.

Первый такой случай мог представиться совсем скоро – в начале августа. Именно в это время его мать собирается в Копенгаген, чтобы навестить родственников. И он, как любящий сын, поедет вместе с ней. Правда, всего на несколько дней, потому что уже 16 августа Михаилу Александровичу нужно быть в Киеве – на юбилейных торжествах 129-го пехотного Бессарабского полка, шефом которого он являлся. А потом – маневры, словом, воинские будни…

Обо всем этом он написал в письме любимой. Наташа согласилась с его планом с радостью, правда, она была несколько смущена той секретностью, в обстановке которой предполагался ее приезд в Данию. Михаил считал, что ей лучше остановиться не в Копенгагене, где им достаточно трудно встречаться, а в маленьком городке Скодсборге, в 20 минутах езды на север от датской столицы, который местные жители называют «белым городом» – из-за особенностей архитектуры. Отель, такой же белоснежный, как практически все здания Скодсборга, стоит прямо у моря. Вдоль побережья тянется дорога, которая ведет к железнодорожной станции. А рядом – большой парк, в котором водятся олени. Великий князь писал, что будет приезжать туда из Копенгагена на велосипеде к своей «маленькой звездочке».

Но Наташе эта идея совершенно не понравилась. Конечно, она очень хочет поскорее увидеть Михаила, но только не в Скодсборге. Ей вовсе не хотелось проводить дни в ожидании, и гадать, сможет ли любимый вырваться к ней из Копенгагена, а потом беспрепятственно добраться на велосипеде обратно. Возможно, такие встречи и были бы безопасны, но натура молодой женщины, склонной по природе к риску и авантюрам, противилась подобной перспективе, приводившей ее в уныние.

Наташа колебалась. Ей хотелось быть одновременно благоразумной, осторожной, но в то же время ни от кого и не прятаться. И тогда Михаил нашел другое решение: местом их встреч станет фешенебельный отель «Англетер», находящийся в самом центре Копенгагена. В конце концов, они решили, что молодая женщина приедет туда через пару дней после того, как в датскую столицу прибудет вместе с матерью Михаил.

…Великий князь, простившись с сослуживцами, покинул полк Синих кирасир, и отправился 3 августа на борту яхты «Зарница» в Копенгаген. На борту другой яхты – «Полярная Звезда», туда же плыли его мать, сестра Ольга и ее муж принц Ольденбургский. Михаил знал: в его распоряжении – всего несколько дней, 13 августа он должен вернуться на своей яхте в Россию. Но он возлагал на эти короткие каникулы очень большие надежды! Мысленно он был уже в Дании – вместе с той, о ком не переставал думать и мечтать ни днем, ни ночью.

Наташа выехала в Копенгаген тоже 3 августа, но ее путешествие по Европе продлилось дольше, чем у Михаила. Базель, остановка в Берлине, и только потом – Копенгаген. Кстати, в Берлине ей пришлось пережить довольно неприятные минуты. Остановившись в фешенебельном отеле «Адлон», она зарегистрировалась там как «мадам Наталия Вульферт». В распоряжении молодой женщины оставалось несколько часов, которые она решила посвятить знакомству со столицей Германии. Но едва вышла из отеля, как обнаружила, что он расположен по соседству с посольством Российской империи. А это значило, что в любую минуту она могла оказаться в поле зрения агентов царской охранки. Наталия Сергеевна не на шутку разнервничалась: с одной стороны, она прекрасно знала о том, что произошло с Диной, когда та хотела во время своего путешествия соединиться с Михаилом, а с другой стороны, ей все время казалось, что незримой тенью за ней следует по Европе Владимир Вульферт. Вздохнуть с облегчением она смогла лишь тогда, когда поезд, в который она села, набрав скорость, направился в Копенгаген…

Наконец, 5 августа путешествие подошло к концу. Приехав в отель, Наташа тут же телеграфировала Михаилу, что поселилась в номере 102. Послание ее заканчивалось словами: «Буду ждать тебя с нетерпением весь день. Наташа».

Но это легко написать – «весь день» ждать. На самом же деле – ждать, когда проходит час за часом, а любимого все нет, совсем непросто. Тем более что положение у нее теперь не очень-то завидное. С мужем они практически расстались, причем, со скандалом, а будущее с любимым – очень туманно. Да и будет ли оно у них вообще – общее будущее? Да, Михаил пишет ей прекрасные письма, полные нежности, любви и заботы. Но будет ли так всегда? Наташа прекрасно понимала: конечно, она ему по общепринятым меркам – не пара. Недавняя история с Диной убеждала ее в том, что царственные родственники Михаила ни за что не согласятся по доброй воле, чтобы великий князь женился на обычной дворянке, причем, разведенной, а в настоящее время ожидающей еще и второго развода. Сам он, правда, сейчас не женат, но ведь все может измениться в считанные дни…

Наташа несколько часов простояла возле окна, глядя на площадь, расположенную перед отелем. Выйти из номера, тем более, из отеля она боялась – а вдруг узнают, арестуют, депортируют из страны? От охранки ведь можно ждать любых неприятностей. За те восемь недель, что она в общей сложности провела за границей, Наташа послала Михаилу около четырехсот писем и телеграмм. И разве можно быть уверенной в том, что ни одно из ее посланий не перехвачено тайной полицией?

Шли томительные часы неведения, в душе нарастала тоска, женщина чувствовала себя словно в клетке, хоть и была окружена роскошью. А вдруг Миша так и не придет?.. Не сможет прийти… и она его больше никогда не увидит? Слезы застилали глаза, Наташа почувствовала, как болезненно сжалось сердце. Нет, у нее больше не хватает душевных сил ждать. Это просто невыносимо – одна, одна, совсем одна…

Наташа вышла на балкон, вздохнула полной грудью, и… Сзади тихонько скрипнула дверь, на пороге комнаты возник Михаил. Бросился к ней, крепко обнял, покрывая мокрое от слез лицо поцелуями. Что-то шептал ей, но она совершенно не разбирала его слов. Впрочем, какое они сейчас имели значение?..

В этот вечер между влюбленными рухнули, казалось, все преграды. Любовь земная – страстная, выстраданная, вступила, наконец, в свои права.

Величественный отель «Англетер» уже более века – с 1795 года – красовался в самом центре Копенгагена. Наташа остановилась вовсе не в номере 102, как это было сказано в ее телеграмме, а в примыкающем к нему великолепном «Королевском» люксе – с огромной, прекрасно обставленной гостиной, облицованной мрамором ванной комнатой и изысканной спальней, в центре которой возвышалась величественная кровать с балдахином. Упоминание номера 102 нужно было ей для конспирации. Ведь в этой, небольших размеров комнате, обычно жила прислуга тех постояльцев, которые занимали «Королевский» люкс. Так было и на этот раз – в комнате жила горничная Наташи. Если бы у кого-то возникли подозрения, то в скромной комнате для прислуги действительно можно было найти приветливую молодую женщину, которая знала достаточно много, чтобы умело делать вид, будто она… ровным счетом ничего не подозревает о том, что творится по соседству.

Хитрость состояла также в том, что «Королевский» люкс и примыкающий к нему номер 102 были заказаны за несколько дней до прибытия в Копенгаген Наташи Алексеем Матвеевым, не раз впоследствии выручавшим в щекотливых ситуациях великого князя Михаила Александровича. Матвеев был опытным юристом, но главное – доверенным лицом, мужем Наташиной сестры.

Наталия Сергеевна, конечно, была зарегистрирована в отеле, как и все остальные постояльцы, но только… под псевдонимом. Об этом она сообщила Михаилу в телеграмме, посланной из Берлина. Поэтому найти ее для великого князя не составляло труда. Ему нужно было лишь отправить записку в номер 102, а дальше – все очень просто. Горничная тут же передаст всю необходимую информацию для своей госпожи.

«Королевский» люкс отеля «Англетер» расположен как раз над фойе при входе, и огромные окна этого номера выходят на площадь. В отель можно попасть двумя способами: войти через главный вход в фойе и подняться в номера по широкой, устланной коврами, лестнице. Этот путь – для тех, кто ни от кого не таится. Если же посетитель хочет остаться инкогнито, он может проскользнуть по узкой улочке, которая расположена вправо от главного входа, и проникнуть в отель через служебный вход, который находится как раз под номером 102. Это очень удобно – нужно преодолеть лишь один лестничный пролет, к тому же, здесь нет недремлющего ока строгих портье, которые оценивающим взглядом провожают посетителей, проходящих через фойе. Остается лишь миновать одного-единственного служащего гостиницы. Но… щедрые чаевые отбивают у него желание задавать любые вопросы.

…В Копенгагене Михаил Александрович и его родственники жили на борту своих яхт. Поэтому Мария Федоровна искренне полагала, что «милый Миша» ночует в своей каюте. Но как же глубоко она заблуждалась! У него уходило лишь несколько минут, чтобы поздним вечером, под покровом темноты, добраться от пристани до отеля. У влюбленного молодого человека оказалось еще одно преимущество – он жил на борту яхты «Зарница», а не на «Полярной звезде», как остальные члены семьи. Поэтому при относительной свободе передвижения он легко мог скрыться на ночь, никем не замеченный. А мама… что ж, это удел многих матерей – считать своих взрослых детей по-прежнему маленькими, словно не прошли долгие годы с момента их рождения. И совсем, в данном случае, неважно – простая это женщина или императрица.

Иногда Михаил – конечно, под каким-нибудь благовидным предлогом! – отказывался даже от обеда или ужина в обществе родных и близких на борту «Полярной Звезды». Изысканную еду для гостей «Королевского» люкса могли, по их желанию, доставить прямо в роскошную гостиную. Поэтому Наташе и Михаилу вовсе необязательно было ходить в ресторан, где их мог кто-то ненароком заметить. Вот только – какая жалость! – великий князь не мог отказаться от завтрака в кругу семьи. Но ведь в любой бочке меда, как известно, есть ложка дегтя…

Поэтому ранним утром, когда над спящим мирным Копенгагеном только занимался рассвет, Михаил тихонько выбирался из отеля на узкую улочку, и возвращался на «Зарницу». Час или чуть больше короткого сна, и вот он уже на борту «Полярной Звезды». Когда вдовствующая императрица выходила из своей каюты, она не могла сдержать радостной улыбки: Миша уже ждал мать, чтобы поздороваться с ней. Как же он все-таки мил!

Сын понимал, что в Копенгагене ему необходимо играть заранее отведенную роль – сопровождать мать то в королевский дворец, то на прогулку. А иногда нужно просто мило побеседовать с датскими родственниками. И он никогда не отказывал Марии Федоровне, сопровождал ее везде, где она только пожелала. Но ведь и ей самой нужно думать об интересах сына. Разве Мише интересно подолгу беседовать с пожилым дядюшкой, который, похоже, начинает выживать из ума? Пусть посидит немного с матерью, а потом… Михаил всем улыбался, со всеми был любезен. Поэтому никто и не замечал, что он чаще, чем это можно было бы ожидать, на скучных приемах попросту… отсутствовал.

В один из упоительных дней этих «датских каникул» Мария Федоровна, Ольга и ее муж принц Петр Ольденбургский отправились на машине в окрестности Копенгагена – подышать свежим воздухом, полюбоваться строгой северной природой. Как писала одна из местных газет, великий князь Михаил за ними «следовал на велосипеде». Журналисту, видимо, это показалось настоящей семейной идиллией. И он как-то не заметил одну очень интересную деталь: велосипедист через некоторое время отстал от машины, в которой ехали родственники, свернул куда-то в сторону, и вскоре оказался у служебного входа в отель «Англетер».

Вот так и проходили каникулы в Копенгагене. То великий князь сопровождал мать в королевский дворец, чтобы встретиться там с датским королем и королевой, то под благовидным предлогом исчезал куда-то. Но на следующий день он опять составлял компанию Марии Федоровне, и она совсем не была в обиде на младшего сына. Даже не задавалась вопросом, куда же он исчезал, где проводил время в одиночестве. Ведь у нее у самой столько дел! Нужно непременно еще раз повидать больного дядюшку, чье здоровье, к сожалению, никак не улучшалось, да и других родственников навестить не грех. Она считала: пусть Миша развлечется, молод он еще, чтобы бесконечно коротать время со стариками…

А Михаил был только рад благодушному настроению матери. От причала, где пришвартована яхта «Зарница», добраться до отеля «Англетер» легко и просто. Поэтому он навещал свою обожаемую «Наташечку» иногда даже не один раз в день, а два или три. Порой приезжал к ней на велосипеде, а когда выдавалось чуть больше свободного времени – приходил пешком.

Даже в те дни, когда Михаил был должен представлять династию Романовых на каком-нибудь официальном мероприятии, Мария Федоровна не покидала борт «Полярной Звезды» до полудня, а возвращалась туда с различных приемов не позже шести часов вечера. Это давало возможность влюбленному великому князю надолго исчезать из поля зрения матери буквально каждый день. Если уж быть точными, то после Наташиного приезда в Копенгаген он гораздо больше времени проводил в «Королевском» номере отеля «Англетер», чем на борту обеих императорских яхт.

Хотя за пределами отеля появляться вдвоем было довольно рискованно, молодые люди, как, впрочем, и многие другие влюбленные пары, часто пренебрегали возможной опасностью. Порой они отправлялись в поход по магазинам, чтобы купить на память какой-нибудь милый сувенир. В отель же возвращались всегда с охапками цветов – чтобы украсить ими место своих постоянных встреч. Почти каждый день совершали прогулку в парке…

Находясь в самом «Англетере», влюбленные испытывали спокойствие: слух об их тайных встречах вряд ли мог дойти до ушей вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Ведь в отелях такого ранга покой постояльцев, их конфиденциальность тщательно оберегают. Все служащие, видевшие вместе красивую молодую пару, о многом догадывались, но хранили молчание, бывшее в это время для Михаила и Наташи поистине «золотым». Ни слова об их встречах так и не было произнесено за пределами «Англетера» и не просочилось на борт «Полярной Звезды» или в Царское село.

Но жизнь устроена так, что всему хорошему когда-то приходит конец. Быстро пролетели и восемь незабываемых дней в Копенгагене, прошедших под знаком Большой Любви. 13 августа настал момент прощания. Наташа должна была вернуться через Берлин в Швейцарию, а Михаил – плыть на борту «Зарницы» в Россию. Будущее казалось зыбким, туманным, и Наташа не смогла сдержать слез. Михаил старался, как мог, успокоить любимую, уверял ее в том, что они обязательно будут вместе, несмотря ни на что. Он отвез ее на станцию, и долго стоял на перроне, глядя вслед уходящему поезду. Лишь тогда, когда он скрылся из виду, великий князь повернулся и медленно побрел к зданию вокзала.

В этот день, рано утром, перед тем как им нужно было ехать на железнодорожную станцию, Михаил написал на почтовой открытке отеля записку любимой. Перед отправлением поезда он протянул ее Наташе, и теперь, сидя в одиночестве в купе, она читала сквозь слезы строки любви и нежности:

«Копенгаген. 13 августа 1909 года.

Моя дорогая, красивая Наташа, у меня нет слов, которыми я бы мог выразить свою благодарность за все, что ты дала мне в жизни. Наше пребывание здесь навсегда останется самым ярким воспоминанием всего моего существования. Не печалься, с Божьей помощью мы скоро опять встретимся. Пожалуйста, верь всегда моим словам и моей нежной любви к тебе, к моей самой дорогой и блестящей звезде, которую я никогда, никогда не оставлю и не покину. Я обнимаю и целую всю тебя… Пожалуйста, верь, что я весь твой. Миша».

В этих словах Михаил обнажил сердце. Что к ним можно добавить? Но главное, конечно, не сами слова. Скупые строки дышали святой правдой, и Наташа чувствовала, понимала это. Поэтому и хранила почтовую открытку как самую дорогую реликвию до конца своих дней.

В тот же день, в три часа пополудни, датский король, его семья, придворные и русский посланник с женой приехали в порт, чтобы проводить дорогого гостя, направлявшегося в Россию. Великий князь Михаил всем улыбался, был любезен с провожающими его, и с жаром уверял хозяев, что испытал настоящее счастье в Копенгагене. Члены датской королевской семьи даже представить не могли, насколько же он оказался искренен в выражении своих чувств.

В шесть часов вечера на «Зарнице» подняли якорь, и императорская яхта медленно направилась из гавани в открытое море. А великий князь Михаил, покинув палубу, прошел в свою каюту. Думал он лишь об одном – о новой встрече с любимой Наташей. Он понимал, что жизнь для него без этой женщины теряет всякий смысл. И заменить ее никто никогда не сможет. Он сел за письменный стол и положил перед собой чистый лист бумаги. Мысли переплавлялись в строки. Он писал своей возлюбленной, что непрестанно обращается с просьбой к Богу – дать им шанс всегда и везде быть вместе…

Глава девятая

В Москве

После того, как великий князь Михаил получил назначение в Орел, всем стало ясно: Вульферту не позволят остаться в полку Синих кирасир. Он оскорбил брата самого императора, устроив скандал, и этому не может быть прощения со стороны власть имущих. Поэтому вскоре после отплытия Михаила Александровича в Данию барон Фредерикс вызвал генерала Бернова в Царское Село, чтобы решить дальнейшую участь поручика Вульферта. Того, в свою очередь, вызвал полковник фон Шведер, и предложил Владимиру подать в отставку из-за его дурного поведения.

Многие офицеры, оскорбленные тем, что случилось в полку, хотели также наказать и Наталию Сергеевну. Они были уверены: она обязательно вернется в Гатчину, и спешно провели секретное совещание, на которое решили не приглашать командира полка генерала Бернова. Ведь он, по мнению большинства, не пожелал предотвратить разразившийся скандал.

Собрание офицеров было созвано полковником бароном фон Шведе-ром. Двери парадного зала закрыли, удалив предварительно оттуда всю прислугу. Впрочем, она была прекрасно осведомлена о предмете разговора.

Вот как описывает его В. Трубецкой в «Записках кирасира»:

«Господа, – начал полковник, понизив голос, – до нашего сведения дошло, что на этих днях один наш офицер, а именно, поручик Хан-Эриванский, находясь в Петербурге, позволил себе показаться в ложе театра в небольшой компании, среди которой находилась некая известная вам дама. Дама, которая своими поступками в свое время бросила тень на наш полк, и которая (как всем хорошо известно) навлекла на полк неудовольствие нашего августейшего шефа – обожаемой нами императрицы. Казалось бы, этого уже… достаточно для того, чтобы наши офицеры раз и навсегда порвали всякие отношения с этой особой, очернившей полк. К глубокому моему сожалению, у нас нашелся все же офицер, не пожелавший этого понять! Появление Хана-Эриванского рядом с этой дамой в общественном месте может быть рассматриваемо как возмутительная демонстрация, как своего рода протест перед двором – поступок, отнюдь не достойный Кирасира! Господа, есть вещи, которые мы не имеем права прощать и старшие офицеры полка считают, что отныне поручику Хану-Эриванскому нет более места в кирасирском полку. Поручику предложено в двадцать четыре часа подать рапорт об увольнении в запас.

Все сидели как громом пораженные. По лицам кое-кого из офицеров, низко опустивших голову, можно было заключить, что они переживают неприятные минуты. Наступила пауза.

– Никто не возражает, надеюсь? – спросил Эдуард Николаевич, обводя присутствующих злыми глазами. Молчание.

– Благодарю вас! – поклонился полковник и, сделав выдержку, продолжал:

– Случай с поручиком Ханом-Эриванским вынуждает меня еще раз предупредить, что если кто-либо из вас паче чаяния до сего времени все еще не порвал знакомства с этой особой, – то чтобы он не замедлил это сделать. Если до моего сведения дойдет, что кто-либо из наших офицеров продолжает кланяться этой даме при встрече, предупреждаю: этого офицера мгновенно постигнет участь поручика Хана-Эриванского. Вы не имеете права ни общаться с ней, ни здороваться, ни даже произносить в обществе ее имя…»

Остракизму, конечно же, была подвержена Наталия Сергеевна Вульферт. Вскоре после этого состоялась еще одна встреча барона Фредерикса с ее мужем – Владимиром Вульфертом. Поручик заявил, что готов занять предлагаемый ему пост в Кремле, но только при условии, если доход его будет составлять 5000 рублей, а не 3000, как ему было предложено ранее. С этим условием пришлось согласиться – во избежание возможных неприятностей в будущем.

Дело в том, что в то время замужняя женщина не имела права жить независимо от мужа, если он этого не хотел. Он мог заставить ее вернуться, а если жена отказывалась, полиция обычно арестовывала ее и насильно возвращала к мужу. В некоторых случаях, правда, закон допускал раздельное проживание супругов, но для того, чтобы добиться этого, нужно было пройти через настоящие круги ада.

Михаил и Наташа все-таки надеялись, что Вульферт не станет чинить им препятствий, и его фактически бывшая жена сможет жить независимо от него – там, где захочет. Но так они думали до того, как Владимир вызвал великого князя на дуэль и разразился скандал. Теперь же ситуация в корне изменилась: Михаил нес службу в провинциальном Орле, Владимир получил направление в Москву, а Первопрестольная была единственным местом, где Наташа могла жить, чтобы иметь реальную возможность видеться с возлюбленным – при условии, конечно, официального разрешения на раздельное проживание с Вульфертом.

Император по-прежнему настаивал на том, чтобы младший брат вообще не виделся с Наташей. Михаил пообещал не встречаться с ней в Орле, в Гатчине, даже в родовом имении Брасово, но все-таки не стал давать слово, что окончательно прекратит встречи с мадам Вульферт. Для себя он давно сделал вывод: единственное место, где они могут встречаться, это Москва. Но прежде нужно было вернуть Наташу в Россию.

А она, находясь в Швейцарии, очень волновалась, что ей не дадут возможности пересечь государственную границу, или арестуют и насильно вернут к мужу. Вынужденная эмиграция, пусть и временная, лишала буквально последних душевных сил. Невольно вспомнилась история с Диной, и Наталии Сергеевне даже стало жаль ту, которая невольно могла бы стать ее соперницей. Как далеко может пойти император, если решит, что «разведенка» представляет реальную угрозу интересам Романовых? Молодой женщине вспомнилось перекошенное от гнева лицо мужа, и она инстинктивно поняла, что Владимир способен буквально на все, чтобы отомстить ей.

И все-таки, ей нужно было возвращаться домой. Наташе отчаянно, до боли сердечной, хотелось увидеть Михаила, чьи письма, полные любви и надежды на общее будущее она получала почти ежедневно. И вот настал момент, когда она поняла – больше жить в разлуке с любимым не в состоянии. Отправив Михаилу телеграмму, быстро собралась в путь.

Первая остановка была в Вене, где Наташа провела ночь в отеле «Бристоль». Едва она переступила порог своего номера, как ей передали пачку писем и телеграмм от великого князя. В ответ она тут же написала, что очень ждет встречи с ним, указав дату предполагаемого приезда. Волнение любимой относительно безопасного пересечения границы передалось и Михаилу. Он обратился с просьбой к барону Фредериксу оказать Наталии Сергеевне всяческое содействие. Тот пообещал, и слово свое сдержал. На границе мадам Вульферт никто не чинил препятствий, ее не арестовали, не отправили насильно к мужу, да и государь – словно вовсе забыл о ней. В книге жизни перед молодой женщиной открывалась новая страница.

По приезде в Москву Наташа поселилась в гостинице «Националь» – недалеко от Кремля. Михаил умолял ее в письмах не выходить на улицу одной, а если вдруг возникнет необходимость встретиться с Вульфертом, то сделать это следует только в присутствии ее сестры Ольги или кого-то из родственников-мужчин. Опасения любимого казались ей беспочвенными: она не собиралась ни в коем случае встречаться с Владимиром, и твердо решила не давать ему ни малейшей надежды относительно сохранения их брака.

Впрочем, для волнений пока действительно не было причин – Вульферт уехал в отпуск, и вернуться в Москву должен был лишь к ноябрю. Именно в это время он приступит к исполнению новых служебных обязанностей. Для Наташи это – передышка, она могла даже опять, пусть и ненадолго, отправиться за границу.

Возможность совместного путешествия очень обрадовала Михаила и Наташу. Они мечтали вновь побыть вместе, вдали от любопытных глаз и возможных сплетен. Михаил подумал, что лучшим местом для такого отдыха может быть Италия, и написал старшему брату письмо, в котором просил разрешить ему путешествовать инкогнито. Он намекал на то, что прежде путешествовал не ради удовольствия, а лишь выполняя свой долг перед престолом. А теперь, мол, ему хочется просто отдохнуть, развеяться и побыть в одиночестве…

Николай II был удивлен такой постановкой вопроса, но брату все же отказал. Он считал, что Михаил и так путешествовал в последнее время немало, а теперь ему надо думать о долге – в полку у него много обязанностей.

Отказ? Что ж, это можно пережить: Михаил лишь пожал плечами. Впереди у него даже лучшая перспектива, чем зарубежное путешествие – обустройство общего с любимой Наташей дома, их первого дома! Это – просторная дача, в которой восемь комнат, недалеко от Петровского парка и ипподрома. Взволнованный, радостный, Михаил не знал, как ему дождаться дня переезда, который был назначен на 7 ноября.

Он советовал Наташе арендовать дом на имя родственника – Алексея Матвеева. Это на случай, если вдруг возникнут проблемы с Вульфертом. Ведь Алексей – человек практичный, к тому же, опытный юрист. Это первое их с Наташей совместное жилище, и Михаил хотел предотвратить все возможные трудности. Именно потому, что здесь им впервые предстояло жить вместе, для Михаила в ту пору дача у Петровского парка казалась самым лучшим местом на земле.

В письмах он просил обожаемую «Наташечку» не волноваться, и обставить сначала три или четыре комнаты – прежде всего, конечно, свою и детскую, а уже потом, постепенно – остальные. Этот дом для великого князя в любом случае казался «уютным» и желанным, ведь в нем ощущалось присутствие Большой Любви. Думаю, никто не станет отрицать, что именно это – самое главное условие для счастья любого человека.

Впрочем, вскоре стало ясно, что одного энтузиазма и благих пожеланий по благоустройству дома недостаточно. У великого князя совершенно не было опыта в таких делах. Всю жизнь его окружал сонм слуг и придворных, которые решали абсолютно все житейские проблемы. Он даже не представлял, сколько денег им нужно на ежедневные расходы. Когда же Михаил Александрович осознал свою беспомощность в решении бытовых вопросов, он был страшно этим угнетен. И этот первый урок «домоведения» запомнил на всю жизнь. Наташе он обещал, что никогда больше не будет забывать приносить и отдавать ей ту сумму денег, которая необходима для их совместной жизни.

Но на этом недоразумения не закончились. Михаил настаивал на том, чтобы у Наташи была своя машина. Правда, он не имел ни малейшего представления о том, сколько будет стоить ее обслуживание. Спустя несколько недель, когда они уже обживали новый дом, Наташе опять пришлось поднять вопрос о деньгах. И дело вовсе не в том, что она ими «сорила». Надо отдать должное Наталии Сергеевне: она очень аккуратно составляла отчеты обо всех расходах по ведению домашнего хозяйства, стараясь не тратить лишнего. А если покупала что-то лично для себя, то всегда отчитывалась, причем, по собственной инициативе, перед Михаилом, сколько стоит та или иная вещь.

Скорее, не ее, а его можно было бы упрекнуть в расточительстве. Когда Наташа подсчитала, сколько будет стоить содержание машины, она пришла в ужас, и решила, что ее следует продать. В одном из писем Михаилу она написала, что лучше уж будет пользоваться такси…

Но жизнь показала: на самом деле средств придется потратить намного больше, чем Наташа изначально рассчитывала. И вопрос был не столько в стоимости содержания дома или машины. Совсем скоро им пришлось столкнуться совсем с другой проблемой – ценой окончательного освобождения от поручика Вульферта.

В первые дни совместной жизни в своем доме они весьма туманно представляли, сколько придется заплатить за Наташину свободу от изживших себя брачных уз. Осознание того, что сумма будет колоссальной, пришло лишь после того, как молодая женщина поняла, что ждет ребенка.

Возможность появления на свет их общего дитя они обсуждали и раньше. В начале октября Михаил писал любимой, что был бы счастлив рождению «маленькой девочки с большими голубыми глазами». Но он боялся возможных страданий молодой матери, не хотел причинять Наташе боль. И в то же время восхищался ее мужеством и уважал желание родить этого ребенка.

В середине октября ему был предоставлен краткосрочный отпуск, и он решил провести его с любимой в Санкт-Петербурге, остановившись в отеле «Европа».

В Москве, в «Национале», он заказывал отдельные номера, но лишь для конспирации. В столице же решил забронировать роскошный двухкомнатный номер с отдельным входом, чтобы быть подальше от любопытных глаз.

Влюбленные провели там несколько незабываемых дней, и решили выехать в Москву на одной из машин, принадлежавших великому князю. Но спокойствие их во время путешествия длилось недолго. Проехав примерно четверть пути до Первопрестольной, они попали в аварию, столкнувшись с двуколкой, на которой ехали какой-то крестьянин и его семилетний сын. Вид приближающейся машины сильно напугал лошадь, она понесла, и маленького мальчика выбросило на землю, где он сильно ушибся. Тут же собралась огромная толпа. Людей интересовали не страдания малыша, а красивая машина, подобной которой они отродясь не видывали. Прибывший вскоре полицейский приказал водителю следовать за ним в ближайший участок. Там обнаружилось, что машина, зарегистрированная под номером 588, принадлежала великому князю Михаилу Александровичу. Конечно, попавших в аварию пассажиров более задерживать не стали, но протокол о происшествии все же составили.

Вечером того же дня, 26 октября, местная полиция обнаружила, что великий князь вместе с «какой-то» дамой прибыл в городок Валдай. На следующее утро они выехали в Бологое, а там пересели на поезд, отправлявшийся в Москву.

Конечно, в Министерство внутренних дел вскоре поступил отчет о путешествии Михаила Александровича и сопровождавшей его «дамы». Копию его доставили в Царское Село, и она оказалась на столе Министра двора барона Фредерикса, возглавлявшего, к тому же, Секретную службу. Именно этот документ положил начало истории длительных взаимоотношений Наташи, императорского двора и охранки. На нее было заведено досье под названием «Вульферт Наталия Сергеевна», в котором вскоре уже хранились сотни документов. С каждым месяцем папка становилась все толще. Листая ее, барон Фредерикс каждый раз ловил себя на мысли, как же младший брат императора – такой добродушный и предупредительный, ухитрялся столь часто попадать вместе со своей возлюбленной в весьма неприятные истории.

А Наташа и Михаил, несмотря на все неприятности, постоянную слежку, недоброжелательность, а порой и ненависть окружающих, были беспредельно счастливы вместе. Великий князь постоянно убеждал любимую, что она значит для него намного больше, чем просто любовница, содержанка, хотя многие именно так ее и называли. Да и сам он, по своей человеческой природе вовсе не был волокитой, и, встретив свою женщину, отдал ей себя – целиком, без остатка.

Вернувшись в Москву, они вскоре поселились в новом доме. Маленькая Тата вернулась к этому времени из Швейцарии, и была взволнована переселением не меньше взрослых. Впоследствии она писала[74], что это был «очаровательный маленький домик, с очень милой, большой детской и окнами, выходящими прямо в сад».

Несколько дней Наташа и Михаил провели здесь, словно в раю. Жизнь казалась наполненной счастьем, радостью, любовью, благополучием. Но длилось все это недолго. Вскоре им стало известно, что в Москву вернулся Вульферт, и он требует немедленного возвращения Наташи в лоно законной семьи. И в то же время он угрожает… убить ее.

Вернувшись в Москву, Наташа получила в полиции разрешение на временное проживание раздельно от мужа. Вопрос же о постоянном раздельном проживании супругов находился пока на рассмотрении властей. Но Вульферт, узнав о выданном его жене разрешении, сразу же опротестовал его и потребовал, чтобы Наташу силой вернули ему. Формально правда была на его стороне. И если бы полиция строго следовала закону, то Михаил Александрович мог бы оказаться в очень затруднительном положении, не говоря уж о молодой женщине, ожидавшей ребенка.

А Владимир продолжал неистовствовать. Как-то он встретил Алексея Матвеева, и сказал ему, что если увидит «ее» на улице, то или поцелует, или застрелит – в зависимости от того, в каком он будет в тот момент настроении. Со стороны же казалось, что он все-таки более склонен убить бывшую фактически жену.

Не на шутку взволнованный Михаил вынужден был вновь обратиться за помощью к барону Фредериксу. Тот написал великому князю, что обязательно объявит поручику Вульферту выговор за его неподобающие для русского офицера высказывания и угрозы. Он обещал также уладить вопрос, касающийся раздельного проживания бывших супругов.

Но это было далеко не все. Буквально через несколько дней барону опять пришлось решать очередную проблему, связанную с великим князем Михаилом и Наталией Сергеевной. Дело в том, что командующий Московским военным округом генерал Плеве и командир бригады, в которой служил Михаил, генерал Стахович, получили строгие указания от императора удерживать – во что бы то ни стало, его младшего брата в Орле, и оградить того от встреч с мадам Вульферт. Адъютант опального великого князя полковник А. А. Мордвинов[75], последовавший за своим шефом в «почетную ссылку», впоследствии вспоминал: «…во внезапном назначении Великого Князя в Орел мне чувствовалось… совершенно личное, но почти сразу понятое всеми: это – пусть наивное – желание уберечь Михаила Александровича от дальнейших сетей увлечения, которое составляло отчаяние его семьи и вызывало столько толков, как в гвардейской полковой среде, так и в столичном обществе…

Гусарский полк представился новому командиру в блестящем виде, офицеры немного напряженно и застенчиво. Как всегда, пожалуй, еще больше, был застенчив и сам Великий Князь. Офицеры это быстро почувствовали, и также быстро пришли ему и себе на помощь, а присущее Михаилу Александровичу обаяние сделало остальное…

Кроме общества офицеров полка, Великий Князь изредка посещал дома Свербеевых, Андреевских, Галахова, Лопухина, Владимировых, Полозова, Шамшевых, Плещеева, князя Куракина, графа Бенигсена и др. Много времени проводилось и дома, по возможности в саду, где мы устраивали различные спортивные игры и состязания. Предпринимались и длинные прогулки верхом…

Довольно часто бывали в городском, очень недурном театре, где была устроена отдельная великокняжеская ложа.

Но в большие праздники и другие свободные от занятий дни, Великий Князь пользовался всяким случаем, чтобы уехать из Орла хотя бы на короткое время…»

Уезжал он, конечно, для тайных свиданий с любимой женщиной. Встречались они в Первопрестольной.

Михаил, по природе своей человек честный и открытый, вынужден был пускаться «во все тяжкие». Своему командиру он несколько раз подавал рапорт о кратковременной отлучке в Москву, мотивируя это… зубной болью. Ему, мол, надо, посетить дантиста, а там специалисты гораздо лучше, чем в Орле. Все бы ничего, да что-то слишком часто у него стали зубы болеть. Подозрительно как-то…

Что было делать двум бедным генералам? Они, в общем-то, могли на некоторое время арестовать Михаила Александровича, но… решиться на такой поступок без санкции Министра двора не посмели. Поэтому и послали ему рапорт, на большее не отважились. Слишком уж щекотливой оказалась ситуация.

За три недели до этого великого князя уже вызывали в Москву, и пожурили за частые туда визиты. Ему напомнили, что он не должен покидать место службы без «высшего» на то позволения. Разговор оставил в душе Михаила Александровича неприятный осадок. И он решил выразить протест: написать письмо старшему брату – императору Николаю II. В этом послании он подчеркивал, что добросовестно выполняет свой воинский долг, и просит не вмешиваться в его личную жизнь. Тем более что в Москву он ездит с частными визитами. В письме прорывается мольба и отчаяние любящего человека. Михаил признавался брату, что для него и Наталии Сергеевны просто невозможно не видеть друг друга, хотя бы иногда.

Видимо, в сердце императора что-то дрогнуло – Наташе было разрешено отдельное проживание от Вульферта, но только в Москве. Правда, в разрешении оказалась оговорка: если ее взаимоотношения с великим князем вызовут скандал в обществе, оно тут же будет аннулировано. Михаил мог видеть любимую, но он находился под постоянным наблюдением, и должен был вести себя чрезвычайно осмотрительно.

Он очень старался, но иногда все же вызывал своим поведением растерянность и недоумение у окружающих. Был ли это вызов обществу или порой давал себя знать характер Михаила, любившего пошутить? Ведь недаром младшая сестра Ольга называла его, уже взрослого, «милым шалунишкой». По крайней мере, легенда гласит, что однажды великий князь, приехав по какому-то делу к орловскому губернатору и не застав его на месте, снял с пальца перстень и нацарапал алмазной гранью на оконном стекле свою подпись: «Михаил». Что мог подумать губернатор, увидев ее, когда вернулся в свой кабинет, остается лишь догадываться.

А Вульферт, тем временем, продолжал злобствовать. Он не делал секрета из краха своей семейной жизни и причин, его вызвавших, и рассказывал свою историю всем желающим. Информация об этом вскоре дошла до барона В. Б. Фредерикса, и сильно его расстроила. Неприятности, связанные с романом великого князя Михаила Александровича, не уходили в прошлое, а наоборот, росли как снежный ком.

Недовольна была и Наталия Сергеевна. Разрешение свыше очень ограничивало ее в правах, и, по сути дела, было незаконным. Возмущался и Алексей Матвеев. Как профессиональный юрист, он понимал, что это – «дурное обращение и злоупотребление властью». Молодая женщина тут же обо всем написала любимому. Она подозревала, что адъютант Михаила, Анатолий Мордвинов, которому было поручено составить от ее имени письмо на имя императора, вступил в тайный сговор с придворными против нее.

В своих подозрениях она оказалась права. А. А. Мордвинов действительно испытывал все возраставшую неприязнь к женщине, в лице которой он видел реальную угрозу для великого князя. Его младшая сестра, великая княгиня Ольга Александровна, которая раньше постоянно близко общалась с Наталией Сергеевной, порвала с ней все отношения, испугавшись, что любимый брат из-за «этой дамы» может попасть в очень неприятную историю. Мордвинов это знал, и старался привлечь Ольгу Александровну на свою сторону в борьбе против Наташи. В одном из писем он жаловался, что теперь доверенным лицом Михаила Александровича стал молодой офицер Кока Абаканович – во многом благодаря его невесте Мэгги, одной из подруг Наталии Сергеевны, «из ее круга». Мордвинов горевал, что теперь влюбленные не будут изолированы от общества, а «окружены союзниками». Словом, они разработали весьма умный план…

Отныне Мордвинов и Наталия Сергеевна стали заклятыми врагами. Она даже собиралась дать ему пощечину при встрече, если таковая состоится. Возмущение ее вполне объяснимо: ведь власти – а Мордвинов способствовал этому, действовали по отношению к ней противозаконно. К кому же ей теперь обращаться за защитой?

А. Матвеев считал, что Михаил просто обязан настаивать на предоставлении любимой женщине ее законных прав. Он должен немедленно потребовать объяснений у служащих императорского двора, а если таковых не последует или они окажутся невнятными, нужно устроить скандал, которого власти очень опасаются. Ведь по их милости Наталии Сергеевне приходилось жить, не зная, что принесет ей завтрашний день.

Михаил был разгневан не меньше Наташи. Он просил свою «дорогую маленькую звездочку» не волноваться, обещал ей свою защиту и писал о том, что он всегда на ее стороне. Вслед за первым письмом он написал второе – барону Фредериксу, в котором напомнил Министру двора: он, великий князь, обещал, что Наталия Сергеевна не приедет в Орел, и обещание свое сдержал. От барона же он ожидает помощи в возвращении ей необходимых документов, и просит его, в свою очередь, сдержать свое обещание не чинить препятствий молодой женщине.

Фредерикс пытался сделать все от него зависящее, и написал письмо барону Будбергу, в котором просил помочь госпоже Вульферт. Но вскоре получил от того ответ, не оставлявший сомнений: распоряжение чинить препятствия «разведенке» отдано лично императором, и отменить его может лишь один человек – сам Николай II. Мадам Вульферт по-прежнему имеет право проживать отдельно от законного мужа лишь в Москве. Пусть, мол, будет благодарна за то, что ее не вернули к нему насильно.

К сожалению, барон Фредерикс оказался не в состоянии помочь великому князю Михаилу. Вскоре же он почувствовал, что ситуация еще больше обострилась: Михаил Александрович уведомил его о том, что Наталия Сергеевна ждет ребенка.

Сама Наташа, узнав в декабре 1909 года, что носит под сердцем ребенка Михаила, обрадовалась и разволновалась до слез. Но радость ее несколько угасла, когда она вспомнила, что все еще является официальной женой Вульферта, и по законам Российской империи именно он будет считаться отцом, если их брак не расторгнут до рождения малыша. Судебная практика свидетельствовала, что решение подобных вопросов занимает никак не меньше девяти месяцев. И это говорило о том, что, скорее всего, именно Вульферт будет признан по закону отцом ребенка. Такая перспектива приводила в отчаяние как Михаила, так и Наташу.

Будущая мать очень волновалась, что Вульферт отнимет у нее малыша, и опасения ее были вовсе не беспочвенными. Переживала она и об их с Михаилом будущем. Она любила его безрассудно, отчаянно, но опасалась, что его заставят отречься от нее… или он встретит другую, более чем она, «подходящую» женщину, и вынужден будет жениться на ней. Наташа знала, что для нее это станет концом всего. Михаил никогда, никогда не позволит себе иметь одновременно жену и любовницу. Очень он честный, порядочный для этого.

Он утешал ее как мог. Писал, что встреча с ней, любовь, которую он испытывает к «дорогой маленькой звездочке», полностью изменила его жизнь. И ни одна женщина в целом мире не сможет ее заменить. А вот ее опасения относительно судьбы их будущего ребенка он полностью разделял. Однажды они даже обсуждали возможность аборта. Но Наташа тут же отказалась от этой мысли. Нет, невозможно! Она уже чувствовала, как малыш двигается, дает о себе знать. Убить его она не могла…

Угрозы Вульферта отобрать ребенка мучили ее днем и ночью. Почему великий князь, который беззаветно ее любит, не может защитить свою Наташу? Почему она должна все время жить в страхе?

Для многих борьба между простым поручиком и великим князем казалась непостижимой, не имеющей объяснения. Люди считали, что Михаил Александрович – человек могущественный, с легкостью может защитить себя и женщину, которую любит. Но в действительности это было не так. Он не мог устроить свою жизнь, как того желал. И настоящая помеха этому – вовсе не Вульферт. У влюбленной пары, и особенно у Наташи был действительно грозный, беспощадный противник – император Николай II.

И все-таки Наташа надеялась на ускорение бракоразводного процесса. Конечно, она понимала: для этого придется пойти на подкуп, и немалый… а что делать? Но было и опасение: могущественные враги, узнав об этом, сразу же поймут, что Михаил собирается на ней жениться. И тогда, как писала она любимому, развод будет длиться «не девять месяцев, а три года».

В минуты отчаяния будущая мать думала, что положение ее безнадежно. Она считала, что Михаил слишком оптимистичен по своей природе, чтобы понять, что же происходит на самом деле. Отдавшись страхам, печалям, опасениям, молодая женщина забывала обо всем на свете. Она словно теряла свое собственное «я». К реальности, хоть и горькой, ее вернула телеграмма, в которой говорилось, что Михаил сильно простудился. Она в отчаянии думала: когда они вместе, у Миши все хорошо, а когда в разлуке – обязательно случается что-то плохое. А вдруг… вдруг с ним действительно случилось что-то серьезное? Ведь ей… не разрешат приехать к нему, и это – самое страшное!

Прошла целая неделя, а Наташа все еще была подавлена, и порой ей казалось, что бороться за свое счастье нет смысла, ей следует признать поражение. В одном из писем тех дней она писала Михаилу: возможно, ребенку лучше дать фамилию Вульферта, по крайней мере, у него будет в таком случае официальный отец. Все равно им с Михаилом не дадут быть вместе, будут чинить препятствия с разводом. Ведь недоброжелатели понимают: если она станет свободной, у них останется меньше препятствий, чтобы официально связать свои судьбы.

В ее взгляде на происходящее прослеживалась определенная логика. Ведь действительно, пока Наташа оставалась женой Вульферта, она не могла выйти замуж за Михаила. А он не мог жениться на ней тайно, как пытался когда-то обвенчаться с Диной. А, учитывая тот факт, что Наташа ждала от Михаила ребенка, императору было очень выгодно, чтобы она не получила развод.

Настроение ее ничуть не улучшилось, когда на следующий день она увидела Вульферта в Большом театре – впервые с тех пор, как вернулась в Москву. Она сидела в ложе, он – в партере. Наташа не была уверена, что Владимир заметил ее, и все же сильно расстроилась. Если раньше она в глубине души жалела бывшего мужа, испытывала перед ним чувство вины, то теперь, после его бесконечных угроз, преследования, Наташа его просто возненавидела. Даже его бледность, длинные усы – все теперь раздражало ее в этом человеке.

Михаил думал, как же ему приободрить любимую. И однажды отправился в Гатчину, чтобы привезти оттуда любимую Наташину дворнягу – Джека, который все это время жил у друзей. Она нашла когда-то эту бездомную, полуголодную собаку на улице, и была очень рада вновь увидеть своего любимца. Правда, в первую же ночь в Москве с Джеком случилась неприятность. Он «опозорился», как рассказывала Наташа впоследствии Михаилу, и сделал большую лужу на диване в спальне. Но хуже всего то, что хозяйка постелила на диван одеяло, и оно полиняло. Диван же стал пятнисто-голубым. И, тем не менее, рядом со старым другом она чувствовала себя намного лучше…

И вот, наконец, долгожданная радость – Вульферт согласился на развод! Владимир стал «джентльменом» после того, как ему была передана «некоторая сумма». У Наташи словно выросли крылья, она теперь была по-настоящему счастлива, что носит под сердцем ребенка Михаила, и думала о будущем малыше с бесконечной нежностью.

Но когда же именно состоится развод? Не слишком ли поздно? Ведь если упустить время, то именно Вульферт будет считаться официальным отцом ребенка. Она умоляла Михаила опять написать барону Фредериксу – пусть он окажет влияние на Владимира, еще раз серьезно поговорит с ним, и тот откажется от прав на это дитя. Нет, она вовсе не стремилась дать ему известное всему миру имя, не искала приключений, хотя… именно в авантюризме и подозревали ее окружающие, и имя ее… вечно будет смешано с грязью. Наташа понимала это, но защитить себя никак не могла. Людей не переделаешь. Как бы тихо и скромно она ни жила, о ней все равно будут думать плохо. Видно, такая уж судьба… Но все же… возможно, Фредерикс прислушается к словам Михаила, к его просьбе. Барону нужно обязательно написать и все объяснить.

Под влиянием великого князя барон Фредерикс сделал все, что от него зависело, чтобы ускорить бракоразводный процесс. Но даже через месяц дело практически не сдвинулось с места. Михаила Александровича это очень волновало, и он вновь написал Министру двора, настаивая на том, что развод должен состояться ко времени рождения ребенка. Он подчеркивал, что обещал императору не жениться на Наталии Сергеевне Вульферт, и единственная причина настаивать с его стороны на разводе: он не хочет, чтобы его ребенок носил имя Вульферта и тот имел на него законные права.

А через неделю он написал непосредственно старшему брату. Михаил просил «дорогого Ники» помочь с ускорением бракоразводного процесса лишь ради будущего ребенка. Он уверял императора: «У меня нет намерения жениться на ней, даю тебе в этом свое слово».

Спустя две недели, в конце апреля, Михаил вместе с вдовствующей императрицей Марией Федоровной отправился в Лондон представлять Россию на похоронах «дядюшки Берти» – короля Эдуарда VII. Перед поездкой он встретился со старшим братом в Аничковом дворце и еще раз попросил его помочь с разводом Наталии Сергеевны. Николай уверил его, что волноваться по этому поводу не следует, все будет сделано, как того просит Миша.

Прощание с «дядюшкой Берти», которого Михаил искренне любил, отвлекло его на пару дней от Наташиного развода. Но как только выдалась свободная минута, он написал любимой письмо, стараясь ее поддержать. Несмотря на уверения старшего брата в содействии, великий князь написал также из Букингемского дворца и барону Фредериксу: «Абсолютно необходимо, чтобы все было закончено в течение месяца… Пожалуйста, помогите».

После прощальной церемонии, обменявшись рукопожатиями с провожающими, Михаил Александрович отправился домой. Он с нетерпением ждал встречи с Наташей, хотел услышать ее чудный голос, увидеть улыбку. Все непременно будет хорошо! Ведь Ники обещал помочь, письмо барону Фредериксу отправлено. Он сделал все, что мог. Любимая обязательно скоро станет свободной! Будущее казалось ему светлым и радостным.

Глава десятая

Рождение Георгия

Приближалось лето 1910 года. Уже в мае установилась жара, и Михаил решил вывезти Наташу за город. Для этого арендовал небольшое поместье недалеко от Москвы. Свежий воздух, надеялся он, пойдет будущей матери на пользу.

До родов оставалось всего два месяца, а новостей, как двигаются дела с разводом, все не было. Наташа переживала, и немного успокаивалась, лишь когда Михаил был рядом. Но в том-то и дело, что видеться они могли только по выходным, да и то не каждую неделю: почти все время Михаила занимала служба в полку. Все чаще, когда дни проходили за днями в бесплодном ожидании любимого, Наташе казалось, что их отношения угасают, подходят к концу. Она боялась думать о будущем – таким горестным и беспросветным оно ей казалось. Одна с двумя детьми – и с погубленной репутацией. Общество от нее отвернулось. На что же можно теперь надеяться?

Особенно тяжело Наталии Сергеевне приходилось по ночам. Днем как-то отвлекала Тата, повседневные заботы, а когда ложилась спать, всевозможные страхи, как привидения, кружили вокруг нее. Она часто не могла уснуть, плакала, и с надеждой ждала утра. Как хорошо, что рядом – пусть их и совсем немного, остались преданные друзья. И, прежде всего, заботливые, добрые Рахманиновы.

Известный композитор Сергей Рахманинов уехал с семьей из России в 1906 году, после прокатившейся по стране волне беспорядков, вызванной Первой русской революцией. Обосновался он в Дрездене, где и написал знаменитую Вторую Симфонию. Но спустя два года, когда волнения на Родине улеглись, Рахманиновы вернулись домой. У них подрастала семилетняя дочь Ирина, ровесница Таты Мамонтовой, и девочки быстро подружились. Впоследствии дочь Наталии Сергеевны вспоминала, что с удовольствием ходила в гости к Рахманиновым, и там они вместе с Ириной занимались танцами. Пока шел урок, взрослые беседовали, пили чай.

Давнишняя дружба Наталии Сергеевны с этой семьей лишь укрепилась, когда она узнала, что Михаил тоже знаком с Сергеем Рахманиновым, причем, много лет. Еще в 1904 году молодого композитора пригласили в Москву, дирижировать в оперном театре. В значительной степени в решении этого вопроса помогла рекомендация великого князя Михаила Александровича. В то время, конечно, он не был знаком с Наташей, и тем приятнее им обоим было узнать, что у них есть общий друг, да еще такой талантливый. Поэтому Сергей Рахманинов и его жена Наталья были теперь особенно необходимы Михаилу и Наташе, а общество их – всегда желанно. Они, как показала жизнь, порядочные, преданные люди, которые не бросают близких в беде. В отличие от многих из тех, кого раньше считали друзьями, и кто теперь, когда настали трудные времена, отвернулись от Наташи.

Но на людях она старалась не показывать переживаний – такой гордой и независимой была по натуре. Презирают, отворачиваются, осуждают, а некоторые даже не хотят здороваться? Что ж, пусть, вольному воля, унижаться перед недоброжелателями она не будет. И женщина, которую судьба одарила Большой Любовью, всегда ходила с высоко поднятой головой. Пусть удивляются, пусть завидуют!

Слезам она давала волю, лишь оставшись в одиночестве. Спрашивала себя: как долго сможет выдержать такую жизнь – парии в обществе, изгоя в собственной семье? Родители Наташи тяжело пережили известие о ее первом разводе, не могли смириться с тем, что и вторая ее попытка создать семью закончилась крахом. А уж то, что у нее должен родиться незаконный ребенок, и вовсе повергло их в отчаяние… Ее поведение казалось им необъяснимым, просто шокирующим, и они с ужасом думали, какое же будущее уготовано их младшей дочери.

Наступил момент, когда отношения с отцом, обожавшим Наташу с рождения, любившим ее больше всех на свете, зашли в тупик. Она даже написала Михаилу, что теперь имя Шереметьевских стало для нее так же «неприятно, как и имя ее мужа». К счастью, взаимоотношения Наташи с родителями, спустя несколько месяцев, несколько улучшились. Во многом благодаря тактичному, выдержанному Михаилу, который стал бывать в их доме. Их обоих теперь приглашали на милые семейные праздники, как и двух старших дочерей с мужьями. Сергей Шереметьевский, стараясь сгладить ситуацию, «забывал», что у них в гостях – великий князь, и обращался к нему, как к обычному человеку.

Но Наташина мнительность, все усиливающаяся раздражительность не давали ей возможности радоваться этим маленьким победам. Теперь ей казалось, что Михаил стыдится ее, не хочет, чтобы их видели вместе. Подозрения возникли после прочтения одного из его писем. Перед приездом в Москву он просил не встречать его на железнодорожной станции, как Наташа это обычно делала, а оставаться дома, в постели. Михаил писал, что ему доставит огромную радость, если она будет беречь себя. Вчитываясь в строки письма, она пыталась угадать, кто же писал его на самом деле: пылкий влюбленный или мужчина, который стыдится своей возлюбленной, находящейся на седьмом месяце беременности? Наташа с грустью размышляла об этом, и, в конце концов, пришла к выводу, что Михаил испытывает неловкость или даже стыд.

Чувства ее обострились. Она улавливала, что на людях, даже среди друзей, Михаил никак к ней не обращался. Ей казалось, он стеснялся не только выходить с ней вместе на прогулку, но и идти рядом по перрону – потому что боялся, что их увидит вместе кто-нибудь из его сослуживцев… Определенно, он стыдился ее положения.

Для такой гордой, как Наташа, женщины это было унизительно. Она привыкла быть в центре внимания, и сейчас не хотела оставаться в тени. С удовольствием продолжала ходить в театр, и всегда занимала место в первом ряду ложи – не прятаться же ей от людей, в самом деле? Пусть кругом множество завистников и недоброжелателей, которые только и ждут того дня, когда Михаил ее оставит… Она все равно будет ходить с гордо поднятой головой!

Молодая женщина знала: по мнению многих она стала «персоной нон грата» еще задолго до своей беременности. Чего же ей стыдиться теперь – будущего материнства? Нет, этого от нее не дождутся! Даже страх потерять любимого, который то и дело поднимался волной в душе, не мог ее сломить. И вот настал момент, когда она сама уже была готова оставить Михаила и… написала ему об этом.

Он ответил немедленно, постарался уверить ее, что все волнения – напрасны. И, в общем-то, был прав. Ведь он любил ее, и главное – именно это, а отнюдь не людская молва.

Наташа продолжала упорствовать, упрекала Михаила в каких-то ничего не значащих пустяках. Простим ее за это. Ведь обстоятельства, в которых она оказалась, легкими не назовешь. И если она порой и сомневалась в чувствах любимого, то уж в своих – никогда. Наташа писала Михаилу, что любит его так же самозабвенно и трепетно, как в тот день в Гатчине, когда впервые увидела его…

За месяц до рождения ребенка у нее вновь забрезжила надежда, что развод может состояться в срок. Да, конечно, в этом деле множество проволочек, но вот Михаилу пришло обнадеживающее письмо от барона Фредерикса. Может быть, все еще действительно образуется?

Михаил приехал в конце июня – как раз к рождению малыша. Настроение будущей матери тут же улучшилось: она словно обрела новые силы. Это почувствовали все, и, прежде всего, маленькая Тата. Позже она вспоминала лето 1910 года как нечто совершенное, прекрасное. Девочка даже примирилась с прибытием строгой гувернантки-англичанки, и охотно взялась… за учебу.

Правда, после уроков она резвилась и играла в саду, сколько того желала ее душа. «Дядя Миша», как Тата теперь называла великого князя, ставил в тени деревьев стул, садился на него и начинал играть на флейте. А рядом без устали носился его любимый пудель Куко. Иногда к нему присоединялись, чтобы послушать музыку, попугай, несколько кошек и любимая дворняжка Наташи и Михаила – Джек. Все они были полноправными обитателями загородного дома, и обожали своих хозяев.

Поместье находилось несколько в стороне от дороги, и проникнуть туда любопытным было не так-то просто. Это стало одной из главных причин, почему Михаил и Наташа выбрали это место для рождения ребенка. Здесь они могли вести тихую спокойную жизнь в кругу самых преданных друзей. Лишь музыка, вылазки на природу и купание в озере вносили некоторое разнообразие в ее мерное течение. Спустя годы Тата вспоминала, что в те дни она очень любила собирать со своей гувернанткой грибы, которых в округе было великое множество. А ее мать, которая прекрасно в них разбиралась, некоторые из них сушила, часть засаливала на зиму, а оставшиеся жарила на обед. И это было лучшее в мире лакомство!

По признанию той же Таты, «дядя Миша» стал в то лето «частью семьи». Вскоре она перестала его стесняться, и, чувствуя исходившую от этого большого человека доброту и дружелюбие, всюду следовала за ним. Михаилу это нравилось, и они стали друзьями.

Он с радостью остался в поместье, чтобы отметить день рождения девочки, 2 июня. Праздник отметили фейерверком, после которого подали обед, меню которого она вспоминала спустя долгие годы: бульон с вермишелью, жареное рыбное филе, цыпленок и на десерт – мороженое.

А в конце июня, 27-го числа, они отметили уже Наташин день рождения – ее тридцатилетие. Опять фейерверк и великолепное угощение! Поздравить «виновницу торжества» приехали из Москвы ее сестры и ближайшие друзья. В этот день она получила множество подарков, и больше всех от Михаила. Но – самое трогательное: он лично украсил стул, на котором сидела любимая женщина, гирляндами из полевых цветов.

Все последующие дни Михаил без устали делал снимки Наташи. Казалось, он не выпускал фотоаппарат из рук – так много осталось фотокарточек, сделанных до рождения сына и в первые дни его жизни. Великий князь гордился отцовством, и вовсе не хотел этого скрывать от окружающих. Каждое движение Наташи, каждый ее жест были для него драгоценны, и он старался запечатлеть их навеки.

Одна лишь маленькая Тата не понимала, что происходит, и почему ее мама почти все время отдыхает, а «дядя Миша» – такой внимательный и заботливый, не отходит от нее практически ни на шаг. До поры до времени это оставалось для нее загадкой…

За несколько дней до родов Михаил, оставив Тату на попечение гувернантки, перевез Наташу в Москву, где обеспечить надлежащий уход за молодой матерью и младенцем было проще, чем в загородном поместье. 24 июля Наташа родила мальчика.

Этот день Михаил запомнил на всю жизнь. Волнуясь, он ходил по кабинету, и думал только об одном: хоть бы с его ненаглядной Наташечкой и ребенком было все в порядке! Эта мысль не покидала его ни на секунду. И каким же счастьем стали для него слова доктора Рахманова:

– Поздравляю Вас с рождением сына и наследника!

Михаил тут же бросился в спальню – к Наташе и новорожденному сыну. Эти самые первые минуты, проведенные вместе, стали для него настоящим моментом истины. Слезы счастья застилали глаза и, целуя руки любимой, он прошептал:

– Дай Бог, чтобы у нашего малыша была счастливая жизнь, и он всегда приносил нам радость.

Мальчика назвали Георгием (позже, когда семья жила за границей, его стали называть Джорджем), в честь старшего брата Михаила – Георгия, умершего от чахотки в Аббас-Тумане в 1899 году. Обряд крещения был совершен 22 сентября 1910 года в церкви св. Василия Цезарейского, недалеко от Петровского парка, православным священником – отцом Петром Поспеловым.

Крестными родителями маленького Георгия стали те, кто поддерживал влюбленных в самые трудные дни: Наташин зять Алексей Матвеев и ее ближайшая петербургская подруга Маргарита Абаканович – жена нового адъютанта Михаила Коки Абакановича. Поскольку крестная мать лично присутствовать в тот момент в церкви не могла, ее роль исполняла маленькая Тата. Она с гордостью держала на руках своего крохотного брата. Священник осторожно взял у нее малыша, торжественно произнес его имя – Георгий, и опустил мальчика в купель. За обрядом крещения наблюдали Наташины родственники и друзья. Но в церкви не было ни единого человека, кроме новорожденного сына, который был связан кровными узами с великим князем Михаилом Александровичем.

И все же это был очень счастливый день для молодых родителей! Венец их взаимной любви – маленький сын, несмотря на все препятствия, давал надежду на общее счастливое будущее. Лишь одно облачко омрачало для них небосвод – Георгий получил фамилию Вульферт. Спустя три месяца после получения документов из Санкт-Петербурга, в Москве так и не был еще окончательно решен вопрос о разводе Наталии Сергеевны с Владимиром Вульфертом.

После рождения Георгия в июле и вплоть до его крещения в сентябре Михаил все-таки надеялся на благополучное решение вопроса о разводе. Он старался уверить Наташу, что все будет хорошо, да и сам надеялся на это. 4 августа выехал в Петергоф, чтобы встретиться со старшим братом и решить, наконец, с его помощью наболевший вопрос. Но Николай II отсутствовал – он находился в это время на маневрах в Красном Селе. На следующий день Михаилу опять не повезло – император был занят, и братьям не удалось поговорить по душам, с глазу на глаз. Великий князь уверял в письме «дорогую Наташечку», что в этом нет его вины, и это – чистая правда. Жизнь устроена так, что при кажущемся могуществе, власти и богатстве люди, которые занимают самые верхние ступени на социальной лестнице, порой не могут решить жизненно важные для себя проблемы.

Наташа была в отчаянии. Решение вопроса о ее разводе зашло в тупик, все прежние обещания помочь оказались ложными, но самое страшное, как ей казалось: Михаил готов отступить, он смирился с, казалось бы, неизбежным, и между ними… возникла стена непонимания.

Он говорит ей о своем долге. Но ведь долг можно понимать по-разному. У нее тоже были обязательства перед мужем. И нарушить их оказалось для нее нелегко. Но она на многое пошла ради любви к нему, Михаилу. Стала изгоем, от нее отвернулось так называемое «общество». Разве она, Наташа, заплатила маленькую цену за то, чтобы они были вместе? Михаил должен поддержать ее, помочь, иначе… все между ними может быть кончено.

Она во многом, конечно, была неправа, предъявляла к возлюбленному слишком высокие требования, не желала учитывать обстоятельства, которые зачастую были против них. Судьба явно испытывала обоих… Но стоит ли строго судить эту женщину, которая оказалась в столь тягостном, двусмысленном положении, из которого она действительно не видела никакого выхода? Осуждать – проще простого, а вот понять и посочувствовать… Многие ли способны на это?

Михаил понимал, жалел, сочувствовал, а главное – самозабвенно любил. Он знал, что Наташа на грани нервного срыва, решение вопроса о ее разводе требовало терпения и времени, а сам он не мог быть свободным от служебных обязанностей до самой осени. Как это ни грустно, но больше он сделать и сказать в тот момент был просто не в силах.

У молодой женщины, которая вынужденно жила вдали от любимого, и имела, к тому же, груз нерешенных проблем, проявились все классические симптомы послеродовой депрессии. Ей требовалась квалифицированная медицинская помощь, но окружающие ее в те дни люди не знали этого и списали душевное состояние Наташи лишь на «нервы».

Михаил считал: ей нужен продолжительный отдых, лучше всего – за границей. Но он не учел всех обстоятельств, и неожиданно встретил сопротивление со стороны… самой Наташи. Она писала, что главное теперь для нее – ребенок, и она не может оставить его дома с легким сердцем, а сама – наслаждаться покоем и счастьем быть вдвоем с любимым. Вопрос о долге имеет, оказывается, оборотную сторону! Для нее жизнь, здоровье и благополучие сына – самое теперь важное на свете. И это гораздо более значимо, чем воинский долг, как его понимал Михаил. В конце письма она смягчилась. Наташе действительно очень хотелось быть вместе с любимым, но она боялась, что что-нибудь обязательно задержит их дома.

И это «что-нибудь» вскоре произошло, хотя и было совершенно неожиданным. Врач, наблюдавший Наташу, сказал, что она опять ждет ребенка. Но после всех волнений, невзгод и переживаний она не хотела больше испытывать судьбу. По крайней мере, не сейчас. Доктор Рахманов пообещал сделать все от него зависящее, чтобы операция обошлась без осложнений…

Ситуация усугублялась тем, что поручик Вульферт вновь заявил о своих правах. Он не давал знать о себе все лето, но когда Наташа вернулась в Москву, до нее дошли зловещие слухи, что Владимир собирается предъявить права на ее сына. Молодой женщине показалось, что под ногами у нее разверзлась земля… она услышала звон колокола… нет, он не звонил даже, а грозно бил в набат!

Михаил был взволнован не меньше Наташи. Но он, мужчина, не терял хладнокровия, успокаивал, как мог, любимую женщину. А потом высказал вполне здравую мысль: если те, кто давно обещают им помочь, все-таки не помогут, то вопрос можно уладить с помощью денег.

И он оказался прав. Сумма «отступных» была названа огромная, но получение ее бывшим мужем Наталии Сергеевны гарантировало, что маленький Георгий Вульферт исчезнет, испарится – словно его никогда и на свете не было. Такая вот плата за право быть родителями собственного дитя…

В соответствии с документами о рождении и крещении Георгия развод его матери был оформлен ко времени появления ребенка на свет. Но это неправда. Все события, связанные с тем, чтобы мальчик не носил чуждую ему фамилию, были «исправлены». Восторжествовала истина высшая, а не формальная. И этому нужно только радоваться. Вульферт вынужденно дал согласие на юридический отказ от ни в чем не повинного ребенка. Совесть и деньги стали фундаментом его решения.

13 ноября – спустя шестнадцать недель после рождения мальчика и почти восемь недель после его крещения, император Николай II подписал Указ Правительствующему сенату, который не подлежал публикации. В нем сказано: «…сына состоящей в разводе Наталии Сергеевны Вульферт, Георгия, родившегося 24 июля 1910 года, Всемилостивейше возводим в потомственное дворянское Российской империи достоинство с предоставлением ему фамилии Брасов и отчества Михайлович». Фамилию мальчику дали по названию имения Брасово, которое досталось великому князю Михаилу по наследству от умершего брата Георгия.

Указом императора мальчик был официально признан сыном великого князя Михаила Александровича, и в то же время имя отца сохраняло инкогнито. Социальное положение ребенка было определено как «потомственный дворянин», но – без титула. Георгий Михайлович Брасов – вот та милость, которую оказал родному племяннику Николай II.

Михаил и Наташа вздохнули, наконец, с облегчением. Они могли теперь позволить себе уехать за границу, а окончательные переговоры с Вульфертом должен был провести Алексей Матвеев. Этот многоопытный юрист и терпеливый по природе своей человек знал, как лучше всего воздействовать на Владимира, который хотел получить за «отказ от отцовства» как можно больше денег. Сумма сделки официально не разглашалась, но это «секрет Полишинеля». Спустя годы Михаил Бахрушин, близкий знакомый родителей маленького Георгия, написал внучке Наталии Сергеевны, Паулине Грей, что выплата Вульферту составила 200 000 рублей.

Этот «выкуп» действительно оказался неслыханной суммой, даже такой богатый человек, как великий князь Михаил Александрович, с трудом нашел деньги, чтобы покрыть его. А вот для Владимира Вульферта, отнюдь не страдавшего от скромности, когда речь шла о достижении собственных целей, эти средства положили начало финансовой независимости. Вот уж правильно в народе говорят: «деньги к деньгам». Должность в Кремле он получил очень выгодную, а вскоре и женился так, что многие позавидовали – на дочери богатого московского купца Петухова. Жизнь его явно стала налаживаться. Кстати, жалеть о том, что отказался от надуманного «отцовства» со временем у Владимира не осталось причин: вторая жена родила ему двух дочерей.

А вот дело маленького Георгия Брасова, хоть поручик Вульферт и отказался от него официально, долго еще не было завершено. Исправления, сделанные в нем, имели оборотную сторону. Документы прошли множество инстанций, и минуло более двух лет после рождения мальчика, когда, наконец, 1 сентября 1912 года они оказались, наконец, в порядке. Теперь матерью мальчика официально считалась не мадам Вульферт, а мадам Брасова. Георгий был полностью узаконен в правах.

Наталья могла теперь с наслаждением вдыхать воздух свободы. Вульферт… а кто такой Вульферт? Она навсегда вычеркнула это имя из своей памяти и сердца. Спустя годы, она, вспоминая юность и раннюю молодость, говорила лишь, что когда-то была замужем за музыкантом Сергеем Мамонтовым, и у них есть общая дочь. О втором браке она даже не упоминала. Память о нем стерта до основания – словно Владимира Вульферта и вовсе не было в жизни Наталии Сергеевны.

Сам же он, имея новую семью, вряд ли забыл первую, пусть и оказавшуюся неверной, жену. Потому что, несомненно, продолжал любить именно ее. Княгиня Лидия Васильчикова, оказавшаяся по воле обстоятельств в 1918 году вместе с Н. С. Брасовой в Чека, вспоминала об одной встрече в Первопрестольной, состоявшейся после ее освобождения: «Письма, не только из-за границы, но и из оккупированных Германией областей, доходили до Москвы редко, да и то не иначе как с оказией. Домовые комитеты заменяли газеты и известия, получаемые одним из его членов, становились достоянием других. Однажды поздно вечером, войдя в столовую тети Машеньки Катковой, я застала заседание домового комитета. Ввиду того, что я только что была выпущена из Чека, то представляла собой новинку, которой угостили собравшихся, и меня забросали вопросами. Один из присутствующих спросил меня, правда ли, что я сидела в одной камере с Наталией Сергеевной Брасовой, и добавил: “А ведь эффектная женщина! Не правда ли?” По счастью, я ответила: “Не только эффектна, но прямо красавица!” Я заметила, что, пока он меня подробно расспрашивал про ее здоровье и про известия, полученные ею от великого князя Михаила Александровича, остальные члены комитета смотрели на нас с некоторым беспокойством, и когда заседание кончилось и они разошлись, я узнала, что господин, принимавший такое участие в Н. С. Брасовой, был ее вторым мужем, Вульфертом».

Глава одиннадцатая

Мадам Брасова

После получения, наконец, всех необходимых документов, великий князь почувствовал облегчение и прилив сил. Ему казалось, что теперь старший брат смирится, и будет готов воспринимать Наташу как неотъемлемую часть самого Михаила. В ответ он уверил Ники и Марию Федоровну, что не женится на любимой женщине, впрочем, как и ни на ком другом. Это не было полной победой… всего лишь передышкой в тяготившей его борьбе с родственниками… но все же дела сейчас обстояли намного лучше, чем прежде.

Сердце матери – вдовствующей императрицы, несколько смягчилось. В одном из писем к старшему сыну она просила его быть более снисходительным к младшему брату. Как знать, возможно, в душе она и хотела увидеть крохотного внука, все-таки – плоть от плоти ее, но… гордыня, положение и принципы не позволяли Марии Федоровне пойти на это.

Николай, словно оправдываясь, написал ей, что и так сделал немало послаблений для Миши. Разрешил ему поехать вместе с госпожой Брасовой за границу, но только – в разных поездах. Причем, это не было приказом с его стороны, а лишь дружеским советом. Ведь великому князю в сложившихся обстоятельствах нужно сохранять инкогнито. Иначе – опять скандал, неприятностей не оберешься…

Михаил поблагодарил его в ответном письме, и уверил, что не допустит ничего такого, что может расстроить Ники. Просил его не волноваться – инкогнито будет сохранено. Но император, видимо, не поверил младшему брату. Выполняя деликатное поручение Николая II, премьер-министр П. А. Столыпин (одновременно он был и министром внутренних дел) послал шифрованную телеграмму Министру императорского двора барону В. Б. Фредериксу, в которой недвусмысленно говорилось о слежке за великим князем Михаилом Александровичем:

«18 октября мною был командирован в Берлин чиновник особых поручений IV класса Виссарионов. Выработав с заведывающим заграничной агентурою подробную программу наблюдений, дал по соглашению с Красильниковым лично указания агенту наружного наблюдения Бинту[76].

Бинт самый опытный агент, владеет французским, немецким и английскими языками. Он снабжен вполне достаточной денежной суммой. Бинт учредит под видом богатого коммерсанта безотлучное, незаметное наблюдение за путешественниками. О всех выдающихся обстоятельствах телеграфировать Петербург условленному адресу. В помощь Бинту командировано два постоянных агента.

Ближайшее распределение функций между Бинтом и его помощниками определится на месте и контролируется по донесениям Бинта Красильниковым, поддерживающим живые сношения с директором департамента. В случае следования на автомобиле и отправлением путешественниками багажа отдельно поездом или пароходом, будет учреждено наблюдение за багажом, дабы этим путем не терять из виду сопровождаемых.

В случае получения сведений о намерении вступить в брак, Бинт срочной телеграммой доложит тайному советнику Зуеву. О ходе наблюдений не премину сообщать Вашему Высокопревосходительству.

27-7/9 Х/ XI –10 г.»

В следующей телеграмме тому же адресату говорилось о том, что госпожа Вульферт прибыла в Вену 11 ноября в сопровождении горничной. Дальнейший отъезд в Италию предполагалось осуществить по железной дороге, автомобили отправлены вперед.

Следует заметить, что для Петра Аркадьевича Столыпина подобного рода поручение, при всей его двусмысленности, оставалось все же формальностью. Гораздо сложнее было в эти дни барону Н. А. Врангелю[77], адъютанту великого князя. Он вынужденно, «с тяжелым сердцем», подчинился приказу государя доносить на своего патрона. Отправив несколько писем барону В. Б. Фредериксу о передвижениях великого князя, Николай Александрович в письме от 25 ноября (оно – «крик души» честного человека!) просил Министра императорского двора войти в его «невозможно тяжелое положение», в которое он, барон Врангель, нравственно поставлен. Как верноподданный слуга императора Николая II, он должен был исполнить возложенное на него поручение, а как подчиненный великого князя – выполнять приказы Михаила Александровича. К тому же, великий князь вовсе не обязан слушать его советы. «Взять же на себя роль наблюдателя, чтобы не сказать хуже, моя совесть и понятия о чести никогда не позволят…» и дальше: «Неизбежное соприкосновение с участниками романа Великого Князя […] в глазах Государя Императора может представить меня невольным сообщником этого романа, о котором лично я глубоко скорблю, в котором лично я вижу несчастие Великого Князя и от которого до сего поручения я был совершенно в стороне, не будучи даже знаком с г-жою Вульферт».

Письмо барону В. Б. Фредериксу заканчивалось просьбой ходатайствовать о возвращении Врангеля в Россию. Копию он послал начальнику канцелярии Министерства императорского двора А. А. Мосолову: «Скажу тебе, что я решил вернуться во всяком случае, даже если бы это навлекло на меня гнев Государя, барона и т. д. И лишение места, ибо есть сделки с совестью, которые для человека чести невозможны». В конце концов, просьба барона Н. А. Врангеля была удовлетворена: и император, и Михаил Александрович разрешили ему вернуться в Россию.

А что же происходило в это время с самим «возмутителем спокойствия» – великим князем Михаилом Александровичем? Слово, данное брату, он сдержал: до места назначения – Вены, они ехали с Наталией Сергеевной порознь. Встретились лишь в столице Австро-Венгрии, в отеле «Бристоль». Наташа, едва увидев Михаила, тут же стала веселой, заулыбалась, всех ее прошлых печалей – словно и не бывало. Она искренне, как-то по-детски, радовалась возможности побыть несколько недель наедине с любимым. Или – почти наедине. Ее горничная и его камердинер совершенно не мешали влюбленным. Но этого нельзя было сказать, как ей казалось, о двух адъютантах великого князя – Н. А. Врангеле и А. А. Мордвинове. Они следовали за Михаилом и Наташей неотступно, как тени. Недаром молодая женщина с самых первых дней пребывания за границей презрительно окрестила их «гувернантками». Два офицера беспрестанно суетились вокруг, словно им было поручено опекать малых детей. То и дело они волновались, как бы никто не увидел Наташу и Михаила вместе.

Молодые люди были всем этим подавлены, праздника явно не получалось. Даже в ресторане им не давали появляться вдвоем – «рекомендовали», чтобы Наташа заказывала еду в номер. А еще лучше – пусть остается там все время. Что оставалось делать? Только подчиниться, чтобы не навлечь на себя новые неприятности. Неудивительно, что о пребывании в отеле «Бристоль» у Наташи остались самые «мрачные воспоминания».

Определенно, так продолжаться дальше не могло. Когда молодые люди отправились в Рим, они решили оставить своих «гувернеров», что называется, «с носом». Пусть они опекают друг друга! К счастью, им это удалось. После Рима настала очередь Венеции, Пизы, Дижона, Парижа. В каждом из этих городов Михаил и Наташа чудесно проводили время вдвоем, и больше им никто не был нужен. Казалось, все волнения и проблемы остались в прошлом. Им помогала сама любовь…

Но продолжалось это чудо недолго. В Париже Наташа с негодованием обнаружила, что их опять преследовал ненавистный ей Мордвинов. Он все время сновал где-то рядом, пытался спрятать ее от посторонних глаз, вел себя точно так же, как и в Вене. Это было просто возмутительно!

Возможно, именно это обстоятельство послужило причиной очередного нервного срыва Наташи, когда они вернулись в Россию. Михаил вынужден был отправиться в свой полк, в Орел, и она опять осталась одна. Одиночество в маленькой доме, где все напоминало о любимом, казалось ей невыносимым. Михаил – всегда среди людей, а она – оторвана от мира, словно пленница. Почему они были вынуждены жить отдельно друг от друга, и она даже не могла, не имела права поехать его навестить? Неужели кому-то легче, когда творится такая несправедливость?

Наташа протестовала, писала Михаилу негодующие письма, в которых то и дело проскальзывали упреки. Вот одно из них, датированное 21 января 1911 года: «Дорогой Миша, мне было очень грустно читать твое письмо… Напрасно ты на все, что я тебе говорю, смотришь как на укоры… Последний раз, в моторе, ты меня спросил, во имя чего я порчу наши отношения, на что я тебе скажу, что может быть я выбрала не тот путь (но другого у меня нет). Но вместе с тем то, за что я борюсь, для меня слишком свято и дорого, чтоб я могла равнодушно смотреть, как гибнет наша жизнь и любовь, и как ты создал себе свою собственную, отдельную жизнь и отдельные интересы…

Ты все забываешь, что жизнь проходит, и с ней молодость и пылкая любовь. И первые два или еще не знаю сколько лет ты заставляешь меня жить отдельно от себя и мириться с тем, и равнодушно смотреть, как сам ты живешь отдельной полной жизнью и как приносишь в жертву неизвестно чему всю нашу любовь, все, чем я жила все эти последние годы и в Гатчине, и здесь. Ведь ты себе устроил в Орле такую же жизнь, как и в Гатчине: те же скачки, пикники, охота, только все это с другими женщинами, а я должна сидеть здесь, слышать об этом со всех сторон, и ты еще требуешь, чтоб я никогда не протестовала и мирилась бы как с неизбежным… от многого, многого ты мог бы избавить меня, но по бесхарактерности и лени тебе не хочется…

Ах, не укоряю тебя, неправильно ты думаешь, но все-таки еще пробую бороться за то, что считаю для себя жизнью и правдой, но уже многое ты убил в моей душе, и многое меня перестало к жизни привязывать.

Не думай так, что я сержусь на тебя за письмо, ведь я и в прошлом году много таких получала и знаю им цену… Теперь целую тебя крепко и жду послезавтра. Не сердись также за письмо, я ведь пишу все, что думаю и чувствую. Наташа».

Читать подобные послания от любимой было очень нелегко. Ведь, в сущности, в чем он виноват? Михаил пообещал Николаю не привозить Наталию Сергеевну в Орел, и он должен был сдержать слово, данное своему венценосному брату. Иначе могли возникнуть новые неприятности, непредвиденные осложнения.

Но молодой женщине, покинутой, как ей казалось, всеми, было так горько, больно и страшно, что она не хотела прислушиваться к доводам разума. Она считала, будто Михаил ничего не предпринимает, чтобы изменить создавшееся положение: «Я уже не уверена в том, что являюсь для тебя самым главным в жизни… твой полк, твоя жизнь в Орле и, прежде всего, служба, служба, служба… – вот что самое важное для тебя…»

Прошел месяц, но ее душевное состояние не улучшилось. Порой Наташа понимала, что она очень несправедлива к Михаилу, но ей нужно было высказаться, выплакаться. Тогда на душе становилось хоть чуть-чуть легче. В конце февраля 1911 года она писала: «Я нужна тебе лишь для развлечений и удовольствий…я для тебя – не больше чем игрушка…»

Михаилу было так же тяжело, как и ей, переносить разлуку, но у него просто не было выбора. Он не мог оставить полк и сложить с себя служебные обязанности. Кроме того, он должен был всем своим видом показывать, что ревностно выполняет волю старшего брата. Он сознательно пошел на этот компромисс – ради общего с Наташей будущего.

Наконец, терпение Михаила было вознаграждено, причем – дважды! В мае 1911 года по указанию Николая II Наталии Сергеевне была дана фамилия «Брасова» – по названию имения Михаила Александровича в Орловской губернии. Кроме того, он разрешил ей там поселиться, что раньше строжайше было запрещено.

Это, конечно, оказалось большой уступкой со стороны императора. Ведь Брасово находилось недалеко от Орла, где стоял полк, в котором служил Михаил, и он мог теперь каждые выходные проводить со своей ненаглядной «Наташечкой» и детьми. Недаром великий князь рассыпался в благодарностях брату. Для самой же Наташи это был первый собственный дом, и она полюбила его всей душой.

Брасовское имение стало тем чудным местом, где Михаил Александрович мог укрыть от посторонних – порой любопытных и завистливых взглядов, свою любовь. Более 107 тысяч десятин земли давали огромный доход – свыше полумиллиона тысяч рублей в год. Великий князь был равнодушен к богатству и роскоши, но жизнь в имении, в которое входили девять деревень и сел, предоставляла широкие возможности, и семья могла беззаботно жить здесь годы и годы.

В самом Брасове находилась почтово-телеграфная контора, церкви, две аптеки, школы…Кстати, во все школы по указанию великого князя бесплатно передавали топливо. А учителя получали жалованье из его личных средств. На его же деньги содержался и сиротский приют, для немощных и калек была открыта богадельня. Когда хозяин приезжал в имение, к нему часто обращались с различными просьбами крестьяне из окрестных деревень. Они знали: великий князь – человек добрый и жалостливый. Он им практически никогда не отказывал.

Двухэтажный деревянный дворец находился в поселке Локоть, в пяти верстах от села Брасово. Полы здесь были паркетные, дубовые. На второй этаж вела изящная, словно ажурная, винтовая лестница. С двух сторон к великолепному зданию примыкали флигели. Окна дворца выходили на фонтан и шестнадцать прудов, протянувшихся в сторону реки Неруссы. В прудах разводили диковинных рыб, которых поставляли не только хозяевам имения, но и ко двору императора. Отличного качества были и фрукты из оранжереи, и сливочное масло, которое местные жители по праву окрестили «Царским».

Недалеко от входа во дворец – площадка для игры в крокет, качели для детей. А кругом – куда ни кинь взгляд – живописный сад с тенистыми деревьями, где так хорошо отдыхать. Над созданием и благоустройством всего этого великолепия трудились, не покладая рук, представители нескольких поколений архитекторов, строителей и мастеров садово-паркового искусства.

Наталия Сергеевна, когда великий князь был на службе, часами гуляла по аллеям парка, и это помогало ей обрести душевное равновесие. За ней частенько наблюдали местные ребятишки, стараясь, конечно, чтобы она их не заметила. Вскоре они поняли, что молодая женщина очень любит цветы, особенно ландыши. Самые смекалистые из них решили на этом заработать. Ранним утром они отправлялись в лес, собирали ландыши, и охапками бросали их в окно спальни. Наташа – сонная, растрепанная, но довольная, подбегала к окну и, собрав цветы, бросала детям монетки.

В окрестных лесах в изобилии водились лоси, рыси, медведи… Михаил с ранней юности был заядлым охотником, и частенько с большим удовольствием отправлялся в компании друзей выслеживать зверя. Одна из таких вылазок, как повествует местное предание, чуть не закончилась трагически. Лишь меткость егеря Афанасия Гладилина спасла великого князя от разъяренного раненого медведя.

Приезжая в свое имение, Михаил Александрович нередко посещал и духовную обитель. Туда влекло его благочестие, зерна которого были посеяны в душе еще в детстве. Однажды, погостив в селе Крупец у священника Дмитрия Попова, он растроганно сказал ему:

– Церковь ваша хороша…

Михаил Александрович, с юных лет увлекавшийся фотографией, очень любил бродить по окрестностям с фотоаппаратом, делать снимки. Нашел он здесь и наставника – местного мастера фотографии Алексея Алексеевича Тетеркина, который раскрывал великому князю секреты своего ремесла, а порой и выполнял его заказы. Писатель Николай Родичев в книге «Домотканая жизнь» вспоминал: «раз, а то и два раза в году перед домом дагерротиписта Тетеркина… останавливалась карета Великого Князя Михаила Александровича Романова. Нарочный объявлял ему приглашение в дом князя. Тот выделял сопровождающего. В резиденции Князя Алексей Алексеевич задерживался на неделю и больше, выполняя заказы светлейшего и его супруги, снимая гостей. Тетеркину был вручен специальный диплом, по которому он имел право воспроизводить портреты членов царской семьи».

Размеренной жизнь была только в барском доме, да рядом с ним, где обитали хозяева и часто приезжавшие к ним гости – семья композитора Сергея Рахманинова, писатели, художники… Они отдыхали, веселились, гуляли в прекрасном парке, а летом с удовольствием купались в пруду. Для большего удобства здесь даже была оборудована купальня с подогревом воды.

А вот в окрестных селах жизнь просто «кипела». Химические заводы по производству скипидара, дегтя, древесного угля, лесопилки, два винокуренных, три кирпичных завода, производство по обжигу извести, множество самых разных кустарных мастерских – все это создавало благополучие и финансовую независимость близких великого князя. В зависимости от сезона, на местных предприятиях трудилось от 1200 до 2000 человек. Недаром доход, который ежегодно приносило имение, был в четыре раза больше того содержания, что Михаил Александрович получал из казны…

По сути дела, в имении царило «натуральное хозяйство». Все продукты, причем, качественные и в изобилии, выращивали и производили на месте. Мясо, хлеб, молочные продукты, зелень – недостатка в этом не было никогда. Маленькая Тата вспоминала впоследствии, что на столе постоянно появлялись вкуснейшие караваи, калачи, пироги с различной начинкой. Сливки, молоко, масло ежедневно доставляли с близлежащей фермы, а сметана была такой густой, что, опущенная в нее ложка, оставалась стоять.

Для многих жизнь в таком месте может показаться настоящим раем. Но главное – рай царил в душах обитателей Брасова. Они были здесь очень счастливы.

Вскоре после переезда в Брасово Михаил должен был выехать за границу. В мае, во время визита в Гамбург, неожиданно скончался его дядя – датский король Фредерик. Великий князь срочно выехал вместе с матерью на похороны в Копенгаген. Там у него случился приступ язвенной болезни, которая с некоторых пор мучила Михаила. Наташа настаивала, чтобы он срочно вернулся домой, занялся своим здоровьем.

Болезнь прогрессировала, и облегчение не наступало. Пришлось даже отказаться от поездки в Лондон, где великий князь должен был представлять Российскую империю на коронации кузена – короля Георга V[78]. 15 июня 1911 года в лондонской газете «The Times» появилось сообщение о том, что он не может выехать в Британскую столицу «по причине нездоровья». Вместо Михаила Александровича на коронацию отправился другой великий князь – Борис Владимирович[79].

Но стоило Михаилу поправиться, как жизнь в Брасово тут же вошла в обычное русло. Почти каждый день к гостеприимным хозяевам приезжали гости. Наташина сестра Ольга и ее муж Алексей Матвеев, подруга юности Мария Шлиффер, две дочери которой стали неразлучны с Татой, чета Рахманиновых, друзья и сослуживцы Михаила Александровича… Позже Тата вспоминала, что за обеденный стол в те дни в Брасово садились редко меньше, чем шестнадцать человек.

Устраивали для гостей и веселые пикники – с вылазками на природу. Обычно мажордом Брасово, Сергей, выбирал место для трапезы, слуги ставили на какой-нибудь лужайке столы и стулья, а дальше наступала очередь самых разнообразных блюд. Порой разжигали костер, и всегда находились смельчаки, которые во главе с «дядей Мишей» бесстрашно перепрыгивали через огонь.

Именно в это лето восьмилетняя Тата стала воспринимать Михаила как отца – так добр и внимателен он был к девочке. Он уделял ей много внимания, и часто брал ее с собой на прогулку по окрестностям, как когда-то делал его собственный отец.

Наташа, как и Тата любившая Брасово, всякий раз словно возрождалась к новой жизни, когда туда приезжал Михаил. Но стоило ему вернуться в Орел, как она тут же падала духом. У нее начиналась депрессия, и молодая женщина ощущала себя пленницей, спрятанной от всего окружающего мира.

Михаила очень волновали эти перепады в настроении любимой. Он настаивал на лечении на курорте с минеральными водами. Выбор был сделан в пользу клиники Ганса Аполанта, находившейся недалеко от Франкфурта, где успешно лечили «нервные расстройства». Но поездка в санаторий имела еще одну цель – пожалуй, даже более важную, чем предстоящее лечение. Михаилу и Наташе нужно было определиться, как же им жить дальше. Для того чтобы решить этот вопрос, необходимо было выехать за границу – подальше, как им казалось, от разного рода «гувернанток».

Михаилу эта передышка нужна была не меньше, чем Наташе. Просто она, как женщина, давала волю эмоциям, а он часто отмалчивался, старался не показывать внешне свои переживания. Но от этого они вовсе не становились меньше. Михаил стремился жить так, как он этого хотел, а не по указке венценосного брата. Он был добрым и покладистым человеком, но любому терпению когда-то приходит конец. И сейчас он считал, что им лучше всего уехать из России, чтобы быть вместе. Неважно, где им придется жить, главное – всегда быть вместе, не разлучаться ни на день. Великий князь давно сделал вывод: Ники просто не понимает, что значит для него Наташа, какое место она занимает в его сердце. А раз так, лучше всего уехать, лишь бы только она сама согласилась…

Наташин ответ на отчаянное письмо Михаила был осторожным и сдержанным. Она догадывалась, более того, боялась, что их письма перлюстрируют, и призывала Михаила быть осторожным, писать ей лишь о своих чувствах, а не о планах. Ее преследовали прежние страхи – как когда-то в Швейцарии. Что будет, если ей не разрешат вернуться в Россию, и она никогда… никогда больше не увидит Михаила? Этого она опасалась больше всего на свете…

Многие Наташины опасения не были напрасными. Они с Михаилом действительно находились под постоянным надзором полиции. Поэтому с ней вполне можно согласиться, что лучше всего писать лишь о чувствах. Однажды она упрекнула любимого в том, что он никогда не упоминал имени маленького Георгия: «Это дитя нашей любви… почему ты так равнодушен к нему, не могу понять… Не могу объяснить тебе, как мне это больно…»

Михаил, который вел длительную борьбу за права сына, был этим упреком обескуражен. Видимо, все дело в том, что главной любовью, всецело завладевшей его сердцем, была именно Наташа. О ней – все помыслы, все мечты. Но он, словно оправдываясь, писал: «Пожалуйста, не думай, что я не люблю наших дорогих детей… Я рад, что ты такая хорошая и добрая мать… дорогая Наташа». Если это письмо действительно прочитали в охранном отделении, то агентов должно было насторожить то, что оно было адресовано «моей дорогой и очаровательной жене». Легко представить, что слово «жена» в данном случае могло иметь эффект разорвавшейся бомбы.

Во время предыдущей поездки за границу от «необдуманной» попытки обвенчаться Наташу и Михаила то и дело сдерживали следовавшие за ними по пятам «гувернантки». Они, в особенности Мордвинов, были в чем-то похожи на сторожевых псов. Император мог быть спокоен: пока они рядом, «беды» с его младшим братом не случится.

Но осенью 1911 года Михаил недвусмысленно дал понять Николаю, что в следующей поездке сопровождение им не понадобится. Они с Наталией Сергеевной собирались путешествовать как частные лица, под именем «графа и графини Брасовых».

Такая постановка вопроса очень насторожила Николая II. Да, Михаил дал ему слово, что не женится на этой «разведенке», но уверенности, что брат выполнит обещание, у императора не было. Интуиция и житейский опыт подсказывали ему, что все тут не так-то просто. Настораживало и то обстоятельство, что «мадам Брасова» хотела вывезти на Ривьеру детей – с помощью своей сестры Ольги и ее мужа. В одном из писем Мише, как доложили агенты охранки, она писала, что в этом случае они всегда будут рядом, а если захотят поехать на экскурсию, за детьми будет, кому присмотреть. Да-а… все это очень подозрительно! Оказавшись вместе с детьми за границей, не уговорит ли эта дама Мишу, который, похоже, полностью находится под ее влиянием, остаться там? Николай, тяжело вздохнув, поделился своими опасениями с Анатолием Мордвиновым. Тот, внимательно выслушав императора, с доводами его согласился. Словом, не утешил…

Император, почувствовав, что Михаил может вот-вот выйти из-под его контроля, решил воздействовать на него хитростью. Его пассии не нравится Мордвинов? Ладно, не будем настаивать. Можно принять другие меры, даже более действенные, чтобы не допустить нежелательной женитьбы брата – вплоть до его ареста. «Потом сам же мне спасибо скажет», подумал Николай.

И вот на свет появился удивительный документ, аналога которому, скорее всего, не было ни в одном государстве:

«Весьма секретно

Временно-управляющий

Министерством иностранных дел

Сентября 6-го дня 1911 года.

В Российско-императорские посольства, миссии и консульства.

Податель сего генерал-майор корпуса жандармов Александр Васильевич Герасимов командируется по Высочайшему повелению за границу с поручением принять все меры к недопущению за границей брака госпожи Брасовой (Вульферт) с Великим Князем Михаилом Александровичем.

Во исполнение Высочайшего повеления поручаю Российским посольствам, миссиям и консульствам за границею оказать генерал-майору Герасимову необходимое содействие к успешному исполнению возложенного на него поручения и к производству, в случае надобности, ареста лиц по указанию генерал-майора Герасимова.

Временно управляющий Министерством иностранных дел А. Нератов».

Да уж, генерал-майор А. В. Герасимов оказался в сложном положении. Видимо, не день и не два он размышлял о предполагаемом «аресте»… только вот кого? Он – что, должен в случае необходимости похитить Наталию Сергеевну? Но это немыслимо, дело может вылиться в международный скандал. Она ведь не будет молчать в случае ареста, да и сам великий князь Михаил не позволит агентам охранки безнаказанно отнять у него обожаемую женщину. Александр Васильевич с удивлением поймал себя на мысли, что такая широкомасштабная акция, направленная на предотвращение неугодных монаршей воле действий, в Европе проводилась впервые со времен несчастной авантюристки – княжны Августы Таракановой.

…Первым городом, куда отправились Михаил и Наташа, был Париж. Во французской столице – особая атмосфера, здесь сам воздух пронизан любовью. И бедняга-генерал то и дело вынужден быть начеку. Да, в центре есть православная церковь, построенная полвека назад… что, если они туда отправятся и попытаются обвенчаться? От одной лишь мысли об этом на лбу у Герасимова выступила испарина. Боже мой, они действительно туда пошли, но только… чтобы присутствовать на богослужении. Генерал вздохнул с облегчением – пронесло…

Как невинные дети, Михаил и Наташа часами бродили по магазинам, с удовольствием осматривали достопримечательности. Если они и вынашивали коварный план, то осуществить его явно собирались в другом месте и в другое время.

Из Парижа влюбленные отправились в Канны, где провели два чудесных месяца, наслаждаясь окружающей природой, обществом друг друга. Куда бы Наташа и Михаил ни отправлялись, агенты охранки неотступно следовали за ними. Они все время помнили, что должны «принять все меры к недопущению за границей брака госпожи Брасовой (Вульферт) с Великим Князем Михаилом Александровичем…»

К счастью для генерал-майора Герасимова никаких неприятных инцидентов не произошло. Агенты охранки просто приобрели дополнительный опыт в слежке за людьми, не более того. Они считали: он пригодится им, когда великий князь Михаил и мадам Брасова отправятся за границу в следующий раз.

Осенью 1911 года двухлетняя «ссылка» Михаила в Орел подошла к концу, и он должен был вернуться в столицу. Но делать это не хотел – ведь любимая женщина совсем близко, она находилась в безопасности, а в Санкт-Петербурге могли, как он небезосновательно предполагал, возникнуть разные непредвиденные обстоятельства. Поэтому великий князь загодя обратился к венценосному брату с просьбой разрешить ему принять командование кавалерийской бригадой в Орле. Он объяснял это тем, что хочет вести уединенный образ жизни, проводя свободное время с семьей. Но Николай и слышать об этом не хотел. Он настаивал на том, чтобы Михаил вернулся в столицу, активно участвовал в общественной жизни и принял командование Кавалергардским полком, шефом которого была вдовствующая императрица.

Поэтому в январе 1912 года, вернувшись из зарубежной поездки, Михаил и Наташа вынужденно отправились в Санкт-Петербург. Они мечтали лишь об одном – жить тихо, спокойно. Но понимали: вряд ли это осуществимо. Император надеялся – младший брат будет появляться в «свете» в одиночестве. Но Михаил не собирался ни от кого прятать Наташу, и она везде сопровождала его.

При дворе это вызвало глухое неодобрение. Вокруг Наталии Сергеевны словно образовался вакуум. Ее презирали, открыто осуждали, с ней не хотели общаться. Что ж, люди часто бывают злыми и несправедливыми. Многим проще и удобнее осуждать, чем понять другого человека. Говорят, чужая душа – потемки. Неизвестно наверняка, что чувствовала в те дни молодая женщина, можно лишь догадываться, насколько глубоко она переживала столь явный остракизм. Но ходила она с гордо поднятой головой! Может, заговорила в ней кровь матери-польки? Ведь недаром еще великий Пушкин писал: «Польская панна – царевна…»

И тогда император дал весьма щекотливое поручение Министру двора и уделов барону Фредериксу: Владимир Борисович сообщил великому князю, что, раз тот привез с собой в столицу мадам Брасову, то не может более жить в Аничковом дворце, где когда-то родился, а должен поселиться в скромной казенной квартире в Кавалергардском полку. Михаил Александрович воспринял это сообщение спокойно, как должное, и формально занял предложенные ему апартаменты. Этим он дал понять матери и старшему брату, что будет видеться со своей невенчанной женой и сыном тогда, когда захочет. Фактически же семья великого князя поселилась в огромной, состоящей из двадцати восьми комнат, квартире дома № 16 по Литейному проспекту. Наталия Сергеевна тут же взялась со свойственной ей домовитостью и отменным вкусом обустраивать новое «семейное гнездышко».

Михаила Александровича глубоко ранило презрительное отношение к Наташе не только придворных, но и подчиненных офицеров. Никто из них не нанес визита его жене, при случайных встречах на улице ни один из офицеров с ней не раскланивался – хотя бы как с женой своего командира. Действительно презирали ее или просто боялись гнева шефа полка – вдовствующей императрицы Марии Федоровны? Как знать… Возможно и то, и другое. Очевидно одно: никто из офицеров не хотел повторить судьбу поручика Хана-Эриванского, вынужденного покинуть полк Синих кирасир лишь за то, что имел смелость показаться в ложе театра в небольшой компании, где находилась и Наталия Сергеевна. Эта история до сих пор не была забыта…

В самом начале лета, желая как-то приободрить и развлечь любимую Наташу, Михаил вывез ее и детей за город, в Гатчину, которую по-прежнему считал своим домом. Он помнил, что когда-то они были здесь счастливы, надеялся, что и сейчас все сложится хорошо. Впрочем, сначала он собирался поселить семью на пустовавшей императорской даче в Лизино, но, попросив об этом Николая II, тут же получил отказ. Не было позволено «разведенке» жить с детьми и в Большом Гатчинском дворце, тоже, кстати, в то время пустовавшем. Не пришлась она ко двору, и все тут. Поэтому Михаил Александрович вынужден был найти альтернативное решение.

Вскоре он приобрел в Гатчине дачу – дом № 24 по Николаевской улице. Это оказалось уютное двухэтажное деревянное здание, утопавшее в зелени деревьев. Михаил надеялся, что оно станет надежным убежищем для его семьи, и Наташу никто здесь беспокоить не станет. Но мечты его оказались напрасными. То, о чем злословили в столичных великосветских салонах, немедленно находило отклик и здесь. Только в маленькой Гатчине молодой женщине было еще хуже, чем в Санкт-Петербурге. Здесь чаще можно встретить знакомых, и вскоре Наташа с горечью осознала, что роман с великим князем ей так и не простили. Синие кирасиры ни-че-го не забыли. А ведь именно они и их жены, которые все, как один, отвернулись от «мадам Брасовой», и составляли костяк гатчинского общества.

Даже великий князь Михаил Александрович ничем не мог ей тут помочь. Ведь именно из-за «этой дамы» он сам вынужден был покинуть полк три года назад…

Однажды Наталия Сергеевна, чтобы как-то развеяться, решила по ехать в Мариинский театр. Но именно там и разразился публичный скандал. К ней подошел в антракте один из подвыпивших Синих кирасир (офицеры этого полка словно преследовали ее повсюду!) и стал оскорблять: зачем, мол, скомпрометировала великого князя? Самого Михаила рядом не было – он уехал в этот день на маневры в Красное Село. Наташа – раскрасневшаяся от стыда, со слезами на глазах, вынуждена была тут же уехать.

Михаил Александрович очень любил армейскую жизнь – как праздники ее, так и будни. Это был его мир. Но Наташе в нем места не нашлось. Окончательно он понял это, когда узнал о разразившемся в театре скандале. Он-то и стал последней каплей, переполнившей чашу терпения великого князя. «The last straw», как говорят англичане.

Им не дадут жить спокойно, их все время будут преследовать, третировать… Он почувствовал, что задыхается. Это – тупик. Да, он дал императору слово, что не женится на Наталии Сергеевне. Но Михаил никому не позволит относиться к ней неуважительно. Потому что любит ее, и она – мать его сына. А сам он – целиком и полностью в ответе за Наташу.

Общество хочет ее унизить, растоптать, уничтожить морально? И так – все три года, с самого дня их знакомства. Что ж, в таком случае он вправе взять свое слово обратно. Ведь в жизни нет ничего важнее любви и преданности. Ему не оставили выбора. Теперь Михаил просто обязан жениться на Наташе!

Глава двенадцатая

Тайная свадьба

Осенью прошлого года Михаил, бывший заядлым автолюбителем, преподал агентам охранки хороший урок: они поняли, что на машине не смогут за ним угнаться. Поэтому на этот раз решено было сменить тактику. Теперь шпики должны следовать за великим князем, его семьей, родственниками и слугами на поезде, независимо от того, едет Михаил Александрович на нем или на машине. В конце концов, им дано задание предотвратить возможную женитьбу «объекта наблюдения», а вовсе не сопровождать его во время каждой прогулки.

12 сентября 1912 года Михаил и Наташа, попрощавшись с детьми, сели в вагон международного поезда, отправлявшегося в Берлин. Вместе с пассажирами и багажом в столицу Германской империи ехал и «опель» «графа и графини Брасовых». В соседнем вагоне устроился уже знакомый нам пассажир – генерал-майор корпуса жандармов А. В. Герасимов. У него в этой поездке была единственная, но очень важная задача – сделать так, чтобы домой великий князь вернулся по-прежнему холостяком. Позднее он вспоминал: «Конкретно барон Фредерикс указал, что в случае, если Великий Князь будет венчаться в церкви, я имею право подойти к нему, от имени Государя объявить его арестованным и потребовать немедленного выезда в Россию».

По прибытии в Берлин генерал-майор Герасимов отправился прямиком в Российское посольство. Там он намеревался встретиться с секретным агентом по фамилии Бинт.

Михаил и Наташа остановились в великолепном отеле «Эспланад». Но выбор места проживания был обусловлен вовсе не его роскошью, а некоторой удаленностью от посольства Российской империи. Они понимали: агенты охранки не оставят их в покое, но жить от «гувернанток» хотелось все-таки подальше.

Мрачный господин по фамилии Бинт получил четкие инструкции относительно путешественников, прибывших из России: каждый их шаг за пределами гостиницы должен быть под его неусыпным контролем. Опытный агент, прекрасно понимая, что провал операции непременно станет крахом его карьеры, подошел к порученному делу весьма серьезно. Он не сомневался: венчание могло состояться только в православной церкви – в ином случае брак не может быть признан в России законным. Поэтому подчиненные Бинту шпики старательно обошли все православные храмы Берлина и строжайше предупредили священнослужителей о недопустимости бракосочетания великого князя Михаила и мадам Брасовой. В противном же случае служителям церкви грозило суровое наказание.

Но за все время пребывания в Берлине Михаил Александрович и Наталия Сергеевна не доставили никаких неприятностей господину Бинту и его старательным помощникам. Они просто отдыхали от недавних треволнений. А спустя несколько дней сели в поезд и отправились дальше – в Киссинген. Тайные агенты последовали за подопечными, но, в конце концов, Бинту не оставалось ничего другого, как доложить начальству, что путешественники решили пройти курс лечения в санатории доктора Аполанта.

Три недели прошли совершенно тихо и спокойно. Агенты охранки даже несколько заскучали – по сути, докладывать было не о чем. Наконец, великий князь Михаил Александрович связался с отелем в Берлине и заказал билеты на поезд до Парижа. Но на следующий день известил служащих отеля по телеграфу, что билеты ему не нужны. После этого громко объявил сопровождавшим его лицам, что поедет на машине в Канны – через Швейцарию и Италию, а они должны отправиться туда по железной дороге. Получив четкое указание не преследовать автомобиль великого князя, агенты охранки сели в поезд, чтобы сопровождать его слуг и багаж.

У шпиков не было сомнений в том, что Михаил действительно собирается в Канны. Ведь еще 14 октября он уведомил старшего брата, что курс лечения закончен, и он решил отправиться на машине в этот курортный городок.

Но все это – хорошо обдуманная, причем, заранее, дезинформация, рассчитанная на то, что ей поверят агенты охранки. Именно так и произошло.

На следующий день господин Бинт спокойно наблюдал, как Михаил и Наташа неторопливо сели в свой «опель», и вскоре исчезли из вида. Он не сомневался, что приедет в Канны раньше влюбленной пары, и решил сконцентрировать внимание на православной церкви, расположенной на бульваре Александра III. Неподалеку, в Ницце, находилась еще одна православная церковь, которую он тоже намеревался посетить.

Группа агентов спокойно отправилась на поезде в Канны, и вскоре начальству был отправлен отчет, что Михаил и Наташа тоже туда прибыли. Ведя в течение нескольких недель неустанное наблюдение за ними, шпики даже представить себе не могли, что попусту теряют время: по пути из Киссингена в Канны Наташа и Михаил тайно обвенчались в Вене.

Когда же из кусочков мозаики обескураженные агенты охранки сложили, наконец, общую картину недавних событий, было уже слишком поздно. Великий князь Михаил, действуя предельно осторожно и предусмотрительно, проявил незаурядные способности конспиратора, намеренно запутав и направив своих «гувернанток» по ложному пути. В Вене, с помощью преданного и опытного в житейских делах человека – Алексея Матвеева, на которого никто из шпиков не обратил особого внимания, он нашел православную церковь, настоятель которой, отец Мисич, серб по происхождению, согласился за щедрое вознаграждение – тысячу крон, обвенчать «молодых». Тут же нашлись и свидетели – родственники батюшки. Поскольку обряд венчания совершил православный священник, заключенный им брак не подлежал расторжению Святейшим синодом.

В тот же день, когда свершилось, наконец, долгожданное событие, новобрачные уехали на три дня в Венецию. На площади св. Марка они, бесконечно счастливые, кормили голубей, а потом сфотографировались на память. Далее их путь пролег через Милан в Канны, где Михаил и Наташа поселились в роскошной гостинице Hotel du Parc. В этой затянувшейся битве с императором и сословными предрассудками они вышли победителями!

Спустя несколько дней старшая сестра Наташи Ольга и ее муж Алексей Матвеев привезли в Канны детей – маленьких Тату и Георгия. Семья, пережив множество горестей, печалей и унижений, собралась, наконец, под одной крышей.

А что же оставалось теперь делать посрамленным агентам охранки, которые так бездарно провалили тщательно спланированную операцию, санкционированную самим императором Николаем II? Лишь оправдываться и извиняться. Здесь уместно процитировать докладную записку заведующего заграничной агентурой А. А. Красильникова директору Департамента полиции С. П. Белецкому, во многом объясняющую историю со скандальным браком великого князя Михаила Александровича.

«17/30 декабря 1912 г.

№ 1638. Париж

Совершенно доверительно Ваше Превосходительство милостивый государь Степан Петрович!

Телеграммою от 21 ноября / 4 декабря с. г. за № 382 я имел честь донести вашему Превосходительству, что, по полученным сведениям, бракосочетание Его Императорского Высочества Великого Князя Михаила Александровича с г[оспо]жою Вульферт состоялось в Вене будто бы летом сего года.

Между тем Великий Князь Михаил Александрович в течение минувшего лета пребывал в России, насколько мне известно, большею частью находясь в Гатчине, а за границу изволил отбыть лишь в сентябре месяце, причем с самого приезда Его Императорского Высочества в Берлин была установлена охрана, от которой, казалось, не могла бы укрыться поездка Великого Князя в Вену.

Произведя конфиденциально по этому предмету самое осторожное расследование как в Киссингене, так и в Берлине и в Вене, ныне имею честь доложить Вашему Превосходительству, при каких обстоятельствах и в какое именно время состоялось вступление в брак Его Императорского Высочества.

Выехав из России за границу 12/25 сентября, Великий Князь остановился в Берлине в отеле Эспланад и прожил там вместе с г[оспо]жою Вульферт до 24 сентября/7 октября, когда прибыл в Киссинген, где г[оспо]жа Вульферт лечилась в санатории д[окто]ра Аполанта.

В последних числах октября, по окончании курса лечения г[оспо]жи Вульферт, Великий Князь решил свой отъезд из Киссингена в Канн. 27 октября н[ового] ст[иля] Великий Князь по телеграфу из Киссингена запросил отель Эспланад в Берлине, нельзя ли будет приобрести для него на 29-е октября спальные места от Франкфурта-на-Майне до Парижа. На утвердительный ответ отеля Великий Князь 28 октября просил по телеграфу записать ему на 29-е октября 4 спальных места и 4 места 1-го класса до Парижа. На другой день, 29 октября, Его Императорское Высочество по телеграфу известил отель Эспланад, что места ему не нужны.

Видимо, вдруг изменив свое решение, Великий Князь 29 октября объявил своим спутникам, что выезжает с г[оспо]жою Вульферт в этот день в автомобиле через Швейцарию и Италию в Канн, а дети, сопровождающие их лица и прислуга поедут по железной дороге через Париж в Канн.

В тот же день, 29 октября, Великий Князь с г[оспо]жою Вульферт доехали в автомобиле только до г. Вюрцбурга, где они сели в поезд железной дороги, следовавший через Мюнхен и Зальцбург в Вену, куда Его Императорское Высочество прибыл утром 30 октября и остановился в отеле Тегетгоф (Tegethof). В тот же день в 4 часа пополудни Великий Князь и г[оспо]жа Вульферт проехали в сербскую церковь Св. Саввы (Weitgasse, 3), где и совершили обряд бракосочетания.

Запись произведена была при этом следующая: Михаил Александрович, русский Великий Князь, род. 22 ноября 1878 года в С.-Петербурге, и дворянка Наталия Брасова, род. 7 июня 1880 г. в Pezovo, близ Москвы.

31 октября Его Императорское Высочество с г[оспо]жою Вульферт выехали из Вены через Мюнхен, где провели сутки, в Канн, куда прибыли утром 3 ноября.

Автомобиль и его шофер были доставлены в Канн по железной дороге из г. Вюрцбурга.

Для всех окружающих Великого Князя и г[оспо]жу Вульферт лиц поездка в Вену осталась совершенно неизвестной. По приезде в Канн Его Императорское Высочество заявил, что закончил путешествие по железной дороге вследствие усталости г[оспо]жи Вульферт.

Из доложенных данных можно прежде всего заключить, что совершение брака решилось по каким-то неизвестным причинам, как будто бы неожиданно, ибо 28 октября Его Императорское Высочество, телеграфируя в Берлин для заказа на 29-е число спальных мест от Франкфурта до Парижа, видимо, совершенно не имел в виду быть 30 октября в Вене.

Выезд в Вену неожиданно решился лишь на другой день, 29 октября, и уже 30-го, в день приезда в Вену, совершается и самый обряд венчания. Вместе с тем само собой объясняется, каким образом охрана, установленная при Великом Князе, могла не узнать о поездке Его Императорского Высочества в Вену, а, следовательно, и о состоявшемся там бракосочетании.

Во время предшествовавших пребываний Великого Князя Михаила Александровича за границей агенты заграничной агентуры во время поездок Его Императорского Высочества на автомобиле повсюду сопровождали Великого Князя на особом моторе. В нынешний же выезд Великого Князя за границу командированный для ведения охраны старший агент Бинт получил в Берлине от генерал-майора Герасимова распоряжение при поездках Великого Князя на автомобиле не сопровождать Его Императорское Высочество на моторе, а только следовать в поезде за лицами свиты и багажом.

Не сопровождая Великого Князя в его поездке на автомобиле, охрана ничего узнать не могла, ибо направление и цель поездки остались законспирированными от самых близких лиц.

Прошу Ваше Превосходительство принять уверение в глубоком моем уважении и искренней преданности.

А. Красильников».

В этом отчете есть несколько неточностей, по-видимому, сделанных намеренно. Понять секретных агентов несложно: им вовсе не хотелось признать свое поражение, которое можно выразить очень просто – великий князь Михаил их одурачил. Причем, сделал это изящно, словно играючи.

Поездка в Берлин оказалась приманкой, а остановка в Киссингене была нужна для отвлечения внимания. Пока секретный агент Бинт и его люди лениво наблюдали за отелем Эспланад и тем, как Наташа «лечится» в санатории, в Вене спокойно шли тайные приготовления к свадьбе. И церковь была выбрана вовсе не русская, так же как священник и два свидетеля. Михаил и Наташа были обвенчаны с помощью сербов.

Одной из главных ошибок самоуверенных агентов охранки оказалось то, что они не обратили внимания на Алексея Матвеева, хотя он был единственным человеком, которому наши герои безоговорочно доверяли. А ведь идентифицировать его при желании было совсем несложно. С одной стороны, он – близкий родственник Наташи, а с другой – многоопытный юрист, который продемонстрировал свой профессионализм еще тогда, когда потребовалось уладить вопрос, касающийся документов маленького Георгия. И сейчас именно он детально разработал план, а потом сам же в значительной степени его и реализовал.

Выбор церкви оказался правильным. Наташе и Михаилу непременно нужно было обвенчаться в православном храме, но все русские церкви, насколько они понимали, находились под наблюдением. Какая же могла быть альтернатива? Ее нашли в Вене, где в то время проживало множество сербов. Они – православные, а это значит, что венчание в их храме должно быть признано Священным синодом в Российской империи.

Соблюдая предельную осторожность, Матвеев не называл священнику имена жениха и невесты вплоть до начала церемонии. Лишь взяв в руки свидетельства о рождении «молодых», тот понял, кого ему предстояло обвенчать. Он попытался было пойти на попятную, но Алексей Матвеев напомнил о данном обещании совершить таинство венчания, и недвусмысленно намекнул, что в противном случае у священника могут возникнуть неприятности: нельзя, мол, отказываться от своих обязанностей. Словом, обстановка таинственности, да и щедрая оплата услуг – все это способствовало улаживанию «дела». Во всяком случае, с ролью своей отец Мисич вполне справился.

«Венчается раб Божий Михаил и раба Божия Наталия…» Эти слова, прозвучавшие под сводами сербского храма 16 октября 1912 года в Вене, были неотличимы от тех, что слышат из века в век новобрачные в России. На вопрос отца Мисича, «по доброй ли воле вступают они в брак», Михаил и Наташа одновременно выдохнули: «да». Обменялись кольцами, символизирующими любовь и верность. Теперь они официально – муж и жена! И никто в целом мире не вправе оспорить этот факт. Даже император Николай II. Оставалось только узнать, какой будет кара за их «проступок». А в том, что она последует незамедлительно, Михаил и Наташа ни секунды не сомневались.

…Несколько дней после свадьбы Михаил не мог заставить себя написать матери и брату. Сознание того, что любимая женщина наконец-то стала его женой, дети вместе с ними, в безопасности – все это наполняло душу огромной радостью. Но… он нарушил слово, данное венценосному брату, а значит – грешен. Самое малое, что он может теперь сделать – покаяться, попросить прощения, объяснить, почему поступил именно так…

Спустя две недели великий князь сел, наконец, за письменный стол, и положил перед собой чистый лист бумаги. Первое письмо он написал матери – вдовствующей императрице Марии Федоровне, которая гостила в это время у родственников в Дании:

«31 октября 1912 г.

Hotel du Parc. Cannes

Моя дорогая Мама́!

Если б ты знала только, как мне тяжело и больно огорчать тебя, а я знаю, что мое письмо принесет тебе большое горе, и заранее прошу тебя выслушать и простить меня. Я так хочу, чтобы ты поверила моим словам, что мне более чем тяжело огорчать тебя, дорогая Мама́, но я обязан сказать тебе, что 16 / 29 октября, то есть две недели тому назад, я женился на Наталии Сергеевне Брасовой. Все последнее время я страшно мучился, что я не мог в силу обстоятельств говорить с тобой о том, что составляло все эти годы главный смысл моей жизни, но ты сама, по-видимому, этого никогда не хотела. Вот уже пять лет, как я познакомился с Наталией С[ергеевной], и люблю и уважаю ее с каждым годом все больше, но нравственное состояние было у меня всегда очень тяжелое, и последний год в Петербурге в особенности привел меня к сознанию, что только женитьба поможет мне выйти из этого тяжелого и ложного положения.

Но, не желая тебя огорчать, я, может быть, никогда бы на это не решился, если бы не болезнь маленького Алексея и мысль, что Наследником меня могли бы разлучить с Наталией С[ергеевной], чего теперь уже быть не может. Повторяю опять, что меня больше всего мучает мысль, что я тебя и Ники так ужасно огорчу, но продолжать такую жизнь, как до сих пор, для меня было слишком невыносимо. Итак, умоляю тебя, моя дорогая Мама́, прости и пойми меня как мать, которую я так горячо люблю всем моим сердцем.

Твой Миша».

На следующий день он написал покаянное письмо старшему брату, пытаясь объяснить мотивы своего поступка, и просил его простить, так как давал Николаю обещание не жениться на Наталии Сергеевне.

Это письмо император получил в очень тяжкие для себя дни. От кровоизлияния, продолжавшегося не один день, медленно умирал в Спале, в Царстве Польском, его восьмилетний сын – наследник престола Алексей. Мальчик, прыгнув в лодку, оступился и ударился внутренней частью бедра об уключину. Началось кровотечение, которое невозможно было остановить из-за болезни ребенка – гемофилии. Образовалась огромная гематома, которая сдавливала нервные окончания. Она причиняла несчастному невыносимые страдания.

Поток телеграмм тут же хлынул из Спалы в Санкт-Петербург. Из столицы один за другим приехали именитые врачи: педиатр Острогорский[80], хирург Раухфус[81], Федоров[82], Деревенко[83]… Однако никто из них не мог помочь ребенку, кровотечение не прекращалось. Это стало началом кошмара. Одиннадцать дней он находился между жизнью и смертью. Когда ненадолго наступило облегчение, Алексей попросил родителей: «Когда я умру, поставьте мне в парке маленький каменный памятник». Спать он почти не мог, говорить – тоже. Только тихонько стонал.

Императрица Александра Федоровна все это время не отходила от постели больного сына. В один из самых тяжких дней она прислала мужу записку: «Алексей так мучается, что должен с минуты на минуту умереть». Позвали священника, чтобы причастить несчастного.

Но в душе мать не верила, что конец Алексея близок. Она решила обратиться за помощью к сибирскому «старцу» Григорию Распутину[84], которому безгранично верила – ведь он не раз помогал ее сыну. Попросила свою фрейлину Анну Вырубову[85] отправить ему телеграмму.

Императрица умоляла Распутина помолиться за жизнь сына. И он тут же откликнулся на отчаянную мольбу обезумевшей от горя матери. В его ответной телеграмме были такие слова: «Бог воззрил на твои слезы. Не печалься. Твой сын будет жить. Пусть доктора его не мучат». Спустя сутки кровотечение действительно прекратилось. Мальчик медленно, но верно пошел на поправку. Можно ли после этого осуждать мать за ее безграничную веру в безграмотного сибирского мужика?

Михаил знал о несчастье, постигшем маленького племянника и всю семью. Очень переживал. Но оттягивать объяснение с державным братом он тоже не мог. Ему хотелось снять камень с души. И он написал:

«Дорогой Ники!

Я знаю, что мое письмо принесет тебе большое горе, и я прошу тебя заранее, выслушай и пойми меня как твоего брата. Мне тем более тяжело огорчать тебя теперь, когда ты без того так озабочен болезнью Алексея, но именно это последнее обстоятельство и мысль, что меня могут разлучить с Наталией Сергеевной Брасовой, заставили меня обвенчаться с ней. Прошло уже пять лет, что я ее люблю, и теперь уже не могут сказать, что с моей стороны это было простое увлечение.

Наоборот, с каждым годом я привязываюсь к ней все сильнее, и мысль, что я могу лишиться ее и нашего ребенка, мне слишком невыносима. Первое время я не думал о возможности брака с нею, но эти пять лет и в особенности последний год в Петербурге изменили мои намерения.

Ты знаешь, что, несмотря даже на тяжелую двухлетнюю жизнь врозь (когда я был в Орле), у нас всегда была своя семья, я всегда смотрел на Наталию С[ергеевну] как на свою жену и всегда уважал ее, поэтому мне были страшно тяжелы те унижения и оскорбления, которые неизбежны при ее положении [и которые] приходилось ей переносить в Петербурге. Я тебе даю мое слово, что я не действовал ни под чьим давлением. Наталия С[ергеевна] никогда со мной об этом не говорила и этого не требовала, я сам пришел к сознанию, что иначе жить нечестно и надо выйти из этого ложного положения. Не скрою от тебя, что командовать кавалергардами мне было очень трудно и тяжело. Я чувствовал все время, что по своим привычкам, вкусам и стремлениям я совершенно не подхожу к ним, не говоря уже о том, что я не привык к городской жизни без воздуха и движения, благодаря чему я всю зиму хворал. Если б ты пошел навстречу некоторым моим желаниям, то ты во многом облегчил бы мне мое тяжелое положение. Я так просил мне не давать полка в СПб, зная заранее, что во время пребывания там Мама́ моя личная жизнь уже не может существовать.

Все это, взятое вместе, заставило меня решиться на этот шаг и обвенчаться с Наталией Сергеевной. Наше венчание состоялось в Сербской церкви Св. Саввы в Вене 16 / 29 октября. Я знаю, что меня ждет наказание за мой поступок, и заранее готов перенести его, только одно прошу тебя: прости меня как Государь, перед которым я нарушил формальный закон, и пойми меня как брат, которого я горячо люблю всем своим сердцем.

Твой Миша.

P. S. Я одновременно написал письмо Мама́».

Император был в гневе, прочитав письмо, которое он получил по дороге домой. Михаил нарушил данное ему слово! Фрейлина Анна Вырубова впоследствии вспоминала, что вид у Николая II в эти минуты был ужасный. Он сжимал в руке письмо Михаила и беспрестанно повторял:

– Он нарушил свое слово… слово чести…

Государь не стал отвечать младшему брату. Вместо этого он написал письмо, полное горечи, Марии Федоровне – в ответ на ее отчаянное послание, в котором она выражала ужас по поводу бракосочетания Михаила. Ведь вдовствующая императрица много лет надеялась, что он когда-нибудь найдет себе «подходящую» жену. А тут – полный крах ее мечты!

Хорошо хоть, старший сын попытался ее успокоить:

«7 ноября 1912 г.

Царское Село

Моя милая, дорогая Мама́!

Благодарю тебя от всего сердца за твои добрые слова. Я тоже собирался написать тебе по поводу нового горя, случившегося в нашей семье, и вот ты уже узнала об этой отвратительной новости. Посылаю тебе его письмо, которое я получил в поезде на пути сюда. Прочти его, и ты увидишь, может ли он после всего им написанного оставаться на службе и командовать твоими кавалергардами.

Да, милая Мама́, и я с тобою скажу: да простит ему Господь!

К несчастью, между мною и им сейчас все кончено, потому что он нарушил свое слово. Сколько раз он сам мне говорил, не я его просил, а он сам давал слово, что на ней не женится. И я ему безгранично верил! Что меня особенно возмущает – это его ссылка на болезнь бедного Алексея, которая его заставила поторопиться с этим безрассудным шагом! Ему дела нет ни до твоего горя, ни до нашего горя, ни до скандала, кот[орый] это событие произведет в России.

И в такое время, когда все говорят о войне, за несколько месяцев до юбилея Дома Романовых!!

Стыдно становится и тяжело. У меня тоже была первая мысль скрыть это известие, но, прочтя его письмо два-три раза, я понял, что теперь ему нельзя приехать в Россию.

Рано или поздно все узнают здесь и будут удивлены, почему с ним ничего не сделали, тогда как с другими было поступлено очень строго?

Около двух месяцев тому назад Фредерикс узнал от Врангеля, что Миша потребовал из своей конторы большую сумму денег и даже будто он купил имение во Франции. Теперь все понятно.

Словами не могу выразить тебе, дорогая Мама́, всего, что я чувствую по отношению к твоим страданиям.

Да подкрепит тебя Господь милосердный! Какое счастье, что милая Ксения как раз с тобою, чтобы вместе делить терзания души.

Аликс и я тебя нежно обнимаем. Алексей очень целует тебя и благодарит. Слава Богу, он бодр и весел.

Христос с тобою.

Всем сердцем горячо тебя любящий твой старый Ники».

Император не зря боялся, что сообщение о бракосочетании великого князя не удастся сохранить в тайне. Вскоре эту новость обсуждали уже во всех великосветских салонах. Винили, конечно, во всем «разведенку». Многие были убеждены, что она просто загипнотизировала скромного и порядочного Михаила.

А он, тем временем, не дождавшись ответа на свое письмо, вновь пишет старшему брату:

«16 ноября 1912 г.

Cannes

Дорогой Ники!

Мордвинов мне передал бумагу для подписи, а, кроме того, на словах твой разговор. Я очень сожалею, что не получил от тебя письменного изложения твоих желаний и требований. Мордвинова трудно понять, так как он волновался и ничего не мог сказать о моей дальнейшей участи. Кроме того, он мне передал несколько угроз от барона Фредерикс[а], как, например, даже о лишении меня титула. Я очень хотел бы знать, твое ли это желание или только слова барона Ф[редерикса]? Вот почему я так прошу письменно изложить все, что меня ожидает. На развод и возвращение в Россию без семьи я согласиться, конечно, не могу. Прости меня, что я еще не подписал присланную мне бумагу, но мне необходимо до того выяснить некоторые условия будущей моей жизни, и также надеюсь, что ты мне облегчишь мою судьбу и исполнишь мои просьбы, которые, мне кажется, не могут в будущем принести никаких затруднений. Я не могу об них писать в этом письме, так как не знаю, желаешь ли ты их выслушать. Если же ты пожелаешь это сделать, то обещаю тебе, что я их написал и отдал Мордвинову для передачи тебе. Мне также было передано, что в особенности некоторые фразы моего письма тебя огорчили, в чем я прошу простить меня и верить, что я написал письмо от чистого сердца. Теперь кончаю письмо и еще раз прошу простить меня за все то огорчение, которое я приношу. Да хранит вас всех Господь. Крепко обнимаю тебя, дорогой Ники, и умоляю не сердиться на всем сердцем любящего тебя Мишу.

P.S. Очень прошу в случае надобности не присылать больше Мордвинова, а Врангеля или Ларьку Воронцова[86]. С Мордвиновым мои личные отношения давно кончены, и мне очень тяжело говорить с ним о таких интимных вещах».

Николай, прочитав письмо брата, задумался. Как же ему поступить с этим упрямцем? Скандал, определенно, замять не удастся, поэтому нужно как следует наказать ослушника. Но вот стоит ли сразу прибегать к крайним мерам? Лучше все-таки посоветоваться с матерью, она обязательно подскажет, как лучше ему поступить. И император отправил Марии Федоровне новое письмо:

«21 ноября 1912 г.

Царское Село

Милая дорогая Мама́!

Сегодня с радостью узнал, что ты через неделю вернешься к нам. Посылаю тебе два письма от Миши, которые привез от него Мордвинов.

Когда грустная весть о его браке распространилась, добрый Мордвинов сейчас же явился ко мне и просил отправить его с каким-нибудь поручением в Cannes. Я ему дал бумагу, в кот[орой] был изложен Акт отречения Миши от прав на престол, и на словах я сказал Морд[винову], чтобы Миша или подписал его, или развелся с ней. Во время первого разговора Миша не сразу отказался, а отвечал, что подумает, видимо, колеблясь. Но на другой день решительно объявил Мордв[инову], что ничего не сделает раньше получения ответов на его вопросы, кот[орые] изложены во втором письме.

Я больше никаких шагов не предприму до твоего приезда.

К сожалению, милая Мама́, все знают об его свадьбе. Например, он написал письмо полк[овнику] кн[язю] Долгорукову, прося его объявить офицерам, что он женился. Тот догадался показать письмо Фредериксу, кот[орый] сказал, конечно, чтобы он молчал. В Москве тоже знают все – вероятно, от прелестных родных ее!

Бедный Миша, очевидно, стал на время невменяемым, он думает и мыслит, как она прикажет, и спорить с ним совершенно напрасно. Морд[винов] очень просит пока не писать ему вовсе, так как она не только читает, но снимает копии с телеграмм, писем и записок, показывает своим и затем хранит все это в банке в Москве вместе с деньгами. Это такая хитрая и злая бестия, что противно о ней говорить.

Мы живем, слава Богу, спокойно. Аликс устала порядочно из-за болезни Алексея. Он себя чувствует хорошо, но не может еще становиться на ногу, потому что колено не совсем разгибается. Он катается в шарабане в саду и, наконец, начал есть с аппетитом. У меня дела, понятно, очень много вперемежку с полковыми праздниками, зато время летит быстро.

Радуюсь ужасно твоему возвращению с милой Ксенией. Мы часто видим Ольгу.

До скорого свидания, дорогая Мама́.

Христос с тобою!

Горячо обнимаю тебя.

Всем сердцем любящий тебя

Ники».

Неизвестно, что ответила Мария Федоровна на письмо старшего сына. Но, конечно, она очень переживала как за него, так и за младшего – Мишу. Сердилась на него, но ведь и жалела. Сердце матери – не камень. В нем всегда найдется место для прощения. Понимая это и чувствуя свою вину, Михаил написал Марии Федоровне очередное письмо с покаянием:

«7 декабря 1912 г.

Cannes

Моя дорогая Мама́!

Меня ожидает строгое наказание за мой поступок, подсказанный мне исключительно моей совестью. Я готов перенести всякие наказания и лишения, я не страшусь их, но единственно, что мне очень тяжело, это то огорчение, которое я тебе невольно этим причинил. Милая Мама́, ведь я исполнил то, что должен был сделать всякий честный человек, и в этом моя совесть чиста. От всей души прошу тебя, не суди строго, но благослови меня как мать, которую я горячо люблю. Да хранит тебя Господь, моя дорогая Мама́. Крепко обнимаю тебя.

Всем сердцем любящий тебя Миша».

В этот же день великий князь, понимая, что император готовился принять суровые меры по отношению к нему и его семье, опять написал брату. Михаил был готов к наказанию, но в душе еще надеялся, что Николай помилует его.

«7 декабря 1912 г.

Cannes

Дорогой Ники!

Сюда ко мне приехал Ларька Воронцов, и из разговора с ним я убедился, что главная причина твоего гнева на меня – это то, что я не сдержал своего слова и женился. Мне очень трудно оправдываться перед тобой, так как я действительно обещал этого не делать, отправляясь за границу года два или три тому назад. Я говорил тебе это вполне чистосердечно, рассчитывая, что мы сможем прожить, оставаясь в таком положении, но последний год нашей жизни в Петербурге убедил меня в противоположном. Предупредить тебя о моем намерении и получить твое разрешение я был бы, конечно, более чем счастлив; но ты сам знаешь, что рассчитывать на твое согласие я не имел права, а напротив, мне пришлось бы встретиться с целым рядом противодействий.

В конце концов, я был уверен, что ты поймешь меня, не взглянешь на мой поступок формально и не осудишь меня строго за нарушение слова, данного в прошлом. Я знаю, что брак наш, совершенный без твоего согласия, не может считаться законным в глазах того же закона, что никто через этот брак не приобретает никаких прав, но это мы сделали исключительно из-за того, чтобы выйти из того тяжелого состояния, в котором мы были в последнее время.

Если ты этого требуешь, мы можем подтвердить, что брак этот не почитается законным с формальной стороны, но он должен оставаться браком законным перед Богом и людьми. Повенчаться и сейчас же развестись – это такой поступок, похожий на кощунство, на который я, к сожалению, никогда не пойду. Обсуди, пожалуйста, все это среди близких родных без постороннего вмешательства. Я готов перенести всяческие наказания и лишения; я сознавал неизбежность их, но одного прошу, пойми чистосердечность моего признания, перемени гнев на милость и прости меня в твоем сердце – вот это для меня самое главное. Да хранит тебя всегда Господь. Крепко обнимаю тебя.

Всем сердцем любящий тебя Миша».

Возможно, государь и простил бы со временем, особенно под влиянием любящей матери, своего младшего брата. Но вопрос касался далеко не только личных амбиций. Николай II считал необходимым наказать великого князя публично, и на это были веские причины.

Еще в июле 1886 года, во время правления Александра III, был принят важный документ – «Учреждение об императорской фамилии». Особое внимание в нем уделялось проблеме бракосочетания членов царствующей семьи Романовых. Брак признавался законным, если он соответствовал двум непременным условиям. Первое: согласие на него должен дать правящий монарх, и второе – лицо, сочетавшееся браком с кем-либо из Романовых, должно иметь «соответствие по происхождению».

К тому же, ко всем Романовым предъявлялось неукоснительно требование – не вступать в брак с лицами не православного вероисповедания. Для женщин никаких исключений не предусматривалось, а мужчины, имевшие право на престолонаследие, могли вести к венцу «соответствующую по происхождению», но не «соответствующую по вероисповеданию» невесту. Правда, перед этим она должна была принять православие.

«Учреждение об Императорской фамилии» – отнюдь не первый документ, регламентировавший брачные отношения Романовых. Еще в 1864 году была сделана попытка оградить членов правящей династии от посторонних лиц. Но первым нарушителем стал не кто иной, как сам император Александр II, который вскоре после смерти жены-императрицы сочетался браком с княжной Екатериной Долгорукой. Дурной пример, как известно, заразителен. И двое из четырех его сыновей поступили отнюдь не «согласно уставу».

Брат императора Александра III, образцового семьянина, великий князь Алексей Александрович, тоже оказался в центре громкого скандала. После неудачной женитьбы на дочери поэта Василия Жуковского, которая была признана недействительной, он принялся отбивать жену у князя Лейхтенбергского – Зинаиду, о которой современники говорили, что «таких красавиц следовало бы запретить». Жениться на ней не женился, но остался при прекрасной Зинаиде в качестве «друга». Другой брат императора Александра III, великий князь Павел Александрович, овдовев в 1902 году, вскоре женился морганатическим браком – также против воли Николая II – на Ольге Валериановне фон Пистолькорс. Еще один Романов – великий князь Кирилл Владимирович женился в 1905 году против воли государя на своей двоюродной сестре Виктории-Мелите, бывшей до этого замужем за родным братом императрицы Александры Федоровны Эрнстом-Людвигом, великим герцогом Гессенским… В соответствии с законом таких «ослушников» строго наказывали и высылали вместе с их семьями за границу.

Теперь же наступил черед понести наказание великому князю Михаилу Александровичу. И оно оказалось необычайно суровым в связи с тем, что младший брат императора долгое время считался наследником престола, а после рождения цесаревича Алексея стал потенциальным «Правителем государства» – до его совершеннолетия. Поэтому и спрос с него оказался гораздо более строгим, чем с остальных. Он, согласно закону, лишался теперь возможности занять трон, даже если этого потребовали бы чрезвычайные обстоятельства – такие, например, как смерть императора.

15 декабря 1912 года Николай II подписал Указ Правительствующему сенату о передаче в опеку имущества великого князя Михаила:

«Находя ныне соответственным учредить над личностью, имуществом и делами Великого Князя Михаила Александровича опеку, Мы признали за благо взять на Себя главное руководство означенной опекой, а непосредственное заведование всем принадлежащим Великому Князю Михаилу Александровичу движимым и недвижимым имуществом, а также капиталами возложить на Главное Управление Уделов. Правительствующий Сенат к исполнению сего не оставит сделать надлежащие распоряжения.

На подлинном Собственною Его Величества рукою подписано:

НИКОЛАЙ

Царское Село

15 декабря 1912 года.

Скрепил: Министр Императорского Двора генерал-адъютант барон Фредерикс».

А 30 декабря император издал Манифест, в соответствии с которым с великого князя Михаила Александровича было снято звание «Правителя государства»:

«Божиею милостию

Мы, Николай Второй,

Император и Самодержец Всероссийский

Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая.

Манифестом Нашим, данным в 1 день августа 1904 года, Мы, на случай кончины Нашей прежде достижения Любезнейшим Сыном нашим Его Императорским Высочеством Наследником Цесаревичем и Великим Князем Алексеем Николаевичем совершеннолетия, назначили Правителем Государства, до Его совершеннолетия, Брата Нашего Великого Князя Михаила Александровича.

Ныне мы признали за благо сложить с Его Императорского Высочества Великого Князя Михаила Александровича возложенные на него Манифестом нашим от 1 августа 1904 года обязанности.

Дан в Царском Селе в 30-й день декабря в лето от Рождества Христова 1912, Царствования же Нашего в 19-е.

НИКОЛАЙ».

Оба эти документа были опубликованы 3 января 1913 года в № 2 «Правительственного вестника».

В Канны прибыл флигель-адъютант императора, и объявил великому князю от имени его величества о запрещении ему въезда в Российскую империю, увольнении из армии и лишении воинского звания. Теперь у него остался лишь данный от рождения титул.

Посланец Николая II уведомил также Михаила Александровича о том, что все его имущество отныне отдано под опеку Удельного ведомства. В комитет по опеке, возглавляемый самим императором, входили еще три человека: князь В. С. Кочубей[87] (докладчик по всем делам Верховному опекуну), флигель-адъютант А. А. Мордвинов (по личным делам) и камергер А. А. Сиверс[88] (по имущественным делам).

Дочь последнего, Татьяна Аксакова-Сиверс, вспоминала, что в силу сложившихся обстоятельств «папа был вызван из Самары в Петербург для получения нового назначения. Он и Мордвинов, с которым у отца сразу установились добрые отношения, заседали, как два консула, в конторе Управления делами Михаила Александровича на Шпалерной ул. Отцу, кроме того, приходилось выезжать с ревизиями на места.

Имущество Михаила Александровича состояло, главным образом, из больших земельных участков «Брасово» и «Дервошно» с сахарными заводами в Орловской губ. и имения «Остров» близ германской границы, где были заводы эмалированной посуды».

Несмотря на то, что отныне Михаил Александрович Романов жил за границей лишь как частное лицо, наблюдение за ним снято не было: ведь в шифровке, отправленной в Санкт-Петербург, сообщалось, что «Великий Князь очень удручен и никуда не выходит». Летом 1913 года он все же попытался выяснить, в каком состоянии находятся его дела, и послал князю В. С. Кочубею телеграмму: «Узнав, что заведование имущественными делами поручено А. А. Сиверсу, прошу командировать его ко мне в Канны для выяснения моего положения по этой части». На это последовал ответ: «Благоволите о Ваших desiderata (здесь: желаниях. – Прим. автора) сообщить Вашему Высшему опекуну, от которого Уделы получают высшие указания». Видимо, Михаил Александрович не стал обращаться с этой просьбой к императору. Точно известно лишь то, что А. А. Сиверс в Канны не поехал.

Глава тринадцатая

Эмигранты поневоле

Итак, наказание свершилось. Но жизнь продолжалась, и нужно было приспосабливаться к новым условиям. Если поразмыслить, то получалось, что положение Михаила не такое уж и плохое. Взять, например, великого князя Павла Александровича. После женитьбы на Ольге фон Пистолькорс его не только изгнали из России, лишили всех должностей и имущества, но и полностью отлучили от двух детей от первого брака. Ему даже запретили переписываться с ними. У Михаила же Александровича все дорогие люди были рядом, да и средств вполне хватало на богатую, очень хорошо обеспеченную жизнь. Словом, все не так уж и безнадежно, хотя от трудностей и переживаний, конечно, не уйти.

Великий князь отнюдь не был наивным человеком, и прекрасно понимал, что общество никогда не поставит его любимую Наташу вровень с ним, и не позволит ему это сделать. Он хотел лишь одного – чтобы к ней относились с уважением, которого она заслуживала как обожаемая им женщина и мать его сына. Но в том-то и дело, что в элементарном уважении Наталии Сергеевне было отказано. Петербургское общество действовало по указке императорской семьи, и слухи, сплетни, презрение больно ранили обоих – Михаила и Наташу.

В письмах венценосному брату и матери, объясняя причину своей женитьбы, он подчеркивал, что Наташа никогда не пыталась повлиять на него и ни о чем не просила, безропотно взяв на себя роль его «невенчанной жены». Но находилось немало тех, кто даже в этом находил ее злой умысел. Да, она ничего не требовала, но это лишь доказывало, что она умная и хитрая женщина. Эта «разведенка», мол, умело играет на чувстве долга и благородстве великого князя. Французский посол Морис Палеолог[89] так писал о ней в воспоминаниях: «особа интеллигентная, ловкая и энергичная, она повела дело необычно искусно».

Это суждение, может, в чем-то и верное, все же несколько поверхностное. Главное же – то, что встреча с прекрасной женщиной перевернула для Михаила весь мир. Все, что произошло до нее, навсегда было им забыто, а будущее, считал он, может быть связано лишь с нею. С «дорогой Наташечкой» не мог сравниться никто. Ее внешнее совершенство столь явно, что, вглядываясь в портреты этой действительно прекрасной женщины, понимаешь: такую красавицу мужчина будет любить до последнего вздоха. К тому же, она обладала шармом, который порой важнее красоты, и в совершенстве искусством «подать себя».

Но члены царской семьи и придворные видели лишь недостатки, говорили о порочности «этой дамы». Они не хотели понять одну очень простую вещь: окажись отношение общества к Наталии Сергеевне чуть более терпимым, лояльным, и свадьбы великого князя могло не случиться. Ведь Михаил был человеком долга, и не стал бы нарушать закон, не окажись в чрезвычайных обстоятельствах. Его поставили перед тяжким нравственным выбором, не желая понять того, что любимая женщина и маленький сын давно уже стали неотъемлемой частью его жизни. Именно жестокость близких людей, их нежелание понять его душевные порывы, и заставила великого князя нарушить данное императору слово.

Михаил уже много лет считал в душе Наташу своей женой – независимо от того, были они женаты официально или нет. Теперь же, когда не требовалось больше лгать и прятаться, он вздохнул полной грудью. Изгнание стало наказанием, но оно давало свободу. К тому же, никто не мог сказать, что Михаил Александрович выглядел отверженным. В Hotel du Parc, где он жил на первых порах с семьей, постоянно приезжали многочисленные друзья. Там царила праздничная атмосфера – то и дело хозяева давали званые обеды, вечера… Весельчак и шутник по природе, Михаил, к величайшему удовольствию девятилетней Таты, то и дело устраивал какие-нибудь розыгрыши. То положит кому-нибудь из гостей, оставшихся на ночь, в постель щетку для волос, то насыплет в чью-то пижаму пригоршню конфетти, а бывает, заведет все часы в доме на столь ранний час, когда еще положено видеть сладкие сны…

Однажды жертвой розыгрыша Михаила стал великий русский бас Федор Шаляпин, который в те дни выступал в Монте-Карло и решил заехать к старым друзьям. Гувернантка Таты, незадолго до этого болевшая брюшным тифом, вынуждена была носить парик, чтобы скрыть под ним обритую в госпитале голову. Однажды утром, когда все сидели за завтраком, что-то отвлекло на несколько минут внимание Шаляпина. Улучив минуту, Михаил сделал знак гувернантке снять парик и тут же спрятал его под диванную подушку. Когда всемирно известный артист обернулся и увидел лысую гувернантку, он так испугался, что застыл как изваяние, не в силах произнести ни слова. Все же остальные, находившиеся в комнате, смеялись до слез.

Однако собственная плешивость вовсе не вызывала веселья у Михаила. Он очень переживал из-за того, что рано начал лысеть. Еще живя в Брасово, часто брил голову, надеясь этим стимулировать рост волос. А в Каннах не раз пытался найти какое-нибудь чудодейственное средство против облысения.

Наташу этот его внешний недостаток совершенно не волновал, но Михаил-то переживал. В одном из первых писем любимой, еще несколько лет назад, он, видимо из ревности, написал, как хорошо выглядит один из поклонников ее юности – Дмитрий Абрикосов, мечтавший когда-то жениться на Наташе. Он даже прямо спрашивал, не сильно ли она переживает по поводу того, что он, Михаил, выглядит не столь привлекательно, как Абрикосов. Чистая душа, в которой оставалось еще так много мальчишеского…

Личные потребности великого князя были весьма умеренными. Но все же, как вспоминала Тата, он не мог быть до конца счастлив без денег. Конечно, в этом нет ничего удивительного, ведь Михаил родился и всю жизнь жил в роскоши. Кроме увлечения машинами и фотографией, он любил коллекционировать часы. В свободное время с удовольствием разбирал их, а потом пытался собрать, но чаще всего… безуспешно. Любовь Михаила к гольфу привела к тому, что он ввел на Ривьере моду на эту игру. С его легкой руки это по сей день самое «гольфовое» место на Средиземноморье.

И все же потребности великого князя оказались намного скромнее, чем у Наташи. Правда, при ведении домашнего хозяйства молодая женщина проявляла бережливость и экономию – так, как ее учили в детстве. Но когда дело касалось модных магазинов в Каннах, Париже, Вене, Берлине или в Лондоне, ее практически невозможно было удержать от дорогих покупок.

Надо отдать должное нашей героине – у нее был великолепный вкус. Он выражался в умении очень красиво обустроить дом и изысканно одеваться. Летом она предпочитала носить одежду белого или кремового цвета, что делало ее облик весьма элегантным. Особенно ей шли платья из тонкого швейцарского батиста, подпоясанные вышитым поясом, прекрасно облегавшие изящную фигуру. В них она казалась похожей за сошедшего на Землю ангела, как часто называл ее Михаил.

Из всех городов, которые они посещали вместе, веселее всего проводили время в Париже. Михаил и Наташа останавливались обычно в фешенебельном Hotel Mirabeau – самом сердце французской столицы. Великий князь ни в чем не отказывал любимой: ему доставляло удовольствие уже то, что она радуется и веселится. Деньги не были проблемой, и любое желание Наташи тут же исполнялось.

Обычно он дарил ей дорогие украшения – великолепные бриллианты и другие драгоценные камни, нити прекрасного жемчуга, манто из соболя… Со временем коллекция украшений и мехов стала весьма внушительной. А в первый же ее день рождения после свадьбы Михаил сделал и вовсе умопомрачительный подарок – купил для Наташи Роллс-Ройс.

На службе у семьи великого князя состоял целый штат прислуги. Горничные, гувернантка Таты, няня Георгия, камердинер, шофер и новый личный секретарь Михаила Александровича, Николай (Брайан) Джонсон[90] – невысокий молодой человек, круглолицый, приветливый, поступивший на службу в декабре 1912 года. Впрочем, познакомились они давно – еще во время совместной учебы в Михайловском артиллерийском училище. Несмотря на британскую фамилию и подданство, Джонсон считал себя русским. Он изъяснялся на трех иностранных языках, но по-английски говорил отнюдь не так хорошо, как великий князь. Для Михаила, обожавшего музыку, очень важным оказалось то, что его секретарь – великолепный пианист. Именно это обстоятельство и стало главной причиной установления между ними дружеских отношений. Часто вечерами они играли дуэтом: Николай на пианино, а Михаил на гитаре, балалайке или флейте. Эти импровизированные концерты доставляли радость всем членам семьи, привнося в дом особую атмосферу уюта и душевной теплоты.

Природа словно создала Михаила Александровича для тихих семейных радостей. Он никогда не был игроком и не волочился за женщинами. Сигару курил от случая к случаю, изредка – трубку. Алкоголь употреблял редко, лишь во время официальных приемов – шампанское. Его пристрастия в пище тоже были вполне простыми, скромными: рыба, цыпленок, каша, овощи, летом – клубника. Он никогда не ел сыр, баранину или говядину. Ограничить себя мог очень во многом, но на чужбине отчаянно тосковал о… черном хлебе и гречневой каше. И один из его старых сослуживцев, желая порадовать великого князя, каждую неделю посылал ему из Санкт-Петербурга солдатский ржаной хлеб и несколько фунтов гречневой крупы. Это была бесценная помощь!

Михаил, стремясь сохранить хорошую физическую форму, всегда старался делать зарядку, любил совершать длительные пешие прогулки.

Словом, любая женщина могла бы сказать, что роль идеального мужа – как раз для него.

Наташа по характеру была гораздо более общительной, чем Михаил, любила вечеринки, разные развлечения. Из-за того, что они неизбежно привлекали повышенное внимание людей, Михаил предпочитал отправиться в гости к друзьям, и провести вечер в небольшой компании, чем показаться на широкой публике. К тому же, он был застенчив.

Однажды произошел неприятный инцидент, который напомнил обоим, что они по-прежнему находятся в центре внимания, и сплетни, связанные с их тайной свадьбой, не умолкают. Как-то в феврале 1913 года Наташа и Михаил обедали с детьми в одном из фешенебельных ресторанов Монте-Карло. За соседним столиком сидела какая-то английская леди, которая довольно долго их пристально рассматривала, совершенно не придавая значения тому, что молодым людям это может быть неприятно. Так продолжалось весьма продолжительное время – дама даже достала лорнет. Наконец, Наталия не выдержала, поднесла к глазу ложку, словно лорнет, и воззрилась в свою очередь на соседку. Лишь тогда, как вспоминает Тата, дама поднялась со своего места и вышла из зала.

Даже здесь, в Европе, им не давали покоя. Все это невольно напоминало жизнь, от которой бежали из Санкт-Петербурга. А Наташа и Михаил просто хотели жить спокойно – вдали от любопытных глаз. Наслаждаться семейным счастьем, воспитывать детей. Неужели же это желание – такое естественное и простое, заслуживает порицания?

Михаил, отвергнутый семьей, в которой родился и вырос, обратил всю свою любовь и нежность на ту, которую приобрел. Кстати, к Тате, своей падчерице, он относился так, словно она его родной ребенок, как и Георгий. Как-то раз несколько русских, в надежде получить расположение великого князя, приехали в Hotel du Parc и буквально задарили мальчика красивыми подарками, которые ему очень понравились. А Тате они вручили лишь небольшую коробку шоколадных конфет – чтобы соблюсти приличия. Михаил, увидев эту несправедливость, решил ее ненавязчиво исправить. Как только гости уехали, он отправился в магазин, и купил расстроенной девочке изящную авторучку – то, что входило в моду. Он знал: она мечтала именно о такой.

Когда в семье отмечали день рождения Георгия, «дядя Миша» всегда дарил какой-нибудь подарок и Тате. А когда наступал «ее» день, и она становилась «королевой вечера», великий князь обязательно дарил что-нибудь сыну – в утешение. Как вспоминала впоследствии его падчерица, он был «действительно хорошим человеком».

О человечности и высоких моральных качествах Михаила Александровича свидетельствует и письмо, которое он написал в те дни бывшему адъютанту барону Н. Врангелю. Офицер высказал пожелание служить великому князю, несмотря на его опалу. Тот объяснил барону тщетность его намерений в сложившейся ситуации. В знак же благодарности за службу решил выделить немалую денежную сумму ему и также бывшему адъютанту А. Мордвинову, несмотря на то, что последний сопроводил оскорбительным письмом свой рапорт об увольнении.

«21 декабря 1912 г. Cannes. Hotel du Parc

Многоуважаемый Николай Александрович.

Ваше письмо меня тронуло. Я знаю, что Вы готовы продолжать мне служить даже и теперь при совершенно изменившейся моей жизни, хотя я и не знаю, в чем служба при мне может теперь заключаться. Я даже не знаю, будет ли существовать мое Управление или оно совершенно упразднится. Мне также неизвестно, вернусь ли я в Россию, что для меня, конечно, очень тяжело, но пока будет продолжаться опека, Вы сами понимаете, я обратно вернуться не могу, а пока я за границей, при мне никакой службы быть не может. Ввиду всего этого я очень советую Вам продолжать строевую службу и принять полк.

Я же с своей стороны желаю обеспечить Вас капиталом, который давал бы Вам 6000 р. в год, то есть 150 000 р., помещенных в бумагах 4 % гос[ударственной] ренты, на что, я надеюсь, Государь изъявит свое согласие. Я желал бы обеспечить Мордвинова капиталом того же размера. Сам я писать ему об этом не буду, потому что после его оскорбительного письма, которым сопровождался его рапорт об увольнении, считаю личные отношения с ним поконченными…

От души благодарю Вас, многоуважаемый барон, за Вашу полезную и честную службу при мне.

Дай Вам Бог в дальнейшей Вашей жизни и службе всякого благополучия. Я всегда относился к Вам очень симпатично и всегда сожалел, что Вы сами оттолкнули всякую возможность более близких отношений.

Теперь прощусь и крепко жму Вашу руку.

Уважающий Вас Михаил».

Как уже говорилось выше, Михаил был страстным фотолюбителем. И в течение всего времени, что семья провела в Каннах, им было сделано множество самых разных снимков. Все они аккуратно вклеены в красивые альбомы. Вот Михаил и Наташа с детьми отдыхают на морском побережье, строят замок из песка, катаются на лодке, играют в теннис, наблюдают за матчем в поло… Вглядываясь в открытые, радостные лица, невольно задаешься риторическим вопросом: к чему все эти попытки лишить любящих людей обыкновенного человеческого счастья? И какая же это, оказывается, огромная беда – сословность общества, которая делит его на «низы» и «верхи», чинит препятствия на пути устремленных друг к другу сердец…

Жизнь, однако, оказалась не столь безмятежной, как это кажется, когда смотришь на фотографии. В январе 1913 года, прочитав в газетах, какие действия Николай II предпринимает против его семьи, Михаил был так возмущен и оскорблен, что даже некоторое время не мог заставить себя выразить старшему брату протест. Когда месяц спустя он все-таки написал Николаю, то с горечью подчеркнул: все эти санкции принесли ему большой вред.

Трещина, возникшая в отношениях с ближайшими родственниками, становилась все шире, грозя превратиться в пропасть. Михаил старался улыбаться на людях, но, оказавшись наедине с собой, становился мрачным и подавленным. Его любимая сестра Ольга теперь с ним не общалась, всячески избегала встреч с Наташей, словно забыв, что когда-то их связывали дружеские отношения. Потеря любви и дружбы младшей сестры была для Михаила, пожалуй, самой горькой платой за его семейное счастье.

Однако не все родственники отвернулись от великого князя. Первым из них навестил Михаила и его семью великий князь Андрей. Он лучше других понимал состояние Михаила – ведь у самого Андрея давно уже был роман с известной балериной Матильдой Кшесинской. Правда, звезду императорской сцены никто не травил, как Наташу. Но Андрей искренне сочувствовал кузену, и Михаил был ему за это очень благодарен.

Весной 1913 года попыталась сблизиться с братом и великая княгиня Ксения. В отличие от Ольги она хотела примирения, и решила сделать к этому первый шаг. К этому времени Ксении исполнилось тридцать семь лет, и она была матерью семерых детей. Но семейная ее жизнь не ладилась: муж, великий князь Александр Михайлович (Сандро), давно имел возлюбленную, он даже планировал уехать с ней вместе в Австралию, поселиться на какой-то ферме недалеко от Сиднея. Из этой затеи, правда, ничего не вышло, но Сандро имел неосторожность признаться во всем жене. Она отплатила ему той же монетой, заведя возлюбленного – женатого мужчину, которого называет в дневнике «князем Ф». Вследствие личного печального опыта Ксения стала мягче и терпимее относиться к брату, от которого отвернулась их семья.

…Повидавшись в Каннах с великим князем Андреем, Михаил и Наташа вновь отправились в Париж, где остановились в Hotel Mirabeau. Отсюда Михаил телеграфировал Ксении в Санкт-Петербург, предлагая ей приехать на следующей неделе в Париж – при условии, если она хочет его видеть. Так быстро отправиться во Францию она не могла, поэтому написала, что, возможно приедет через пару недель. А пока ей нужно обязательно поговорить с Ники, выяснить, что, по его мнению, она должна сказать Мише. Позже она написала в дневнике об условии, которое выдвинул император: Михаил может вернуться в Россию, когда захочет, а вот «разведенке» это запрещено. Да, трещина в отношениях между братьями становилась все глубже…

Возможно, Ксения в тот момент и могла в чем-то помочь Михаилу. По крайней мере, она искренне пыталась это сделать, встретившись с ним в Париже 19 марта. Они проговорили два часа, и оба… не могли сдержать слез. Ухудшившееся состояние здоровья Марии Федоровны, болезнь маленького Алексея, душевный гнет от сознания того, что не сдержал слово, данное старшему брату – все это давило на Михаила, не давало успокоиться. Но он пытался объяснить старшей сестре, что поступил так, как ему велела совесть. Иначе – просто не мог.

Ксения очень жалела «бедного маленького мальчика». Уезжая через три дня в Англию, чтобы встретиться там с «князем Ф.», она не раз задавала себе вопрос: когда же ей вновь доведется встретиться с «милым Мишей»?

В течение нескольких следующих месяцев были и другие – пусть и робкие, попытки примирения. Все-таки голос крови давал о себе знать. Все шло к тому, что вскоре Наташе придется впервые встретиться лицом к лицу с грозной, ненавидевшей ее, вдовствующей императрицей – Марией Федоровной.

В конце мая 1913 года супруги покинули вместе с детьми Канны, и отправились в Швейцарию – туда, где четыре года назад Наташа отдыхала летом и откуда она отправилась на тайную встречу с Михаилом в Копенгаген. Сейчас они остановились в уединенном Hotel du Signal, расположенном на берегу прекрасного Женевского озера. Позднее Тата вспоминала об их пребывании в этом месте как об одном из самых счастливых периодов своего детства. У нее появилось там множество маленьких друзей – в отеле отдыхали вместе с родителями, по меньшей мере, тридцать детей из разных стран. Вместе они чудесно проводили время: мальчики изображали в большинстве своем ковбоев, а девочки – индейцев. Веселью не было конца…

Прожили они здесь два месяца – до конца июля. Наташин день рождения, 27 июня, отмечали тут же, по-семейному. Михаил очень переживал, что не сумел купить в ближайшей деревне достойных «дорогой Наташечки» презентов. Но в телеграмме, которую отправил любимой с местной почты, уверял, что в Париже ее ждет Роллс-Ройс. Это действительно был царский подарок.

Но вскоре безмятежной жизни в Швейцарии пришел конец. В ответ на его письма, Ксения написала Михаилу, что Мария Федоровна находится в Лондоне, и очень надеется, что сын приедет туда повидаться с нею. Через неделю она и сама приехала в Британскую столицу. Мать плакала, и все время вспоминала Мишу. Он должен поехать туда, чтобы встретиться с ней.

Михаил поехал, но – вместе с Наташей. Они остановились в отеле «Ритц», а вдовствующая императрица – в нескольких минутах ходьбы оттуда, в Мальборо-хаус, где находилась в то время лондонская резиденция ее сестры, вдовствующей королевы Александры. Мария Федоровна была так взволнована, что перед встречей с сыном совершенно не могла спать. Наконец, он пришел – пока один, без Наташи. Морганатическую супругу оставил в отеле: мать нужно было подготовить к встрече с невесткой – не так-то просто смирить гордыню, тем более, императрице.

Вечером того же дня Михаил опять пришел в Мальборо-хаус – на этот раз вместе с Наташей. Вот и встретились лицом к лицу две женщины, любившие одного мужчину, только каждая – по-своему. Обе – с сильным характером, властные, гордые. И каждая из них была уверена в собственной правоте. У каждой была своя правда.

Мария Федоровна высказалась прямо, без обиняков – при сыне. Наташа, собрав волю в кулак, промолчала. А что оставалось делать? Она лишь гордо вскинула подбородок и позволила свекрови обрушить на нее долго копившийся у той гнев. Но самой Марии Федоровне в эти минуты тоже пришлось нелегко. В душе ее царила печаль. Хотя она и испытала некоторое облегчение от того, что смогла, наконец, сказать женщине, которая разбила ее сердце, все, что о ней думает…

Глава четырнадцатая

В замке Небворт

Поездка в Лондон, целью которой стала встреча с вдовствующей императрицей, имела несомненную пользу для Михаила и Наташи. Она заставила их задуматься, где же обосноваться семье в ближайшем будущем. Конечно, они могли выбрать любое место в Европе, где проводили время и куда с удовольствием возвращались. Но молодые люди решили поселиться в Англии, и настаивал на этом именно Михаил.

Выбор оказался не случайным. Великий князь хорошо знал Британию, и чувствовал себя здесь как дома. Еще бы: ведь король приходился ему двоюродным братом, а вдовствующая королева – родной тетей. Была и еще одна существенная причина. Много лет назад, еще в период царствования Александра III, в Лондоне поселился его двоюродный дядя – великий князь Михаил Михайлович[91], которого родные и друзья называли Миш-Мишем. Приехал он сюда вместе с морганатической супругой графиней Софией Торби, приходившейся внучкой великому русскому поэту Александру Сергеевичу Пушкину. Поженились они тайно, в 1891 году, вопреки запрету императора. Свадьба сына имела роковые последствия для матери: получив от него телеграмму, в которой говорилось об этом событии, великая княгиня Ольга Федоровна[92] скончалась от сердечного приступа.

Все это привело к изгнанию великого князя из России. Но жизнь в Лондоне для «ослушника» оказалась намного более приятной, чем в Санкт-Петербурге.

Пятидесятидвухлетний Миш-Миш приходился внуком Николаю I. Младший брат великого князя – Сандро был женат на старшей сестре Михаила – Ксении. Таким образом, их связывали довольно близкие семейные узы. Роднило двух Михаилов и то, что женитьба обоих вызвала громкий скандал в обществе.

Как и Михаил с Наташей, Миш-Миш вместе со своей Софией начинали когда-то семейную жизнь в Каннах, а в дальнейшем перебрались в Лондон. С помощью влиятельного родственника София получила титул графини Торби, и супружеская пара заняла подобающее место в британском высшем обществе. Софии, правда, хотелось подняться по общественной лестнице еще выше, и муж не раз пытался ей в этом помочь. В 1912 году он даже обратился с письмом к королю Георгу V, попросил его содействия в столь деликатном вопросе. Но король посоветовался с Николаем II, тот высказался против возвеличивания морганатической супруги великого князя, и в итоге неудачливый Миш-Миш получил отказ.

Это стало настоящим ударом для амбициозной графини Торби. Однако изменить решение Георга V она не могла, поэтому пришлось смириться с существующим положением дел. Радовало хотя бы то, что ее имя часто появлялось в придворном циркуляре, который ежедневно публиковали ведущие британские газеты «The Times» и «Morning Post».

Графиня Торби вовсе не желала сближения с морганатической супругой великого князя Михаила Александровича. Логика ее была очень проста: если Наташа и Михаил будут благосклонно приняты британским обществом, то Миш-Мишу и ей самой придется потесниться. Ведь родной брат правящего императора – гораздо более значимая фигура, чем внук умершего уже царя. И еще: появление в Лондоне Наталии Сергеевны неизменно напомнит чопорным британцам о скандале, связанном с именем самой Софии.

Графиня Торби вовсе не собиралась принимать у себя «мадам Брасову». Кстати, обе женщины так никогда и не встретились.

Наташа и Михаил собирались вернуться в Швейцарию до 24 июля – дня рождения маленького Георгия, которому исполнялось три года. Поэтому времени для поисков подходящего для семьи дома в Англии у них практически не оставалось. Но они все же определились в своих потребностях, и попросили Николая Джонсона разузнать все в деталях.

Август Михаил и Наташа провели в Киссингене, а в сентябре отправились в Париж. Здесь молодую женщину ждал подаренный ей на день рождения «Роллс-Ройс». Приехав во французскую столицу, они вскоре отправились в чудесное путешествие по городу на машине. Наташа не умела водить, и, как большинство женщин того времени, вовсе не стремилась к этому. За рулем сидел Михаил, и ее это вполне устраивало. Особенно же она обрадовалась, когда машина покатила по центральным улицам, где можно сделать остановку, чтобы пройтись по фешенебельным магазинам.

Иногда она отправлялась за покупками одна – ведь даже самый преданный муж может устать, если жена по нескольку часов подряд рассматривает товары, примеряет одежду и обувь, выбирает аксессуары. В один из таких дней Михаил, как обычный турист, поднялся на вершину Эйфелевой башни. Открывшаяся взору панорама очаровала его, и великий князь тут же послал Наташе оттуда открытку, надписав ее: «С этой высоты можно увидеть Гатчину. Нежно тебя целую. Твой Миша».

В этих словах невольно прорвалась его тоска по Родине. Жизнерадостный по натуре, верный в любви и дружбе, Михаил очень тосковал по местам, где родился, провел детство и юность, и которые, как он боялся в душе, мог никогда больше не увидеть.

Повидав всю Европу, ее многочисленные красоты и диковинки, он так и остался, по сути, русским человеком, для которого Родина – превыше всего, милее, чем самые красивые и ухоженные страны.

Иногда, сидя с Наташей у камина и глядя на потрескивающие поленья, он вспоминал вдруг костер своего детства, который разводил когда-то вместе с отцом и сестрой Ольгой в Гатчинском парке. Теперь он казался Михаилу недостигаемо прекрасным, волшебным. Так хотелось попробовать хоть одно из печеных яблок, которые они когда-то, обжигая руки, доставали из-под тлеющих головешек…

Но теперь их домом, семейным гнездом стал старинный замок Небворт, расположенный в двадцати милях к северу от Лондона, в графстве Хертфордшир. «Граф и графиня Брасовы» взяли его в аренду у графа Литтона, бывшего вице-короля Индии. Размером Небворт-хаус оказался не намного меньше, чем Большой Гатчинский дворец, а вот построен был значительно раньше – в 1531 году. Правда, в Викторианскую эпоху его основательно переделали и отремонтировали.

Возможность жить в этом средневековом замке стоила недешево. Годовая рента составляла 3000 фунтов. Договор об аренде подписал Николай Джонсон – секретарь великого князя. Но формально съемщиком считался все-таки сам Михаил Александрович, «в настоящее время проживающий в Аничковом дворце в Санкт-Петербурге». Юристы, составлявшие договор об аренде, знали, что, по сути, великий князь стал в это время лицом без «определенного места жительства», но написать об этом посчитали неудобным. Поэтому они и упомянули Аничков дворец – все-таки звучало респектабельно.

Замок выглядел величественным и прекрасным. Впоследствии Тата писала, что он произвел на нее неизгладимое впечатление. В этом нет ничего удивительного: ведь раньше ни ее мать, ни она сама не жили во дворцах. В сравнении с дачей под Москвой, в Гатчине и с имением Брасово, Небворт – с его величественным банкетным залом, картинной галереей, библиотекой, несколькими спальнями, действительно производил неизгладимое впечатление. Оно усиливалось благодаря обслуживающему персоналу, который включал в себя и небольшую армию садовников…

Семья великого князя поселилась в этом чудесном месте в сентябре 1913 года. Замок стал свидетелем тихого счастья, которое делили Наташа, Михаил и дети. Пожалуй, год, проведенный здесь, стал самым счастливым временем за всю их совместную жизнь. А уж самым спокойным и мирным – точно.

До сих пор в архиве замка хранятся толстые альбомы с переплетами из зеленой кожи. Того самого периода. В них Михаил Александрович аккуратно вклеивал многочисленные фотографии любимой жены, детей, приезжавших к ним в гости друзей. Наталия Сергеевна – в роскошных туалетах, он – в штатском, в котелке или светлом кепи[93].

Именно в Небворте Наташа стала – в первый и последний раз в жизни, хозяйкой не просто большого – величественного дома. Благодаря ее стараниям в замке всегда останавливалось множество гостей, прежде всего, из России. Каждого, кто впервые попадал сюда, поражал вид четырнадцати вышколенных лакеев, которые прислуживали хозяевам и гостям. Даже у Таты был свой лакей по имени Джеймс, и новая гувернантка – прежнюю от нее унаследовал маленький Георгий, и теперь она исполняла роль его няни. Была у девочки и собственная горничная Лилиан, одетая в красивую белую с зеленым форму.

Все богатые путешественники в те годы брали в дорогу неимоверное количество багажа. В сентябре 1912 года, зная, что они покидают Россию на неопределенно долгое время, Михаил и Наташа взяли вещей больше, чем делали это раньше. И весь их багаж путешествовал с хозяевами по Европе, зачастую оставаясь не распакованным. Поэтому первые дни жизни в замке посвятили распаковыванию вещей, которые оставались целый год в том виде, в котором их укладывали в чемоданы и коробки еще в Гатчине.

Привезли в Небворт и собак – Наташиного любимца Джека и терьера Таты, Тома. Английские законы в то время предъявляли очень строгие требования к содержанию собак. Но кузен Михаила, король Георг V, сделал для него некоторое послабление: двух собак разрешил содержать в Небворте в специально сконструированных для них конурах – вместо того, чтобы отдать их на полгода в специальный приют. Джек и Том никак не могли взять в толк, почему они должны находиться в заточении, и зачастую жалобно скулили. Но Михаил старался выполнять волю венценосного родственника, и придерживался установленных по уходу за собаками правил. Хоть это было и трудно, он старался не замечать недовольства любимых питомцев и укоризненных взглядов Наташи и Таты.

Постепенно жизнь в Небворте вошла в обычное для английских замков и поместий того времени русло. Михаил нанял конюха, мистера С. Беннетта, который ухаживал за лошадьми. Для Таты купили пони, которого в семье тут же окрестили Красавчиком. Мистер Беннетт учил девочку ездить верхом – под неустанным надзором Михаила. Вскоре хозяева заметили, что конюх и няня Георгия неравнодушны друг к другу. Еще одна романтическая история нашла поддержку и понимание, и жизнь в старом замке стала светлее и счастливее.

Но случались и некоторые разочарования. В придворном циркуляре, ежедневно публиковавшемся в газете «The Times» (его читали все знатные особы), однажды написали, что великий князь Михаил Александрович отныне владеет замком Небворт. Обычно это служило основанием для того, чтобы хозяева получали приглашения на разнообразные party[94]. Но в данном случае этого не произошло. Высшее общество игнорировало Михаила и Наташу. И причина тут, прежде всего, не в прохладном отношении к ним обитателей Букингемского дворца или Мальборо-хаус, а в интригах со стороны графини Торби. Кроме объективных причин имела место и чисто женская зависть: не очень уже молодая София опасалась, что красавица Наташа, всего за несколько лет до описываемых событий перешагнувшая тридцатилетний рубеж, попросту затмит ее в высшем обществе.

Нежелание графини Торби принимать у себя великого князя Михаила Александровича и его морганатическую супругу, было воспринято английской аристократией вполне лояльно. Наталия Сергеевна не чувствовала по отношению к себе ненависти, как это было в Санкт-Петербурге и Гатчине, лишь – холодное безразличие. Таковы уж чопорные англичане. Ее имя просто исключали их списков гостей, и не приглашали на всевозможные приемы. Впрочем, причина тут не только в графине Торби, а еще и в свойственном британцам страхе допустить ошибку при обращении к тому или иному человеку. В самом деле, как правильно написать: «мадам де Брассов», «графиня де Брассов» или просто «графиня»? Никто этого точно не знал, ведь сама Наталия Сергеевна подписывалась обычно лишь своими инициалами – NB.

Даже всезнающие придворные из Букингемского дворца оказались немало смущены. Они трижды упоминали ее имя в придворном циркуляре, и каждый раз писали его по-новому. В конце концов, видимо, сработал принцип «если есть сомнения, то лучше исключить». Поэтому на полке камина в замке Небворт лишь изредка появлялись приглашения на великосветские приемы.

Зато Михаил и Наташа принимали у себя в замке множество гостей, преимущественно из России. Рождество в тот год отмечали дважды – английское и русское. В зале установили огромную ель, украсив ее всевозможными новогодними игрушками. Сюда пригласили множество ребятишек, в том числе, и детей прислуги. Никого не обошли вниманием – всем сделали подарки. А когда наступило православное Рождество, опять устроили праздник – уже для себя.

Специально для слуг, которые служили им верой и правдой, хозяева устроили праздничный обед. Наталия Сергеевна лично проверяла, хорошо ли сервированы столы, за которыми должны сидеть горничные, лакеи, садовники, конюхи…А для своих любимчиков – мистера Беннетта и мисс Раты, Михаил и Наташа устроили еще одну вечеринку. Для нее даже напечатали специальное меню. После торжественного обеда все гости – вслед за Наташиной сестрой Ольгой, расписались на память на обороте этого меню. Поставили свои подписи, на память, и хозяева.

Пусть и редко, но великого князя Михаила Александровича с супругой тоже приглашали на торжественные приемы. Один из них состоялся в доме сэра Фредерика Поллока. В числе гостей оказалась знаменитая в ту пору актриса Лидия Яворская[95]. Она играла в театральной антрепризе, организованной Новым международным театром, роль Анны Карениной в пьесе, поставленной на английском языке по роману Льва Толстого. В чем-то, пусть и отдаленно, история Анны походила на Наташину. Михаил вместе с женой отправился посмотреть постановку. Кроме зрительской любви к театру и преклонения перед творчеством Льва Толстого у него в этом случае был «особый» интерес: Михаил Александрович инвестировал некоторую сумму в это театральное предприятие, составившую пять процентов от общего капитала. Но бизнесменом, как показало время, он оказался отнюдь не самым лучшим. После нескольких неудачных капиталовложений Михаил потерпел полное фиаско.

Утешил тогда лишь приезд кузена – великого князя Андрея, прибывшего в Англию и остановившегося у них в замке Небворт, как когда-то в Каннах. А в начале 1914 года Михаил и Наташа отправились в Сен-Мориц, чтобы вновь встретиться там с Андреем и его давнишней возлюбленной – блистательной балериной Матильдой Кшесинской. Вообще-то на знаменитый горнолыжный курорт тянуло только мужчин, женщинам оставалось лишь согласиться с неизбежностью поездки. Для Наташи катание с гор стало в некотором роде испытанием. Матильда, хоть и старше ее, привыкшая к большим физическим нагрузкам, постоянно соблюдавшая форму, как этого требовала профессия, неслась вниз со склона с легкостью. Наташа старалась не отставать от нее. Нельзя же ударить лицом в грязь, особенно, когда рядом любимый муж!

Со стороны они представляли весьма необычное зрелище: два великих князя и две известнейшие в то время в Европе женщины. Каждая из этих дам – по-своему необычна, объединило же их природное умение пленять мужчин. Недаром оба великих князя ни на шаг не отходили от любимых, и во всем старались им угодить. Общество, которое относилось к подобным отношениям с неодобрением, называя их мезальянсом, лишь удивлялось и недоумевало…

Из-за опеки, наложенной монаршей волей на имущество великого князя Михаила Александровича, находящееся в России, он теперь испытывал финансовые затруднения. Деньги, переведенные им в Париж в 1912 году, закончились, и Михаил зависел от ежемесячного содержания, которое позволял посылать ему старший брат. Такое содержание обычно выплачивалось из императорской казны всем великим князьям. Оно составляло 20 000 рублей в месяц, и было, конечно, суммой немалой, но ведь у великих князей и запросы намного больше, чем у обычных людей. Плата за аренду и содержание замка Небворт, зарплата обслуживающего персонала и служащих непосредственно великого князя, содержание семьи – все это требовало значительно бо́льших трат. Конечно, на банковском счете Михаила Александровича лежали многие миллионы рублей, огромный доход приносило поместье, и за те два года, что он уехал из России, суммы выросли многократно, но… лично он ничего не получил за время вынужденной эмиграции.

В марте 1914 года он написал о своих финансовых проблемах Николаю II. Просил старшего брата увеличить его ежемесячное денежное содержание до 30 000 рублей. Но дело не только в недостатке средств. Он тосковал за границей, так и не став «иностранцем». Просил у императора разрешения вернуться на Родину, без которой, он чувствовал это, душа умирает…

Внешне старался этого не показывать – прежде всего, не хотел расстраивать Наташу. Летом они отправились вместе в Канны, где поселились в Hotel du Parc, как и в былые времена. В Лондон же вернулись как раз вовремя: балетоманы Британской столицы рукоплескали артистам труппы «Русский балет Дягилева» под руководством великого импресарио. До этого звезды русского балета, совершившие турне по Европе, успели в очередной раз покорить Париж, Берлин, Рим, Вену, Будапешт… Везде им сопутствовал необыкновенный, оглушительный успех, отголоски которого слышны – спустя более чем столетие, до сих пор. Наташа, с ранней юности близко знавшая многих выдающихся деятелей русской художественной культуры, остаться в стороне, конечно, не могла. Вместе с Михаилом она пригласила всю труппу Сергея Павловича Дягилева[96] погостить в поместье Небворт.

Впервые радушные хозяева видели артистов труппы Русского балета в 1912 года – в Париже и Монте-Карло. Они, как и многие другие поклонники высокого искусства Терпсихоры, восторгались постановками «Шехеразады», «Жар-птицы», «Петрушки»… О звездах первой величины – Тамаре Карсавиной[97] и Вацлаве Нижинском[98], слагались легенды. Буквально все, кто видел их пленительный танец, восхищались замечательными артистами.

И вот теперь, летом 1914 года, ярчайшие звезды русского балета и оперы оказались гостями в Небворт-хаус. Был среди них и старый друг Наташи – великий Федор Шаляпин. Как когда-то в Каннах, желая порадовать радушных хозяев, он, не дожидаясь просьб, начинал петь: отрывки из опер, романсы, старинные русские песни… Здесь, под сводами средневекового английского замка, они звучали как-то особенно щемяще-грустно. Словно откликались на тоску, все больше заполнявшую сердце Михаила. Он чувствовал – больше не может без России. Так хотелось домой!..

А Наташа оказалась в своей стихии – роль хозяйки поместья ей очень шла! Она смеялась, пела, танцевала, музицировала вместе с гостями – и все это с явным удовольствием. Спать никто не ложился до утра. Это создавало, правда, некоторые проблемы для садовников, им не разрешали работать в саду, пока не проснутся гости. Ведь нельзя же тревожить их сон… Словом, замок оживал в эти дни лишь к обеду.

Но «русский сезон» в Лондоне летом 1914 года не ограничивался присутствием там лишь знаменитых певцов и танцовщиков. В британскую столицу приехала повидать сестру Александру вдовствующая императрица Мария Федоровна. Следом за старшей сестрой Михаила Ксенией и ее мужем Сандро сюда прибыла их дочь Ирина[99] с молодым мужем – князем Феликсом Юсуповым[100]. Несколько позже с двумя дочерьми в Лондоне оказалась и невестка Сандро, великая княгиня Мария Георгиевна[101]. Таким образом, вместе с великим князем Михаилом и Миш-Мишем в Англии одновременно находились девять Романовых.

В честь высоких гостей хозяева устраивали праздник за праздником. Скачки, парусные регаты, великолепные театральные постановки, приемы, на которых рекой лилось шампанское… Казалось, так будет всегда. Но вот в далеком Сараево прогремел роковой выстрел наемного убийцы Гаврилы Принципа[102], который сразил эрцгерцога Франца-Фердинанда, отправленного туда австрийским императором Францем-Иосифом[103]. Об этом сообщили 29 июня буквально все газеты.

Это была, конечно, сенсация, но никто в те дни не мог предположить, что выстрел в Сараево послужит толчком к началу самой кровопролитной из всех войн, которые до сих пор знало человечество – Первой мировой. Понимание этого пришло несколько позже. А пока… разговоры среди представителей английской аристократии велись лишь об Уимблдоне[104] и предстоящем парадном бале, который должен состояться 16 июля в Букингемском дворце. На него пригласили представителей всех правящих династий Европы, состоящих в близком родстве с британской королевской семьей. Среди них были, конечно, и гости из Германии и России.

Этот бал удался на славу. Музыка, шутки, смех, кадриль… Последняя кадриль спокойной еще в своем неведении, уходящей в прошлое Европы. Спустя три недели мир был взорван войной.

Часть II

Взорванный мир. Война и революция

Глава пятнадцатая

Возвращение в Россию

В июле Германия объявила войну России. Это повергло в шок обитателей Небворта. Телефон в замке не смолкал ни на минуту, телеграммы приходили одна за другой… Михаил, решив, что должен немедленно вернуться в Россию и отправиться в действующую армию, просил императора разрешить ему сделать это. Волновался он не столько о себе, сколько о Наташе. Ведь не мог же он оставить ее здесь одну! Понимал прекрасно: при обычных обстоятельствах ей никогда не позволили бы вернуться домой. Но сейчас Родина оказалась в беде, и семейные проблемы, взаимные обиды должны отступить на второй план. Как Михаил и надеялся, старший брат разрешил им обоим, вместе с детьми, приехать домой.

Организовать переезд требовалось в течение считанных дней. Семья, несколько друзей, секретари, гувернантки, слуги – всего собралось двадцать человек. Все вместе они и отправятся из Ньюкасла на пароходе в Норвегию. Оттуда, через Швецию и Финляндию, их путь проляжет в Санкт-Петербург.

В этой группе переселенцев была и мисс Рата. Но она, прежде чем отправиться в далекую Россию, собиралась выйти замуж за мистера Беннетта, который оставался в Англии – присматривать за лошадьми великого князя. Венчание решили провести в старинной, двенадцатого века постройки, церкви, стоявшей в парке, недалеко от Небворт-хауса.

Перед отъездом возникла необходимость решить еще одну очень важную проблему – обеспечить сохранность многочисленного имущества семьи. Мебель, библиотека, полотна знаменитых живописцев и другие художественные ценности, автомобили, лошади… Все это требовало ухода и присмотра. В конце концов, все перевезли в поместье Паддохерст, в графстве Сассекс, взятом в аренду на два года. Никто в те дни не сомневался: семья вернется в Англию не позже весны следующего года. Мисс Рата горячо молилась о возвращении к Рождеству. Ведь война, в которую уже вступила и Британия, обязательно скоро закончится! Так считали абсолютно все.

Как и Михаил, Николай Джонсон мечтал отправиться в Россию и принять участие в военных действиях. Но его мать-вдова, которая теперь жила в семье великого князя, очень боялась плыть по морю на корабле, и на семейном совете решили, что она останется вместе с мистером Беннеттом в Англии, в поместье Паддохерст.

Наконец, все хозяйственные вопросы были улажены, и великий князь Михаил отправился в Лондон – попрощаться с кузеном, Георгом V. За две недели до этого король встречался в Букингемском дворце с другим своим кузеном – Прусским принцем Генри[105], прощание с которым оказалось довольно мрачным. Встреча с великим князем Михаилом была окрашена в более светлые тона – по крайней мере, они ведь союзники. Впрочем, Георг так больше никогда и не увидел ни того, ни другого двоюродного брата.

…В Небворте все готово к отъезду. Взрослые выпили по бокалу шампанского за здоровье молодоженов, а дети отправились попрощаться с «любимыми укромными уголками» парка и положить букет цветов на могилу терьера Тома, который умер несколькими неделями раньше. На следующий день все слуги поместья и местные жители собрались на железнодорожной станции, чтобы пожелать счастливого пути отправлявшимся в дальнюю дорогу путешественникам.

Через неделю они прибыли в Санкт-Петербург, переименованный к тому времени в Петроград. Михаил и Наташа поселились, как и когда-то, в гостинице «Европейская». Теперь они могли входить в это здание через парадную дверь, не опасаясь, как в былые годы, слежки.

Вдовствующая императрица тоже вернулась к этому времени в Россию, но ее путешествие было полным опасностей, более бурным, чем у семьи младшего сына. Она поспешно выехала из Лондона вместе со старшей дочерью Ксенией. Когда поезд дошел до Берлина, война уже началась. Разъяренная толпа разбила окна ее вагона, забросав их камнями. Однако, Марии Федоровне и сопровождавшим ее лицам повезло, и они не получили повреждений, только сильно переволновались. Вскоре их поезд отправили в нейтральную Данию, и оттуда они добрались в Россию через Швецию и Финляндию.

Мария Федоровна была счастлива увидеть младшего сына дома, в России. Но с Наташей, после их знакомства в Лондоне, она встречаться больше не хотела. И хотя за Михаилом по-прежнему значились апартаменты в Аничковом и Большом Гатчинском дворцах, «разведенке» туда путь оказался заказан. Михаил сразу же понял, что первым делом он должен найти для своей семьи подходящее жилье.

Несколько дней они с Наташей прожили в отеле, а потом отправились в Гатчину, в дом 24 по Николаевской улице. Он стоял заколоченным с 1912 года, с тех самых пор, когда Наташина сестра Ольга вместе с мужем вывезла детей в Канны. Теперь семья опять поселится здесь. Для прислуги и возможных гостей они тут же купили еще один дом – по соседству.

Когда Михаил решил вернуться в Россию, он не знал, чем конкретно придется заниматься. Ему – почти тридцать шесть лет, шестнадцать из которых отдано службе в армии. Еще до войны он стал полковником, командовал двумя полками, и не раз на деле доказывал воинское мастерство. Многие помнили, что во время маневров 1911 года его Черниговских гусаров признали лучшим кавалерийским полком в Русской императорской армии. Видимо, не забыл об этом и император. 23 августа 1914 года он издал Высочайший указ о создании Кавказской туземной конной дивизии. Михаил – вполне заслуженно, стал ее командиром, получил новый чин – генерал-майора. Существует легенда: когда он впервые увидел своих подчиненных – горцев, удивился их виду и сказал с улыбкой адъютанту:

– Дикие они какие-то…

Слова эти запомнились. С тех пор воинское соединение, которым командовал великий князь Михаил Александрович, называли не иначе, как Дикая дивизия.

…Для него же самого, с одной стороны, это было повышение, но с другой, как виделось некоторым, назначением в Кавказскую туземную конную дивизию император давал понять младшему брату, что так до конца его и не простил. Ведь, уйдя из гвардейского полка, великий князь не мог теперь даже надеяться вернуться туда, или получить под свое командование регулярное, причем, крупное воинское соединение.

Но сам Михаил был доволен. Рассказывая жене о новом назначении, он не преминул заметить, что в Дикой дивизии служит цвет военной аристократии. Среди офицеров – воины, по меньшей мере, двух десятков национальностей: русские, шведы, французы, итальянцы, грузины, армяне… А в числе командиров – принц Наполеон Мюрат[106], полковник Бертрен, два итальянских маркиза – братья Альбицци, польский князь Станислав Радзивилл и персидский принц Файзулла Мирза[107]. Такие громкие имена встретишь даже не в каждой гвардейской части, и многие из офицеров в черкесках могли увидеть свои фамилии на страницах знаменитого Готского альманаха[108].

Дивизия, которой предстояло командовать великому князю Михаилу, формировалась на Кавказе, и он отправился в Тифлис, чтобы лично наблюдать за подготовкой к военным действиям и подбором штабных чинов. Она состояла не из восьми, как обычно, а из шести полков. Название каждого из них говорило о том, откуда прибыли воины: Дагестанский, Кабардинский, Татарский, Чеченский, Черкесский и Ингушский. Полки отличались друг от друга цветом башлыков. У всадников Кабардинского полка они были, например, красные, а у Дагестанского – белые. Воины быстро сумели доказать, что они – отчаянные храбрецы, ведь недаром это воинское соединение называли Дикой дивизией.

По существовавшему в ту пору закону эти гордые и смелые воины мобилизации не подлежали. Но они откликнулись на призыв государя – послужить России. Каждый из них пришел со своим конем, шашкой, острым, как бритва, кинжалом, зачастую доставшимся по наследству от предков. Лишь винтовка да погоны у них казенные. И все потому, что война была смыслом их жизни. Конечно, они стремились к чинам и наградам, но все же главным считали защиту Отечества, которому верно служили до конца…

Кстати, большинство туземцев славной Дикой дивизии были или внуками, или даже сыновьями бывших врагов России. Но теперь они сражались за нее по доброй воле, их никто к этому не принуждал. И в истории Дикой дивизии не было ни единого случая дезертирства!

В сентябре 1914 года формирование Кавказской туземной конной дивизии завершилось, и уже в октябре эшелоны с ее полками отправились в Украину, в Подольскую губернию, где в скором времени личному составу предстояло вступить в боевые действия с противником на Юго-Западном фронте.

В дивизии царило уважительное отношение к каждому воину. Рядовых здесь называли не «нижними чинами», как это было принято в Русской императорской армии, а «всадниками». У горцев вообще не существовало обращения на «Вы», поэтому к своим офицерам, генералам и даже к командиру дивизии великому князю Михаилу Александровичу все всадники обращались исключительно на «ты», что нисколько не умаляло значения и авторитета командного состава в их глазах и никак не отражалось на соблюдении ими воинской дисциплины. Она всегда была очень высокой.

Один из офицеров Ингушского полка, Анатолий Марков, вспоминал: «Отношения между офицерами и всадниками сильно отличались от таковых в регулярных частях… В горцах не было никакого раболепства перед офицерами, они всегда сохраняли собственное достоинство и отнюдь не считали своих офицеров за господ – тем более за высшую расу». Подчеркивает это и в очерке «Кавказская Туземная конная дивизия» офицер Кабардинского конного полка Алексей Арсеньев: «Отношения между офицерами и всадниками носили характер совершенно отличный от отношений в полках регулярной конницы, о чем молодые офицеры наставлялись старыми. Например – вестовой, едущий за офицером, иногда начинал петь молитвы или заводил с ним разговоры. В общем, уклад был патриархально-семейный, основанный на взаимном уважении, что отнюдь не мешало дисциплине; брани – вообще не было места… Офицер, не относящийся с уважением к обычаям и религиозным верованиям всадников, терял в их глазах всякий авторитет. Таковых, впрочем, в дивизии не было».

Документы полков и штаба Кавказской туземной конной дивизии донесли до нас имена героев боев, описание их подвигов и связанных с ними боевых эпизодов на всем протяжении войны с 1914-го по 1917 год. В этот период в дивизии служило в целом более 7000 всадников – уроженцев Кавказа (полки, понесшие потери в боях и сокращавшиеся за счет отчисления «вовсе от службы» всадников, в связи с ранениями и болезнями, четырежды пополнялись благодаря приходу с мест их формирования запасных сотен). Около 3500 из них были награждены Георгиевскими крестами и Георгиевскими медалями «За храбрость», а все офицеры – удостоены орденов.

В одном из донесений великому князю Михаилу Александровичу полковник граф И. И. Воронцов-Дашков, восхищенный отвагой всадников Кабардинского и 2-го Дагестанского конных полков, писал: «С чувством особого удовлетворения должен отметить геройскую работу полков вверенной Вашему Императорскому Высочеству дивизии. Промокшие от проливного дождя, идущего всю ночь, ослабевшие от 4-х дневной “уразы”[109], всадники, по вязкой от дождя земле, стойко и стройно шли вперед под градом пуль, почти не залегая, и трепет обнимал противника, не выдержавшего такого стремительного наступления. Некоторые всадники – дагестанцы, чтобы быстрее наступать, снимали сапоги и босиком бежали в атаку. Пленных почти не брали: всадники были озлоблены поведением австрийцев, поднимавших руки, выкидывавших белые флаги и затем расстреливавших наших с близких дистанций; офицерам с трудом удалось вырвать из рук всадников около 20 австрийцев, принадлежащих ко всем четырем батальонам 97-го имперского полка, к 7-му драгунскому и 11-му гусарскому полкам».

По просьбе любимой жены Михаил взял к себе адъютантом князя Владимира Алексеевича Вяземского. Незадолго до этого, в доме Надежды Петровны Ламановой (Каютовой)[110], Наташа познакомилась с его супругой, княгиней Александрой Гастоновной, и сразу же почувствовала к ней расположение. Приняв близко к сердцу стремление княгини Вяземской вырвать мужа «из железных когтей войны», она помогла решить, казалось бы, неразрешимую проблему: чтобы Вяземский был «и на войне и без войны». Как пишет дочь княгини, Татьяна Аксакова-Сиверс[111], в книге «Семейная хроника», «в такой комбинации чести было много, а риску мало, и мама, которая никогда не забывала то хорошее, что делали для нее люди, руководилась этим чувством благодарности в своих дальнейших многолетних отношениях с Брасовой».

Вскоре князь В. А. Вяземский, получив погоны прапорщика, был представлен великому князю. Формально Владимира Алексеевича зачислили в Кабардинский полк, но он постоянно находился при штабе дивизии, точнее, при ее командире, с которым у него «сразу установились прекрасные отношения». Несмотря на очень высокий рост (Вяземский был на полголовы выше большинства воинов), он хорошо сидел на лошади, и этого было вполне достаточно для выполнения его несложных обязанностей.

Князя Вяземского в первые же дни его пребывания в дивизии поразила храбрость многих сослуживцев. И действительно, чего стоил один только Заур-бек Охушев! Служил когда-то эстандарт-юнкером в Ахтырском гусарском полку. Однажды его незаслуженно оскорбил полковник, и он дал тому в ответ пощечину. За это полагалась в ту пору смертная казнь. Но смельчаку удалось бежать в Турцию, и там, как мусульманина, его приняли в личный конвой султана Абдуль-Гамида[112], который произвел его в майоры.

Но как только в России началась война, Заур-бек Охушев вернулся на Родину. Ему удалось получить высочайшее помилование, и вскоре его приняли рядовым всадником в Чеченский полк. За храбрость в боях наградили тремя Георгиевскими крестами. Он получил чин прапорщика, а затем и корнета. Именно о таких смельчаках, как Охушев, князь Вяземский сообщал жене в одном из писем: «Что касается всадников, то война для них – это праздник. Мусульманский фатализм горцев заставляет их забыть о страхе смерти… Своего начальника дивизии, Великого Князя, они обожают…»

И действительно, эти храбрые воины, отчаянно смелые в бою, сразу же приняли как родного и полюбили великого князя Михаила Александровича. Полюбили за то, что он – брат царя, но не только за это. Полюбили за его доступность, простоту и сердечность, за то, что он – прекрасный стрелок и отличный кавалерист. К тому же, командир умел, как надо, носить черкеску. А ведь это – особый шик, очень почитаемый горцами! И они называли его между собой как-то по-домашнему – «наш Михайло».

Правда, кавказцы никак не могли взять в толк, зачем великий князь по утрам усердно… размахивает кулаками, выполняя указания какого-то негра. Им было невдомек, что это – инструктор по боксу, которого Михаил взял с собой на фронт. Он опасался за те месяцы, что продлится война, утратить спортивную форму. Поэтому и тренировался. Командир Татарского полка полковник Петр Половцов[113] впоследствии вспоминал, что американский тренер по боксу не раз говорил ему, что его подопечный – очень способный боксер. Он с легкостью мог бы выигрывать на ринге призы. Как жаль, что Михаил – не простой смертный, а великий князь…

В его характере было природное умение очаровывать людей. Оно прекрасно сочеталось с какой-то особой скромностью, порой даже переходящей в застенчивость. Один из репортеров, посетивший в начале 1915 года Кавказскую туземную конную дивизию, которой командовал великий князь, писал о нем с линии фронта: «Какая-то бодрая, ритмическая четкость движений. Высокая, мускулистая фигура спортсмена в лёгком холщовом кителе с генеральскими погонами. На груди Георгиевский крест. На бледном, бритом, с удлинённым овалом лице сияют приветливо и мягко светлые пытливые глаза. Такая открытая лучистость взгляда – свойство высоких, кристально чистых натур. Изучая этот взгляд, начинаешь понимать обаяние, внушаемое Великим Князем Михаилом всем тем, кто хоть однажды видел его близко. В чём же секрет такого властного очарования? Душа благородная, прекрасная угадывается во всём, в каждой фразе, в каждом взгляде, жесте. Этот человек – сама олицетворённая искренность, так гармонично переплетавшаяся с царственной простотою. Он – не только любимый всеми начальник, покрывший славою и себя самого, и дивизию, но и отважный, не знающий страха солдат…»

Это – взгляд со стороны. А вот как пишет о Михаиле Александровиче его непосредственный начальник, выдающийся полководец Первой мировой войны генерал А. А. Брусилов[114]: «Я очень его любил как человека, безусловно, честного и чистого сердцем, не причастного ни с какой стороны ни к каким интригам и стремившегося лишь к тому, чтобы жить частным человеком, не пользуясь прерогативами императорской фамилии. Он отстранялся, поскольку это было ему возможно, от каких бы то ни было дрязг – и в семействе и в служебной жизни». Самое же удивительное, что воспоминания Брусилова были изданы в «сталинскую эпоху».

Но не только воинская доблесть и дружелюбие отличали командира Дикой дивизии. Один из его сослуживцев писал: «Великий Князь трогателен скромной и простой любовью, он весь в этой чарующей простоте – любить Россию и всё русское. Любить нашу застенчивую деревню, любить озарённую вечерним солнцем равнину, когда гаснут порозовевшие дали, а перепел громко выводит свои смелые трели.

И в религиозности Великого Князя есть что-то напоминающее древнюю Васнецовскую Москву, которая, к слову сказать, всегда так по сердцу Его Высочеству. Он не пропускает ни одной обедни, и храм так гармонирует со всем его обликом. Прихожане – толпа наших серых героев. Впереди – высокий, стройный и гибкий стоит Великий Князь, ушедший целиком в молитву».

Сохранились фотографии Михаила Александровича – в плотном строю «серых героев». Казачий офицер Сергей Курнаков так вспоминает о поступлении под начало своего командира: «Высокая, атлетическая фигура Великого Князя Михаила была облачена в черную черкеску. Генеральские аксельбанты на правом плече и белый крест Святого Георгия раскачивались в ритм с его пружинистой походкой. Мне никогда раньше не приходилось встречаться с Великими Князьями. Этот был – одно обаяние. Чистые голубые глаза излучали доверие. Легкая курносость была вызовом на откровенность. Осанка прямая и стройная, но не высокомерная. И тело римского гладиатора». И далее Курнаков восклицает: «Как было бы хорошо отдать жизнь за такого человека. Не зря кавказцы обожают его!»

Однажды на линии фронта Михаила увидел американский репортер Стэнли Уошбурн[115]. Он был поражен тем, что брат императора – в простой форме, без броских знаков отличия, но с Георгиевским крестом на груди. В репортаже журналист написал: «Более простого и демократичного человека трудно себе представить». Живя «так же просто в грязной деревне на переднем крае русского фронта», великий князь Михаил «излучал тот самый непреклонный оптимизм, которым русская армия отличалась везде».

Американский репортер не ошибся – Михаил действительно был прост в общении со своими сослуживцами. А в кругу близких ему людей очень любил пошутить. Война, тяготы, лишения – все это так. Но в жизни, несмотря на все печали, обязательно должно быть место шутке, веселью! И вот…

Однажды Михаил Александрович, видя, что один из его адъютантов чересчур нервничает из-за происходящего вокруг, незаметно связал его вещи тонкой веревкой, а конец протянул в свою комнату. Ночью все вещи неожиданно задвигались «сами собой». Адъютант, конечно, спросонья испугался, но потом успокоился, и в дальнейшем вообще вел себя более хладнокровно.

Подшутил как-то великий князь и над другим адъютантом – бароном Врангелем. На столе у командира Дикой дивизии всегда стояли бутылки с вином и водкой – для свиты и гостей, среди которых часто бывали командиры полков и молодые офицеры, с которыми ему довелось служить в былые годы. Но сам он алкогольные напитки не употреблял. И вот однажды, шутя, предложил со всех пьющих брать штраф в пользу раненых и завел для этого специальную кружку.

Барон Врангель любил выпить, но был по природе скуповат, и, чтобы не платить штраф, под разными предлогами стал во время обеда выходить из-за стола в свою комнату, и там, пропустив стаканчик-другой, возвращался к столу. Однажды Михаил Александрович застал его на «месте преступления», и… барон должен был опустить в кружку великого князя целых 50 рублей!

Но вскоре эти шуточные «штрафы» были упразднены. Не желая стеснять никого из сослуживцев, Михаил Александрович приказал подавать всем желающим вино, а себе вместо красного вина – клюквенный морс, а вместо белого – жидкий чай.

Однажды из-за этого произошел казус, причем, непроизвольно. В расположение дивизии прибыл по делам какой-то пехотный офицер. Его пригласили к завтраку. И вот он, наслушавшись рассказов о том, что великий князь Михаил, мол, ничего не пьет, тихонько сказал за столом своему соседу:

– Смотрите-ка, говорят, Великий Князь не пьет! Да он уже два стакана хлопнул!

– А не хотите ли попробовать вина из великокняжеской бутылки?

– Отчего же, с удовольствием, если это удобно, – согласился офицер.

Его сосед тут же обратился за разрешением к Михаилу Александровичу. Тот, улыбнувшись, сам наполнил бокал и протянул его смутившемуся гостю. Как же он был разочарован, обнаружив, что это – всего-навсего – кислый клюквенный морс! Но, чтобы не «ударить лицом в грязь», выпил бокал до дна…

…Михаил очень любил музыку, особенно – народную восточную. Однажды на фронте, когда Дикая дивизия стояла в резерве в лесу, бойцы Кабардинского полка пели свои народные песни. Присутствовавший при этом князь Бекович-Черкасский, сам по национальности кабардинец, едва увидев великого князя, приказал пение прекратить. Михаил Александрович удивился, и спросил его:

– Почему вы отдали такой приказ, князь?

– Мне кажется, для европейского уха такое пение может показаться просто ужасным.

Командир дивизии запротестовал:

– Нет, нет, это прекрасные напевы. Я в них чувствую что-то древнее, похожее на индусское, пусть поют…

И он не только с удовольствием прослушал все песни, но даже попросил князя перевести ему слова, чтобы записать их.

Бекович-Черкасский смутился:

– Я могу перевести… но это песни о национальном кабардинском герое князе Кучук-Аджигирееве, сражавшемся в 1830 году против русских.

Михаил Александрович засмеялся и настоял на переводе песен.

Как же было не полюбить воинам Дикой дивизии своего командира? Ведь он всегда хотел быть там, где наиболее опасно. Толкала Михаила в самое пекло личная отвага физически сильного, полного жизни человека, и к тому же простая мысль: как бы кто-нибудь из подчиненных не подумал, что он старается прикрыть собственную трусость высоким положением в обществе. Ведь для настоящего мужчины, тем более, генерала, она непереносима! А подчиненные, если и упрекали его, то именно за то, что он часто – без особой на то нужды, оказывался на передовой, где противник открывал бешеный огонь. А ведь пуля, как известно, дура, она не выбирает, в кого попасть…

Впрочем, польза от его личной храбрости, конечно, была. Кавказцы, видя великого князя Михаила Александровича на передовых позициях, готовы были идти за ним хоть на верную гибель. Они сердцем понимали: у этого храброго джигита такая же открытая, бесхитростная душа, как у них самих.

Однажды начальник конвоя, старый Черниговский гусар ротмистр Пантелеев, не раз ходивший в атаку вместе с командиром дивизии, спросил одного из сослуживцев:

– Знаешь, почему он такой храбрый?

И сам тут же ответил на этот вопрос:

– Он так глубоко порядочен, что не может не быть храбрым.

Слухи о беспримерной отваге младшего сына дошли и до вдовствующей императрицы. Только она-то была не «джигитом», который по достоинству эту храбрость мог оценить, а матерью, чье сердце обливалось кровью при одной лишь мысли о том, что могло произойти с Мишенькой, сделай он лишь один неверный шаг. И Мария Федоровна решила действовать – как могла.

…Как только полковник Я. Д. Юзефович[116] был назначен начальником штаба Дикой дивизии, его вызвал к себе в Ставку Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич[117]. Едва крепкий, приземистый, широкоплечий Яков Давыдович переступил порог, Верховный отрывисто бросил:

– Немедленно отправляйтесь в Киев. Там Вас ждет вдовствующая императрица Мария Федоровна. Хочет поговорить об одном очень важном деле.

Дело оказалось личного порядка, конфиденциальное, и касалось оно великого князя Михаила. Приветливо встретив Юзефовича, Мария Федоровна сказала:

– Полковник, поймите чувства матери… прошу Вас – берегите Мишу. Вы можете дать мне слово, что будете его охранять?

Неожиданно этот много повидавший на своем веку человек почувствовал, что у него болезненно сжалось сердце. В этот миг перед ним была не императрица, а пожилая женщина, глаза которой молили его о помощи. Отказать ей было невозможно. И он, сдерживая волнение, негромко произнес:

– Даю слово солдата Вашему Величеству, что я буду охранять Великого Князя по мере моих сил…

Полковник Юзефович оставался верен данному вдовствующей императрице слову, хотя сдержать его оказалось нелегко. Ему постоянно нужно было проявлять настойчивость и внимание, а, кроме того, и дипломатические способности. Ведь вести себя необходимо так, чтобы Михаил Александрович не заметил опеки над собой (не дай Бог его обидеть!), и чтобы этой опеки не заметили окружающие. В противном же случае он мог поставить великого князя в очень неловкое положение.

…Свита Михаила Александровича состояла всего из двух-трех адъютантов. Во время походов он ютился вместе с остальными офицерами с тесных крестьянских избах, а зимой спал порой и в землянках, которых в ту пору много было вырыто в Карпатах. В городах, во время длительных стоянок, он занимал обычно две комнаты. Одна служила кабинетом и спальней, другая – столовой.

Питался, чем придется, иногда ограничивая свой рацион консервами и черствым хлебом. Иногда, правда, офицеры получали посылки из дома, от родственников, и угощение выдавалось на славу. Об одном таком эпизоде, связанном с получением гостинцев, рассказывает Роман Гуль[118] в книге «Я унес Россию». Он приводит воспоминания графини Л. Н. Воронцовой-Дашковой, муж которой с детства дружил с Михаилом Александровичем и служил вместе с ним на фронте: «…я посылала мужу посылки на фронт, но из-за переходов дивизии они задерживались, и однажды в местечке Копыченцы в Галиции муж получил сразу множество посылок. Над таким изобилием плодов земных смеялись окружившие мужа друзья. Муж же мой, большой шутник, тут же на воздухе, словно торговец, разложил все продукты и, стоя за импровизированным прилавком в одном бешмете, был сильно похож на “духанщика”.

Михаил Александрович и приближенные стояли здесь же, все без черкесок, без погон, в одних бешметах. Как раз в этот момент мимо проходила воинская часть, от нее отделился военный врач и, приняв “прилавок” моего мужа за полковую лавочку, а Михаила Александровича за приказчика, начал, обращаясь к великому князю на “ты”, необычайно хвалить его за расторопность, за организацию такого прекрасного прилавка.

– Вот это ты молодец! – кричал доктор, хлопая по плечу Михаила Александровича. – Две недели мечтаю выпить чаю с лимоном! Нигде нет, а у тебя, братец, все есть!

Порывистостью военного врача Михаил Александрович был так смущен, что ничего не мог выговорить… Улыбаясь, указывая на мужа, он только говорил: “Да нет, это он не продает… это он для себя…”

Но доктор не унимался, пока князь Вяземский не шепнул ему, кто перед ним. Доктор оторопел, но Михаил Александрович уверил доктора, что ровно ничего не произошло, и в виде подарка завернул ему с “лотка” моего мужа пакет с фруктами».

Михаил Александрович гордился своими воинами с первых же дней боев. Дивизию, после окончания формирования и обучения личного состава, вскоре бросили на австрийский фронт. Еще только двигалась она на Запад – эшелон за эшелоном, а впереди стремительно неслась, как выпущенная из лука стрела, легенда. Неслась через окопы, поля и леса – к Вене и Будапешту. В уютных кофейнях, ресторациях и на улицах двух городов только и разговоров было, что на русском фронте появилась откуда-то с кавказских гор страшная конница. Грозные всадники в длинных одеждах и огромных меховых шапках не знают, мол, пощады, вырезают мирное население и питаются человечиной. И этому верили, причем, не только досужие городские болтуны, но и штабные австрийские офицеры, имевшие смутное представление о России и населявших ее народах.

Эта леденящая кровь в жилах легенда всячески поддерживалась австрийским командованием, желавшим, во что бы то ни стало, поднять боевой дух разноплеменных войск его апостольского величества императора Франца-Иосифа. Но никакие увещевания и призывы к сопротивлению «дикарям» не помогали. Вооруженные шашками и кинжалами, они бросались на противника, внося смятение и ужас в его ряды. Лихие кавказские всадники шли в атаку как на праздник. У них был обычай, который потрясал русских офицеров, в том числе, и великого князя. Бойца, павшего в бою, они не обмывали, как это принято у христиан. Ведь Аллах должен видеть, как сражался с врагом мусульманский воин, какие раны он получил в бою за Отечество и русского императора!

Австрийцы начали массово сдаваться в плен. Тогда их высшее командование стало распространять в войсках слух, что «эти азиатские дикари вырезают поголовно всех пленных». Но ничего не помогало. Увещеваниям никто не верил. Австрийские чехи, хорваты, далматинцы, румыны, русины, сербы целыми воинскими соединениями под звуки полковых маршей, с развернутыми знаменами переходили на сторону русских.

В конце октября великий князь отправился в Ставку, которая находилась тогда под Барановичами, чтобы встретиться со старшим братом. Николай II был наслышан об успехах Михаила, и радовался его душевному подъему. Спустя три дня после этой встречи, 27 октября, он написал императрице Александре Федоровне: «Всю субботу имел удовольствие провести с Мишей, который стал совершенно как прежний, и опять такой милый. Мы вместе ходили к всенощной и расстались после обеда».

После краткого пребывания в Ставке Михаил выехал в Гатчину. Ему не терпелось увидеть семью, решить неотложные дела. Он понимал, что на фронте постоянно рискует жизнью и волновался за близких. Что будет с ними, если его убьют? А ведь от этого никто не застрахован – ни рядовой, ни генерал… и хотя у командира дивизии все-таки больше шансов остаться в живых, чем у других, Михаил – не тот человек, который в случае опасности станет прятаться за спины сослуживцев.

В случае если его все-таки убьют, Наташа не унаследует абсолютно ничего. Манифест 1912 года по-прежнему оставался в силе, и юридически Михаил не имел права пользоваться своими имениями и капиталом. Но почему же должен быть наказан, в случае гибели отца, невинный маленький Георгий, который до сих пор считался незаконнорожденным? Это несправедливо – не по-Божески и не по-человечески. И страдающий отец написал брату-императору: «Мне очень тяжело покидать семью, которая находится в двусмысленном положении. Я хочу, чтобы мой возлюбленный сын был принят в обществе как сын Великого Князя, а не как сын неизвестного отца, как указано в свидетельстве о рождении… В данный момент он не осознает своего положения, но в будущем это может на нем сильно сказаться. Ведь он-то ни в чем не виноват! Пожалей его и меня, как его отца…»

Из тихой, мирной Гатчины Михаил опять отправился на фронт. Опасно ли там было, как об этом писали газеты? Он уверял свою Наташу, что все это – преувеличения, а уж лично для него – опасности и вовсе никакой нет…

Оставшись дома опять в одиночестве, без мужа, Наташа решила отправиться в Москву. Слишком многое в Гатчине наводило ее на грустные мысли, напоминало о былой отверженности обществом. В Москве она поселилась в доме родителей, но очень быстро пришло осознание того, что, приехав в Первопрестольную, она совершила ошибку. Москва оказалась «слишком грязной и запущенной».

Молодая женщина решила вернуться в Гатчину, в дом на Николаевской улице. Она не знала, как долго ей придется здесь жить одной, но понимала: война к Рождеству не закончится. Каждый день она видела проходящие мимо эшелоны с ранеными. На уставших лицах людей не было улыбок, как в самом начале войны.

В 1908 году Михаил унаследовал особняк в Санкт-Петербурге, принадлежавший когда-то его дяде – великому князю Алексею Александровичу[119], умершему холостяком. Михаил никогда не жил в нем с семьей, потому что Наташе в императорские резиденции ход был заказан. Когда же началась война, он решил открыть там госпиталь. Практически все заботы по его организации легли на плечи любимой жены. Но предприимчивости и житейской смекалки ей не занимать! В кратчайшие сроки она нашла оборудование, медицинский персонал, медикаменты – словом, все, что необходимо. В госпитале сто коек предназначались нижним чинам и двадцать пять – офицерам. С первого же дня ни одна из них не пустовала. Кроме того, по примеру других светских дам, она организовала еще один небольшой лазарет, на тридцать коек, в Гатчине, на Багговутовской улице. Это та помощь, которую она была должна и могла оказать своей попавшей в беду Родине.

Жизнь наполнилась новым смыслом. Почти все время и силы уходили на оказание помощи раненым. И Наташа практически перестала замечать косые взгляды, которые ей то и дело бросали вслед многие гатчинцы. К тому же, теперь она – жена великого князя, а не просто его возлюбленная. Это придавало ей уверенности, успокаивало.

Иногда удавалось все же вырваться в Петроград, и тогда она чаще всего отправлялась в гостиницу «Астория». Там, в ресторане под стеклянной крышей, с пальмами в кадках, она встречалась со старыми друзьями, заводила новые знакомства. Среди тех, с кем сблизилась в это непростое время Наташа, оказалась и жена кавалергардского офицера, бывшего сослуживца великого князя Михаила, княгиня Ольга Путятина.

Она впервые встретилась с великим князем весной 1912 года, когда ее муж Павел[120], сослуживец Михаила, находился в госпитале после неудачного падения с лошади во время охоты. Михаил тогда сам подошел к Ольге и очень по-доброму спросил о состоянии здоровья ее супруга. А осенью 1914 года княгиня познакомилась и с Наташей. Ольгу поразила ее внешность. Красота, грация, элегантность манер – наряду с тонким умом, по словам Путятиной, восхищали каждого, кто был знаком с этой обаятельной женщиной.

Ольга, дочь которой и Тата были одногодками, стала часто бывать в Гатчине, в доме на Николаевской улице. Ее восхищало отношение Наташи к мужу. Сидя вечерами с гостьей у камина, она рассказывала ей историю своей нелегкой любви, делилась волнениями и страхами за Михаила.

В начале декабря, истосковавшись по любимому человеку, волнуясь о его судьбе, она решила поехать во Львов, чтобы хотя бы ненадолго увидеть Михаила. Его дивизия стояла в это время неподалеку от города, в какой-то деревушке, и он мог добраться до Львова за несколько часов. Несколько счастливых дней, проведенных вместе, пролетели как миг. Мало, до обидного мало… Но… война! Приходилось терпеть и радоваться тому, что им все-таки удалось встретиться.

Кроме постоянно преследовавших ее страхов за жизнь Михаила, Наташу мучила мысль, что брат-император послал его командовать Дикой дивизией в отместку за столь нежелательную для него женитьбу младшего брата. Вернувшись в Гатчину, она с горечью написала мужу: «Здесь все твердят о том, что… на войну ты отправился не по своей воле… тебя отправили на фронт затем, чтобы ты искупил свою вину перед Россией. Так что геройство твое, которым ты захотел изумить весь мир, не нужно никому». Злые, несправедливые слова? Что ж, может, и так. Только Наташе очень хотелось, чтобы муж вернулся с войны живым и здоровым. И она никак не могла отбросить мысли о наказании, которое уготовил им Николай II. Можно ли ее осуждать за это?

Михаил встретил Рождество на фронте. Его очень тронули Наташины подарки: она отправила ему из Петрограда большую продуктовую посылку с деликатесами из Елисеевского магазина. Чего там только не было! Ветчина, масло, дичь… В отдельном ящичке – небольшая елочка, с небьющимися игрушками. Там же – свечи, фонарики, хлопушки… Кто сможет после этого сказать, что эта избалованная вниманием мужчин женщина не любила – нежно и трогательно, своего мужа?

Не забыла Наталия Сергеевна и о раненых, находившихся на излечении в подопечных ей петроградском и гатчинском госпиталях. К Рождеству она подарила каждому из них серебряные часы с вензелем великого князя Михаила Александровича, вместе с кисетами для табака.

…На Рождество к ней пришло множество друзей – старых и новых. В числе гостей был и великий князь Дмитрий Павлович[121] – двадцатитрехлетний красавец-кавалергард, с орденом Святого Георгия на груди. В самом начале войны, во время боя, он увидел лежавшего на земле раненого капрала. Не обращая внимания на обстрел противника, тут же спешился, взвалил раненого на спину и дотащил его до безопасного места. Лишь потом вернулся за своей лошадью. А за два года до этого Дмитрий принимал участие в Олимпийских играх в Стокгольме, защищая честь России, как отличный наездник. Герой, да и только!

Как и многие молодые люди, родившиеся и жившие в роскоши, Дмитрий зачастую вел себя как настоящий повеса. Он был хорошо известен во многих ночных ресторанах Петрограда, и нередко носился в автомобиле в компании пьяных друзей по городу, распевая с ними разухабистые песни. В течение многих лет одним из его ближайших друзей был молодой красавец-князь Феликс Юсупов, один из будущих убийц Григория Распутина. Этой дружбе однажды попытался положить конец возмущенный поведением молодых людей император. Он запретил Дмитрию встречаться с князем Юсуповым. Запрет был нарушен, и это привело к роковым последствиям.

Отец Дмитрия, великий князь Павел Александрович[122], на долгие годы был выслан из России за тот же самый «грех», что совершил и Михаил Александрович. Через некоторое время после смерти жены, греческой принцессы Александры Георгиевны[123], он женился на «разведенке» Ольге Пистолькорс, и его детей от первого брака – Марию и Дмитрия, передали под опеку великому князю Сергею Александровичу и его супруге великой княгине Елизавете Федоровне, сестре императрицы Александры Федоровны. Дмитрию исполнилось четырнадцать, когда в 1905 году Сергея Александровича, бывшего губернатором Москвы, убили. Приемными родителями несчастных брата и сестры стали император и императрица Александра Федоровна. Они относились к ним как к собственным детям. Императрица даже хотела, чтобы в будущем Дмитрий женился на ее старшей дочери Ольге[124].

До декабря 1914 года Наташа знала о Дмитрии очень мало. Он был на тринадцать лет младше своего родственника – Михаила, и до их высылки из России не играл никакой роли в их жизни. Она впервые увидела его на обратном пути из Львова, в привокзальном ресторане в Барановичах. Как всегда, ослепительно-красивая и элегантная, Наташа привлекла к себе множество восхищенных взглядов.

Дмитрий возвращался в столицу в том же поезде, что и она. Они тогда не встретились, но впоследствии Николай Николаевич Джонсон, сопровождавший Наташу домой, рассказал ей, что слышал, как Дмитрий спросил кого-то поблизости:

– Кто та высокая дама в коричневом?

Это был практически тот же вопрос, который Михаил задал семь лет назад генералу Бернову в Гатчине. В первом случае ответ был: «жена поручика», сейчас – «жена Великого Князя Михаила». Глаза Дмитрия расширились от изумления. В тот раз он так смутился, что даже не сделал попытки познакомиться с Наташей.

На следующий день, 5 декабря, она обедала в «Астории». Дмитрий, придя в отель и увидев Наташу, попросил Джонсона представить его ей. Об этой встрече она написала в одном из писем Михаилу. Через несколько дней, опять приехав в Петроград и встретив Дмитрия, пригласила его в гости. Он показался ей милым и симпатичным, человеком с «чистой душой».

Начиная с Рождественских праздников, Дмитрий стал часто приезжать в Гатчину. Тата, которой в ту пору было одиннадцать лет, написала в дневнике, что он «очень высокий, очень стройный». Она сама и две ее закадычные подружки – Таня и Марина Шлиффер, без памяти влюбились в молодого человека, и даже организовали «секретный клуб Дмитрия». Тата все свои сердечные тайны поверяла дневнику, который тщательно прятала под кроватью.

Но однажды мать нашла этот злополучный дневник, и со смехом рассказала Дмитрию, что «ребенок» безумно в него влюблен. Но Тату это вовсе не охладило, ее влюбленность росла день ото дня. Она даже начала писать повесть, героем которой стал Дмитрий, только она назвала его Денисом. А героиней стала она сама, Тата, под именем Нины. Девочка, конечно, была уверена в том, что «Денис безумно влюблен в восхитительную Нину».

Правда же состояла в том, что молодой и прекрасный Дмитрий без памяти влюбился в ее собственную мать.

Глава шестнадцатая

Встречи и расставания

В конце 1914 года дивизия, которой командовал великий князь Михаил, находилась на том участке фронта, где наступило затишье. Он мог позволить себе двухнедельный отпуск. К Новому году домой добраться не удалось, но в Гатчину он приехал ранним утром 2 января. Наташа собиралась в Москву, к сестре, но, узнав о том, что муж едет домой, поездку, конечно, отложила. Принялась радостно хлопотать по дому.

На следующий после приезда день он отправился в «отвратительный Петроград», чтобы посетить новый госпиталь для раненых, пройтись с Наташей по магазинам и поехать на поезде в Царское Село – встретиться с братом-императором. Вопрос, касающийся его отцовства, так и не был решен, несмотря на письмо, которое он написал Николаю два месяца назад. И теперь Михаил хотел поговорить с ним об этом важном вопросе с глазу на глаз.

Николай же избегал разговоров на эту тему, одно лишь упоминание о маленьком племяннике было встречено в Царском Селе болезненно. Дело в том, что императрица Александра Федоровна никак не хотела смириться с женитьбой Михаила, а признание его отцовства стало бы шагом на пути к этому. Поэтому великий князь вернулся домой ни с чем, хотя и надеялся на помощь старшего брата.

Несколько следующих дней Михаил, стараясь успокоиться, бродил вместе с Наташей по Гатчинскому парку, заходил в Большой дворец, чтобы вспомнить счастливые годы детства. В своих старых комнатах в Арсенале он взял на память несколько сувениров. Да, время понимания с родными видимо ушло безвозвратно…

Катался с женой с гор на санях. И тут она рассказала, какие замечательные шведские сани есть у великого князя Дмитрия – легкие, быстрые. На них так замечательно катиться с горы – прямо дух захватывает! Да… об этом она уже писала в письмах. Михаил насторожился. Странная дружба… Ему вспомнились строки одного из ее писем. Наташа сообщала, что они стали с Дмитрием друзьями… едва познакомившись. Так уж случилось. Она чувствовала, что он занял определенное место в ее сердце и в ее жизни, и они всегда будут испытывать глубокую и нежную привязанность друг к другу.

Это совсем не те слова, которые он хотел прочитать на фронте, вдали от дома. Ведь там, в окопах, стоит только дать волю воображению… Но дома сомнения, к счастью, исчезли. Наташа с обожанием смотрела на мужа, нет… ничего в их отношениях не изменилось.

Дом все дни был полон гостей – Вяземские, Ольга Путятина, Кока и Маргарита Абаканович, Шлифферы… Нередко захаживали и знаменитости – жившие по соседству писатель Александр Куприн[125], художник-карикатурист Павел Щербов[126], поэт Саша Черный[127]. Хозяйка славилась не только своей красотой, но и радушием, хлебосольством.

Вместе с Наташей Михаил отправлялся в поход по магазинам в Петрограде, а в Гатчине с удовольствием охотился. Но время отпуска пролетело очень быстро, и вскоре великий князь опять уехал на фронт, в свою дивизию.

Наташа настояла на том, чтобы проводить его до Львова. Ведь так они могли побыть еще полтора дня вместе. Но прощание оказалось неожиданно поспешным: австрийцы перешли в наступление, и русским войскам пришлось отступить. За день до прибытия командира дивизии в часть один из полковников был убит, а три офицера серьезно ранены. Один из них, адъютант Татарского полка, скончается от ран спустя два дня. Велики были потери и среди рядового состава – в последнем бою полегло шестьдесят всадников.

Наташа, уехав домой, все никак не могла успокоиться. Слезы застилали глаза. Она писала Михаилу с дороги о своих волнениях, просила попусту не рисковать. Вернулась уже в Гатчину, но душу по-прежнему сковывал страх. От переживаний даже заболела.

Переживала она не напрасно. Войска несколько дней беспорядочно отступали, и несли большие потери. К тому же, почва промерзла, и копать окопы стало очень трудно. Часто всадники дрались теперь, спешившись, и отрывали траншеи в снегу, чтобы хоть как-то спрятаться от австрийских снайперов. В одном из писем великого князя были такие строки: «Потери среди пехотинцев, приданных нам, были велики. Неприятель переносил такие же, а подчас и большие тяготы. Один австрийский полк, выдвинутый на передовые позиции, чтобы утром начать наступление, замерз за ночь насмерть – все 1800 бойцов».

Несчастные люди были деморализованы – и с той, и с другой стороны. Такого ужаса история человечества прежде не знала. После шести месяцев беспрерывных боев Русская императорская армия потеряла миллион человек – убитыми, ранеными, захваченными в плен. В значительной степени это было связано с тем, что нашим войскам не хватало снарядов. Доставляли их на линию фронта с неимоверными трудностями. Об огромных потерях писал супруге и император, находившийся в Ставке: «…Во время сражений нашим войскам приходится соблюдать осторожность и экономию, а это значит, что вся тяжесть боев падает на пехоту… Некоторые армейские корпуса превратились в дивизии, бригады растаяли в полки…»

Великого князя Михаила кровопролитие пугало, он воспринимал войну как настоящую катастрофу, в которую ввергли страну люди, не понимавшие, что творят. В те дни он писал Наташе: «Война и тот ужас, который с нею связан, не может не вызвать печаль в каждой разумной личности; к примеру, я испытываю большое озлобление к людям вообще, а в особенности к тем, кто находится наверху, в чьих руках власть, и кто допускает весь этот ужас… Никто не спрашивает мнения народа, всей страны, какой путь им хотелось бы избрать. Иногда мне стыдно смотреть в глаза людям, солдатам и офицерам, в особенности при посещении полевых госпиталей, где видишь столько страданий. Ведь они могут подумать, что я тоже несу ответственность, потому что занимаю столь высокое положение, однако, я не сумел предотвратить все это и защитить страну от подобного бедствия… Я знаю, что ты меня поймешь…»

Она, конечно, все понимала, но боялась, что слишком смелые высказывания мужа могут ему навредить. Прошлый опыт подсказывал, что за их перепиской внимательно следят. Сам же Михаил, казалось, об этом не думал. Он так истосковался по семье… Забыв об осторожности, писал, что хочет лишь одного: чтобы эта «отвратительная и ужасная война окончилась в нашу пользу с тем, чтобы я смог вернуться к тебе и никогда не расставаться…» Скучал он и по маленькому сыну. В одном из писем напомнил Наташе о ее давнишней мечте – рождении голубоглазой дочери. И с горечью добавил: вряд ли у них будет еще один ребенок…

И еще одно горькое чувство не давало ему покоя – ревность… Дома, в Гатчине, мысли о великом князе Дмитрии отошли на задний план, но здесь, на фронте, они то и дело возвращались. Сердце подсказывало, что все не такто просто. И опасения Михаила не были беспочвенными. В Москве Дмитрий открыто сказал Наташе о своей любви. Она поняла, что дело принимает опасный оборот. И решила: Михаил об этом признании знать не должен.

В Москву Наташа выехала 21 января 1915 года из-за трагических обстоятельств – от воспаления легких скончалась ее любимая сестра Ольга. Остановилась убитая горем женщина в гостинице «Националь». Туда приходили многие старые друзья – чтобы сказать слова сочувствия. В те дни эта поддержка ей была просто необходима.

Дмитрий тоже приехал в Москву, и в один из вечеров пришел к Наташе. Она, печальная, заплаканная, сидела за письменным столом. Он хотел утешить ее, сказать какие-то добрые слова, но… вместо этого признался в безумной, поглотившей его целиком, любви. В первую минуту Наташа испугалась. Что делать? Он ей нравился, и с презрением оттолкнуть Дмитрия она не могла. Но и надежду ему дать невозможно. Нужно как-то выйти из этого сложного положения. Не унизить молодого человека, и, что самое главное, не предать Михаила.

С трудом, но все же она нашла нужные слова. Помогли такт и жизненный опыт – ведь она старше Дмитрия на одиннадцать лет. Попросила проводить ее к старшей сестре Вере, и там – тихо, спокойно, закончился этот вечер, который начинался совершенно необычно.

Наташа решила серьезно поговорить с Дмитрием, объяснить ему, что встречаться им больше нельзя. Но он заговорил первым: объявил ей, что возвращается на фронт. Она знала: Дмитрий серьезно болен, у него туберкулез. Сам он отшучивался, не придавал, казалось, этому значения. Но онато слышала, как сильно он кашляет, и видела пятна крови на носовом платке. Тут явно не до смеха…

С тяжелым сердцем она села за письмо мужу. Сообщила, что дважды виделась с Дмитрием в Москве, и ласково назвала его «ландышем». Но ни словом не обмолвилась о встрече в гостинице, и о его признании в любви. Однако это не рассеяло страхов Михаила, и он продолжал ревновать. Чувство глубокой печали усиливало то обстоятельство, что они с Наташей оказались в вынужденной разлуке. А Дмитрий… что ж, великого князя Дмитрия Павловича он теперь называл не иначе, как «господин ландыш». Иногда даже ловил себя на мысли, что произносит эти слова сквозь зубы, отнюдь не по-родственному.

Наташа хотела ехать прямо из Москвы во Львов, чтобы встретиться с Михаилом хотя бы на несколько дней. Но 3 февраля он написал, что ситуация обострилась, и он не знает, сможет ли освободиться даже на короткий срок. Бои не прекращались с тех самых пор, как он три недели назад вернулся в дивизию. По признанию самого Михаила Александровича, это был ужас, который трудно описать словами. И тут же, спохватившись, что может напугать любимую, постарался уверить ее в том, что для него лично опасности нет никакой. Но все это было далеко от действительности. Великий князь постоянно рисковал собственной жизнью. Стараясь поднять боевой дух подчиненных, он то и дело находился на передовой, под обстрелом противника. По его собственному признанию, лишь один полк «потерял 300 солдат». Конечно, командир дивизии знал: сам он может погибнуть в любую минуту. Но чувство долга русского генерала было сильнее страха за свою жизнь.

Наташа абсолютно не верила его «правдивым письмам». Ведь даже курьер, привозивший их, признавался, что великий князь почти все время находился «под огнем». И сколько бы Михаил ни уверял ее в обратном, молодая женщина не находила себе места от гнетущей душу тревоги за его жизнь.

Муж же продолжал настаивать, что опасности нет никакой, и он всего лишь… скучает на фронте. Для большей убедительности Михаил просил Наташу выполнить два его пожелания: прислать несколько «пикантных книг» и ее фотографию в вечернем платье с… большим декольте. Для этого ей, мол, надо специально съездить в Петроград и сходить в фотоателье Боассонас и Эглер. В ответ на первое его пожелание она с неодобрением заметила, что даже не представляет, какие «пикантные книги» можно послать на фронт. А второе попросту проигнорировала. Стоит ли обращать внимание на подобные прихоти?

Но Михаил не принял ее молчаливого отказа, и продолжал настаивать: он хочет получить фотографию Наташи – именно такую, как просит. В июне он опять напомнил жене: ему нужен ее снимок, и непременно – с большим декольте. И так – почти целый год. Наташино нежелание фотографироваться, будучи полуодетой, легко понять: она очень любила мужа, но… всему есть предел. «Пикантные книги» – одно дело, а такого же рода фотографии – совсем другое.

Впрочем, позволим себе усомниться в том, что он действительно читал такие уж легкомысленные книги. Как следует из дальнейших писем Михаила Александровича, он все-таки отдавал предпочтение серьезной литературе: роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание», «Историю Французской революции», биографию Робеспьера[128] вряд ли кто-нибудь осмелится назвать «пикантной» литературой.

…Как бы муж ни старался успокоить ее страхи, Наташа понимала: она должна, во что бы то ни стало, увидеть Михаила. И как можно быстрее! Тревожные сообщения газет о непрекращающихся боях в Карпатах укрепили ее решение отправиться на фронт. 10 февраля 1915 года она пустилась в долгий, опасный путь. Конечный пункт назначения – Львов. Это уже ее третья поездка туда за несколько последних месяцев.

Встрече Наташи и Михаила на этот раз невольно способствовали австрийцы. Они заняли к этому времени два города – Черновцы и Станиславов[129], и командир Восьмой армии генерал Алексей Брусилов приказал Дикой дивизии отступить. Штаб великого князя Михаила Александровича оказался в местечке Стрый, недалеко от Львова. Когда Наташа выходила из вагона поезда, Михаил уже ждал ее на перроне. Но встреча оказалась до обидного краткой. Лишь тридцать шесть часов они провели вместе, а потом опять – разлука. И кто знает – как надолго… не навсегда ли? Она не смогла сдержать слез. Михаил молчал… сердце его разрывалось от душевной боли. Но оба понимали: он должен ехать на фронт.

Вернувшись в расположение своей части, он тут же написал Наташе записку. Убеждал ее: неизвестно, сколько еще дней продлятся бои, поэтому ей нельзя оставаться во Львове, нужно ехать домой. И тут же добавил, противореча самому себе: сам он в безопасности, о нем не стоит беспокоиться.

Какая уж тут безопасность? Михаил Александрович – человек мужественный, и он всегда в гуще событий. В один из ближайших после Наташиного отъезда дней бойцы Татарского и Чеченского полков сошлись в рукопашной схватке с австрийцами прямо в лесу. У противника было значительное численное превосходство, но в ход пошли штыки и кинжалы кавказцев, и враг дрогнул.

Но победа далась нелегко. Половина смельчаков полегла в том лесу в Карпатах. Великий князь Михаил был потрясен и глубоко опечален представшей перед его глазами картиной. Как заметил в дальнейшем один из его сослуживцев, доброе сердце командира дивизии страдало от всего увиденного.

Расставание во Львове было тяжелым не только потому, что Михаил всегда с трудом переносил разлуку с любимой женщиной. Теперь он не был до конца уверен в ее любви к нему. Уж слишком часто она писала и рассказывала о Дмитрии… Видимо, и сама Наташа поняла, что допустила ошибку. Она написала мужу полное нежности письмо, в котором уверяла его: волноваться не о чем.

Но этого было мало. Она решила, что должна произнести слова любви, глядя ему в глаза! На сборы ушли считанные часы, и, спустя буквально неделю после возвращения в Гатчину, она опять отправилась в долгое, утомительное путешествие во Львов. Ведь Миша написал ей в ответ, что они смогут пробыть вместе целую неделю! Так стоит ли отказываться от своего, пусть и краткого, счастья?

Наташа приехала к мужу 1 марта 1915 года. Они с Михаилом, конечно, не знали, что командующий Восьмой армией генерал Брусилов буквально на следующий день отправил в Ставку донесение об успехах кавказцев в недавних боях, которых тогда атаковали две австрийские дивизии. И вскоре газета военного ведомства «Русский инвалид» опубликовала следующее сообщение:

«Государь Император, в 5-й день сего марта [1915 г.]

Всемилостивейше соизволил пожаловать орден святого великомученика и Победоносца Георгия 4-й степени:

Командующему кавказскою дивизиею, свиты Его Величества генерал-майору Его Императорскому Высочеству Великому Князю Михаилу Александровичу за то, что, командуя отрядом в период январских боев за обладание проходами в Карпатах, подвергая Свою жизнь опасности и будучи под шрапнельным огнем противника, примером личной храбрости и мужества воодушевил и ободрял войска, причем выдержал с 11 по 25 января натиск превосходных сил противника, прикрыв весьма важное направление на Ломна-Старое место, а затем, при переходе в наступление, активными действиями содействовал успешному его развитию».

Это была, конечно, совсем не та картина, которую рисовал Михаил в письмах Наташе – скука вдали от поля боя и чтение французских романов, чтобы как-то скоротать время. Она же, узнав о награждении мужа, стала еще больше гордиться Михаилом. Новость, напечатанная в газетах, произвела впечатление и в Петрограде. Военный корреспондент Николай Брешко-Брешковский[130] писал в одной из своих корреспонденций с театра боевых действий, что великий князь Михаил всегда находится на линии огня, и кавказцы готовы идти за своим командиром на смерть… Вслед за ним смело бросаются горцы в атаки на пехоту неприятеля, на пулеметы и даже артиллерию: «Стихийной, бешеной лавиной кидаются они, артистически работая острым, как бритва, кинжалом против штыков и прикладов… И об этих атаках рассказывают чудеса. Австрийцы давно прозвали кавказских орлов “дьяволами в мохнатых шапках”. И действительно, одним своим видом, таким далеким от какой бы то ни было общеевропейской военной формы, кавказцы наводят на неприятеля панику…»

Гордился младшим братом и сам император. За несколько дней до подписания Указа о награждении Михаила, он сообщал домой, в Царское Село: «Кавказцы не только отразили неприятеля, но и атаковали его и первыми вошли в Станиславов, причем сам Миша все время находился на линии огня. Все они просят меня дать ему Георгиевский крест, что я и сделаю» (Впоследствии имя великого князя, кавалера ордена Святого Георгия, как национального героя России, было выбито золотом на мраморной доске Георгиевского зала Большого Кремлевского дворца).

А какова же была реакция императрицы Александры Федоровны? Она вроде бы радовалась за Михаила, что следует из письма мужу: «Насчет Миши я так счастлива, непременно напиши об этом матушке, ей будет очень приятно об этом узнать…» Но тут же у нее прорвалась ненависть к Наташе, которая давно уже стала самым родным и близким для Михаила человеком. Однако Александра Федоровна не хотела этого понять: «Если бы только можно было устранить от него ее! Ее деспотическое влияние так вредно!»

В этих словах кроется горькая ирония. Россия в ту пору лишь начинала осознавать «деспотическое влияние» на Николая II самой Александры Федоровны и его страшные последствия. Что же касается Наташи, она, конечно, была непростым человеком и могла вызывать опасения у монаршей семьи. Впрочем, окажись она другой, не выжила бы в предыдущие годы. Но ее всегда отличало здравомыслие. А вот можно ли это сказать о самой императрице? Многие люди, в том числе, и некоторые из Романовых, в этом вполне справедливо сомневались.

…Во Львове им суждено было провести вместе девять дней. Затем у Наташи возникла срочная необходимость выехать в Москву. Там, спустя лишь восемь недель после смерти Ольги, тяжело заболела ее старшая сестра Вера. Ей удалили аппендицит, началось осложнение. Казалось, переживаниям не будет конца…

Но в больнице, куда Наташа попала 12 марта, она немного успокоилась. Вера выглядела не так уж и плохо. Решив, что жизнь ее вне опасности, Наташа отправилась вечером вместе со своим старым другом Сергеем Рахманиновым и его женой Натальей в Большой зал дворянского собрания.

На следующий день, перед возвращением в Гатчину, она опять навестила Веру. Вид у нее был ужасный, совсем не такой, как за день до этого. Она чувствовала, что умирает, и просила отвезти ее домой. Доктора, однако, не хотели выписывать ее сразу же после операции. Они уверяли родных, что больная вскоре поправится. Наташа, поверив им и несколько успокоившись, выехала в Петроград.

На вокзале ее встретили друзья – Кока и Маргарита Абаканович. Пройдясь вместе по магазинам, они решили пообедать в «Астории». Там оказался и великий князь Дмитрий, который тут же присоединился к компании. Он был в тот день в хорошем расположении духа, много шутил. Наташа не преминула написать об этой встрече в письме Михаилу. Ведь она не была влюблена в молодого человека, просто очень хорошо к нему относилась – что же ей скрывать?

Вскоре от Михаила пришло письмо, в котором он сообщал, что не сможет приехать домой на Пасху. На фронте шли ожесточенные бои, и он не вправе покинуть войска в столь трудный момент. И тут же добавил: всеми помыслами он вместе с Наташей, и сожалеет о том, что не сможет пойти вместе с ней в дворцовую церковь в светлый праздник…

Что же делать? Ей очень хотелось пойти в Пасхальную неделю в храм, но Наташа опасалась, что некоторые из бывших знакомых могут, как и встарь, отнестись к ней с предубеждением. Поразмыслив, она решила пойти не в главную церковь, а в другую, расположенную недалеко от города. И в то же время обратилась за разрешением посетить – одной, без Михаила, церковную службу к управляющему Гатчинского дворца Крестьянинову.

Но вскоре выяснилось, что разрешение ей не потребуется. Великий князь Дмитрий, которого она встретила 17 марта и пригласила в гости, с радостью выразил готовность приехать в Гатчину на Пасху. А вместе с ним она могла спокойно идти молиться в придворный храм, впрочем, как и в любой другой. Слухи, сплетни, домыслы – какое ей до них дело? Наташу давно уже перестали волновать людские пересуды.

В Гатчине оставалось немало тех, кто притих после Наташиного замужества, и надеялся, что прошлые выпады против нее, благодаря лести и заискиванию, будут забыты. Но оставалась и «старая гвардия» – те, кто не мог переносить молодую женщину, независимо от того, замужем она за великим князем или нет. Однажды у Варшавского вокзала один из таких Синих кирасир плюнул вслед автомобилю, в который она садилась. Все люди, находившиеся на привокзальной площади, видели это. А однажды вечером, когда Наташа пришла в кинотеатр вместе с Николаем Джонсоном, тот же офицер громко засвистел, едва она появилась в зале. Бороться с такими выпадами она могла, лишь надев маску холодного безразличия.

Михаила подобные инциденты выводили из себя. В одном из писем Наташе он с грустью заметил, что стал теперь смотреть на людей другими глазами. Раньше все они казались ему милыми и добрыми, теперь же он осознал, что действительно порядочных и честных людей не так уж и много. Что же касается Наташиного обидчика… Михаил тут же порвал с ним отношения, и заметил, что если встретится случайно, то руки не подаст, и обращаться с ним станет так же, как тот – с Наташей.

Оскорбления, унижения со стороны окружающих – все это продолжалось очень долго. Но судьба готовила удар, по сравнению с которым все прошлые неприятности и обиды меркли. 26 марта 1915 года, через четыре дня после Пасхи, пришло сообщение о том, что в Москве скончалась Вера. В течение двух месяцев Наташа потеряла обеих сестер.

Глава семнадцатая

Любовь или долг?

Узнав о смерти Веры, Михаил решил хотя бы на несколько дней вырваться в Москву, чтобы морально поддержать жену. Он встретил Наташу в доме Алексея Матвеева, откуда они все вместе отправились на кладбище, где была отслужена панихида по Ольге и Вере.

Из Москвы супруги выехали в Гатчину. Михаилу очень хотелось повидаться с сыном. Маленький Георгий болел, в обоих ушах у него образовались абсцессы. Началось это еще до приезда отца, Наташа очень волновалась, и писала Михаилу на фронт, что «бедный малыш» очень исхудал и побледнел, ручки у него стали словно ниточки, а косточки выпирают и торчат в разные стороны. Но мальчик такой спокойный, послушный, ничего не требует. Мать боялась, что он не задержится надолго в этом мире…

Для Михаила сообщение жены стало настоящим ударом, и он рвался к сыну. Успокоился немного, лишь увидев его. Георгий, хоть и был истощен болезнью, все-таки явно шел на поправку. Перед обедом Михаил немного поиграл с ним и с Татой в детской. И все же ему было очень грустно.

Приехав домой с фронта, пусть и на короткий срок, Михаил решил пригласить «господина ландыша» в Гатчину. Намерения Михаила были вполне дружелюбными. Он хотел показать Дмитрию, что не придает особого значения его увлечению Наташей. Но перепуганный Дмитрий ждал подвоха. Он не подошел к телефону, хотя Михаил звонил ему несколько раз домой. После этого муж в сердцах сказал Наташе:

– Это его вина, что мы так и не встретились.

Пришло в их дом и радостное известие. Спустя полгода после письменной просьбы Михаила узаконить положение Георгия, император, наконец, сделал это. Правда, ему пришлось напоминать, писать еще одно письмо – с фронта. Но… лучше все же поздно, чем никогда. 26 марта император подтвердил, что Георгию дарован титул графа Брасова. Однако имение самого Михаила по-прежнему оставалось под опекой. Если его убьют на фронте, вопрос о наследстве сына будет решен в соответствии с волей Николая II. Гарантий – никаких. А уж что касается возможной вдовы, она точно ничего не получит.

С тяжелым сердцем возвращался Михаил на фронт. Наташа проводила его до Брасова. А потом вернулась в Гатчину, чтобы продолжить переустройство и ремонт дома на Николаевской улице. Сделать это оказалось нелегко, дом был старый, постепенно рушился, и для его ремонта требовались большие средства, которых не хватало. У нее в душе боролись два чувства: с одной стороны, она хотела сделать их «семейное гнездо» уютным, элегантным, а с другой – Наташа не любила Гатчину. Все ей казалось здесь каким-то безжизненным, и она соглашалась с Джонсоном: городок следовало бы переименовать в «Помпеи».

Михаил, который по-прежнему зависел в финансовом отношении от воли монаршего брата, не мог оказать ей очень большую помощь. У него достаточно средств на достойную для семьи жизнь, но не более того. Когда ему нужны на что-то дополнительные средства, он должен обращаться непосредственно к Николаю. А ведь вскоре придется платить за аренду поместья Паддохерст. Только вот, доведется ли там когда-нибудь жить? Вряд ли…

Михаил писал старшему брату, что основная часть его средств уходит на содержание трех госпиталей для раненых. Вот и приходится выступать в роли просителя. А что делать? Выхода-то нет. Он хоть – и герой войны, но по закону все еще остается бесправным, по сути, человеком.

…Дом 24 на Николаевской улице требовал все новых и новых вложений. Наташа объясняла это тем, что круг ее знакомых постоянно расширялся, ее часто приглашали в гости, и она не могла отклонить многие приглашения. Вот ей и не хотелось, чтобы их дом в чем-то уступал жилищу новых друзей. Среди них был и депутат Государственной Думы от партии октябристов граф Д. П. Капнист[131] с супругой. Этим знакомством Наташа очень дорожила: ведь как-то граф сказал Джонсону, что ради такой женщины, как она, мужчина может забыть абсолютно обо всем. Конечно, она написала об этом Михаилу. Что на это скажешь? Ее можно упрекнуть во многих недостатках, но чрезмерная скромность к ним явно не относится.

С раннего детства ближе всех родных Михаилу была его младшая сестра Ольга, но несколько лет назад между ними пролегла пропасть: она, испугавшись неприятностей, которые мог принести ему роман с Наташей, перестала общаться с братом. А ведь он с пониманием отнесся к ее любви с Николаем Куликовским, и ждал такого же понимания с ее стороны. Но… ошибся в своих надеждах. С тех пор они не виделись. А сейчас были совсем близко друг от друга – великая княгиня Ольга работала сестрой милосердия во Львове.

Михаил Александрович был по натуре очень спокойным человеком, и эта его черта порой могла ввести в заблуждение: многим казалось, что он никогда не будет протестовать, что бы ни случилось. Но это совсем не так. С теми, кто обманывал его ожидания, наносил душевную травму, он порывал всякие отношения. Именно так случилось с его бывшим адъютантом А. А. Мордвиновым. И так могло произойти с любым, кто стал бы плохо отзываться о его Наташе. Он не впадал в ярость, просто возводил стену отчуждения между собой и обидчиком. В отличие от самой Наташи, которая всегда была готова ринуться в бой.

Она упрекала мужа, и как-то сказала: стоит кому-нибудь написать ему покаянное письмо, и он тут же этого человека простит. Михаил возразил: такое может быть только в том случае, если вина человека невелика. Такому же человеку, как Мордвинов, прощения не будет никогда. Возможно, он мог бы добавить – «и Ольге».

Сама великая княгиня хотела примирения, но не сделала ничего, чтобы оно состоялось. Хотя и знала прекрасно, что штаб Михаила находится всего в нескольких часах езды, он не раз бывал вместе с Наташей рядом, во Львове, включая девять дней в начале марта. Возможность встретиться с братом появилась у Ольги и месяц спустя, когда Наташа уехала домой, в Гатчину. Вскоре во Львов приехал и Николай II, который хотел посетить расположенную неподалеку и захваченную у австрийцев крепость Перемышль. Он думал увидеть там Михаила и организовать встречу родных. Ведь кроме него во Львов приехала великая княгиня Ксения – навестить сестру. Но, странное дело, в итоге Михаила на эту встречу не пригласили. Он прочитал сообщение о посещении императором Львова в какой-то местной газете. В чем же причина такой «забывчивости»? Вывод напрашивался сам собой: в дело вмешалась Александра Федоровна. Ведь если бы Михаил встретился с родными, это могло означать, что он окончательно прощен. А этого она допустить не могла.

Высокий боевой дух воинов Дикой дивизии во многом был основан на беззаветной преданности командиру, вере в его справедливость к любому бойцу. «Мы все были преданы ему», писал впоследствии полковник Половцов. А простые воины с любовью называли великого князя «джигитом Мишей». Это – комплимент высшей пробы, которым за все годы войны не был больше удостоен ни один русский офицер и генерал. Люди верили Михаилу Александровичу безоговорочно, и считали, что, обратившись к нему с любой просьбой, всегда найдут помощь и понимание.

Однажды произошло недоразумение в Ингушском полку. Один из бойцов взял в плен двух офицеров противника. За пленение одного офицера полагалась медаль, и ингуш решил, что ему должны дать две медали. Полковые офицеры пытались его разубедить, но он настаивал на разговоре с командиром дивизии. Его привели к великому князю и тот, выслушав бойца, рассмеялся:

– Что же я могу для него сделать?

Сослуживцы Михаила Александровича сказали в один голос:

– Вы должны сказать ему, что он неправ, Ваше Высочество.

– Я прекрасно знаю, что этот человек неправ, но он обижен. Он возлагает на меня надежды, а я не могу ему помочь.

Ингуш, слышавший этот разговор, обратился к великому князю:

– Не надо мне помогать. Я думал, они меня обманывают, но если ты говоришь то же самое, то это – правда. Не сердись на меня.

Михаил Александрович вручил бойцу медаль, и, чтобы смягчить ситуацию, подарил отважному воину двадцать рублей.

…Дикая дивизия пробыла на фронте уже полгода, и людям требовалась передышка. В конце апреля личный состав отозвали в тыл для переформирования и отдыха. Получил месячный отпуск и Михаил.

Он дважды виделся с братом в Царском Селе, пил чай вместе с матерью в Аничковом дворце. Но все остальное время проводил с любимой Наташей. Они ездили в компании друзей в Петергоф, гуляли по Гатчинскому парку, ходили в театр. Он, как обычно это бывало на отдыхе, много фотографировал, а потом, вновь оказавшись на фронте, с тоской и любовью рассматривал снимки, вспоминал дни, проведенные с семьей. Особенно ему нравилась одна из Наташиных карточек – та, где она была изображена в Петергофском парке, возле вишневого дерева. Изящный поворот головы, улыбка – сама нежность и красота.

На фронт Михаил вернулся 23 мая. Наташа провожала его до Брест-Литовска. Едва расставшись на станции, она отправила ему письмо, заканчивавшееся словами: «Ты знаешь, что у меня нет никого, кроме тебя, и моя жизнь принадлежит одному лишь тебе».

Дмитрий, которого Наташа не видела после Пасхи, хоть и надеялся, но так и не попал на фронт. Вместо этого он получил направление в Барановичи, и служил в Ставке. 24 мая поезд, в котором Наташа возвращалась в Гатчину, почти целый день простоял в Барановичах. Дмитрий четыре раза приходил повидать ее за десять часов вынужденной стоянки.

Приехав домой, Наташа написала ему письмо – доброе, нежное, но… ничего не обещающее. Оно явно обидело Дмитрия. Кому же приятно узнать, что надежды, пусть и дерзкие, как в данном случае, рухнули? Через несколько дней, в Петрограде, Наташа случайно увидела Дмитрия, ехавшего в машине по Большой Морской улице. Странно, но он даже не позвонил ей, никак не дал знать, что приехал в столицу. На этот раз обиделась Наташа, и написала об этом случае Михаилу.

В ответном письме он даже не пытался скрыть свою радость. Уверял жену, что вскоре ее дружбе с Дмитрием придет конец.

Дела на фронте складывались все хуже и хуже. Несмотря на стойкость и мужество наших воинов, шквальный огонь неприятельской артиллерии вынуждал русских к отступлению. 21 мая пал Перемышль, а 9 июня после кровопролитных боев враг захватил Львов.

Великий князь Михаил понимал, что одна из главных причин поражения – недостаток вооружения. 10 июня он писал с фронта жене: «…Мораль войск на фронте высока, меня беспокоит отношение русской общественности… В этом смысле нам следует брать пример с англичан. Они более упорны в достижении своей цели, чем мы, и никогда не бросают дело на полпути».

Наташа соглашалась с мужем, что плохо вооруженные воины под огнем противника – это ужасно! Причина ряда российских бед лежала на поверхности, только, к несчастью, многие старались закрыть на них глаза: «Как я уже говорила, наше отступление будет продолжаться не до самой границы, а до тех пор, пока немцы сами не остановятся…»

Отступление на фронте все продолжалось. Дикая дивизия вынужденно отступила за Днестр, неся чудовищные потери. Лишь за два дня в начале июня было убито и ранено более тысячи человек.

Но есть в письмах Михаила этого периода и оптимистичные ноты. В одном из них он прислал Наташе фотографии нового самолета и пилотов, писал о воздушных боях, в которых отважные летчики громили противника. Он так восторгался их мастерством и отвагой, что Наташа догадывалась: Михаил и сам мечтал подняться в небо. Только не писал об этом прямо, чтобы не волновать лишний раз жену.

В разгар самых ожесточенных боев в Павловске умер в возрасте пятидесяти семи лет великий князь Константин Константинович. 6 июня 1915 года его похоронили в великокняжеской усыпальнице Петропавловской крепости. На торжественной церемонии прощания присутствовали все члены императорской семьи, кроме… Михаила Александровича.

Наташу его отсутствие на похоронах очень расстроило – ведь там были абсолютно все! Она написала об этом «дорогому Мише», мягко укоряя его в том, что он зачастую вредит себе. Впрочем, нужны ли тут оправдания со стороны Михаила? Ведь он – командир дивизии, русский генерал, и находился в самом пекле войны, не зная, будет жив в следующую минуту или нет.

Была и другая причина, почему он не мог покинуть поле боя. Возглавляемая им дивизия – не регулярное воинское соединение, и командовать им совсем непросто. Когда великий князь находился с личным составом, взаимоотношения между полками были вполне мирными, дружелюбными, но стоило ему покинуть расположение войск… и контролировать их становилось очень трудно. Словом, Михаил – «настоящий джигит», и кавказцы ему повиновались – по велению сердца – беспрекословно!

Выражая сожаление по поводу его отсутствия на похоронах великого князя Константина Константиновича, Наташа укоряла Михаила и в том, что он недостаточно внимания уделяет своему внешнему виду. Офицеры, которых она видела в Ставке и в Петрограде, всегда аккуратно одеты, очень элегантны. А вот Михаил, хоть и боевой генерал, почти на всех фотографиях, которые присылал ей, выглядел неопрятно. Раньше это было не так, а сейчас он очень изменился…

Наташа послала в подарок мужу фигурку святого Георгия, выполненную в мастерской знаменитого ювелира Карла Фаберже[132]. Она не отдавала себе отчет, что блеск драгоценного металла мог стать хорошей приманкой для вражеского снайпера. Что и говорить, даме из «общества», даже самой любящей, имеющей благие порывы, вряд ли понять обстановку, которая ежедневно царит на передовой. Недаром муж написал ей, что хорошо понимает, почему «господин ландыш» намного более привлекателен и интересен для Наташи, чем он сам. Конечно, штабисту гораздо проще быть аккуратным и элегантным, чем боевому генералу.

Но все эти претензии и упреки были несущественными. Они оба очень скучали и боялись потерять друг друга. Боль другого каждый воспринимал как собственную. Как-то Михаил узнал, что Наташа порвала на ноге связки. Его переживаниям не было конца – словно с ней действительно произошло большое несчастье. Жалел, что не мог все время быть рядом с ней! Если бы не эта ужасная война…

В начале июня Наташа собралась в Москву, но из-за начавшихся там беспорядков поездку пришлось отложить. Следовавшие одна за другой неудачи на фронте взбудоражили жителей Первопрестольной, которые решили выместить гнев на живших по соседству немцах. Многие из них жили здесь из поколения в поколение, давно имели собственное дело и считали себя русскими. Лишь фамилии у них, по наследству от предков, оставались немецкими. Но сейчас это не принималось в расчет, и 10 июня в Москве начался анти-германский бунт.

Несколько дней древний город находился во власти разъяренной толпы. Все магазины, частные дома, предприятия, принадлежавшие обрусевшим немцам, были разгромлены и разграблены. Особенно пострадали винные магазины. Пьяная толпа, ошалевшая от дармовой выпивки, крушила все подряд без разбора и пощады. «Имение Кнопа, русско-немецкого миллионера, который более чем кто-либо помогал создать русскую хлопковую промышленность, сравняли с землей, – писал британский консул Брюс Локкарт. – Полиция или не могла, или не хотела ничего сделать… Я стоял и смотрел, как хулиганы грабили главный музыкальный магазин Москвы. Огромные рояли и пианино Бехштейна и Блютнера выбрасывали с разных этажей на землю».

В Николаевском дворце, где жила великая княгиня Елизавета Федоровна, которую родные называли Эллой, были выбиты все стекла. Зачинщики беспорядков требовали выдать им великого герцога Гессенского Эрнста, который якобы прятался здесь у хозяйки – своей сестры. Великая княгиня вышла к толпе и пригласила главарей обыскать дом и убедиться, что ее брата здесь нет. Когда она говорила, к ее ногам упал камень. Из толпы послышались злобные выкрики: «Убирайся, немка!»

В разных концах города полыхали пожары, были жертвы. Среди них оказались, прежде всего, те, кто, не зная ни единого немецкого слова, носил «проклятые» фамилии.

Спустя три недели Наташа все-таки оказалась в Москве, и увидела, какой огромный ущерб нанесли городу бунтовщики. Она не сомневалась: это была кем-то хорошо спланированная акция. По словам одного из знакомых Наташи, чей дом тоже разграбили, в числе зачинщиков были и знатоки искусства. Они указывали бандитам, какие предметы имеют особую художественную ценность, и что следует отнимать у хозяев в первую очередь. Таким образом, множество бесценных произведений искусства было утеряно безвозвратно…

Михаил, узнав о бунте, потрясшем Москву, испытал чувство горечи и обжигающего душу стыда. Конечно, погромщикам нет оправдания, но ведь простые люди доведены до крайности. Вот и вылилась долго сдерживаемая ненависть на живущих в России иностранцев: «…Как бы я хотел, чтобы у моей дорогой России было мудрое правительство… Боюсь, это будет не скоро! Я знаю, ты поймешь, что я имею в виду, и прочтешь это между строк…» и дальше он добавлял: «Многие полагают, что я был прав, женившись на русской, а не на немке…» Конечно, «прочитать между строк» Наташе было совсем несложно: Михаил имел в виду императрицу Александру Федоровну и ее ближайшее окружение.

Вернувшись домой из Москвы, Наташа отметила свое тридцатипятилетие. Михаила не было рядом с ней на Новый год, Рождество, Пасху и вот теперь… тоже. Он очень тосковал в разлуке с любимой женой, желал ей счастья «из глубины сердца» и молил Бога, чтобы они опять оказались вместе.

Но рядом с прекрасной Наташей оказался другой великий князь – Дмитрий. Она написала мужу, что они мило болтали о пустяках минут 35 по телефону, а потом дорогой «ландыш» выразил желание приехать ее навестить. Ведь он так дорожит Наташиной дружбой!

Она была уверена, что поступает правильно, рассказывая мужу об увлечении Дмитрия ею. Но для Михаила это – вовсе не пустяки, и смеяться ему не хотелось. Напротив, в душе поднималась новая волна ревности, которая заглушала голос рассудка, лишь обостряя чувства.

Французский посол Морис Палеолог, много лет живший в России, не раз пытался понять природу русских женщин, которые неизменно производили на него глубокое впечатление. Он считал, что одним из самых серьезных их недостатков является неумение лгать… и это часто приводит к жестокости. Возможно, он во многом прав.

А Наташа, рассказывая Михаилу о своих встречах с Дмитрием, словно брала реванш за старые, пусть и невольно нанесенные ей, обиды. Она вспоминала, что в первые годы их совместной жизни у Михаила была совершенно отдельная от нее жизнь, в которой самой Наташе не оказалось места. Друзья, удовольствия, служба, балы, пикники с дамами – все это доставляло ему радость. Она же коротала дни в одиночестве, гадая, вернется он к ней или нет.

Что побудило написать ее это письмо, очень напоминающее то, которое Наташа послала Михаилу из Киссингена в 1911 году? Сладкая – запоздалая – месть или нежелание пощадить чувства мужа? Действительно, даже самые любящие люди бывают порой очень жестоки по отношению к близким…

К счастью для Михаила, он вновь возвращался домой. Проблемы и непонимание, которые возникали между ними порой в разлуке, тут же забывались, когда любящие оказывались вместе. Фронт великий князь покинул 15 июля, и сначала направился в Ставку. Там он встретил Дмитрия, и поразил его благородством и добротой. Младшему двоюродному брату Михаил Александрович не сказал ни единого резкого слова. Так благородно могут вести себя только самые порядочные люди. Растроганный этой встречей Дмитрий тут же написал обо всем Наташе.

Но к тому времени, когда письмо пришло в Гатчину, Михаил был уже дома. В эти дни на него обрушились бо́льшие, чем прежде, беды. Он заболел дифтерией, и все остальное надолго отступило на задний план.

Глава восемнадцатая

На пути к катастрофе

Наташе пришлось поволноваться о здоровье мужа, и на это были серьезные причины. Прекрасный спортсмен и великолепный наездник, он по праву гордился своей отличной физической формой. Однако оставалось одно «но», которое мучило Михаила Александровича долгие годы, и которое он скрывал от окружающих. Это – язва желудка.

Все это время о болезни знала лишь Наташа и лечившие великого князя доктора. Ему рекомендована строгая диета, но разве это возможно на фронте? Порой приходилось питаться лишь консервами и черствым хлебом, запивая все это водой. Строго говоря, Михаилу Александровичу нельзя было отправляться на передовую. Но он об этом и слышать не хотел. Ведь Родина оказалась в опасности!.. А он – человек чести и долга.

Но от дифтерии он отмахнуться не мог – ведь бо́льшее число больных от нее умирало, чем выживало. Антибиотиков не было, и люди погибали в страшных мучениях. Те же, кому посчастливилось выжить, приходили в себя очень долго. Михаил заболел дифтерией еще на фронте, к счастью, он оказался дома, когда появились первые симптомы болезни. 22 июля ему пришлось на целый день остаться в постели, потому что у него поднялась высокая температура, и сильно заболело горло. Спустя три дня доктор, наблюдавший его в Гатчине, обнаружил у больного бациллы дифтерии.

На следующий день состояние великого князя ухудшилось. Испугавшись распространения инфекции, Наташа отправила детей к друзьям, жившим неподалеку. Михаил, хоть и крепился до поры до времени, в итоге все-таки слег. Ему пришлось провести в постели десять дней. Навестить больного приходил граф Павел Толстой – старый друг, сын конюшего Николая II. Однажды он даже спел дуэтом с Наташей, аккомпанируя на фортепиано, несколько старинных русских песен. Очень хотелось приободрить Михаила…

Но уже через неделю после начала болезни Михаил Александрович почувствовал себя лучше, и даже, взяв в руки гитару, смог что-то сыграть. Дела, хоть и медленно, все же шли на поправку, и уже 5 августа он самостоятельно спустился в гостиную, чтобы позавтракать вместе с семьей.

Начало выздоровления было замечательной новостью, но что касается обстановки на фронте – она совсем не радовала. Михаил давно уже понял, что стратегия, выбранная русским командованием, неверна, и последующие события лишь доказывали это. Пали Ковно и Ново-Георгиевск, а через несколько дней – и Брест-Литовск. В течение следующих трех недель немцы прошли победным маршем до Варшавы, 22 июля захватив и ее.

Потери русских войск оказались ужасающими. Лишь за первый год войны они составили полтора миллиона человек, что равнялось численности войск в мирное время. Впервые со времени нашествия армии Наполеона Бонапарта враг уверенно все глубже проникал на территорию Российской империи, отбрасывая на восток войска и оставляя за собой сотни тысяч убитых и раненых.

Причины многих неудач следует искать в верхнем эшелоне управления русской армией, которой командовали два человека, бывшие заклятыми врагами: военный министр генерал Владимир Сухомлинов[133] и Главнокомандующий – великий князь Николай Николаевич (Младший), непосредственно руководивший военными действиями.

Бывший кавалерийский офицер, Сухомлинов, награжденный орденом Св. Георгия за мужество, проявленное во время войны с турками в 1878 году, твердо верил в старый афоризм: «пуля – дура, штык – молодец». О современном вооружении он думал как о чем-то, недостойном храброго солдата. В итоге русская армия вступила в войну, имея в два раза меньше артиллерии, чем Германия: 7 батарей легкой артиллерии на дивизию в русской армии и 14 у немцев, 60 батарей тяжелой артиллерии против 381 у противника.

Невежество военного министра усугубляло его поразительное легкомыслие. Однажды, несмотря на множество сообщений о нехватке снарядов и отчаянные просьбы об их поставках, Сухомлинов отказался расширить заказы на их изготовление. А когда Командующий Главным артиллерийским управлением сказал ему, что Россия, видимо, вынуждена будет заключить мир из-за нехватки снарядов, министр грубо бросил ему:

– Заткнитесь и идите к черту.

Его главным соперником был Главнокомандующий, посвятивший всю жизнь армии. Великий князь Николай Николаевич (Младший) даже наружностью внушал трепет окружающим. Ростом около двух метров, с тонкой талией, сверкающими синими глазами на узком лице, с кинжалом или саблей у пояса, он представлял собой старинный тип военного вождя. Французский посол М. Палеолог так писал о нем: «Он был самым обожаемым человеком в армии… Вся его натура источала неистовую энергию. Его язвительная, обдуманная речь, сверкающие глаза и быстрые, нервные движения, жесткий, крепко сжатый рот и гигантская фигура олицетворяли властную и пылкую храбрость». Добавим, что своим подчиненным великий князь внушал чувство благоговейного страха.

Неудивительно, что военный министр и Главнокомандующий презирали друг друга.

…От страны невозможно было скрыть то, что происходило на фронте. Военное поражение, народный гнев повлекли за собой ряд серьезных изменений в правительстве. 20 июня генерал Сухомлинов, так и не сумевший объяснить Николаю II причину отчаянной нехватки пушек и снарядов, был смещен со своей должности. Через неделю император, призывая «всех верных сынов Родины без различия классов и вероисповеданий действовать вместе, единодушно, чтобы удовлетворить нужды армии», объявил, что будет созвана Дума – «для того, чтобы услышать голос земли русской».

Тогда же он приказал образовать специальный Совет обороны, включавший министров и лидеров Думы. Но… предпринятые действия оказались запоздавшими. Страна была в большой опасности, и, как сказал в те дни преемник Сухомлинова, генерал А. А. Поливанов[134], «когда будет конец нашему отступлению, знает один только Бог».

Желание Николая II возглавить армию вспыхнуло с новой силой. 16 июля он сказал наставнику цесаревича Алексея Пьеру Жильяру[135]:

– Вы не поверите, как тягостно мне быть далеко от фронта. Кажется, что здесь истощается энергия и ослабляется решительность… а на фронте люди сражаются и погибают за Отечество.

Император еще по одной причине стремился в армию – из-за личной неприязни Александры Федоровны к великому князю Николаю Николаевичу (Младшему). Императрица никогда не жаловала вспыльчивого, многоопытного старого солдата, который возвышался над ее невысоким супругом. Не могла она простить ему и мелодраматический порыв застрелиться в присутствии государя и министра С. Ю. Витте, что заставило Николая II подписать манифест 17 октября 1905 года, создавший Думу. А на фронте героическую славу «Николаше» приносил его боевой дух. Доходили до императрицы и коробившие ее слухи, что великий князь не пресекает среди друзей разговоры о том, что однажды он будет коронован на царство как Николай III.

Пока русская армия наступала, приказы великого князя повсеместно исполнялись. Но как только началось отступление, его положение усугубилось. И хотя император не разделял крайних взглядов своей супруги на великого князя Николая, его стремление командовать армией становилось все более определенным. Он считал, его долг – быть вместе с армией и народом в годину испытаний, объединить гражданскую и военную власть и принять всю тяжесть ответственности за судьбу России лично на себя. А в тот день, когда пала Варшава, он потерял присущее ему самообладание, и, ударив кулаком по столу, воскликнул:

– Так не может продолжаться! Я не могу сидеть здесь и наблюдать за тем, как разгромляют армию!

Решение государя взять на себя Верховное командование ошеломило членов кабинета министров. Последние небезосновательно считали, что правительственный аппарат будет дезорганизован, если император станет все время проводить в Ставке, за многие сотни верст от столицы. Николая Александровича пытались убедить, что задуманное им объединение власти приведет лишь к концентрации всей ответственности за военные поражения и политические беспорядки именно на нем. Император внимательно выслушал всех министров, затем поблагодарил их и спокойно сказал: «Господа! Моя воля непреклонна. Я уезжаю в Ставку через два дня».

В письме великому князю Николаю Николаевичу император сообщал: «Сейчас, когда враг проник глубоко в страну, которую Бог вручил мне, мой долг перед ней заключается в том, чтобы я принял на себя Верховное командование вооруженными силами, нес тяжесть и труд войны с моей армией и помог ей защитить русскую землю от вторжения врага…

Я… утверждаю Вас своим заместителем на Кавказе и командующим доблестной армией, действующей в этом районе».

Когда министр Поливанов вручил письмо императора великому князю, Николай Николаевич сказал с облегчением:

– Слава Богу. Государь избавил меня от задачи, которая меня просто измотала.

Офицеры и солдаты русской армии с грустью провожали опытного полководца и стратега. А вот в будуаре императрицы, в Царском Селе, его смещение с должности Главнокомандующего было воспринято как личная победа. Уезжая в Ставку, Николай II увозил с собой письмо Александры Федоровны, в котором были такие слова: «…Ты выиграешь эту великую битву для своей страны и Трона – один, храбро и решительно…» Только могло ли так произойти на самом деле? Ведь у нового Главнокомандующего – мизерный воинский опыт, который он приобрел очень давно – четверть века назад…

У людей здравомыслящих невольно возникал вопрос: если Николай II будет все время находиться в Ставке, то кто же займется государственными делами в столице? Человек, который мало разбирался в делах военных, поручил решение политических вопросов тому, кто ничего в них не смыслил. Одним словом, своей жене.

Официально нигде не объявлялось, что Александра Федоровна стала регентом. Но фактически именно так и произошло. И должно было пройти некоторое время, прежде чем общество осознало: отныне Россией правит деспотичная, неуравновешенная и истеричная женщина, которая по воле судьбы стала последней русской императрицей. А за ней, оставаясь пока в тени, «вознося день и ночь свои молитвы», возвышалась фигура «старца» – Григория Распутина. Вместе они внесли несомненную лепту в гибель Российской империи.

Власть Распутина над императорским семейством становилась все больше и больше в последние десять лет. Зачастую лишь он один мог помочь маленькому цесаревичу Алексею. Особенно явно это проявилось в 1912 году, в Спале, когда мальчик поскользнулся и упал в лодке, после чего у него началось серьезное кровоизлияние в бедре и паху. Именно Распутин, как считала императрица, тогда спас ее сына, поэтому она считала сибирского «старца» посланцем Бога, и верила ему безгранично.

Но Распутин стал не первым «Божьим» человеком, имевшим огромное влияние в Царском Селе. В 1900 году, когда Александра страстно желала подарить мужу наследника, ее внимание обратили на одного французского мистика и «врачевателя душ» по имени Филипп Вашо. Он начинал карьеру помощником мясника в Лионе, но жизнь целителя показалась ему более привлекательной. Ходили слухи, что он даже мог определять пол ребенка в утробе матери. Но все это не впечатлило французскую полицию – ведь у «доктора Филиппа», как он сам себя называл, отнюдь не было диплома врача. В 1901 году Николай и Александра прибыли с официальным визитом во Францию, и впервые встретились там с Вашо. Этот низкорослый человек с высоким лбом и проницательным взглядом так пришелся им по душе, что они взяли его с собой, в Россию.

«Доктор Филипп» обнадежил Александру, что у нее родится в ближайшем будущем долгожданный сын. Однако пророчество его все не сбывалось, и вера в способности Вашо постепенно сошла на «нет». Александра решила отослать его домой, щедро при этом вознаградив. Прежде, чем уехать, он сказал императрице: «Когда-нибудь у Вас появится друг вроде меня, который будет говорить с вами о Боге». И вот тут-то француз оказался прав. Его место занял Григорий Распутин.

Многих людей поражали его глаза. Их странную силу, некий магнетизм, замечали как враги, так и друзья. Фрейлина императрицы Анна Вырубова, обожавшая «старца», писала, что «у него было бледное лицо, длинные волосы, запущенная борода и весьма необычные глаза – большие, светлые, сверкающие». Французский посол Морис Палеолог, считавший Распутина политическим феноменом, создавая его портрет, тоже основное внимание уделил глазам: «Полное отражение его личности… казалось сконцентрированным в его глазах. Они были светло-голубыми, исключительной яркости, глубокими и притягательными. Его пристальный взгляд был в одно и то же время пронизывающим и ласкающим, наивным и хитрым, отстраненным и внимательным. Когда он произносил страстную речь, его зрачки, казалось, излучали магнетизм…» В дальнейшем французский посол замечал, что Александра Федоровна полностью находится под его влиянием.

То, что цесаревич Алексей опасно болен, было известно лишь самому узкому кругу доверенных лиц. Поэтому практически никто и не мог понять, почему же этот человек – простой сибирский мужик, имел такое большое влияние в Царском Селе и особую власть над императрицей.

Но ее встречи со «старцем» происходили обычно не в Александровском дворце, когда он приезжал в Царское Село, а в маленьком домике Анны Вырубовой, расположенном поблизости. Постоянно же Распутин жил в Петрограде, и наезжал в царскую резиденцию тогда, когда императрице нужен был его совет. Они уединялись, а домик неустанно охраняла дворцовая полиция. Казалось бы, эти тайные разговоры никто не мог услышать. Но… буквально на следующий день новости становились известны «всему Петербургу». Это обстоятельство объясняется очень просто: об услышанном и сказанном в Царском Селе Распутин сам рассказывал всем и каждому. Такой вот «друг»…

Если бы Распутин был здравомыслящим и скромным человеком, то его непонятная для многих дружба с императрицей стала предметом сплетен, но не более того. Но он вел себя настолько вызывающе и скандально, что окончательно погубил как собственную репутацию, так и репутацию самой Александры Федоровны. Особенно возмутил общественность случай, который имел место в апреле 1915 года. Распутин приехал в Москву, собираясь, как думали многие, поклониться священным гробницам, находящимся в Успенском соборе в Кремле. А ночью поехал в популярный ресторан «Яр», что в Петровском парке, напился там и стал буйствовать. Британский дипломат Брюс Локхарт[136], бывший в это время в ресторане с друзьями, позже вспоминал: «Я был в “Яре”, самом великолепном ночном притоне Москвы, с несколькими английскими гостями… Когда мы наблюдали за музыкальным представлением в главном зале, в одном из кабинетов произошел грубый скандал: пронзительный визг женщин, ругань мужчин, битая посуда и с треском распахнутые двери. Официанты бросились на лестницу. Метрдотель послал за полицией… Но шум и скандал продолжались… Причиной волнений был Распутин, пьяный и буйный, и ни полиция, ни метрдотель не отважились с ним связываться». Наконец, кто-то позвонил товарищу министра внутренних дел, и тот дал разрешение на арест Распутина. Его увели прочь… «рычащего и угрожающего». По свидетельству очевидцев, «старец» разоблачил себя, хвастливо выкрикивая, что он часто так себя ведет в компании самого императора, и что он может делать все, что захочет, с «мамашкой».

Императору доставили доклад, в котором подробно описывалось поведение Распутина в ресторане. Вручил его генерал-адъютант Владимир Джунковский[137], который командовал полицией Российской империи. Николай II вызвал к себе провинившегося и потребовал объяснений. Тот поклялся, что никогда не делал никаких заявлений об императорской семье, просто выпил лишнее. Он ведь простой мужик… Несмотря на его слезные мольбы о помиловании, император приказал Распутину на время покинуть Петроград и отправиться в его родное село Покровское.

Когда императрица прочитала копию этого доклада, она возмутилась до глубины души: «Мой враг Джунковский показал эту подлую, грязную бумажку Дмитрию[138]. Если мы допустим преследование нашего Друга, то мы и наша страна пострадаем за это». Понятно, что дни пребывания генерала на занимаемой должности были сочтены. С этого момента Александра Федоровна умоляла мужа «отделаться от Джунковского». Ее старания не пропали даром: в сентябре 1915 года генерал был уволен в отставку.

Смещения Джунковского и великого князя Николая Николаевича (Младшего) для многих стали предупреждением: Александра Федоровна всегда добивалась того, чего хотела. Особенно, если действовала сообща с Распутиным.

А он сам, что бы ни творил, всегда заботился о сохранении благочестивого впечатления о себе в Царском Селе. Иногда приходилось ехать туда по срочному вызову, менять планы, но он всегда бросался консультировать «маму» на государственные темы, если императрица его об этом просила.

Григорий Распутин был необычной и загадочной личностью. Теперь же вся сила этого человека оказалась направлена на достижение единственной цели – убедить императрицу в том, что он – чистый «Божий» человек, выражающий истинную душу мужицкой России. Надо отдать ему должное – он был великолепным актером, и Александра Федоровна никогда не видела его другим.

Когда же он чувствовал малейшее колебание ее веры в него, Распутин умело играл на потаенных страхах императрицы. Он пытался внушить ей: «Помни, что мне не нужны ни Государь, ни ты. Если вы предадите меня врагам, это не повредит мне. Я способен справиться с ними сам. Но ни Государь, ни ты не сможете это сделать без меня. Если меня не будет здесь, чтобы защитить вас, вы потеряете сына и корону через 6 месяцев».

Когда дело касалось политики, Распутин обычно осторожно одобрял то, что делала императрица, пытаясь создать у нее впечатление, что все идеи приходят к нему свыше. Если же речь шла о назначении министров, то здесь его пагубное влияние ощущалось особенно остро. Предлагая кандидатуры на столь высокие посты в правительстве, он исходил из того, что человек ему или просто нравился или, по крайней мере, не возражал. Те же, кому он помог, не оставят его в случае опасности в одиночестве.

Со временем каждое назначение в верхнем эшелоне власти – как светской, так и духовной, стало проходить через его руки. Иногда выбор «Божьего человека» мог даже показаться смешным, если бы не печальные последствия. Однажды Распутин встретил в ночном ресторане «Вилла Роде», где ему почему-то не понравилось пение цыганского хора, придворного камергера А. Н. Хвостова[139]. Тот был крепким мужчиной с зычным голосом. Григорий похлопал его по спине и сказал:

– А, ну-ка, братец, помоги им спеть. Ты толстый, и можешь получше пошуметь.

Хвостова, который был к тому времени навеселе, долго упрашивать не пришлось. Он тут же залез на сцену и оглушительно заревел какую-то песню. Распутин был восхищен, и, видимо решил, что этот человек достоин занять высокий государственный пост. И действительно, вскоре после этого Хвостов стал неожиданно для многих министром внутренних дел. По этому поводу один из депутатов Думы, Владимир Пуришкевич[140], презрительно заметил, что испытания новых министров следует устраивать не в правительстве, а в цыганском хоре.

Распутин прекрасно понимал, что мог благополучно существовать лишь до тех пор, пока его покровители оставались у власти. Поэтому он и чинил всяческие препятствия тем, кто настаивал на самостоятельности правительства. Ведь первым же действием независимого правительства будет устранение его самого, Распутина! И ему вторила императрица, написав в одном из писем мужу: «Ответственное министерство, как сказал наш Друг, превратит все в руины».

А как же сам государь относился к настойчивым пожеланиям Александры Федоровны выбрать в министры того или иного человека и безоговорочно верить «нашему Другу»? На первых порах он отделывался молчанием, не давал прямых ответов и поступал так, как считал нужным. Иногда его даже раздражало вмешательство Распутина в государственные дела, и он настойчиво просил императрицу «не вовлекать нашего Друга в это».

Но Александра Федоровна знала слабость мужа, и успешно пользовалась ею. Если он зачастую игнорировал ее письменные просьбы, то перед устными, как правило, устоять не мог. Поэтому, чтобы поддержать жену, Николай II часто одобрял ее предложения и рекомендации. Чаще всего так происходило, когда император уезжал в Ставку. Впоследствии он и вовсе передал управление внутренними делами в государстве императрице. Касалось это и назначения министров, которых ей рекомендовал Григорий Распутин. Все это в конечном итоге в значительной степени и привело к падению династии Романовых.

Император, став Верховным главнокомандующим, решил перенести Ставку из Барановичей в Могилев. Вскоре к брату присоединился и великий князь Михаил Александрович. Первое, что ему бросилось в глаза: Ставка теперь располагалась не в лесу, в поезде, а в просторном губернаторском доме. Как писал сам Николай II жене, «здание старое, но вполне удобное, с садиком и очаровательным видом на Днепр и далекую окрестность – положительно Киев в миниатюре. Два раза ездил в автомобиле на ту сторону реки – прелестная, симпатичная лесистая местность и прекрасные дороги…»

Конечно, у императора было время любоваться красотами природы, ведь роль его оказалась чисто церемониальной. Практически все оперативные решения теперь принимал генерал Михаил Алексеев[141], назначенный Николаем II начальником штаба. Именно он фактически стал Верховным Главнокомандующим русской армии.

Генерал невысок ростом, с типично русским лицом. В отличие от большинства генералов он не носил бороду. Его мучил нервный тик, и как-то император даже назвал его «своим косоглазым другом».

Блестящий военный, Алексеев имел и некоторые слабости. Он не умел подобрать себе толковых помощников, и все пытался сделать сам, даже наносил собственноручно пометки на огромные штабные карты, лежавшие на столах в Ставке. Но все это – не так уж важно. Главное, уже к ноябрю, когда действия на фронте были приостановлены из-за наступавших холодов, Алексеев сумел стабилизировать линию обороны, которая в мае проходила в среднем на 300 километров восточнее линии фронта. И более уже в ходе войны крупных наступлений немцев на Восток не было.

Николай II, безусловно, был доволен своим начальником штаба. Сразу же после принятия командования он телеграфировал домой: «Я получаю такую хорошую помощь от Алексеева…» А через несколько дней он опять написал императрице о Михаиле Васильевиче: «Я не могу сказать тебе, как я доволен Алексеевым. Добросовестный, умный, скромный, ну что за работник!»

Предложение вызвать великого князя Михаила в Могилев исходило от Александры Федоровны. Когда он заболел и находился дома, в Гатчине, рядом была Наташа. А это императрицу настораживало: мало ли что может случиться? Соперники при дворе ей вовсе не нужны. Поэтому она и решила: уж лучше пусть Миша будет рядом с братом, чем с женой. И несколько раз написала об этом мужу.

10 сентября все еще ослабленный после болезни Михаил отправился в Могилев. Он прибыл туда на следующий день, и Николай с удивлением сообщил Александре, что младший брат его «выглядит хорошо». А через два дня он вновь написал домой: «Погода по-прежнему чудесная. Я каждый день выезжаю в моторе с Мишей, и большую часть моего досуга мы проводим вместе, как в былые годы. Он так спокоен и мил – шлет тебе самый теплый привет». Это были приятные для императрицы новости: все складывалось именно так, как она хотела. Александра Федоровна писала мужу: «Я очень рада, что Миша с тобой. Он – твой брат, его место при тебе, и чем дольше он пробудет с тобою, вдали от ее влияния, тем лучше, и ты заставишь его смотреть на вещи своими глазами». Между строк можно было прочитать – ее, Александры, глазами. Императрица надеялась: если Михаил станет ее единомышленником, она сможет везде распространить свое влияние.

Мария Федоровна резко отрицательно относится к Распутину? Что ж, с помощью Миши ее легче заставить замолчать. Но для того, чтобы добиться от него понимания, великого князя нужно было, во что бы то ни стало, выманить на фронт, отгородить от жены. Александра Федоровна надеялась, что помочь ей в этом смогут два человека – великая княгиня Ольга и бывший адъютант Михаила Анатолий Мордвинов, который служил теперь в Ставке адъютантом самого императора. Она писала мужу: «Когда вы бываете вдвоем, говорите чаще про Ольгу, пускай он не думает о ней дурно». И просила Николая уверить младшего брата в том, что «хороший Мордвинов» любит его и искренне предан великому князю.

Но Мордвинов продолжал чернить Наташу даже сейчас. В ожидании прибытия Михаила в Ставку он написал старшей дочери Александры – Ольге, о своих опасениях относительно возможности получения «разведенкой» титула. И вот уже императрица телеграфировала Николаю: «Я боюсь, что Миша будет просить титул для своей жены… Она уже бросила двух мужей, к тому же, он твой единственный брат». И хотя сам Михаил не поднимал больше этот вопрос – после письма, написанного Николаю в ноябре 1912 года, в котором просил для нее титул графини, Александра боялась, что он может вновь заговорить об этом.

Ведь совсем недавно, 15 августа, морганатической супруге великого князя Павла Александровича Ольге Пистолькорс был дан титул «Ее Светлости княгини Палей». Почему бы такой титул Михаилу не попросить для Наташи? Обе дамы разведены, не очень-то знатного происхождения, и обе родили сыновей вне брака. Правда, Наталия разведена дважды, но в остальном их судьбы очень похожи. Так почему же может быть княгиня Палей, и не может быть княгини Брасовой?

Для себя Александра Федоровна решила: если вопрос будет поставлен именно таким образом, ответ должен быть однозначным: великий князь Павел не имеет такого значения для престола, как Михаил. Ведь последний – родной брат императора. Но была еще одна причина, почему императрица не желала титула для Наташи, хотя, скорее всего, она не признавалась в этом даже себе. Когда супруге великого князя Павла позволили вернуться в Россию, она всячески старалась втереться в доверие к Александре, следуя за ней буквально по пятам, и уговорила мужа построить в Царском селе дворец, чтобы жить по соседству с императорской четой. Наташа же вела себя совершенно по-другому. Как-то она сказала даже, что презирает «эту немку, которая приехала в Россию в штопаных чулках».

Но письма мужа отнюдь не успокоили императрицу. Надежды ее на то, что великий князь Михаил раскается в своем «проступке» и откажется от жены, не оправдались. Не высказал он и желания быть сторонником Николая в борьбе с Думой. Императору не оставалось ничего иного, как написать Александре, что «Миша часто сидит» вместе с ним.

Конечно, братья могли многое сказать друг другу в течение недели, проведенной вместе. Только был ли толк от этих разговоров? Как Михаил с грустью осознал впоследствии – нет.

Неделя, проведенная в Могилеве, на многое раскрыла глаза Михаилу Александровичу. Наблюдая за своим венценосным братом, он ясно понял, как тот вел государственные дела. Враг непрерывно наступал, русские войска несли огромные потери. В Думе царили такие беспорядки, что Николай II решил ее распустить. Министры то и дело открыто нападали друг на друга… а что же император? Он часами сидел, задумавшись, с сигаретой в руке, и читал письма Александры, в которых она писала, что ему следует делать. Причем, письма императрицы обычно бывали очень пространными, страниц на пятнадцать, и она выдвигала все новые и новые требования, подчас не выдерживающие никакой критики. Требуя оставить на посту министра внутренних дел Александра Протопопова[142], за смещение которого с поста выступал новый премьер-министр Александр Трепов[143] и руководители ряда министерств, Александра Федоровна писала мужу: «Как бы я хотела, чтобы моя воля перелилась в тебя… Будь Петром Великим, Иваном Грозным, Императором Павлом, подомни их под себя, только не смейся, мой непослушный…»

Но Николай как раз был послушен воле жены. С легкой язвительностью, но без намека на решительность, он отвечал: «Моя дорогая, нежно благодарю за строгое письменное внушение. Я читал его с улыбкой, потому что ты говоришь со мною, как с ребенком… Твой бедный маленький слабовольный муженек Ники».

Здесь уместно сделать небольшое отступление. Александр Блок[144], принятый в начале мая 1917 года на работу в «Чрезвычайную следственную комиссию для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданских, так и военных и морских ведомств» на должность редактора, уже в августе начал трудиться над рукописью, которую рассматривал, как часть будущего отчёта Чрезвычайной следственной комиссии, и которую впоследствии опубликовали в журнале «Былое» (1919, № 15), а затем в виде книги «Последние дни Императорской власти». В ней он так отзывался об А. Протопопове, кандидатуру которого отстаивала императрица: «16 сентября 1916 года Протопопов, неожиданно для всех и несколько неожиданно для самого себя, был, при помощи Распутина, назначен управляющим министерством внутренних дел. Ему сразу же довелось проникнуть в самый «мистический круг» царской семьи, оставив за собой как Думу и Прогрессивный блок[145], из которых он вышел, так и чуждые ему бюрократические круги, для которых он был неприятен, и придворную среду, которая видела в нем выскочку и, со свойственной ей порою вульгарностью языка, окрестила его “балаболкой”…

Личность и деятельность Протопопова сыграли решающую роль в деле ускорения разрушения Царской власти. Распутин накануне своей гибели как бы завещал свое дело Протопопову, и Протопопов исполнил завещание. В противоположность обыкновенным бюрократам, которым многолетний чиновничий опыт помогал сохранять видимость государственного смысла, Протопопов принес к самому подножию трона весь истерический клубок своих личных чувств и мыслей; как мяч, запущенный расчетливой рукой, беспорядочно отскакивающий от стен, он внес развал в кучу порядливо расставленных, по видимости устойчивых, а на деле шатких кегель государственной игры.

В этом смысле Протопопов оказался действительно “роковым человеком”».

Александра Федоровна очень часто бывала помехой, причем, не только в государственных делах. Однажды, когда замечательный художник Валентин Серов закончил «Портрет Николая II в тужурке», императрица, то и дело высказывавшая замечания в процессе его работы, в итоге осталась ею недовольна. Взяв кисть, она стала показывать мастеру, где надо бы что-то убрать или прибавить. Серов оскорбился, но внешне остался невозмутим. Лишь предложил жестом императрице палитру, а сам отошел в сторону.

Кстати, время показало: этот портрет – настоящий шедевр художника, лучшее изображение Николая Александровича Романова. Перед нами – не царь, а человек.

…Вмешательства Александры во все дела начались еще до свадьбы с Николаем. В 1894 году, когда в Ливадии умирал Александр III, она, приехав туда по просьбе жениха, обнаружила, что с будущим самодержцем буквально все люди, находящиеся рядом, обращались неподобающим образом. По крайней мере, так ей показалось. Проскользнув в его комнату и достав дневник, Аликс быстро сделала в нем запись по-английски: «…Будь тверд и сделай так, чтобы доктора приходили к тебе ежедневно и сообщали, как он себя чувствует… чтобы ты всегда первым знал об этом. Не допускай, чтобы другие были первыми и могли опередить тебя. Ты – любимый сын отца, и тебе должны говорить все и спрашивать у тебя обо всем. Прояви свою собственную волю и не позволяй другим забывать, кто ты. Прости меня, любимый».

Это послание стало первым в череде многих за долгие годы их совместной жизни. В них не менялось ничего, кроме обсуждаемой темы. Министр иностранных дел Сазонов[146] был по ее мнению «олухом», министр внутренних дел Щербатов[147] «трус и тряпка», а министр сельского хозяйства Кривошеин[148] «тайный враг». И все потому, что так считал «наш Друг» – Григорий Распутин. И всегда, с самого начала, Александра писала в своих наставлениях Николаю, что он «должен быть тверд». Министрам и Думе надо было показать, по ее мнению, что они не имели права противостоять воле императора.

Дума, заседания которой не проводились с января, в основном, состояла из консерваторов и либералов. На заседании, открывшемся 19 июля, было объявлено о создании нового «Прогрессивного блока» – либерально-консервативного союза, который объединял 250 из 402 депутатов Думы. Возмущаясь непрерывными неудачами на фронте, представители этого блока требовали организации «министерства общественного доверия». Александра Федоровна, возмущенная намерениями этих депутатов, подталкивала Николая Александровича к тому, чтобы он распустил Думу. Ее письмо датировано 30 августа 1915 года, и четыре дня спустя император сделал это.

Роспуск Думы немедленно повлек за собой забастовки в Петрограде, но не помог преодолеть нараставший кризис в правительстве. Большинство министров предпочитало тесно сотрудничать с Думой, но их усилиям всячески препятствовал престарелый премьер-министр Иван Горемыкин[149], который заявлял: «Я – человек старой школы, и приказ Царя для меня закон. Для меня Его Величество – помазанник Божий, полноправный властелин… Этих взглядов я придерживаюсь всю свою жизнь и с ними умру». Неудивительно, что императрице очень импонировал этот человек, и она любовно называла его «стариной».

Уступив в 1906 году пост премьер-министра Петру Аркадьевичу Столыпину, Горемыкин в начале войны вернулся к власти. Ему было 76 лет, и он не питал иллюзий, что сможет долго исполнять свою роль. Он просил об отставке, и как-то мрачно пошутил: «император не видит, что свечи уже зажжены у моего гроба, и для полноты церемонии требуется всего лишь одна деталь – я сам». В середине сентября большинство министров открыто выступили против него, требуя смещения Горемыкина с его поста. Императору они направили коллективное письмо об отставке, подписанное 8 из 13 министров. В ответ на это Николай II срочно вызвал министров в Могилев.

Александра Федоровна не сомневалась в том, что министерский мятеж необходимо подавить. И она стала преследовать тех, кто подписал письмо об уходе в отставку. Начались непрерывные смещения с постов и интриги, в которых самое активное участие принимал Распутин. За 16 последующих месяцев в России сменилось четыре премьер-министра, пять министров внутренних дел, четыре министра сельского хозяйства и три военных министра. «С середины 1915 года, – писал историк М. Флоринский, – достойная во всех отношениях и влиятельная группа людей, которая составляла вершину пирамиды административного аппарата в стране, со стремительной последовательностью сменилась ставленниками Распутина. Это был поразительный, нелепый и жалкий спектакль, не имевший аналогов в истории цивилизованных наций».

…Находясь в Могилеве вместе с братом, великий князь Михаил стал свидетелем настоящей политической драмы. Он понимал, что перемены нужны, но вовсе не те, на которые шел Николай. В дальнейшем он с горечью признал, что не смог повлиять на своего старшего брата…

Политические битвы в те дни доминировали в Ставке над военными. И именно политические события, развернувшиеся в стране, Михаил Александрович обсуждал с великим князем Дмитрием, также находившимся в Могилеве, и проходившим там службу. Они говорили о кризисе в правительстве и – особенно о пагубном влиянии Александры Федоровны на императора. Она по-прежнему заботилась о Дмитрии, и он от случая к случаю приезжал к ней «на чай». Но это были скорее официальные, а не по зову сердца, визиты.

В середине августа, узнав о том, что император сместил «Николашу», великий князь Дмитрий бросился в Царское Село в надежде убедить венценосного родственника вернуть Николая Николаевича в Ставку, хотя бы своим заместителем. Ожидая аудиенции, он разговорился с французским послом М. Палеологом, выразившим сомнение, что император изменит решение. Услышав это, Дмитрий в бешенстве бросил на пол сигарету и крикнул:

– В таком случае мы погибли! Отныне только императрица и ее камарилья будут командовать в Ставке! Это просто сводит с ума…

Вечером того же дня, выслушав Дмитрия, Николай пригласил его сыграть партию в бильярд. Дмитрий вернулся к прежнему разговору, стал выдвигать новые аргументы с пользу возвращения великого князя Николая в Ставку. Казалось, он убедил императора в своей правоте, тот даже поблагодарил его за «преданность и искренность». Но спустя два дня, прочитав свежий номер газеты, Дмитрий понял, что старался попусту. Император к его совету вовсе и не думал прислушиваться.

В Могилеве настал черед великого князя Михаила попытаться убедить брата, что принятое им решение – неверно. Это была вовсе нелегкая задача – доказать Николаю, что жена оказывает на него пагубное влияние. Но Михаил пытался сделать все, что от него зависело. К несчастью, безуспешно.

Ответственность великого князя Михаила за политический кризис в России ни в коем случае нельзя сравнить с той, которая лежала на плечах его старшего брата. Николай твердо верил в самодержавие, и был женат на женщине, чьи политические взгляды оказались еще более реакционными, чем у него. Михаил же склонялся к конституционной монархии, и был женат на женщине либеральных взглядов, которые поддерживали многие депутаты Думы. Николай безуспешно пытался походить на отца – императора Александра III. Михаил старался не забывать о том, что они теперь жили в совершенно другое, чем отец, время. Попытайся Михаил стать в тот период самодержцем, у него бы это получилось даже хуже, чем у старшего брата. Как сказал один из его друзей, это стало бы «настоящей трагедией».

Но следует заметить: он не стремился стать еще одним Александром III. Никогда не помышляя о короне, он склонялся к конституционной монархии, и встретил бы ее появление с радостью. Учитывая это, можно сделать вывод: изменение политических обстоятельств устроило бы его в гораздо большей степени, чем непреклонного Николая.

Огромная разница во взглядах двух братьев делала невозможным понимание между ними. И все-таки, в течение недели, проведенной вместе в Могилеве, Михаил не раз пытался убедить Николая, что с его стороны необходимы послабления. Иначе ситуация в стране не улучшится, напротив, станет лишь хуже. Говоря об этом, он поймал себя на мысли, что к пониманию существующего положения дел пришел благодаря женитьбе на Наташе. Но говорить об этом брату не стал. Зачем? Не стоит… Он и так с сожалением осознал, что все его попытки обсудить с Николаем важнейшие для России вопросы упирались в стену непонимания.

На следующий день после того, как министры покинули Могилев, великий князь Михаил тоже уехал их Ставки. Он знал: ничто из того, что он хотел сказать брату, тот не услышит. Потому что – не хочет. А это значит, все разговоры бесполезны.

Впоследствии Александра Федоровна, не желавшая менять свои взгляды, написала мужу о том, что очень рада его встрече с Мишей. Ведь то, что они провели неделю вместе, принесет ему несомненную пользу.

Как же она ошибалась! Михаил не мог смотреть на мир глазами старшего брата. Впрочем, поступи он иначе, это точно не принесло бы ему никакой пользы.

Глава девятнадцатая

Два лика ненависти

…Выздоровление шло медленно, но Михаил радовался, что опять оказался дома, в любимой Гатчине. Даже Наташе здесь стало нравиться, ведь именно ее стараниями дом на Николаевской улице стал настоящим семейным гнездом. Дорожки в саду посыпаны гравием, кругом красовались клумбы с множеством цветов. Между ними стояли белые нарядные скамьи, привезенные из великого княжества Финляндского. Чуть поодаль виднелся недавно оборудованный теннисный корт и маленький летний домик, построенный специально для детей.

Наташа, оглядывая дом и сад, с гордостью отмечала, что, наконец-то, все выглядит именно так, как ей хотелось. Определенно, у нее отменный вкус, и цветовая гамма подобрана великолепно… Только вот надолго ли все это? С начала их совместной с Михаилом жизни ей приходилось переезжать с места на место, менять города, страны… Особенно же грустно это делать, когда, после многих усилий, налажен быт.

Сейчас, превратив бывшую «развалюху» в очень уютное жилище, она могла по праву гордиться. Да и Михаилу тут нравится, кажется, ни о чем другом он и не мечтает. Правда, по императорским понятиям слуг у них совсем немного: камердинер, шофер, Наташина личная горничная, повар, несколько женщин, которые убирают в доме и помогают на кухне, и прачка, которая живет над прачечной на заднем дворе. Для Таты и Георгия они с Михаилом наняли новую гувернантку-англичанку, почтенную Маргарет Ним, подругу мисс Раты, которая уехала в Британию в ожидании появления на свет собственного малыша.

У Михаила есть также два личных адъютанта и преданный ему секретарь Николай Джонсон, который живет неподалеку, на Багговутовской улице. Но в доме нет дворецкого и облаченных в ливреи слуг, которые обычно подают блюда на торжественных приемах. Все здесь выглядит гораздо скромнее, чем в замке Небворт или могло бы быть в Большом Гатчинском дворце, живи семья великого князя там. Но Михаила Александровича, казалось, это совершенно не волновало.

Не принимал он никаких мер предосторожности и для сохранения личной безопасности. Не было здесь никакой охраны, и лишь низенький деревянный забор отделял дом и сад от самой Николаевской улицы. За домом – поле. Когда Михаил возвращался домой, он просто парковал машину в специально отведенном для этого месте, и, открыв парадную дверь, входил в гостиную.

На улицах и в магазинах Гатчины великий князь был привычным, своим человеком, по воскресеньям он ходил вместе с семьей в дворцовую церковь. С жителями маленького городка он всегда запросто беседовал, чем вызывал их симпатию и уважение. Регулярно посещал различные общественные мероприятия, занимался благотворительностью, и как вспоминает Тата, возвращался с этих собраний «смертельно уставшим».

Михаил Александрович очень любил детей, и часто можно было видеть, как он обсуждает что-то с совершенно серьезным видом с каким-нибудь маленьким мальчиком, который с удовольствием устроился у него на коленях. Он был очень снисходительным отцом, и гораздо менее строгим с Татой и Георгием, чем Наташа, которая придумывала для них различные правила, и требовала, чтобы они соблюдались детьми. Время от времени он даже вставал на их защиту, когда мать их ругала или наказывала.

Михаил всегда относился к Тате, по ее признанию, как к собственному ребенку, и никогда не делал различий между нею и Георгием, его родным сыном. Когда девочка болела, он часами сидел у ее постели, читал ей книжки или пытался развеселить, рисуя смешные картинки и вылепливая для нее забавные фигурки из пластилина.

У него были, как это принято говорить, «золотые руки». Встав утром, он часто шел первым делом в сад, и, засучив рукава, начинал строгать, пилить, что-то мастерить. Довольно часто работал и на токарном станке. Вечерами любимым занятием великого князя было занятие музыкой. Он играл на гитаре – один или вместе со своим приятелем князем Вяземским. Иногда Джонсон аккомпанировал на фортепиано. Любил Михаил сыграть что-нибудь и на балалайке.

Один из молодых офицеров, не знавший в то время в лицо великого князя Михаила, был однажды поражен его скромностью и простотой. Как-то вечером офицер отправился в местный кинотеатр – довольно грязное и убогое заведение. Сеанс уже начался, и в темноте он никак не мог отыскать свободное место. Наконец, нашел, и спросил у сидящего поблизости молодого человека, свободно ли оно. Тот вежливо кивнул в ответ, и офицер занял его. Но тут вдруг понял, что человек, с которым он только что говорил, одет в генеральскую форму. Удивившись, шепотом спросил соседа, как фамилия генерала.

– Того, кто сидит за нами? – отозвался сосед. – Да это же великий князь Михаил Александрович.

Он был простым и добрым человеком, иногда излишне доверчивым. Когда на улице к нему подходили нищие, он всегда давал им деньги, если просили помочь устроиться на работу, никогда никому не отказывал. Как-то, правда, поплатился за доверие к людям, когда порекомендовал человека, которого уже трижды поймали с поличным на воровстве.

Но это все мелочи, хоть и неприятные. А вот однажды его доброта действительно сослужила великому князю плохую службу. Военный инженер Братолюбов, рекомендованный Распутиным, уверял, что изобрел огромный самоходный огнемет. Это вызвало интерес в Ставке, и император поручил младшему брату профинансировать его изготовление. Михаил Александрович подписал счета, и изобретатель получил крупную сумму. Но затем он потребовал еще четырнадцать миллионов рублей, и тут возникло вполне объяснимое подозрение, что Братолюбов просто пытается выкачать из великого князя деньги. Инженера арестовали, несмотря на протесты Распутина. Дело с самоходным огнеметом застопорилось, но ведь казна и так уже потеряла изрядную сумму.

Михаил Александрович во всей этой истории выглядел, конечно, наивным, излишне доверчивым человеком. Он искренне удивлялся коварству мошенника, и спрашивал: «Как же можно жить, если никому не верить?»

В последние три месяца 1915 года, когда Михаил Александрович все еще был дома, приходя в себя после дифтерии, он шесть раз ездил в Петроград – в театры, на концерты. Предпочитал общаться не с банкирами, дипломатами, предпринимателями, которые наводняли столицу, а со старыми друзьями, в своем кругу. И всегда был счастлив вернуться в Гатчину. Наташа тоже ездила в Петроград – пройтись по магазинам. Но делала это обычно без Михаила.

Когда старший брат вернулся из Ставки, Михаил ездил повидаться с ним в Царское Село. Навещал он в Аничковом дворце и мать, вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Наташу, конечно, в царские резиденции не приглашали.

Никто из ближайших родственников Михаила не приезжал и в Гатчину, где жила ненавистная им «разведенка». Александра Федоровна воспринимала этот маленький городок как вражеский стан, а дом 24 по Николаевской улице был в ее понимании штабом. И имя хозяйки – Наталии Сергеевны, императрица никогда не упоминала. Это оказалось выше ее сил.

Конечно, по-своему она была права, относя Наташу к личным врагам. Обе дамы люто ненавидели друг друга, и окружение каждой из них чутко реагировало на это. В Царском Селе невозможно было услышать доброе слово о «мадам Брасовой», а на Николаевской улице абсолютно все порицали Александру – включая трех великих князей, которые часто бывали здесь в гостях – Бориса, его брата Андрея и, конечно, Дмитрия.

Борис в списке гостей появился недавно, впервые Наташа встретилась с ним в августе 1915 года. И с тех пор он с большой симпатией относился к хозяйке дома, находя ее к большому удовольствию Михаила, «очаровательной». Желанной гостьей была здесь и сестра Дмитрия, великая княгиня Мария[150], что приводило в ярость завистливую и подозрительную Александру Федоровну. Она, конечно, обо всех этих посещениях прекрасно знала.

Оказался в кружке Наташи и еще один новый член – Дмитрий Абрикосов. Они были знакомы когда-то в юности, и Дмитрий тогда же влюбился без памяти в пленительную Наташу, мечтал стать ее мужем. Сейчас он успешно продвигался по служебной лестнице на дипломатической службе в Министерстве иностранных дел в Петрограде. И, кстати говоря, все еще оставался холостяком. От старых знакомых он знал, что Наташа жила теперь в Гатчине и занимала очень высокое общественное положение. Поэтому Дмитрий даже не мечтал возобновить старое знакомство.

Однажды, идя по улице, он увидел, как в машину с великокняжеским флажком садится «очень элегантная дама». Вдруг, увидев Дмитрия, она быстро подошла к нему и пожурила за то, что он ее забыл. Это была подруга его юности – Наташа Шереметьевская. Молодой дипломат смутился, и сказал, что дороги их давно разошлись, и он не хотел докучать ей.

– Что за глупости! Приезжай к нам в Гатчину в ближайшее воскресенье. Что касается Великого Князя, ты должен видеть в нем только моего мужа, а не брата Императора. Слышишь, буду ждать.

Дмитрий сразу же попал под обаяние великого князя Михаила. Он почувствовал, что никогда не встречал более порядочного и благородного человека: «было достаточно взглянуть в его светлые голубые глаза, чтобы устыдиться своих подозрений или неискренности».

С тех пор Абрикосов и стал частым гостем в уютном доме на Николаевской улице. Он по-прежнему был немного влюблен в хозяйку, но как человек проницательный, понимал, что Михаил Александрович по многим статьям гораздо выше ее. Наташа – женщина умная и амбициозная, и, как полагал молодой дипломат, ей трудно при столь высоком положении оставаться добросердечной. А вот чистого душой великого князя испортить просто невозможно. Впоследствии Абрикосов так писал о нем: «Я еще никогда не встречал другого такого человека, обладавшего столь неиспорченной и благородной натурой… Он не желал признавать, что в мире существует злоба и ложь, и верил любому и каждому… Если бы не бдительность его жены, его обманывали бы на каждом шагу».

На Николаевской, 24 молодой дипломат встречал и других членов семьи Романовых. Слушая их разговоры, он постепенно уяснил суть системы управления Российской империей, понял также и причину не прекращавшейся борьбы между членами императорской фамилии и обычными людьми. Первое впечатление, которое Абрикосов вынес из этих разговоров, «состояло в том, что представления Романовых совершенно устарели и они не знают и не хотят знать, как живет вся остальная Россия. Основной их принцип состоял в том, что Россия живет для Романовых, а не Романовы для России.

Это открытие должно было бы сделать из меня революционера, но я продолжал верить, что монархия, несмотря на многие недостатки, является для России единственно возможным способом правления, и испытывал только бесконечное сожаление от того, что у нынешних представителей императорской семьи такое превратное понятие о своем долге». Впрочем, полагал Абрикосов, не у всех. Он был уверен, что сложившееся положение вещей тревожит и угнетает великого князя Михаила Александровича.

Как-то веселая компания, собравшаяся в Гатчине, решила отправиться на прогулку верхом. Дмитрий же сослался на необходимость остаться дома с хозяином, который немного приболел.

После отъезда гостей в комнатах стало очень тихо. Темнело в ту пору рано, но свет Михаил Александрович зажигать не стал, и они с Абрикосовым сумерничали. Впоследствии Дмитрий подробно описал единственный откровенный разговор, который состоялся у него с великим князем: «Страдая от лихорадки, он лежал на тахте и тихим голосом с грустью говорил о трудностях жизни среди печали, слабости, эгоизма и лживости людей, и о том, что Бог покинул их. Он говорил мне, что часто думает, как трудно его брату, который искренне желает делать людям только хорошее, но ему мешает жена. Несколько раз он пытался сказать Николаю, что люди говорят о нем и об опасности влияния императрицы. Николай слушал его с большим вниманием, но не проронил ни слова до тех пор, пока Михаил не пришел в такое отчаяние, что брату пришлось утешать его. Николай, казалось, был равнодушен к своей судьбе, полагаясь на волю Господа, но под влиянием Распутина его вера приняла странную форму. Михаил боялся будущего. Я старался утешить его, но не мог найти нужных слов, соответствовавших величине его горя. Слезы слышались в его голосе. Стало совсем темно. Когда я зажег свет, то был поражен выражением абсолютного отчаяния на его бледном лице и отчетливо понял, что все мы стоим на пороге огромного несчастья».

Наташа же, казалось, не хотела думать о плохом. По крайней мере, вида при гостях не подавала. Оценивая ее, нынешнюю, Дмитрий отмечал, что она приобрела поистине царские манеры – рассеянный взгляд, притворная, когда этого требовали обстоятельства, улыбка, непревзойденная элегантность… Вне всякого сомнения, наблюдения дипломата оказались точны, но прекрасная хозяйка дома по-прежнему оставалась без титула – лишь Наталией Сергеевной Брасовой, не более того. Правда, отправляя ей письма, Михаил всегда адресовал их «Ее Превосходительству», что несколько выше, чем просто «мадам», но это – долг вежливости и любви, а не указание ранга. И все-таки со временем многие в обществе, и, прежде всего, друзья, стали называть ее «графиней Брасовой». Видимо, сама Наташа поверила в то, во что ей очень хотелось поверить. Ведь еще в замке Небворт, отправляя кому-нибудь письма, она частенько вписывала титул рядом со своими инициалами – NB.

Но бывали случаи, когда ее реальное положение становилось двусмысленным. Например, это произошло тогда, когда они вместе с Михаилом отправились 18 октября 1915 года в Мариинский театр. В столице тогда было три императорских театра, и один из них как раз Мариинский, остальные два – Михайловский и Александринский. В тот день столичное общество впервые после свадьбы увидело великого князя Михаила Александровича вместе с супругой.

Освещенный множеством свечей зрительный зал был полон. Офицеры в парадной форме, высокопоставленные чиновники, дамы, увешанные бриллиантами… Наташа чувствовала себя здесь очень неуютно. Ведь именно в Мариинском театре, три года назад, ее публично оскорбил какой-то пьяный офицер из полка Синих кирасир. И здесь же была решена участь другого офицера, который, проявив уважение к Наташе, вошел в ложу поздороваться с ней, и за это был изгнан впоследствии из полка. Оскорбленная, униженная, презираемая обществом… Ей трудно было сделать первый шаг, и войти в зал.

В театр она поехала с Михаилом и великим князем Борисом. Перед тем, как поднялся занавес, оба великих князя вошли в ложу, предназначенную для членов императорской фамилии. Наташе же пришлось довольствоваться другой, расположенной по соседству. Взгляды всех присутствовавших устремились на них. И что же? Оба великих князя, как зачарованные, смотрели на прекрасную женщину, которой запрещено сидеть на публике рядом с мужем. Да, она теперь жена, а не просто возлюбленная. Но в императорских театрах существовали строгие ограничения, и в этом смысле положение Наташи совершенно не изменилось.

Именно так все и выглядело… но только до конца первого акта. Как только начался антракт, оба великих князя поспешили в ложу, где сидела Наташа – с бутылкой шампанского и бокалами в руках. Всем зрителям тут же стало ясно: они предпочитали быть там, где находилась не признанная императорской семьей красавица.

Вечером следующего дня это трио отправилось в Малый театр на Фонтанке – обычный, не императорский. Здесь ограничений не было, и оба великих князя смотрели спектакль, сидя в одной ложе с Наташей. А спустя еще три дня, вновь оказавшись в Петрограде, они отправились в Михайловский театр. На этот раз молодая женщина сидела в ложе не одна, а со своими друзьями – семейством Шлифферов. В антракте повторилась та же история, что и в Мариинском. А еще через месяц они вновь оказались в этом прославленном театре. В тот вечер давали «Лебединое озеро». Партию Одетты-Одилии исполняла Матильда Кшесинская. Она, как всегда, царила на сцене. Но в антракте, когда занавес опустился, внимание всех опять было обращено к Наташе. Она казалась, как никогда, прекрасной. Недаром три великих князя не могли отвести от нее восторженных взглядов – Михаил, Борис и Андрей. Наташа была возбуждена всеобщим вниманием, сверкала бриллиантами и чарующей улыбкой. Ей исполнилось тридцать пять лет, и она находилась в зените красоты.

В те годы ею восторгались, как говорится, и стар, и млад. Ровесник XX века писатель Лев Успенский[151] вспоминал в книге «Записки старого петербуржца» мимолетную встречу с Наталией Брасовой в январе 1914 года: «Из магазина… выпорхнула прелестная молодая женщина в маленькой шляпке, в вуалетке, поднятой на ее мех и еще чуть влажной от редкого снега, в чудовищно дорогой и нарядной шиншилловой жакетке. За ней – одна рука на палаше, в другой маленький пакетик – поспешал юный гвардейский офицер, корнет. Второй пакет – куда больший – на отлете, как святые дары, нес кланяющийся, улыбающийся то ли хозяин, то ли старший приказчик. Ах, как он был художественно упакован, этот августейший пакетик!»

Спустя два года, в январе 1916-го, подпал под ее очарование и зрелый, многое повидавший на своем веку мужчина, – французский посол Морис Палеолог. В тот день он увидел Наташу впервые – в книжном магазине на Литейном проспекте в Петрограде. Увидел… и не мог отвести взгляда. А вечером сделал в дневнике такую запись: «Проезжая около четырех часов по Литейному, я заглянул в антикварную торговлю Соловьева. Я стал рассматривать в глубине безлюдного магазина прекрасные французские издания XVIII века. В это время входит стройная дама лет тридцати и садится за столик, на который для нее кладут папку с гравюрами. Она прелестна. Ее туалет свидетельствует о простом, индивидуальном и утонченном вкусе. Из-под распахнутой шиншилловой шубки видно платье из серебристо-серого шелка, отделанное кружевами. Шапочка светлого меха очень идет к ее пепельным волосам.

Выражение лица гордое и чистое, черты лица прелестны, глаза бархатистые. На шее, при свете зажженной люстры, сверкает ожерелье из чудного жемчуга. С большим вниманием разглядывает она каждую гравюру; иногда она от напряжения мигает и приближает лицо к гравюре. По временам она наклоняется направо, где около нее поставлена табуретка с другой папкой гравюр. Малейшее ее движение отдает медленной, волнистой, нежащей грацией…

Выйдя на улицу, вижу за своим автомобилем другую элегантную машину. Мой выездной, который все знает, спрашивает меня:

– Ваше Превосходительство, Вы не узнаете эту даму?

– Нет. Кто это?

– Графиня Брасова. Супруга Его Высочества Великого Князя Михаила Александровича».

Ее имя французскому послу было хорошо известно. Он искренне восторгался красотой этой необыкновенной женщины, но хорошо понимал, что она – очень опасна.

Вернувшись в Россию в августе 1914 года, Наталия Сергеевна практически не была известна в политических кругах. Но уже через год заставила о себе заговорить – да еще как! Она регулярно встречалась с друзьями в Петрограде, часто обедала с ними в гостинице «Астория». За соседними столиками нередко сидели депутаты Думы, которых неизменно интриговал и очаровывал вид прекрасной элегантной женщины – супруги брата самого императора. Она неизменно привлекала всеобщее внимание.

Наташа очень любила развлечения, но все чаще предпочитала им серьезные разговоры в интеллигентном обществе. По многим вопросам имела собственное мнение, и никогда не боялась его высказывать, не заботясь о последствиях. Поэтому французский посол, узнав, кто эта очаровательная женщина, сразу же понял: перед ним – смертельный враг императорского двора. Набрасывая вечером в дневнике ее портрет, он не только воздал хвалу ее красоте, но и написал об амбициях, уме и крайней беспринципности. Что ж, ему не откажешь в проницательности, в чем-то он был прав… Хотя далеко и не во всем.

Палеолог не раз слышал, что «мадам Брасова» высказывает крайне либеральные взгляды, и ее небольшой кружок, состоящий из друзей и знакомых, всегда открыт для левых депутатов. При дворе ее уже обвиняли в измене царизму, что саму Наталию Сергеевну чрезвычайно радовало. И в этом нет ничего удивительного: ведь ее дурная слава закладывала основы личной популярности. Она с каждым днем становится все более независимой, позволяя себе весьма дерзкие высказывания. А ведь за такие речи любой другой мог бы оказаться в Сибири, и причем, надолго!

Наверное, сама Наташа, если бы ей довелось прочитать запись в дневнике М. Палеолога, посвященную ей, во многом с ним согласилась. Но только не с тем, что она крайне беспринципна. Как раз принципы-то у нее были, несмотря на критику недоброжелателей. Дмитрий Абрикосов, который знал ее гораздо лучше Палеолога, вовсе не считал Наташу такой уж испорченной. Просто она была независима во взглядах и не всегда умела сдерживать эмоции.

В Гатчине он был частым гостем и знал, что Наташа всегда говорит то, что думает, не заботясь о том, как воспримут ее слова окружающие. Дмитрию вспомнился один воскресный обед в доме на Николаевской улице, на который были приглашены в числе прочих гостей два великих князя – Борис и Андрей. Они обсуждали с Михаилом причины поражений русской армии и скандал, разразившийся в связи с недостатком снаряжения.

И тут хозяйка дома неожиданно вспылила:

– Это вы во всем виноваты, Романовы! Именно вы довели Россию до такого состояния…

В комнате повисла тяжелая тишина, а великие князья, понурив головы, смотрели в тарелки. Несколько позже, Абрикосов, отведя ее в сторонку, шепнул:

– Ты хоть иногда следи за тем, что говоришь. Ведешь себя, как настоящий революционер…

У М. Палеолога же о «мадам Брасовой» осталось в значительной степени предвзятое мнение. Оно складывалось из слухов, светских сплетен, домыслов недоброжелателей. Одним из тех людей, кто регулярно пересказывал их французскому дипломату, была княгиня Палей. Сам же Палеолог никогда не беседовал лично ни с великим князем Михаилом, ни с его женой. Восхищаясь, с одной стороны, героизмом, проявленным Михаилом Александровичем на фронте, он, с другой стороны, так оценивал его: «Михаил был в высшей степени слабый в смысле ума и воли. Но в то же время он был сама доброта и скромность и очень привязчив». Как же можно давать такую характеристику человеку, ли разу с ним не побеседовав? Вывод напрашивается сам собой: мнение это было навязано французскому послу княгиней Палей, которая именно так оценивала великого князя. Что ж, оставим подобные высказывания на совести Палеолога. Даже такие умные и проницательные люди, как он, могут, несомненно, порой ошибаться.

Что же касается Наташи, она действительно поддерживала дружеские отношения со многими депутатами Думы, из левого ее крыла. И, прежде всего, с депутатом-октябристом графом Капнистом. Полностью разделяла она и политические взгляды лидера партии октябристов Александра Гучкова[152], которого М. Палеолог называл личным врагом «Их Величеств», а императрица требовала повесить. Лишь одно это могло привести «разведенку» к катастрофе во взаимоотношениях с императорским двором, которым теперь все больше управляла ненавидевшая ее Александра Федоровна.

Зная о том, что императрица мечтает о роспуске Думы, Наташа неоднократно публично высказывалась в поддержку этого представительного законодательного органа. Однажды она даже громко сказала об этом за столом в переполненном ресторане «Астория». Промолчать, попридержать язык? Нет, это вовсе не в ее характере. По Петрограду поползли слухи, которые могли привести к драматическим для жены брата императора последствиям…

Но это не всегда были только слухи. Лидеры Прогрессивного блока, зная о том, что Николай II, в значительной степени по наущению императрицы, собирался распустить Думу, пригласили на одно из заседаний великого князя Михаила и его жену. Младшему брату императора задали прямой вопрос: готов ли он наследовать престол? Михаил Александрович со вздохом ответил:

– Да минует меня чаша сия…Конечно, если это все же случится, то я предпочел бы Британскую систему правления. Не понимаю, почему Государь не желает об этом даже слышать.

Известный политический деятель Александр Керенский[153] осудил такую позицию великого князя. Впоследствии в воспоминаниях он утверждал, что осенью 1915 года его посетил старинный приятель – граф Павел Толстой. Якобы, по словам графа, он пришел к Керенскому по просьбе великого князя Михаила, который знал о его тесных связях со многими рабочими и представителями левых партий. Михаил Александрович хотел бы знать, как отнесутся рабочие к тому, что он возьмет власть у старшего брата и станет вместе него императором. И после этого, мол, такое отступничество…

Но в это трудно поверить. Ведь великий князь никогда, по крайней мере, публично, не поддерживал взгляды Керенского. Если граф Толстой и приходил к нему с подобным предложением, то инициатором его могла быть только Наташа. Впрочем, это тоже – вряд ли. Ведь она прекрасно знала: если Николай II по той или иной причине отречется от престола, то наследует его цесаревич Алексей. А Михаил может рассчитывать только на роль регента, что, впрочем… тоже прекрасно. Морганатической супруге великого князя никогда не стать императрицей, а вот женой регента – почему бы и нет? Это была бы сладкая месть ненавистной Александре!

А может, в этой истории все гораздо проще? Не задал ли граф Толстой гипотетический вопрос, не более того? А Керенский мог просто неправильно понять его. Ведь не секрет, что многие беды происходят оттого, что зачастую люди просто превратно понимают друг друга…

Великий князь Михаил никогда не помышлял о смещении с престола венценосного брата, но о будущем своем и семьи думал с опаской. К чему может привести все возраставшее влияние императрицы и Распутина на Николая? Одному Богу известно…Он не раз пытался убедить императора «во вредном влиянии его Августейшей супруги». Но… тщетно. Ники просто не хотел его услышать и понять.

Но все эти разговоры были сугубо частными, и велись, в основном, в Могилеве, где братья подолгу оставались наедине. В обществе же Михаил никогда не позволял себе критических высказывания в адрес Николая Александровича. Чаще всего он ограничивался комментариями по различным техническим вопросам. Особенно интересовался транспортом, железнодорожным сообщением, состоянием дорог в целом. Ведь от этого во многом зависели успехи или поражения на фронте. Недаром британский консул Брюс Локкарт, встретившись с великим князем в Москве, высказал мнение: «Из этого Принца вышел бы превосходный конституционный монарх».

Это был именно тот образ, который Наташа пыталась создать Михаилу в Думе, и который, несомненно, пришелся бы депутатам по душе. Окажись он регентом, и все встало бы на свои места. Да, регент – еще не император, но только слепой мог не увидеть огромную разницу между женой Николая II и женой его брата. Обе они – умные и энергичные женщины. Одна из них ненавидела Думу и жаждала неограниченной власти, другая верила в парламентскую форму правления и конституционную монархию, обе имели огромное влияние на мужей. Несомненно, Наташа казалась союзником тем, кто ненавидел Александру Федоровну и считал ее врагом.

В феврале 1916 года Дмитрий Абрикосов отправился вместе с Наташей на заседание возобновленной Государственной Думы, которое проходило в Таврическом дворце. Они заняли места, предназначенные для высокопоставленных посетителей. Многие депутаты раскланивались с супругой великого князя, она, несомненно, приобретала известность в политических кругах.

Этот день стал поистине историческим, потому что заседание почтил своим присутствием сам государь. В тех редких случаях, когда он обращался к депутатам за последние десять лет, он делал это в Зимнем дворце. Теперь же – впервые приехал непосредственно к ним. Это не означало, конечно, что между императором и Думой могли возникнуть какие-то новые отношения. Просто ему нужно было как-то объяснить депутатам, почему он решил назначить новым премьер-министром никому не известного Бориса Штюрмера[154]. Дума оскорбилась выбором Николая II, ведь это – удар по всей ее деятельности.

Что же делать? И тут неожиданно государю дал дельный совет Распутин. Он не любил Думу, но прекрасно понимал ее полезность. Поэтому предложил императору сделать примирительный жест и лично появиться в Таврическом дворце, сказать несколько слов депутатам.

Бывшего премьер-министра, Горемыкина, сместили с его поста в январе. Штюрмеру шестьдесят восемь лет, и где бы он ни служил, везде приобретал дурную репутацию. Его называли «полным ничтожеством», «фальшивым, двуличным человеком», но… его рекомендовал Распутин, и этим сказано все.

Морис Палеолог, практически не знавший раньше Штюрмера, в течение трех дней собирал о нем информацию. И впоследствии нарисовал обескураживающий портрет нового русского премьер-министра: «Он хуже, чем посредственность, третьестепенный интеллект, слабая воля, низкий характер, сомнительная честность, без опыта и идей в государственных делах. Лучшее, что можно сказать о нем, это скорее об его изрядном таланте коварства и лести… Его назначение стало понятным в предположении, что он выбран исключительно как марионетка, другими словами, в расчете на его незначительность и услужливость… Он был тепло рекомендован императрице Распутиным».

…Для моральной поддержки Николай II взял с собой в Думу младшего брата. Это стало их первым совместным появлением в Петрограде на публике со времени женитьбы Михаила и его изгнания из страны. Великий князь, отодвинутый на задний план общественной и политической жизни после возвращения в Россию, теперь вдруг оказался в центре событий. Наташа за все восемь лет, прошедших со дня знакомства с Михаилом, тоже впервые видела двух братьев вместе. Поистине, знаменательный день! Первый и… последний.

В то утро Наташа и Михаил завтракали с графом Капнистом, который потом сопровождал ее в Думе, в то время как Михаил готовился вместе с братом к церемонии в Екатерининском зале Таврического дворца. Николай был смертельно бледен, от волнения у него тряслись руки. Он явно боялся выступать перед депутатами.

Зал был переполнен. Здесь находились не только депутаты, но и множество дипломатов. Визит императора рассматривался всеми как добрый знак, а присутствие великого князя Михаила лишь усиливало это впечатление. Впоследствии лидер партии кадетов Павел Милюков[155] сказал в разговоре М. Палеологу, что «депутаты Думы являются не оппозицией против Его Величества, а оппозицией Его Величества». Многие в тот день надеялись, что государь изменит мнение о депутатах.

После Благодарственного молебна, во время которого Николай стоял бледный, растерянный, он произнес короткую приветственную речь, останавливаясь и спотыкаясь почти на каждом слове. Она стала полным разочарованием для тех, кто ожидал услышать о грядущих реформах. Нет, это был лишь жест, не более того.

После выступления Николай II покинул Думу, а великий князь остался в Таврическом дворце до конца заседания, длившегося три часа. Закончилось оно призывом создать правительство «общественного доверия».

Вечером того же дня Михаил и Наташа посетили заседание Государственного совета. Приехал туда и государь, опять выступил с короткой речью, которую присутствующие встретили довольно прохладно. Попрощавшись с венценосным братом, Михаил вернулся к Наташе и графу Капнисту. Они остались здесь до конца заседания.

Михаил и Наташа окончательно сделали в тот вечер политический выбор. Они были твердо уверены в том, что правительство должно начать деятельность заново, с нуля. Но в Царском Селе бытовало другое мнение. Никакой политики – Боже упаси! Михаилу же, считала царская чета, нужно срочно возвращаться на фронт. 5 февраля 1916 года Александра Федоровна написала мужу: «…Я вижу, что Миша еще не уехал. Отправь же его в армию: уверяю тебя, лучше ему быть там на своем месте, чем здесь, в ее дурной компании».

По мнению Александры Федоровны Наташина «дурная компания» – что-то вроде вражеского стана, лика ненависти, обращенного против нее. В течение следующего года эта уверенность лишь укрепилась, и ее собственная ненависть к «мадам Брасовой» стала расти день ото дня.

Глава двадцатая

Война на два фронта

Великий князь Михаил вернулся на фронт сразу же после того, как в феврале 1916 года Государственная Дума возобновила работу. Он получил новое назначение – стал командиром 2-го Кавалерийского корпуса. В его состав входили шесть полков Дикой дивизии, дивизия казаков с Терека и бригада донских казаков. Корпус был частью 7-й армии, которой командовал генерал Дмитрий Щербачев[156].

Вскоре после этого Михаил сделал в дневнике запись: «26 марта 1916, суббота, Копычинце… Я прощался с Черкесами, Ингушами, Чеченцами, пулеметчиками и 1-й конно-гвардейской батареей. Затем в Тлусте, где попрощался с Кабардинцами, Дагестанцами, Татарами, пулеметчиками и 2-й конно-горной батареей. Как тут, так и там мне пришлось сказать прощальное слово…»

О чем же сказал однополчанам великий князь Михаил? Вот выдержка из его «прощального слова»: «Господа офицеры и всадники, я с грустью прощаюсь сегодня с вами, но всегда буду помнить то время, когда я командовал Кавказской туземной конной дивизией и вашу беззаветную службу Родине и царю. Наградами, Георгиевский крест и оружие, которыми я был удостоен, я всецело обязан вашей доблестной работе. Дай Бог вам дальнейших боевых успехов до окончательной победы над врагом и желаю всем вернуться на Кавказ героями». Своего командира, теперь уже бывшего, кавказцы провожали с любовью и сожалением.

…Михаил Александрович встретил Рождество вместе с домочадцами в Брасово, куда они приехали впервые после весны 1912 года, когда по воле Николая II на все имущество младшего брата после его женитьбы был наложен арест. Теперь, наконец, владельцу усадьбы были возвращены его права. Но когда Михаил и Наташа приехали в имение, то увидели, что оно находилось в совершенном упадке. Управляющий явно не справился с поставленной перед ним задачей.

Возникли и другие неожиданные сложности. После того, как Михаил уехал на фронт, в Петрограде за жульничество арестовали некоего ростовщика. По слухам, упорно ходившим в столице, у него оказалось множество долговых расписок великого князя. Наташа была в бешенстве и требовала от властей официального опровержения. Ведь Михаил воевал на фронте, и никак не мог поставить подпись на этих злополучных расписках. Поиск у ростовщика указанных документов подтвердил, что Михаил Александрович не давал никаких долговых обязательств, но злобные слухи упорно продолжали повсюду распространяться.

Михаила все это раздражало, вызывало у него отвращение. Но стоило ли пытаться пресечь эти слухи? Слишком уж они презренны, отвратительны… С него хватило прошлогоднего инцидента, связанного с жуликом-инженером. Тогда он попался, что называется, на крючок благодаря своей доверчивости, но повторять прошлые ошибки вовсе не собирался. В письме к Наташе он признавался, что та, давнишняя история послужила ему хорошим уроком и ничего подобного он больше не допустит.

Теперь, когда Михаил опять стал полноправным хозяином своего имущества, выяснилось, что многие его служащие в Петрограде вели себя неподобающим образом в отсутствие великого князя. Некомпетентность, жадность, воровство – со всем этим постоянно приходилось сталкиваться Наташе, которая старалась привести в порядок дела мужа. Ежемесячно необходимо было пересылать средства в Британию – за аренду и содержание поместья Паддохерст. Но служащие, которым поручили техническую сторону дела, не выполняли эту работу вовремя и переводы порой задерживались на две недели. Когда же госпиталь в Гатчине, который когда-то открыла Наташа, временно закрыли на ремонт, управляющий продолжил заказывать провиант, а потом продавал продукты владельцам местных магазинов, оставшиеся же попросту прикарманивал. Как писала Михаилу в одном из писем Наташа, он украл целый железнодорожный вагон с мясом, зерном и мукой.

Поступали жалобы и от раненых солдат, которые сообщали великому князю о многочисленных трудностях. Порой приходило до шестидесяти корреспонденций в день, и поток их все возрастал. Михаил старался помочь воинам, чем только можно. Слухи о его доброте распространялись очень быстро, и все новые раненые просили для себя то, что Михаил Александрович уже отправил их сослуживцам. В конце концов, Наташа заметила: невозможно ведь помочь абсолютно всем раненым собственными деньгами. Для этого должен быть сформирован специальный бюджет, в противном же случае никаких средств не хватит.

Михаил распорядился, чтобы Наташа имела собственные средства, и стала финансово независимой. В таком случае она могла заниматься благотворительной деятельностью по своему усмотрению. Одной из ее забот стал с этого времени госпиталь в Киеве, основанный на ее средства, но носивший имя великого князя Михаила. Когда Наталия Сергеевна основала это медицинское учреждение, руководство обратилось к ней с просьбой передать ее портрет, желательно большого размера, для того чтобы повесить его на видном месте в холле. Но в июне 1916 года, приехав туда без предупреждения, она обнаружила, что портрета на месте нет и он спрятан в каком-то подсобном помещении. Оказалось, в госпитале ожидали приезда вдовствующей императрицы, и руководство решило, что портрет «мадам Брасовой» может оскорбить чувства Марии Федоровны.

Узнав об этом, Наташа очень расстроилась и обиделась на руководство госпиталя. Ведь она не только основала это медицинское учреждение, но и купила для него кровати, постельное белье для больных, посылала на праздники подарки персоналу и раненым солдатам. Но самым неприятным для нее было то, что на стенах здесь висели портреты людей, которые абсолютно ничего не сделали для госпиталя. К тому же, она вовсе не предлагала свой портрет, ее попросили прислать его. И вот теперь он оказался под запретом. После этого ничего больше делать не хотелось…

Спустя две недели выяснилось, что к госпиталю, открытому Михаилом Александровичем в Петрограде, власти тоже относились с неуважением и равнодушием. Наташа с горечью писала мужу, что ей стало известно о попытках убрать оттуда само имя великого князя. На этот счет у нее сложилось четкое мнение: так поступать могли лишь те, кто имел могущественных покровителей. И с ней трудно не согласиться. Наташа считала, что во многом виновата ее свекровь, но главная вина, конечно, лежала на Александре Федоровне. Она просила мужа более твердо отстаивать свои права, и не давать родственникам возможности унижать его таким постыдным образом.

Но унижения продолжались – по указке из Царского Села. Следующий неприятный инцидент, ясно продемонстрировавший это, произошел буквально через несколько дней.

Перед отъездом Михаила на фронт он поехал вместе с женой в фотоателье Боассонас и Эглер, чтобы вместе сфотографироваться. В итоге получилась серия замечательных снимков. На одном из них Наташа запечатлена в платье с глубоким декольте – именно так, как Михаил и просил у нее целый год. Наконец, он получил то, что хотел. Ему этот снимок казался «очень пикантным», и… Михаил стал просить супругу о бо́льшем. Не могла бы Наташа сняться так, чтобы плечи оказались совершенно открыты, а платья вообще не было видно? Наташа, прочитав письмо, промолчала, но в фотоателье больше не пошла.

Вскоре один из популярных столичных журналов поместил на обложке ее фотографию. Напечатали и статью, рассказывающую о благородной деятельности супруги великого князя Михаила по оказанию помощи раненым. Дальше – больше. Хозяин фотоателье Боассонас и Эглер решил устроить в витрине выставку фотографий, сделанных на сессии в феврале, и посвященных Михаилу и Наташе. Что и говорить, это прекрасная реклама для женщины, которую в Царском Селе предпочитали всегда видеть в тени. А тут вдруг – такой интерес общественности!

Для императрицы оба эти случая стали очень болезненными. Словно ей перчатку в лицо бросили! Когда известие о выставке дошло до Царского Села, она приказала коменданту императорского дворца князю Оболенскому немедленно ее ликвидировать. И вот утром 15 июля он приехал с несколькими полицейскими в фотоателье, и распорядился тут же очистить витрину от фотографий. Это была пощечина, причем, данная публично, Михаилу и Наташе. Зная мстительность императрицы, молодая женщина не удивилась, что та отдала приказ убрать фотографии с витрины ателье. Поразило ее то, с какой яростью и презрением этот приказ был исполнен. И все это – на глазах у публики, средь бела дня, вместо того, чтобы сделать все тихо, не выходя за рамки приличий!

Незадолго до описываемых событий Михаила опять стала беспокоить язва желудка. Он ничего не писал об этом Наташе, не хотел ее беспокоить. А тут вдруг – подлый приказ Александры Федоровны, который, конечно, не улучшил его самочувствие. Михаил возмутился поступком императрицы, но больше всего его вывело из себя поведение князя Оболенского, который когда-то служил под его началом. Настоящее ничтожество!

Михаил, еще задолго до инцидента, порочащего их с женой честь, сделал очень грустный вывод: дышать полной грудью в России ему не дадут. Четыре года назад он вынужден был покинуть Родину, чтобы жениться на любимой женщине – и все потому, что Наташу преследовали подобные Оболенскому ничтожества! Он надеялся на лучшее обращение по возвращении домой, но уже к началу 1916 года окончательно понял, что из любимой Гатчины его опять, так или иначе, выживут. Как жаль, что не удается вместе с семьей тихо и спокойно жить в дорогом для него месте. И они вынуждены будут его покинуть… Что ж, значит, не судьба. Ведь спокойствие и счастье Наташи для него дороже, чем что-либо в этом мире.

Наташа тоже считала, что после окончания войны им лучше всего вернуться в Британию. Ведь Михаил не может, просто не в силах защитить любимую жену, а жить в постоянном страхе обвинений, зная, что ты ни в чем не виновен, очень тяжело… и в то же время она считала, что многих проблем можно избежать. Не получалось это лишь потому, что Мише не хватало духу стукнуть кулаком по столу в Царском Селе и потребовать то, что причиталось ему по праву рождения. Молчание и выполнение своего воинского долга – все это достойно, конечно, похвалы. Но сколько же можно расплачиваться за былое? Ведь всему есть предел!

Назначение Михаила командующим 2-м Кавалерийским корпусом стало дальнейшим доказательством того, что Николай и Александра хотели, как можно больше, отдалить Михаила и Наташу друг от друга. В одном из писем мужу на фронт молодая женщина с горечью восклицала: «Никто из других Великих Князей не торчит в такой дыре, как ты. Чем же ты хуже остальных?»

И это было правдой. К тому же, нигде официально не было объявлено о новом назначении великого князя Михаила. Наташа понимала: это делалось намеренно, по указке из Царского Села. Все это – неспроста. От ее мужа определенно хотели избавиться.

Михаил возражал: он оказался на фронте вовсе не только из-за придворных интриг: «Это дело моей совести. Мне было бы стыдно находиться где-нибудь в тылу в то время, когда русские люди проливают свою кровь за Родину и за будущий мир».

Но даже такой снисходительный и добрый человек, как Михаил Александрович, не мог закрыть глаза на пренебрежительное к нему отношение, когда его представили к званию генерал-лейтенанта. При дворе существовала традиция: когда кто-либо из великих князей получал подобное повышение по службе, он одновременно становился и адъютантом императора. Само по себе это особого значения не имело, но при новом назначении полагались новые эполеты и аксельбанты – расшитые золотом, а не серебром. Поэтому, услышав о назначении, Михаил тут же телеграфировал Алексею Матвееву, ставшему после смерти Ольги управляющим его делами, с просьбой достать для него необходимые знаки отличия. И лишь потом великий князь узнал, что стал исключением из правил.

Это была еще одна публичная пощечина. Причем, произошло это практически в то же время, когда полиция изымала их с Наташей фотографии из витрины известного в столице ателье. Чему же тут удивляться? Действия противной стороны – намеренные, и никто не собирался это скрывать.

Михаил с горечью заметил: никто не осмелится напомнить о недоразумении императору, даже спустя десять лет…

Противостояние между Царским Селом и Гатчиной становилось все более явным. Наташу это раздражало, пугало, расстраивало. Правда, от нее с Михаилом отвернулись не все Романовы. В «их лагере» незыблемо оставались великие князья Борис, Андрей и Дмитрий. Последний, к тому же, по-прежнему был влюблен в Наташу. Но ей-то хотелось быть рядом с мужем, а не вдали от него. В письмах и во время кратких встреч она просила его, умоляла, настаивала, чтобы Михаил обратился с просьбой к императору дать ему возможность командовать каким-нибудь элитным соединением. Это значило – быть ближе к дому и к ней, жене. Но Михаил отказывался – из гордости.

Для себя он решил, что должен еще, по крайней мере, несколько месяцев оставаться командующим 2-м Кавалерийским корпусом. Но потом, чтобы успокоить как-то жену, согласился с ее доводами и написал, что будет искать место, более подходящее его рангу. В конце марта, встретившись с Николаем в Каменец-Подольске, куда тот приехал инспектировать войска, великий князь обратился к нему с наболевшим вопросом, который в его отношениях с Наташей уже перерос в настоящую проблему. Но разговор с братом ничего не дал. Лишь еще больше обострил отношения с ним.

Михаил просил о возможности служить непосредственно в Ставке. Николай же в ответ начал с наставлений об их отце – императоре Александре III, потом заговорил о чувстве долга, ответственности перед сослуживцами. Когда же он закончил свою пространную, ни к чему не обязывающую речь, и братья стали прощаться, Михаил холодно и спокойно попросил старшего брата не забыть о его просьбе.

В этом – весь Михаил. Ему не нужны нравоучения – ведь он безропотно понес наказание за неугодную семье женитьбу на Наташе. Зачем же сейчас ему еще читать какие-то проповеди? Ведь он и так взрослый, ответственный человек. К тому же, находился на фронте гораздо дольше, чем любой из великих князей, командовал дивизией храбро и мужественно, как это было отмечено самим императором. А теперь командовал – опять-таки на фронте, а не в тылу, кавалерийским корпусом. Именно это и являлось его примером для остальных. Чего же более?

Оба брата, между которыми уже пролегла пропасть, носили на груди знак ордена Святого Георгия. Но различие было в том, что Михаил заслужил награду за активное участие в боевых действиях, и не раз находился, рискуя жизнью, под шквальным огнем противника, а Николай получил орден просто за то, что он – император, и не принял участия ни в одном сражении. Деталь, несомненно, вполне существенная. И она объясняет то, что великий князь позволил себе говорить холодно с венценосным братом.

Михаил, который обычно делал в дневнике записи о каждой встрече с Николаем, на этот раз не написал ни слова. Как будто и не было между ними разговора в Каменец-Подольске. В течение пяти следующих месяцев он не виделся со старшим братом, а когда ненадолго приехал в мае домой, даже не позвонил ему. Правда, неожиданно столкнулся как-то в Царском Селе с Александрой Федоровной. Но радости эта встреча не вызвала – ни у него, ни у императрицы. Михаил остановился на несколько минут, чтобы спросить ее о здоровье детей, а потом поспешил по своим делам. Александра рассказала мужу, что по пути в церковь она встретила Мишу, они сказали друг другу пару слов, и он тут же отправился в Гатчину. Те дни, когда великий князь был «дорогим Мишей», безвозвратно канули в Лету…

Наташу же результат встречи ее мужа с Николаем Александровичем ничуть не удивил. Она считала, и небезосновательно, что император заинтересован в том, чтобы Михаил находился в тени, не привлекая внимания общественности. Он очень боялся возраставшей популярности младшего брата. В письме мужу на фронт Наташа высказала наболевшее: окажись она на его месте, ни за что не поехала бы в Ставку и ни о чем не стала бы просить. Ведь в любом случае Николай сделал бы все наоборот.

Наталию Сергеевну можно обвинить в противоречии. Ведь еще недавно, всего несколько месяцев назад, она сама требовала от мужа, чтобы он обратился к императору с просьбой о новом назначении. Все так. Но разве нельзя по-человечески понять ее обиду и посочувствовать женщине, которая непрестанно волнуется за мужа-фронтовика?

…После того, как русские войска оставили Львов, великая княгиня Ольга прибыла в Киев, где решила основать госпиталь. Незадолго до этого, в мае, туда же прибыла вдовствующая императрица Мария Федоровна, чтобы находиться рядом с младшей дочерью. Великий князь Михаил, оказавшись в городе, встретился с материю, и никак не мог избежать свидания с сестрой. Они не виделись четыре года, и разлука эта была очень горькой. Ольга осудила брата за его связь с Наташей, а потом и за женитьбу на дважды разведенной женщине «из простых», но теперь… все оказалось иначе. Именно Ольга собиралась повторить путь, пройденный братом: ее брак с Петром Ольденбургским распался, и она планировала обвенчаться с давним возлюбленным, человеком «из простых» – Николаем Куликовским.

На этот раз именно она подверглась жесткой критике, исходившей из Царского Села. Александра Федоровна возмущалась поведением Ольги: как же так, ведь она – дочь и сестра императора! Попраны все моральные принципы правящей династии! До добра это явно не доведет…

Но все протесты и причитания оказались проигнорированы Ольгой. Многие годы ее брак был лишь фарсом, и даже ее мать, казалось, теперь радовалась, что он расторгнут. Пусть уж лучше Куликовский… Впрочем, его Мария Федоровна никогда не воспринимала всерьез, как члена семьи.

Что мог в данном случае сказать Михаил? Он поцеловал сестру и пожелал ей счастья. Она заплакала, а вслед за ней – и мать. Мария Федоровна надеялась, что все уладилось, и младшие ее дети будут теперь по-прежнему дружны, как в детстве. Из Киева она написала Николаю: «Миша провел здесь день. Наконец-то они помирились с бедной Ольгой. Я так обрадовалась, что даже всплакнула от радости! Слава Богу, все у них образовалось, и я смогу спокойно умереть». Но это было иллюзией. Короткая встреча Михаила и Ольги оказалась последней, они так больше никогда и не встретились.

Узнав о том, что Мария Федоровна отправилась в Киев, Наташа стала подталкивать Михаила к серьезному разговору с матерью. Ведь к нему предвзято относились не только Александра и Николай, но и сама вдовствующая императрица. Наташа считала: Мария Федоровна стыдится брака младшего сына, и всячески поощряет плохое отношение к его жене со стороны императорской четы. В письмах Наташи Михаилу, датированных летом 1916 года, красной нитью проходит мысль: он обязательно должен серьезно поговорить с матерью, не уходить от «острых» вопросов, касающихся положения его семьи, объяснить, что ее долг – уважать жену сына. Если же Михаил этого не сделает, писала она, их дальнейшая совместная жизнь… будет невозможна.

Ее раздражение, направленное против свекрови, усилилось после того, как умер их любимый с Михаилом пес Джек. Он давно стал членом семьи, к нему относились как к ребенку. А несколько недель спустя не стало еще одной собаки, жившей в их доме. Наташа похолодела от страха: уж не отравлены ли их питомцы по указке свыше? И не она ли сама теперь на очереди – неугодная невестка?

Впрочем, Марии Федоровне было в ту пору вовсе не до нее. Влияние вдовствующей императрицы на старшего сына и его жену оказалось вовсе не таким всесильным, как это казалось оскорбленной в своих лучших чувствах Наташе. Одной из важных причин отъезда Марии Федоровны из Петрограда стало то, что она не могла больше выносить Александру и того, как влиял на нее Распутин. Не раз пыталась мать втолковать старшему сыну, как пагубно влияние «сибирского старца» на его жену, какой урон наносила ее вера в Распутина семье и всему обществу, но – тщетно. Николай не желал ее слушать. Однажды спор достиг критической точки, и мать с сыном, негодуя друг на друга, расстались.

…Наташа похоронила Джека, как и просил Михаил, в гатчинском парке. Бедного милого пса так будет не хватать им обоим! С его смертью из их жизни ушло что-то светлое, доброе. К тому же, постоянно тревожила мысль: а какой она станет в будущем – их общая жизнь в России?

Летом 1916 года 2-й Кавалерийский корпус, которым командовал великий князь Михаил, принимал участие в боях на передовой линии фронта. В июне началась наступательная операция русских армий Юго-Западного фронта под командованием генерала Алексея Брусилова. В дальнейшем она получила название «Брусиловский прорыв». Австрийский фронт в Галиции дрогнул и был прорван. Противник понес небывалые до сих пор потери: примерно миллион человек было убито, четыреста тысяч взято в плен. Но России это далось тяжкой ценой – наши потери составили миллион двести тысяч убитыми на полях сражений.

Великий князь Михаил ненавидел насилие, с какой бы стороны оно ни началось. Ему было жаль любого раненого или погибшего – независимо от того, враг это или свой. В одном из писем жене он писал, что был потрясен, увидев умирающего пленного чеха – вдали от родной земли, близких людей. Эта картина долго стояла у него перед глазами, не отпускала, не давала успокоиться.

Тяжелое впечатление усиливалось из-за постоянно возраставших потерь русских, особенно в гвардейских частях, которыми командовал великий князь Павел Александрович. Он плохо разбирался в военных делах, к тому же, страдал от желчнокаменной болезни. После неудачного проведения нескольких военных операций его, наконец, сместили с занимаемого поста.

В отличие от неудачливого родственника великий князь Михаил Александрович был удостоен второй высокой награды Родины – Георгиевского оружия: «за отличие в действиях против врага». Командуя корпусом, он не подвергался, конечно, такой опасности, как другие фронтовики, но бывали порой и непредвиденные обстоятельства, при которых Михаил не раз оказывался на передовой. Один из таких случаев произошел 23 августа, когда великий князь возвращался в штаб после совещания, проводившегося в Дикой дивизии. Личный шофер командующего, видимо, плохо ориентировался на местности, и вскоре машина выехала прямо в расположение австрийских войск. Началась стрельба, и несколько пуль просвистело совсем близко. Михаил, хорошо знавший дорогу, тут же выхватил руль у шофера, рванул в сторону, и… спас обоих. Он не стал рассказывать об этом случае Наташе. Зачем ее лишний раз волновать? Не писать же о каждой переделке, в которой он мог погибнуть…

К счастью в секторе, где находился 2-й Кавалерийский корпус, наступило, наконец, временное затишье. 31 августа Михаил Александрович прибыл в Ставку, находившуюся в Могилеве. Встреча с Николаем стала первой после их холодного расставания в апреле, и Михаил был полон решимости вновь поднять вопрос о назначении его в Ставку. Наташа возражала против этого, но он настаивал, пообещав ей, что поговорит на эту тему с братом в последний раз. Если же и сейчас получит отказ, то полностью изменит к нему отношение…

Но на этот раз все вышло совсем не так, как прежде. Никаких наставлений, нравоучений о долге. Император сам предложил ему штабную должность, в назначении на которую отказал младшему брату несколько месяцев назад. Получил также Михаил, хоть и с опозданием, чин генерал-адъютанта.

Но эти уступки не изменили по большому счету отношений между семьями двух венценосных братьев. Михаил даже не стал говорить Николаю, что к нему приехала жена, которую он не видел уже три месяца. В течение четырех дней она оставалась в Могилеве, но держалась вдали от губернаторского особняка, где располагалась Ставка. В то время, когда император общался с ее мужем, она бродила по городу, обедала в ресторане гостиницы «Бристоль».

Николай узнал о ее приезде лишь после того, как Михаил покинул Ставку. Об этом сообщил императрице великий князь Георгий Михайлович[157], который сидел во время одного из сеансов в кинотеатре рядом с «мадам Брасовой», и разгневанная Александра Федоровна сообщила 13 сентября в письме мужу: «Знаешь, Мишина жена была в Могилеве!!.. Разузнай, где она жила (быть может, в вагоне), сколько времени, и строго прикажи, чтоб это больше не повторялось».

Но это никогда больше и не повторилось. Михаил так и не занял пост, предложенный ему в штабе. И в следующий раз они встретились с Николаем при столь чрезвычайных обстоятельствах, что вспоминать о прошлых обидах и недомолвках не было нужды. Повод для волнений оказался гораздо более серьезным.

К началу осени война на два фронта настолько утомила Михаила, что у него опять начались проблемы со здоровьем. Наташа тоже была на грани нервного истощения – травля ее семьи по капельке забирала последние силы. Напряжение нарастало, и это прорывалось у обоих в письмах. Молодая женщина чувствовала себя заложницей во вражеском лагере, и обвиняла в этом Михаила. Ведь он, как она считала, безропотно воспринимал это как часть своего «наказания». Сам же великий князь разрывался между чувством долга и любовью к жене. Он прекрасно понимал: если перевесит одно, пострадает другое.

Наташа не могла скрыть от мужа тяжкое предчувствие: его родственники изо всех сил пытаются разрушить их брак, а, возможно, попросту устранить ее. В особенности эти настроения усилились после смерти ее второй сестры, Веры. Молодой женщине казалось, что теперь на очереди – она. В одном из ее писем мужу есть такие горькие слова: «Последнее время все сделалось только в тягость и ничего не радует… У меня опять такое беспокойство на душе, что я ни днем, ни ночью не знаю покоя… мысли о смерти меня больше не покидают ни на одну минуту…» и если ее не станет, писала она Михаилу, никто и ничто не будет стоять между ним и его воинским долгом…

Жизнь в Гатчине не скрашивала ее одиночество. То и дело Наташе вспоминались насмешки, кривотолки, оскорбления, которые ей не раз доводилось слышать в свой адрес на улицах. А однажды, войдя в дворцовую церковь, она увидела там своего злейшего врага – Мордвинова. Он молился – но как! Почти бил головой об пол, как вспоминала она впоследствии. Наташу в тот момент пронзила мысль: он, видимо, так же истово просит Господа наказать ее, как германцы просят Бога наказать Англию.

Вскоре до Наташи дошли тревожные слухи, будто вдовствующая императрица собирается освободить от должности коменданта дворца Крестьянинова. Она боялась: если это действительно случится, «они съедят нас живьем». Но самым худшим будет то, считала она, если это место займет ненавистный Мордвинов.

Она просила Михаила защитить ее от подобных людей, и в каждом письме напоминала ему о своей тоске, одиночестве. Когда же они, наконец, опять будут вместе?..

Эти письма тяжело читать. Порой они полны несправедливых упреков. Но Михаил понимал: это – от одиночества, страха за его жизнь. Что ж, любовь бывает эгоистичной. Наташе были нужны все новые доказательства его преданности, нежность, забота. И, пусть и краткие, встречи. И вот такая возможность вскоре, возможно, появится! 4 сентября он надеялся оказаться в Брасово…

Смиренно ждать приезда мужа, считая дни до встречи? Нет, это выше ее сил! Наташа отправилась в Ставку, чтобы встретиться с Михаилом хоть на несколько часов, раньше ожидаемого срока. В Брасово же они приехали вместе, как он и планировал, 4 сентября. Это их убежище, тихая гавань, в которой всегда царили мир, покой и любовь. Единственное для них место в России, ставшее заветной мечтой, куда Михаил и Наташа всегда стремились вернуться, когда жили за границей.

Михаил чуть ли не ежедневно отправлялся на пруд рыбачить, и как-то однажды ему посчастливилось выудить большую сеть, в которой барахтались полторы сотни рыбешек. Вместе с родными и друзьями он отправлялся на прогулки по окрестностям, а как-то вечером забрался на чердак, чтобы полюбоваться закатом, полыхавшим багрянцем. Для него это были счастливые дни…

А Наташу тревога, зародившаяся в сердце еще весной, так и не отпускала. Незадолго до приезда Михаила она пригласила в Брасово известного художника-пейзажиста Станислава Жуковского[158], с которым познакомилась еще в 1913 году и творчеством которого восхищалась. Как же – талантливый ученик самого И. Левитана[159]! Наташе хотелось, чтобы художник запечатлел на своих полотнах интерьеры любимого ею Брасова. На память… Всегда ли она сможет их видеть – как сейчас?..

Она издали, стараясь не мешать, наблюдала за работой живописца. Его кисть, делая уверенные мазки, создавала, один за другим, образы. Вот на одном из полотен появилась одинокая и бесприютная среди великолепного убранства молодая женщина в белом платье. Это она, Наташа… Что-то трагическое в ее взгляде подметил художник. Неужели тревога, сжимающая стальным кольцом сердце, не напрасна? Что ждет впереди ее, Михаила, детей… Россию? Что?..

Из Брасова они выехали в Москву, а 17 октября были уже в Гатчине. Там Михаила ждал сюрприз: из Америки неожиданно доставили новый автомобиль – 12-ти цилиндрический Packard. Великий князь заказал его еще до войны в Париже, переправить машину планировали в Англию, где тогда жила семья, а потом, когда началась война, о ней попросту забыли. И вот теперь, проделав долгий путь по объятой пламенем войны Европе, этот красавец автомобиль стоял возле их дома на Николаевской улице. Конечно, Михаил тут же сел за руль и вместе с домочадцами отправился на прогулку.

Но радость заядлого автолюбителя была недолгой. Буквально на следующий день у великого князя начался жар, а вслед за этим обострилась язва. Прошла неделя, но состояние его не улучшилось. Из врачей, прибывших из Петрограда, собрали консилиум. Их рекомендации сводились к следующему: Михаилу Александровичу нужен длительный отдых, лучше всего – в Крыму. Если пробудет там, ни о чем не заботясь, месяц, почувствует себя другим человеком. Если же проигнорирует этот совет и отправится на фронт, пусть пеняет на себя.

Михаил чувствовал: ему действительно нужен полноценный отдых. Но перед поездкой в Крым нужно сделать одно очень важное дело – написать старшему брату. Во время личных встреч он не раз высказывал Николаю личное мнение относительно политической ситуации в стране, но письменно сделал это впервые: «Год тому назад, по поводу одного разговора о нашем внутреннем положении, ты разрешил мне высказать тебе откровенно мои мысли, когда я найду это необходимым. Такая минута настала теперь, я и надеюсь, что ты верно поймешь мои побуждения и простишь мне кажущееся вмешательство в то, что до меня, в сущности, не касается. Поверь, что в этом случае мною руководит только чувство брата и долг совести.

Я глубоко встревожен и взволнован всем тем, что происходит вокруг нас. Перемена в настроении самых благонамеренных людей – поразительная; решительно со всех сторон я замечаю образ мысли, внушающий мне самые серьезные опасения не только за тебя и за судьбу нашей семьи, но даже за целость государственного строя.

Всеобщая ненависть к некоторым людям, будто бы стоящим близко к тебе, а также входящим в состав теперешнего правительства, объединила, к моему изумлению, правых и левых с умеренными, и эта ненависть, это требование перемены уже открыто высказывается при всяком случае.

Не думай, прошу тебя, что я пишу под чьим-либо влиянием: эти впечатления я старался проверить в разговорах с людьми разных кругов, уравновешенными, благонамеренность и преданность которых выше всякого сомнения, и, увы – мои опасения только подтверждаются.

Я пришел к убеждению, что мы стоим на вулкане и что малейшая искра, малейший ошибочный шаг мог бы вызвать катастрофу для тебя, для нас всех и для России.

При моей неопытности, я не смею давать тебе советов, я не хочу никого критиковать. Но мне кажется, что, решив удалить наиболее ненавистных лиц и заменив их людьми чистыми, к которым нет у общества, а теперь это вся Россия, явного недоверия, ты найдешь верный выход из положения, в котором мы находимся, и в таком решении ты, конечно, получишь опору как в Государственном совете, так и в Думе, которые в этом увидят не уступку, а единственный выход из создавшегося положения во имя общей победы.

Мне кажется, что люди, толкающие тебя на противоположный путь, то есть на конфликт с представительством страны, более заботятся о сохранении собственного положения, чем о судьбе Твоей и России.

Полумеры в данном случае только продлят кризис и этим обострят его. Я глубоко уверен, что все изложенное подтвердят тебе и все те из наших родственников, кто хоть немного знаком с настроениями страны и общества. Боюсь, что эти настроения не так сильно ощущаются и сознаются у тебя в Ставке, что вполне понятно, большинство же приезжающих с докладами, оберегая свои личные интересы, не скажут резкую правду.

Еще раз прости за откровенное слово; но я не могу отделаться от мысли, что всякое потрясение внутри России может отозваться катастрофой на войне. Вот почему, как мне ни тяжело, но любя тебя так, как я тебя люблю, я все же решаюсь высказать тебе без утайки то, что меня волнует»[160].

Запечатав конверт, Михаил подумал: он-то написал это письмо, исходя из собственного опыта, после долгих мучительных раздумий. А вот свободен ли в помыслах и поступках сам Николай? Ответит ли он на это послание – крик исстрадавшейся души честного, здравомыслящего человека? Его собственного брата и, что немаловажно, гражданина.

Как и следовало ожидать, ответа Михаил не получил.

Кстати, осенью 1916 года тревожные письма о политической обстановке в стране посылали императору и другие Романовы. Великий князь Георгий Михайлович, человек по природе своей очень скромный, всегда старавшийся держаться в стороне от политики, вынужден был написать 11(24) ноября 1916 года Николаю Александровичу: «Положительно, у всех заметно беспокойство за тыл, т. е. за внутреннее состояние в России. Прямо говорят, что, если внутри России дела будут итти так, как теперь, то нам никогда не удастся окончить войну победоносно, а если это действительно не удастся, то тогда конец всему. Ненависть к Штюрмеру чрезвычайная.

Тогда я старался выяснить, а какие же меры могли бы излечить это состояние? На это могу ответить, что общий голос – удаление Штюрмера и установление ответственного министерства для ограждения тебя от обмана различных министров.

Эта мера считается единственною, которая может предотвратить общую катастрофу. Если бы я это слышал от левых и разных либералов, то я не обратил бы на это никакого внимания. Но это мне говорили и здесь говорят люди, глубоко преданные тебе и желающие от всей души блага только тебе и России нераздельно; вот почему я решился написать это тебе.

Признаюсь, что я не ожидал, что я услышу здесь, в армии то же, что я слышал всюду в тылу. Значит это желание всеобщее – глас народа, глас Божий, и я уверен, что Господь тебе поможет пойти навстречу всеобщему желанию и предупредить надвигающуюся грозу из нутра России».

…Спустя шесть дней после того, как великий князь отправил письмо старшему брату, 17 ноября, он вместе с Наташей и Алексеем Матвеевым, служившим управляющим делами Михаила Александровича, отправились в Ай-Тодор, прекрасное имение великой княгини Ксении, все увитое глициниями, находящееся на Черноморском побережье, недалеко от Ялты. В течение следующих трех недель Михаил отдыхал, и никто не смел нарушить его покой. За этим строго следила Наташа.

Возможно, лечение следовало продолжить, ведь климат в Крыму – благодатный, он мог принести несомненную пользу. Но… приближалось Рождество, и Михаил с Наташей решили ехать в Брасово. Им давно хотелось провести там Рождество – вместе с детьми и друзьями. Они выехали из Ай-Тодора 18 декабря, и уже через два дня были в своем имении. Приехали туда незадолго до появления детей и слуг, которые выехали в Брасово из Петрограда. Как раз хватило времени, чтобы как следует подготовиться к празднику.

Вот и гости стали съезжаться. Знакомые, дорогие, улыбающиеся лица… Только нет среди них почему-то преданного «господина ландыша». Что же произошло? Не мог же он забыть о приглашении… Но вскоре все прояснилось. Новость ошеломила всех – великий князь Дмитрий… арестован.

Глава двадцать первая

Грех или освобождение?

Политический кризис, наступивший в России осенью 1916 года, послужил толчком к закату императорской власти. Это стало началом конца и лично для Николая II и Александры Федоровны. Летом наступление русских войск захлебнулось в крови – они несли огромные потери. Если в первые месяцы войны в стране практически ничего не было слышно о забастовках, то к концу года по России прокатилась целая волна народного недовольства, которую можно сравнить с грозным девятым валом: число бастующих составило около миллиона человек. Повсеместно велись разговоры о государственной измене, и многие были убеждены, что источник ее – императрица Александра Федоровна, бывшая немецкая принцесса, и правительство, которое в значительной степени создано по ее указанию.

Императрица не была, конечно, изменницей или шпионкой. Но горькая для России правда состояла в том, что она вместе с Распутиным диктовала политическую волю практически без препятствий со стороны императора, находившегося в Ставке. Два лучших министра, до недавнего времени остававшиеся на своих постах – Поливанов и Сазонов, теперь оказались смещены. Посты ключевых министров русского правительства вместо них занимали ненавистные, презираемые очень многими Штюрмер и Протопопов – во многом благодаря стараниям «нашего Друга».

Недавнее смещение Сазонова вызвало негодование в обществе. Наташа писала мужу, что она и ее окружение по этому поводу в шоке… это нечто немыслимое. Михаил соглашался: «Я не был хорошо знаком с Сазоновым, но было ясно, что ему доверяют. А что касается Штюрмера, то, опасаюсь, ничего хорошего из этого не получится…»

К концу года политическая обстановка в России настолько накалилась, что перемены наверху казались неизбежными. Многие все еще надеялись, что их можно осуществить без насилия, видоизменить монархию, создав совершенно другое правительство, которое возьмет на себя всю полноту ответственности перед народом.

Но раздавались и другие голоса: для сохранения династии, мол, нужно прибегнуть к крайним мерам. Группа офицеров-заговорщиков составила план, согласно которому они собирались «сбросить с аэроплана бомбу на автомобиль царя в определенном месте его пути». Знаменитый авиатор капитан Костенко составил даже план тарана своим аэропланом царской машины. Но на этот раз судьба уберегла Николая II.

Михаил не раз предупреждал старшего брата о фатальном влиянии на него жены. Пытались поговорить с Николаем II на эту тему и великие князья Александр и Дмитрий, но – безуспешно.

Очевидным это было и для других членов императорской фамилии. В ноябре, после возвращения из Киева в Ставку, Николай принял там двоюродного дядю, великого князя Николая Михайловича[161]. Известный историк, председатель императорского исторического общества, он был откровенным либералом, и не раз писал императору письма, в которых подчеркивалась важность усиления поддержки правительства в Думе. В Могилеве у них состоялся долгий разговор, и, прощаясь, великий князь вручил Николаю Александровичу письмо.

Тот, считая, что уже ознакомлен со взглядами родственника, отправил его, не читая, императрице. Александра Федоровна, прочитав его, ужаснулась. В письме содержались прямые обвинения в ее адрес: «Ты веришь ей, и это вполне естественно. Тем не менее, то, что она говорит тебе – неправда; она только повторяет то, что ей ловко внушено. Если ты не в состоянии устранить это влияние на нее, то, по крайней мере, берегись сам». Императрица тут же с негодованием написала мужу: «Я читала письмо Николая и чувствовала полное отвращение… это можно расценить как государственную измену».

И все же, несмотря на неудачные попытки диалога с Николаем Александровичем, родственники решили не отступать. На встрече членов семьи они выбрали парламентарием великого князя Павла – единственного здравствовавшего в то время родного дядю императора. Ему поручили обратиться к тому с просьбой о даровании Конституции. 16 декабря великий князь Павел беседовал с Николаем и Александрой и изложил общее требование. Но император отказал ему, мотивируя это тем, что он присягал во время коронации передать самодержавную власть сыну. Тогда великий князь открыто заговорил о пагубном влиянии Распутина. Но и это не принесло никакой пользы. Николай промолчал, а императрица стала горячо защищать «сибирского старца». Это было очередное поражение здравого смысла…

Но самым горьким из всех стал визит великой княгини Елизаветы Федоровны. Она специально приехала из Москвы, чтобы поговорить с младшей сестрой о Григории Распутине. Но лишь упомянула его имя, как лицо императрицы словно окаменело. Она сказала:

– Очень жаль, что ты благосклонно воспринимаешь ложь, которую рассказывают об этом святом человеке…

И тут же дала понять: если это все, что сестра хотела обсудить, то визит лучше всего тотчас же завершить.

Великая княгиня была в отчаянии. Она стала настаивать, что-то пыталась доказать сестре. Но та поднялась и приказала слугам приготовить экипаж для отъезда Елизаветы Федоровны на вокзал.

Та, с грустью посмотрев на Александру, сказала:

– Видимо, было бы лучше, если бы я не приезжала.

Императрица холодно кивнула головой и процедила сквозь зубы:

– Да.

На этом сестры расстались. Это была их последняя встреча.

Приехав из Царского Села в Петроград, расстроенная Елизавета Федоровна тут же отправилась к Юсуповым, в их роскошный особняк на Мойке. Там ее с нетерпением ждали. Но что могла сказать собравшимся в гостиной родственникам заплаканная женщина, оскорбленная в своих лучших чувствах?

– Она меня вышвырнула как собаку! Бедный Ники, бедная Россия!

Теперь всем окончательно стало ясно: любые разговоры бесполезны. Император никогда не согласится низвергнуть Распутина, он просто беспомощен под напором жены. В некоторой степени этому, видимо, способствовали и травы, которыми его потчевал известный доктор П. А. Бадмаев[162]. Великий князь Дмитрий, видевший все это собственными глазами в Ставке, сказал князю Феликсу Юсупову:

– Эти травы, которые заваривают вместо чая, подавляют его волю…

Молодые люди многозначительно переглянулись. Им и так все было ясно – без слов. Они обязательно должны сделать нечто очень важное.

О том, что влияние Распутина на императорскую чету подрывает основы монархии, князь Юсупов понял еще за год до трагической развязки. Часто встречаясь с «сибирским старцем», он слышал, как тот рассказывал о своих высоких покровителях: «Царица очень мудрая правительница. Она вторая Екатерина, но что до него, он не Государь-Император, он только дитя Божье». По словам князя, Распутин советовал Николаю II отречься от престола в пользу цесаревича Алексея, а императрица при этом стала бы регентшей.

В начале декабря Феликс, дрожа от волнения, рассказал о своем плане убить «старца» депутату Государственной Думы Владимиру Пуришкевичу. Признался, что нуждается в помощи, и с надеждой посмотрел на собеседника.

Тот, со свойственной ему горячностью, воскликнул:

– Это моя давнишняя мечта. Я всей душой готов помочь Вам…

В план покушения были посвящены еще трое заговорщиков: друзья Юсупова великий князь Дмитрий Павлович, капитан Сергей Сухотин и армейский доктор Станислав Лазоверт. Как вспоминал князь Феликс Юсупов, «после долгих обсуждений и споров все пришли к следующему заключению:

Нужно покончить с Распутиным при помощи яда, как средства наиболее удобного для сокрытия всяких следов убийства.

Мои друзья были вполне согласны с тем, что уничтожение Распутина должно носить характер внезапного исчезновения и содержаться в строжайшей тайне».

Назначена была и дата – 17 декабря.

Для предполагаемого убийства избрали дворец Юсуповых на Мойке. Это тихое и спокойное место, к тому же, жена Феликса княгиня Ирина в то время уехала на лечение в Крым. Юсупов решил привезти к себе Распутина в автомобиле, в роли шофера должен выступить доктор Лазоверт. В винном погребе накроют стол с угощением, и там же хозяин даст Распутину сильнодействующий яд, а остальные участники заговора, ожидающие развязки на лестнице, позаботятся об исчезновении тела…

Но как завлечь «сибирского старца» в особняк на Мойке? Феликс знал, что Распутин пока не знаком с его женой Ириной, признанной в столице красавицей. Но встретиться с ней не отказался бы. И он стал умышленно поощрять надежду Григория, что княгиня должна присутствовать на вечере, устраиваемом в его честь. Конечно, то, что на самом деле хозяйка отсутствовала, от него скрывалось.

В день последнего совещания заговорщиков к Юсупову приехал великий князь Дмитрий. Несколько часов он искал подходящее место на берегу Невы, где можно было бы сбросить в воду труп, и очень устал. В воспоминаниях Ф. Юсупов уточняет: «Мы долго с ним сидели и разговаривали в этот вечер. Он рассказывал мне о своем последнем пребывании в Ставке. Государь произвел на него удручающее впечатление. По словам Великого Князя, Государь осунулся, постарел, впал в состояние апатии и совершенно инертно относился ко всем событиям.

Слушая Великого Князя, я невольно вспомнил и все слышанное мною от Распутина. Казалось, какая-то бездна открывалась и готовилась поглотить Россию.

И, думая обо всем этом, мы не сомневались в правоте нашего решения уничтожить того, кто еще усугублял и без того великие бедствия нашей несчастной Родины».

В тот день, когда Распутин собирался в гости к Юсуповым, к нему на квартиру приехала фрейлина императрицы Анна Вырубова. Она привезла ему в подарок от Александры Федоровны икону. Вечером Анна рассказала государыне, что Распутин собирался в гости к Юсуповым – знакомиться с княгиней Ириной.

Александра очень удивилась, и, пожав плечами, сказала:

– Это, должно быть, какая-то ошибка, ведь Ирина в Крыму.

Помолчала немного, и задумчиво повторила:

– Здесь, должно быть, ошибка.

…Когда Юсупов с Распутиным приехали во дворец, они сразу же прошли в погреб, где все уже было подготовлено к приему гостя. Феликс уверил «старца», что хозяйка занята с гостями, но скоро спустится вниз. Сверху доносились звуки граммофона, игравшего «Янки Дудль»[163]. Он был заведен заговорщиками, которые изображали гостей Ирины – что-то громко кричали и смеялись.

Феликс старательно изображал радушного хозяина, и предложил гостю попробовать пирожные, в которые доктор Лазоверт собирался всыпать яд. Распутин отказался, но, потом, передумав, съел два из них. Юсупов замер… сейчас «старец» рухнет на пол, скорчившись от страшной боли. Но – ничего. Выпил залпом два бокала вина, в котором тоже должен быть яд, и опять… все безрезультатно.

Князь оцепенел, он не ожидал такого поворота событий. А его гость, вполне освоившись и прихлебывая чай, попросил хозяина спеть для него под гитару. Слушая пение, кивал головой и улыбался.

Так прошло больше двух часов. Феликс, потеряв самообладание, бросился наверх, чтобы спросить у друзей, что ему делать. Из всех только Пуришкевич остался тверд духом и сказал, что Распутину нельзя дать уйти. Феликс, переборов себя, взял браунинг Дмитрия и, спрятав его за спиной, вернулся в погреб. Там он подвел гостя к зеркальному шкафу, показал на богато украшенное распятие и сказал:

– Григорий Ефимович, посмотрите на него и помолитесь…

Тот пристально посмотрел на князя, потом – на распятие. И в этот момент Юсупов выстрелил. С пронзительным криком «старец» повалился навзничь – на лежавшую на полу белую медвежью шкуру.

Услышав выстрел, в погреб вбежали остальные заговорщики. Следов крови на теле Распутина они не увидели, но доктор Лазоверт, пощупав пульс, тут же объявил о его смерти. Но это заключение оказалось преждевременным: спустя несколько секунд лицо Распутина дернулось, и он медленно приоткрыл левый глаз. Затем открылся и правый. Юсупов остолбенел от неожиданности. И тут Распутин вскочил на ноги и с диким воплем бросился на своего убийцу. Тот вырвался, помчался с криком вверх по лестнице:

– Пуришкевич! Стреляйте, стреляйте! Он жив! Он убегает!

Пуришкевич тут же бросился во двор. В первое мгновение он не мог поверить глазам: ведь еще полчаса назад Распутин, казалось, был при последнем издыхании, и вот – воскрес! На бегу Григорий Ефимович громко кричал: «Феликс! Феликс! Все скажу Царице!» Вот уж поистине – феноменальная живучесть… Пуришкевич выстрелил – раз, другой… и все мимо. Тогда он остановился и изо всех сил укусил себя за руку, чтобы сосредоточиться. Опять выстрел – на этот раз пуля попала Распутину в спину. Он остановился… Четвертая пуля попала в голову… и вот беглец упал… Он лежал, распростертый на снегу, и только скрежетал зубами.

Когда Распутин, наконец, затих, его завернули в синюю штору, обмотали веревкой и отвезли к Неве, где Пуришкевич и Лазоверт сбросили тело в прорубь. Но через три дня, когда поднятая на ноги полиция нашла труп, оказалось, что его легкие полны водой. Всем стало ясно: отравленный ли, убитый или утопленный, Григорий Распутин – мертв. Перед обществом встала дилемма, как оценить случившееся: взяли убийцы «сибирского старца» на себя грех или принесли народу, стране освобождение. Каждый рассуждал на этот счет по-своему…

Скрыть имена тех, кто совершил преступление, не удалось. Ночью полицейский, стоявший на посту возле особняка Юсуповых, услышал выстрел. Он позвонил в ворота и вскоре к нему выбежал пьяный Пуришкевич. Забыв от возбуждения о предосторожности, он обнял стража порядка и радостно крикнул:

– Я убил Гришку Распутина, врага России и Царя!

Полицейский написал рапорт, и вскоре о драме, разыгравшейся прошедшей ночью, стало известно министру внутренних дел Протопопову, а вслед за этим – императрице. Утром следующего дня эту историю, приукрашенную множеством волнующих деталей, из уст в уста повторял весь Петроград.

Газеты вышли с пламенными статьями о том, что в России грядут перемены, не стало «злого духа». Перед Се́ргиевским дворцом[164] на Невском проспекте, где жил великий князь Дмитрий Павлович, люди, стоя на коленях, молились за него. В храмах по всей стране перед иконами святого Дмитрия прихожане ставили зажженные свечи. А в Михайловском театре, стоило там лишь появиться великому князю Дмитрию, публика устроила ему такую овацию, что он, смутившись, вынужден был покинуть театр, не дожидаясь конца представления.

Феликс Юсупов собирался срочно выехать в Крым, и остановиться как раз там, где недавно отдыхали великий князь Михаил и Наташа. Но ему было строго приказано оставаться в столице. Дмитрия Павловича же взяли под «домашний арест». Арестовать великого князя мог только император, но в данном случае распоряжение – относительно обоих, исходило от Александры Федоровны.

Николай II прислал из Ставки письмо, в котором было сказано: «Отменить домашний арест Дмитрию не могу до окончания следствия. Молю Бога, чтобы Дмитрий вышел из этой истории, куда завлекла его горячность, чист». И все же, для безопасности великого князя, которому угрожали расправой фанатики – приверженцы Григория Распутина, у подъезда великокняжеского дворца поставили охрану.

Когда по городу разнесся слух, что его, возможно, расстреляют, питерские рабочие предложили Дмитрию Павловичу защиту. В Пскове, где размещался штаб Северного фронта, весть об убийстве «сибирского старца» встретили с ликованием. Некоторые предлагали выступить походом на Царское Село и убедить государя отречься от престола в пользу цесаревича Алексея, а регентом назначить великого князя Николая Николаевича. Дмитрия Павловича даже просили возглавить этот поход, но он холодно отказался, мотивируя это тем, что не может «нарушить присягу».

Великий князь Павел, потрясенный слухами об участии сына в убийстве Распутина, приехал к Дмитрию с иконой и портретом его матери. Он потребовал, чтобы тот поклялся на этих двух реликвиях, что он – не убийца. И Дмитрий торжественно сказал, глядя отцу в глаза:

– Я клянусь.

В определенном смысле он не кривил душой. Ведь стрелял в Распутина и сбрасывал его тело в Неву не он.

Распутина похоронили 23 декабря в Царском Селе, в углу императорского парка, где Анна Вырубова строила убежище для инвалидов. После этого государь определил наказание для Дмитрия Павловича – немедленно отбыть в расположение русских войск, сражающихся на фронте в Персии. Князя Феликса Юсупова он сослал в одно из его имений в центральной России. Пуришкевичу удалось избежать наказания.

…В том, что великий князь не мог себе позволить убить мужика, были убеждены многие, в том числе, и члены семейства Романовых. Поэтому те из них, которые находились в то время в Петрограде, написали 29 декабря коллективное письмо Николаю II:

«Ваше Императорское Величество! Мы все, чьи подписи Вы прочтете в конце этого письма, горячо и усиленно просим Вас смягчить Ваше суровое решение относительно судьбы Великого Князя Дмитрия Павловича. Мы знаем, что Вы – бывший его опекун и духовный попечитель, знаете, какой горячей любовью было полно его сердце к Вам, Государь, и к нашей Родине. Мы умоляем Ваше Императорское Величество, ввиду молодости и действительно слабого здоровья Великого Князя Дмитрия Павловича, разрешить ему пребывание в Усове или Ильинском. Вашему Императорскому Величеству должно быть известно, в каких тяжких условиях находятся наши войска в Персии ввиду отсутствия жилищ, и эпидемий, и других бичей человечества… Да внушит Господь Бог Вашему Императорскому Величеству переменить свое решение, положить гнев на милость».

31 декабря письмо вернулось с резолюцией Николая II: «Никому не дано право убивать. Знаю, что совесть многим не дает покоя, так как не один Дмитрий Павлович в этом замешан. Удивляюсь вашему обращению ко мне».

Попытки как-то повлиять на решение императора, порой окольными путями, еще некоторое время продолжались. Князь императорской крови Гавриил Константинович[165] пишет в книге «В Мраморном дворце»: «Я ездил к новому министру юстиции Добровольскому[166], просить его смягчить участь Дмитрия. Я надеялся, что он исполнит мою просьбу, так как мы были с ним знакомы – он бывал у А. Р.[167] Добровольский принял меня на своей частной квартире. Он не откликнулся на мою просьбу, и я понял, что помогать Дмитрию он не желает. Говорили, что он принадлежал к Рас-путинской клике и что, благодаря этому, он был назначен министром юстиции». Помочь великому князю сочувствовавшие ему родственники так и не смогли.

…Перед тем, как отправиться в ссылку, Дмитрий Павлович вошел в свой кабинет, чтобы собрать и увезти в Персию самые важные бумаги. Ему предстояло сделать нелегкий выбор – ведь разрешено взять лишь один чемодан. Сестра его, великая княгиня Мария Павловна (Младшая), находившаяся рядом, видела, как он достал из ящика стола несколько фотографий «очень красивой женщины». Дмитрий долго – с нежностью и печалью во взгляде, рассматривал их. Но фотографии оказались слишком большого размера, в чемодан, не помяв, уложить такие трудно. И он со вздохом положил их обратно.

Наташины портреты так и остались в Петрограде.

19 декабря, когда в Брасово из Гатчины приехали, наконец, гости, дети с гувернерами, слуги, ситуация стала постепенно проясняться. Из рассказов, порой неточных и противоречивых, княгини Путятиной, Вяземских и Джонсона Михаил и Наташа узнали, что же произошло в столице.

Все еще влюбленная по-детски в Дмитрия Тата очень опечалилась тем, что он арестован и не будет вместе с ними отмечать Рождество. Конечно, очень расстроилась и Наташа. Неизвестно, знала ли она заранее о заговоре и об участии в нем «господина ландыша», но она никогда не делала секрета из того, с каким презрением относилась к Распутину. Молодая женщина задумалась: возможно, она, сама того не подозревая, в какой-то степени повлияла на решение Дмитрия?

А вот Александра Федоровна ничуть не сомневалась в виновности Наташи, в ее пагубном влиянии на великого князя Дмитрия. Недаром за пять месяцев до убийства Распутина она писала мужу в Ставку: «Не разрешай Дмитрию так часто ездить к этой особе – такое общество для него погибель – ничего, кроме лести, и ему это нравится… и не позволяй ему слишком распускать язык». Теперь же, после смерти Распутина, уверенность императрицы лишь окрепла.

В Брасово Дмитрий занимал умы не меньше, чем в Царском Селе. Но большая удаленность поместья от столицы, покрытые снегом ели, атмосфера праздника – все это несколько затушевывало драму, разыгравшуюся в Петрограде. И даже, несмотря на отсутствие «господина ландыша», и хозяева, и гости, как вспоминает Тата, чудесно провели время.

Накануне Рождества Михаил вместе с князем Вяземским срубили большую ель и установили ее в детской. Украшали лесную красавицу все вместе, дарили друг другу подарки, играли в разные игры. А когда наступило Рождество, катались на санях с близлежащих холмов – к большому удовольствию детей.

Княгиня Ольга Путятина с первого же взгляда была очарована Брасово. Она восхищалась тонким художественным вкусом хозяйки, которая сумела сделать дом очень уютным. Отмечала, как счастлив и умиротворен здесь Михаил Александрович. Прекрасна и окружающая природа. Куда ни кинь взглядом – везде высокие мохнатые ели, покрытые снегом, который блестит на солнце, словно россыпь драгоценных камней.

Но закончился праздник в Брасово трагически. Вместе с другими гостями сюда приехала, взяв с собой двух дочерей, Наташина школьная подруга Мария Лебедева. Ее старшая девочка, тринадцатилетняя Ирина, сразу же после праздника заболела ангиной. На следующий день ей стало хуже, и доктор Котон, бывший среди гостей, поставил диагноз: дифтерия. Через два дня девочка умерла.

В имении оставались Тата и Георгий, дочь княгини Путятиной и младшая девочка Марии Лебедевой. Для того чтобы пока не заболевших детей не подвергать опасности, их решили немедленно увезти из Брасова. Когда запряженные лошадьми сани тронулись в путь, хозяева с грустью смотрели на исчезающий из виду дом, окружающие его поля и леса, и вспоминали, как были здесь счастливы.

Но вернуться сюда им уже было не суждено.

Возможно, к лучшему, что Михаил Александрович и Наталия Сергеевна так и не узнали о дальнейшей печальной судьбе своего любимого Брасова. Весной 1918 года местные большевики задумали поменять через народный Комиссариат имуществ вагон сокровищ, принадлежавших семье великого князя Михаила, на десять вагонов хлеба. Однако, комиссары, используя тяжелую ситуацию с продовольствием в стране, дали за «серебряный вагон» всего один хлебный. В Москву же доставили семнадцать ящиков с награбленным добром. В одном из них оказались тяжелые серебряные оклады и церковная утварь с драгоценными камнями. Скорее всего, эти ценности оказались в музеях, но документального подтверждения этому нет. Слишком лихое было время, на отчетность тогда не очень-то обращали внимание. Вот так революция и поглотила бесследно ценнейший «серебряный вагон». А во время Великой Отечественной войны сгорел и сам дворец…

Глава двадцать вторая

Кто возьмет на себя ответственность?

Приехав в столицу, Михаил и Наташа вскоре поняли, что смерть Распутина ничуть не уменьшила напряжение, царившее в обществе. Разыгравшаяся здесь драма никоим образом не улучшила политическую обстановку в стране. Правительство оставалось все то же, и ненавистный Протопопов по-прежнему был министром внутренних дел. Понимая, что полностью зависит от расположения императрицы, он поторопился облечься в духовные наряды Распутина. Не раз Протопопов рассказывал Александре Федоровне, что дух «сибирского старца» часто приходит к нему по ночам, он чувствует его близкое присутствие и слышит знакомый голос, который то и дело дает советы. В Петрограде в те дни даже ходил анекдот, в котором рассказывалось, что во время одной из аудиенций министр внезапно упал на колени перед Александрой и простонал: «О, Ваше Величество, я вижу Христа позади Вас».

Сама же Александра Федоровна, хоть и убитая горем, по-прежнему фактически исполняла роль регента. Убийцы Распутина стремились, устранив могущественную силу за спиной императрицы, уменьшить влияние и самой Александры в правительстве России. Но этого не произошло. И вот ненависть к «проклятой немке» вылилась в покушение на ее жизнь. 28 декабря, когда она направлялась из дворца в госпиталь, на Александру Федоровну напал какой-то офицер. Вот как об этом пишет М. Палеолог: «Меня уверяют с разных сторон, что позавчера было совершено покушение на императрицу во время обхода госпиталя в Царском Селе и что виновник покушения – офицер – был вчера утром повешен. О мотивах и обстоятельствах этого акта – абсолютная тайна».

Однако во многих великосветских гостиных поговаривали о дворцовом перевороте, который произошел незадолго до Рождества. На обеде, данном князем императорской крови Гавриилом Константиновичем, среди гостей, по упоминанию М. Палеолога, «был Великий Князь Борис… несколько офицеров и группа элегантных куртизанок. В течение вечера единственной темой был заговор, гвардейские полки, на которые можно положиться, благоприятный момент для переворота и т. п. И все это при слугах… поющих цыганах и целой компании, купающейся в аромате Моэта и Шандона-брют, которые лились рекой».

Николай II волновался. Он чувствовал, что опасность для его семьи может исходить из ближайшего окружения. Ведь убийство Распутина отнюдь не улучшило отношения с родственниками, напротив, углубило разрыв с некоторыми из них. Вот и вдовствующая императрица прислала ему письмо, полное укоризны: «Я уверена, что ты отдаешь себе отчет, как глубоко ты возмутил всю семью своим резким ответом, бросив им ужасное и полностью необоснованное обвинение. Я надеюсь, что ты смягчишь участь бедного Дмитрия, не отсылая его в Персию… Бедный дядя Павел написал мне в отчаянии, что он не имел возможности даже попрощаться с сыном… Не подобает тебе вести себя таким образом… Это меня очень расстраивает».

В эти же дни спешил в Царское село из Киева великий князь Александр Михайлович – друг юности Николая, «Сандро». Он попросил императрицу отойти от политики, а Николая II – сформировать правительство, приемлемое для Государственной Думы. Но разговор не дал результатов, и позже великий князь написал: «Мы являемся свидетелями того, как само правительство поощряет революцию… его преступные действия, его равнодушие к стремлениям народа, и беспрестанная ложь вызовут народное возмущение… Впервые в современной истории революция будет произведена не снизу, а сверху, не народом против правительства, но правительством против народа…»

А представители одной из ветвей императорской фамилии, «Владимировичи», и вовсе открыто говорили о дворцовом перевороте, который силой сметет с трона Николая II. Это были великая княгиня Мария Павловна (Старшая)[168] и великие князья Борис, Кирилл[169] и Андрей – вдова и сыновья старшего дяди императора, великого князя Владимира Александровича[170].

Его вдова по положению была третьей дамой Российской империи, следуя по рангу непосредственно за обеими императрицами. Немка по происхождению, как и Александра, она была полной противоположностью последней. Умная, энергичная, начитанная, она мечтала о возвышении своих сыновей, и никогда не забывала, что после больного цесаревича Алексея и великого князя Михаила, женатого морганатическим браком, следующим в роду Романовых претендентом на престол был ее старший сын, Кирилл.

Великая княгиня Мария Павловна (Старшая) превратила свой роскошный дворец в блестящий малый двор, затмивший тот, который находился в Царском Селе. Нередко во время приемов здесь звучали насмешки и колкости в адрес царствующей четы. Недаром через несколько недель после ссылки в Персию великого князя Дмитрия император потребовал у Марии Павловны, чтобы двое из ее сыновей – Кирилл и Андрей, покинули на некоторое время столицу.

Неприязнь, которую великая княгиня Мария Павловна испытывала к императрице, почувствовал Председатель Государственной Думы Михаил Родзянко[171], когда в январе 1917 года она пригласила его во Владимирский дворец. Мария Павловна заговорила о тяжелом положении в стране, о бездарности правительства, Протопопова и об императрице. «При упоминании ее имени она стала более волноваться, находила вредным ее влияние и вмешательство во все дела, говорила, что она губит страну, что, благодаря ей, создается угроза царю и всей царской фамилии, что такое положение дольше терпеть невозможно, что надо изменить, устранить, уничтожить…

– То есть, как устранить?

– Дума должна что-нибудь сделать… надо ее уничтожить…

– Кого?

– Императрицу».

На это Родзянко сказал: «Ваше Высочество, позвольте мне считать этот наш разговор как бы не бывшим, потому что если Вы обращаетесь ко мне как к Председателю Думы, то я по долгу присяги должен сейчас же явиться к Государю-Императору и доложить ему, что Великая Княгиня Мария Павловна заявила, что надо уничтожить Императрицу».

Михаила Родзянко покоробила мысль о том, что императрица должна быть «уничтожена», но он считал: ее необходимо лишить политической власти. Еще осенью, когда Протопопов намекнул ему, что император может назначить его премьер-министром, Родзянко выдвинул следующее требование: «Императрица должна прекратить всякое вмешательство в дела государства и оставаться в Ливадии до конца войны».

Сейчас же обстановка в стране накалилась еще больше. Повсюду слышались голоса, требовавшие отречения Николая II и отстранения Александры от политической жизни. Новым императором должен стать двенадцатилетний Алексей, а регентом при нем – великий князь Михаил Александрович. В январе 1917 года вопрос состоял не в том, может ли это в принципе быть, а когда и как именно это произойдет.

Михаил вернулся из Брасово только 30 декабря, поэтому подписать вместе с другими родственниками письмо в защиту великого князя Дмитрия не мог. Но сомнений в том, на чьей стороне симпатии его семьи, ни у кого не было. Наташа о ссылке Дмитрия услышала одной из первых, и очень его жалела. Впоследствии он написал ей несколько писем – о том счастливом времени, когда бывал в гостях в ее доме.

Разговоры о политическом кризисе велись на Николаевской улице постоянно, но Михаил старался, чтобы жизнь семьи протекала спокойно, невзирая на трудности, которые переживала страна. 31 декабря, вечером, семья собралась за праздничным столом. В этот раз Тате впервые позволили встречать Новый год вместе со взрослыми. В гостиной красовалась, украшенная игрушками и огоньками, большая елка. А через несколько дней на пороге дома появились члены команды императорской яхты «Зарница». Они принесли в подарок шестилетнему Георгию макет парусника, который сделали своими руками боцман Кузьменко и еще четверо умельцев. Макет получился превосходным, на нем можно было поднять 14 парусов. Мальчик сиял от счастья.

Но маленькие семейные радости не могли заслонить семью от надвигавшихся грозных событий. Практически каждый день приходили тревожные новости из столицы, в том числе, и о семейных интригах, направленных против обитателей Царского Села. Михаил не принимал участия ни в каких действиях, направленных против брата, но, тем не менее, был убежден, что Александра не должна влиять на государственные дела. Но мнение это держал при себе, никому его не навязывая.

В первых числах января он встретился с Николаем в Царском Селе, и тот рассказал Михаилу о неприятной встрече с Британским послом сэром Джорджем Бьюкененом[172]. Этот дипломат оказался в щекотливом положении. Он был аккредитован при императоре, и не имел права говорить на темы внутренней политики России. Но зимой 1917 года его начальство в Лондоне умоляло сэра Бьюкенена просить Николая II о назначении кабинета министров, приемлемого для Думы.

Сэр Бьюкенен, довольно часто встречавшийся с императором и заслуживший его доверие, удивился, что на этот раз Николай II принял его не в рабочем кабинете, а в официальной комнате приемов. И все же он спросил, может ли говорить искренне. Император кивнул утвердительно, и дипломат высказал свое мнение: России нужно правительство, пользующееся доверием народа.

Пристально посмотрев на англичанина, Николай Александрович спросил:

– Вы полагаете, что я должен вновь приобрести доверие народа, или что он должен заслужить мое?

– И то, и другое, сир, ибо без такого взаимного доверия Россия никогда не победит в этой войне.

Посол стал критиковать Протопопова, заметив, что он «толкает Россию на край пропасти».

Николай недовольно перебил его:

– Я выбрал Протопопова из рядов Думы для того, чтобы угодить им, и вот награда.

Бьюкенен, всегда осторожный и предупредительный, на этот раз явно разволновался. Он предостерег императора, что революционные речи звучат уже не только в Петрограде, но и по всей России, «и что, в случае революции, только небольшая часть армии может встать на защиту династии». И после этого закончил речь с большим чувством:

– Как посол я полностью отдаю себе отчет, что не имею права высказывать то, что я высказал Вашему Величеству, и я должен был собрать всю свою смелость перед этим разговором… Но если бы я увидел друга, идущего через лес темной ночью по тропе, которая ведет в пропасть, неужели не было бы моим долгом предупредить его об опасности, сир? И разве не тот же долг велит мне предупредить Ваше Величество о бездне, которая лежит перед Вами?

Императора тронули слова старого дипломата, и перед расставанием, пожав ему руку, он сказал:

– Благодарю Вас, сэр Джордж.

Эта встреча потрясла Николая, и когда к нему после визита посла вошел с докладом один из министров, он нашел императора дрожащим и каким-то рассеянным. Когда Михаил приехал в Царское Село, старший брат в деталях пересказал ему разговор с Британским дипломатом.

Этот рассказ оставил глубокий след в душе Михаила Александровича. Ему хотелось, с одной стороны, помочь Николаю, а с другой, детально разобраться во всем самому. И он принял решение – необходимо обстоятельно поговорить с Председателем Государственной Думы Михаилом Родзянко. Вскоре он позвонил в его квартиру, расположенную в доме № 20 по Фурштадтской улице, недалеко от Таврического сада. Хозяин был явно изумлен неожиданным визитом великого князя, и Михаил Александрович, улыбнувшись, сказал ему успокаивающе:

– Я хотел бы поговорить с Вами, Михаил Владимирович о том, что происходит, и посоветоваться, что следует предпринять. Мы оба прекрасно понимаем ситуацию.

Ответ Родзянко был столь же откровенным, как и вопрос великого князя.

– Вся политика правительства должна измениться коренным образом. На министерские посты необходимо назначать лица, пользующиеся доверием страны, а не людей, одно присутствие которых в составе правительства является вызовом общественному мнению. Я должен сообщить Вам, что, как ни жаль, это можно сделать лишь при условии отстранения императрицы от власти. Она оказывает вредоносное влияние даже на назначение чинов в армии… Александру Федоровну яростно и повсеместно ненавидят, и все круги требуют ее удаления в монастырь. Пока она остается у власти, мы будем и дальше идти к гибели.

Великий князь задумчиво сказал:

– То же самое сказал моему брату и Бьюкенен. Вся семья знает о ее вредном влиянии на него. Она и мой брат окружены предателями. Все порядочные люди оставили их. Что же в таком случае предпринять?

– Ваше Высочество, Вы, как единственный брат Государя, должны рассказать ему всю правду и указать на негативную роль императрицы…

– Вы полагаете, необходимо ответственное министерство?

– Все требуют лишь сильного правительства… Желание страны заключается в том, чтобы видеть во главе кабинета лицо, пользующееся доверием всего населения. Такой человек смог бы образовать министерство, ответственное перед Государем… Ради Бога, Ваше Высочество, используйте Ваше влияние на Его Величество для того, чтобы Дума была созвана, а Александра Федоровна и ее окружение – отстранены.

Судя по воспоминаниям Родзянко, этот нелегкий разговор длился более часа. Великий князь согласился со всеми его доводами и обещал помочь…

Свое слово Михаил Александрович сдержал. 7 января император принял председателя Государственной Думы в Царском Селе. Понимая всю меру ответственности, которую берет на себя, Родзянко сказал: «Ваше Величество, я считаю положение в государстве более опасным и критическим, чем когда-либо. Настроение во всей стране такое, что можно ожидать самых серьезных потрясений… вся Россия в один голос требует перемены правительства и назначения ответственного премьера, облеченного доверием народа… Вокруг Вас, Государь, не осталось ни одного надежного и честного человека: все лучшие удалены или ушли… Ни для кого не секрет, что императрица помимо Вас отдает распоряжения по управлению государством, министры ездят к ней с докладом… В стране растет негодование на Императрицу и ненависть к ней… Для спасения Вашей семьи Вам надо, Ваше Величество, найти способ отстранить Императрицу от влияния на политические дела… Не заставляйте, Ваше Величество, чтобы народ выбирал между Вами и благом Родины».

Это были практически те же слова, которые Николай слышал от Британского посла и своего брата Михаила. Как же после этого не поверить в ужас происходящего?

Он в отчаянии сжал обеими руками голову, и простонал:

– Неужели я двадцать два года старался, чтобы все было лучше, и двадцать два года ошибался?

Это был тягостный момент. Но откровенный вопрос требовал честного ответа. И Родзянко, собрав все свое мужество, произнес:

– Да, Ваше Величество, двадцать два года Вы следовали ошибочным курсом.

После этого, как вспоминает Родзянко, никто из них не произнес ни слова. Михаил Владимирович поклонился и вышел из зала. О чем он думал, возвращаясь в столицу? О том, что смог убедить государя в своей правоте, очевидной для всех думающих людей? Если это так, то – напрасно. Николай продолжал идти тем же курсом, что и раньше. Абсолютно ничего не изменилось. Ведь последнее слово в Царском Селе всегда оставалось за Александрой Федоровной.

Если бы последнее слово в Гатчине всегда оставалось за Наташей, то Михаил вел бы себя и разговаривал с братом по-другому. Но он никогда не позволял себе никаких выпадов против Николая. Как и великий князь Дмитрий, Михаил хотел сохранить в России престол, а не узурпировать его. И ведь не зря во всех слухах, которые будоражили в то время столицу, имя Михаила Александровича никогда не упоминалось среди тех членов императорской семьи, которые мечтали об отречении Николая и удалении от всех государственных дел Александры. Впрочем, этого нельзя сказать о Наташе.

Возможно, лояльность Михаила и не была совсем уж разумной. Но если брату суждено отречься, думал он, то его, великого князя, вины в этом не будет. Он навсегда останется чист – и перед Богом, и перед собственной совестью. Его слова: «Да минует меня чаша сия» – не циничное притворство, а истина, исходящая из глубины сердца.

Вскоре участие великого князя Михаила, хоть и косвенное, в этой политической драме подошло к концу. 19 января 1917 года он уехал из Гатчины на фронт, и через несколько дней получил новое назначение – генерал-инспектора Кавалерии. Но, прежде чем приступить к своим обязанностям, ему нужно было сдать 2-й Кавалерийский корпус новому командиру и попрощаться с сослуживцами, которые очень любили Михаила Александровича. И он отправился в поездку на санях вдоль линии фронта, инспектируя окопы и аванпосты.

После тягостной атмосферы в Петрограде такая жизнь казалась настоящим облегчением. Он благодарил солдат и офицеров за службу, ел вместе с ними похлебку, заходил в укрытия… Все это – вместо официальных речей. Лучше уж так – просто, по-дружески…

И подчиненные всегда радостно приветствовали великого князя. Встречали его улыбками, угощали горячим чаем, пели специально для него песни и сожалели о том, что такой замечательный командир уходит от них.

Перед возвращением в Гатчину, 1 февраля, Михаил Александрович заехал в Каменец-Подольск, где находился штаб командующего Юго-Западным фронтом генерала Брусилова. Позже генерал в воспоминаниях так описал эту встречу: «В начале января 1917 года великий князь Михаил Александрович, служивший у меня на фронте в должности командира Гвардейского кавалерийского корпуса, получил назначение генерал-инспектором Кавалерии и по сему случаю приехал ко мне проститься. Я очень его уважал и любил, как человека, безусловно, честного и чистого сердцем… Он отстранялся, поскольку только это было ему возможно, от каких бы то ни было дрязг, как в семействе, так и в служебной жизни; как воин, он был храбрый генерал и скромно, трудолюбиво выполнял свой долг».

Брусилов пишет, что решил «очень резко и твердо» рассказать брату государя о положении, в котором оказалась Россия, и о необходимости немедленных реформ, которых возникшая ситуация требовала неумолимо. Ведь для выполнения их остались не дни, лишь часы. Командующий фронтом умолял великого князя, во имя блага России, прояснить все это для императора и поддержать содержание этого тревожного доклада.

Михаил Александрович согласился с мнением Брусилова и сказал, что, как только увидит Николая II, постарается выполнить данное ему поручение. И тут же с горечью добавил:

– Но я влиянием никаким не пользуюсь… Брату же неоднократно со всевозможных сторон сыпались предупреждения и просьбы в таком же смысле, но он находится под таким влиянием и давлением, которого никто не в состоянии преодолеть.

Брусилов и великий князь пожали друг другу руки, и на следующий день Михаил Александрович отправился домой. Ехать пришлось долго – из-за снежных заносов, и у него было время, как следует обдумать сложившуюся в столице ситуацию.

В те дни он еще не знал, что со временем она будет лишь ухудшаться.

Заговорщики, собиравшиеся во Владимирском дворце, по-прежнему тщательно готовили государственный переворот. А что потом, после отречения Николая II? Думские депутаты, входившие в Прогрессивный блок, к концу декабря составили список министров, которые должны были войти в состав нового правительства. По общему мнению, регентом должен стать великий князь Михаил.

Заверения, что что-то должно быть сделано, раздавались со всех сторон. Многие высказывались за смещение Николая II. Назвали даже несколько имен возможных кандидатов на престол. Но, по общему мнению, лишь великий князь Михаил Александрович мог стать гарантом конституционной законности вновь созданного правительства.

Пока это не шло дальше разговоров. Но вот появились люди, которые стали действовать – лидер октябристов Александр Гучков, либерал Николай Некрасов[173], молодой промышленник Михаил Терещенко[174]. Осенью 1916 года у них «родился замысел о дворцовом перевороте, в результате которого Государь был бы вынужден подписать отречение с передачей престола законному наследнику». Они собирались задержать царский поезд где-то между Петроградом и Ставкой, и поставить на следующее утро страну перед… свершившимся фактом. Но для того, чтобы претворить этот план в жизнь, требовалась помощь гвардейских офицеров. По признанию А. И. Гучкова, впоследствии к заговорщикам присоединился князь Д. Вяземский.

План дерзкий, рискованный. Члены группы прекрасно отдавали себе отчет, что произошло бы в случае провала. Наименьшее наказание – арест, но дело вполне могло завершиться и казнью. Только вот согласится ли великий князь Михаил стать регентом? Прекрасно зная о его лояльности императору, трудно быть уверенными в этом заранее. Возможно, они прямо или косвенно обратились за помощью к Наталии Сергеевне, и она дала им надежду? Во всяком случае, они рассчитывали на успех своего предприятия.

Второй план разработал князь Георгий Львов[175], а поддержал – начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал М. Алексеев. Он состоял в том, чтобы арестовать императрицу во время поездки в Ставку и заставить Николая II отправить ее в Ливадию. Заговорщики рассчитывали: если император откажется выполнить это требование, он должен будет отречься от престола. Осуществлению этого плана, как считают некоторые посвященные, помешала почечная болезнь генерала Алексеева, из-за которой он на несколько недель слег в постель.

Еще один заговор против императора готовил генерал Александр Крымов[176], прибывший в январе с фронта в столицу. Среди сослуживцев он пользовался репутацией решительного человека, и предлагал осуществить убийство Николая II на военном смотре в марте 1917 года. Судя по воспоминаниям князя Чавчавадзе, Наташа знала о намерениях генерала. По крайней мере, впоследствии она говорила об этом.

В книге «Крушение империи» Михаил Родзянко пишет, что в январе 1917 года произошла встреча думцев, с ним во главе, и генерала Крымова, доверенного лица генерала Алексеева. Главная цель встречи – просьба Крымова «дать ему возможность неофициальным путем осветить членам Думы катастрофическое положение армии и ее настроения». Однако разговор, который начал боевой генерал, сводился не к этому. «…Грустной и жуткой была его исповедь. Крымов говорил, что пока не прояснится и не очистится политический горизонт, пока правительство не примет курса, пока не будет другого правительства, которому бы там, в армии, поверили, – не может быть надежд на победу. Войне определенно мешают в тылу, и временные успехи сводятся к нулю. Закончил Крымов приблизительно такими словами: “Настроение в армии такое, что все с радостью будут приветствовать известие о перевороте. Переворот неизбежен, и на фронте это чувствуют. Если вы решитесь на эту крайнюю меру, то мы вас поддержим. Очевидно, иных средств нет. Все было испробовано как вами, так и многими другими, но вредное влияние жены сильнее честных слов, сказанных царю. Времени терять нельзя”».

Крымов умолк, и некоторое время все присутствующие на этом совещании, затянувшемся далеко за полночь, сидели смущенные и удрученные. Наконец раздался голос депутата Андрея Шингарева[177]:

– Генерал прав – переворот необходим… Но кто на него решится?

Один из думцев, Сергей Шидловский[178], сказал с озлоблением:

– Щадить и жалеть его нечего, когда он губит Россию.

Многие с ними согласились, но не все. Михаил Родзянко, в квартире которого проходила эта встреча, попытался утихомирить тех, кто был настроен наиболее решительно:

– Вы не учитываете, что будет после отречения Царя… Я никогда не пойду на переворот. Я присягал… Если армия сможет добиться отречения – пусть она это делает через своих начальников, а я до последней минуты буду действовать убеждением, но не насилием.

Однако тут же кто-то из присутствующих напомнил остальным ставшие крылатыми слова генерала А. Брусилова: «Если придется выбирать между Царем и Россией – я пойду за Россией».

…Итак, на собрании был поставлен вопрос: «У кого хватит мужества взять на себя ответственность?» Все взгляды обратились на генерала А. Крымова. Ведь именно он собирался возглавить захват императорского поезда.

Операцию назначили на середину марта.

Глава двадцать третья

Несбывшиеся надежды

Михаил вернулся домой в Гатчину 4 февраля. Он понимал, насколько тяжела политическая ситуация в стране и надеялся, что старший брат все-таки пойдет на уступки. Встретив в Петрограде Сандро, он предложил тому вместе пойти к Николаю и попытаться еще раз убедить его в необходимости создания «ответственного министерства» и полного отстранения Александры Федоровны от политических дел. Великий князь Александр согласился с доводами Михаила, но прежде хотел поговорить с императрицей, что называется, приватно. Она нехотя, но все же согласилась на эту встречу.

И вот Сандро вместе с Николаем в ее будуаре, выдержанном в розовато-лиловых тонах. Николай присел на большую двуспальную кровать и спокойно закурил папиросу. А великий князь, придвинув к кровати, на которой лежала императрица, стул, и сев на него, прямо сказал:

– Ваше вмешательство в дела управления приносит престижу Ники и народному представлению о самодержце вред. В течение 24-х лет, Аликс, я был Вашим верным другом… я хочу, чтобы Вы поняли, что все классы населения России настроены к Вашей политике враждебно. У Вас чудная семья… Предоставьте Вашему супругу государственные дела!

Александра Федоровна возражала, не соглашалась, и в конце разговора великий князь Александр гневно выкрикнул:

– Не забывайте, Аликс, что я молчал 30 месяцев. Я не проронил в течение 30 месяцев ни слова о том, что творилось в составе нашего правительства, или вернее говоря, Вашего правительства. Я вижу, что Вы готовы погибнуть вместе с Вашим мужем, но не забывайте о нас!.. Вы не имеете права увлекать за собой Ваших родственников в пропасть…

В этот момент Николай, до сих пор не проронивший ни слова, взял Сандро под руку и молча вывел из будуара императрицы. В дверях великий князь обернулся и холодно кивнул на прощание Александре. Это была их последняя встреча.

Оказавшись в библиотеке, он тяжело опустился в стоявшее перед письменным столом кресло, и стал писать письмо Михаилу. Почувствовав на себе чей-то взгляд, великий князь поднял голову и заметил, что за ним внимательно наблюдал один из адъютантов его величества. Александр Михайлович рассвирепел, и потребовал, чтобы тот оставил его в одиночестве. Но офицер отказался: ему явно приказали оставаться на посту. Тогда великий князь вскочил и в бешенстве выбежал из дворца.

На следующий день он вернулся в Царское Село вместе с Михаилом. Император принял их в кабинете. Он молча курил, слушал, но казался безучастным ко всему, что говорил ему младший брат. Сандро с грустью подумал, что они попусту теряют время. Когда же настала его очередь говорить, он так разнервничался, что едва смог произнести несколько слов.

Спустя несколько дней Михаил предпринял еще одну попытку поговорить с братом, и опять безуспешную. В то время, когда он уже находился в Царском Селе, туда приехал Родзянко. В докладе государю он пытался донести до него свое предчувствие надвигающихся тягостных событий, но император слушал его невнимательно, и вскоре прервал, дав понять, что спешит. Словно извиняясь, сказал, что к нему приехал великий князь Михаил Александрович, и они собираются выпить чаю…

И все-таки наступил момент, когда, казалось, давление, которое Николай II ощущал со всех сторон, принесет, наконец, положительный результат. Незадолго до отъезда в Ставку император собрал министров и объявил им, что собирается на следующий день ехать в Думу и лично объявить там о назначении ответственного кабинета. Но в тот же вечер он изменил мнение. Вызвал во дворец председателя Совета министров князя Н. Д. Голицына[179] и сообщил ему, что уезжает в Ставку.

Князь был поражен, и не удержался от вопроса:

– Как, Ваше Величество?.. А ответственный кабинет? Вы же хотели завтра ехать в Думу?

Император ответил кратко:

– Я изменил свое мнение.

До падения царского правительства оставались считанные дни.

…Петроград находился в тисках холода и голода. Длинные очереди за хлебом, в которых горожанам приходилось стоять по много часов, стали печальной приметой времени. Из-за нехватки топлива останавливали работу фабрики и заводы. Рабочие толпились на улицах – недовольные, мрачные, выходили на демонстрации протеста. Солдаты, жившие в казармах, собирались у печки и часами слушали речи агитаторов. Все понимали: что-то должно произойти. Все разговоры были о революции, и она, как мрачный призрак, маячила у городских ворот.

25 февраля, в субботу, Михаил Александрович сделал запись в дневнике о беспорядках на Невском проспекте. Рабочие шли по главной магистрали столицы с красными флагами, бросали гранаты и бутылки с зажигательной смесью в полицейских. Солдатам приказали открыть огонь по демонстрантам… Главная причина беспорядков – нехватка хлеба. Есть жертвы: трое демонстрантов и трое полицейских убиты, около ста человек ранены.

Но самый впечатляющий инцидент произошел на Знаменской площади – возле Николаевского вокзала, откуда отправляются поезда в Москву. Полицейский инспектор Крылов, верхом на лошади, вклинился в толпу демонстрантов, собравшихся возле статуи Александра III[180]. Он собирался выхватить из рук одного из рабочих красный флаг, но его тут же убил какой-то казак.

Казаки всегда были той силой, которой боялись больше всего. Именно их традиционно бросали на подавление мятежей. Но даже если они больше не выступали гарантом царской власти, то кому же вообще можно верить?

Забастовка охватила весь город. Остановился транспорт, не выходили газеты. Огромные толпы народа кричали на улицах: «Долой немку! Долой Протопопова! Долой войну!»

Заседание Кабинета министров длилось круглые сутки. Но проблему продовольствия решить так и не удалось. Императору слали телеграммы – его умоляли вернуться в столицу. Весь кабинет, за исключением Протопопова, решил подать в отставку, убеждая Николая II назначить новых министров, приемлемых для Думы. Но Николай, введенный в заблуждение Протопоповым, ответил, что об отставке кабинета не может быть и речи. Из Могилева он телеграфировал военному коменданту Петрограда генералу С. С. Хабалову[181]: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией. Николай».

На следующий день по всему городу были развешены плакаты, запрещающие шествия и демонстрации. В противном же случае, говорилось в них, по бастующим будет открыт огонь. Но люди, казалось, не обращали внимания на грозные предупреждения властей. В этот день Михаил записал в дневнике, что беспорядки усилились. На Суворовском проспекте и Знаменской улице число убитых достигло двухсот человек. Но многие солдаты не хотели подчиняться приказам командиров. Рота лейб-гвардии Павловского полка отказалась стрелять в бастующих, и, когда командир роты потребовал исполнения его приказов, его застрелили.

Вечером Родзянко послал тревожную телеграмму императору в Ставку: «Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. Доставка продовольствия и топлива полностью дезорганизована… на улицах беспорядочная стрельба. Необходимо… лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство». Послание Николаю II председатель Государственной Думы закончил словами: «Да не падет вина на Венценосца».

Николай, прочитав телеграмму, повернулся к генералу Алексееву, и, пожав плечами, сказал:

– Этот толстяк Родзянко мне написал какой-то вздор, на который я ему даже отвечать не буду.

Но все же император решил послать в столицу подкрепление и вернуться в Царское Село. Он приказал командующему фронтом в Галиции генералу Н. И. Иванову[182] собрать четыре лучших полка с передовой, идти с ними на Петроград, и – при необходимости, взять его штурмом.

Император оказался не единственным человеком, который не понимал всей серьезности ситуации. Впрочем, в городе, несмотря на десятки убитых, в основном было спокойно. Морис Палеолог, проезжавший поздно вечером мимо особняка князя Радзивилла, обратил внимание, что он сверкал огнями торжественного приема. У подъезда, среди длинной вереницы дорогих автомобилей и карет, французский посол заметил машину великого князя Бориса. А в Александринском театре, при огромном стечении публики, состоялась премьера лермонтовского «Маскарада» – в новой постановке гениального Всеволода Мейерхольда[183]. Это была последняя театральная премьера императорской России…

Понедельник 27 февраля стал поворотным моментом начавшейся революции. Еще несколько часов назад царское правительство обладало хоть какой-то властью. Но вот она стремительно перешла к Думе. Причина этого заключалась в том, что столичные гарнизоны начали в массовом порядке переходить на сторону бастующих.

В воскресенье солдаты Волынского полка, не желавшие стрелять в народ, вернулись в казармы разгневанные и возмущенные. Всю ночь они митинговали. А рано утром унтер-офицер Т. И. Кирпичников[184] убил начальника учебной команды штабс-капитана И. С. Лашкевича, который накануне его ударил. Другие офицеры не захотели связываться с солдатами и в страхе покинули казармы. Вскоре волынцы вышли на улицы города и присоединились к революции. А вслед за ними – Семеновский полк, Измайловский, Литовский, Ораниенбаумский пулеметный и, наконец, гвардейский Преображенский полк[185], созданный еще Петром Великим.

…Тишину раннего утра нарушил какой-то неясный шум. В половине восьмого утра М. Палеолог, выглянув из окна посольства, стал свидетелем драматической сцены, когда войска столкнулись с толпой: «…я только закончил одеваться, как услышал странный и продолжительный шум, который, казалось, раздавался от Александровского моста. Я взглянул туда, на мосту никого не было. Но почти тотчас же появилась неорганизованная толпа с флагами на правом берегу Невы, а полк подходил к ним с другого берега. Казалось, произойдет столкновение, но, напротив, они объединились. Армия браталась с революцией». В результате всеобщая забастовка рабочих получила поддержку вооружённым восстанием солдат. Солдаты восставших полков строем направились в центр города.

На Литейном проспекте спешно возводили баррикады. Над зданием Окружного суда все выше поднималось пламя. Вот с треском распахнулись ворота Арсенала – главного петроградского артиллерийского склада. Рабочие получили 40 тысяч винтовок и 30 тысяч револьверов.

В полдень пала Петропавловская крепость. На сторону революции перешли находившиеся там 25 тысяч солдат вместе с тяжелой артиллерией[186].

Неожиданно морозный воздух разорвала пулеметная очередь, которая донеслась со стороны Невского проспекта… Французский посол, выйдя на улицу, попытался понять, что же происходит. Но что это? Здание Окружного суда полыхало как факел. Арсенал на Литейном, Министерство внутренних дел, здания военного ведомства, полицейского управления – все было в огне. Распахнулись также ворота тюрем: «Крестов»[187], «Литовского замка»[188], Дома предварительного заключения[189], и на улицы хлынули толпы заключенных. По городу прокатилась волна убийств полицейских и городовых, повсеместно имели случаи грабежей и мародерства.

В этот день Комитет петроградских журналистов, созданный при Государственной Думе, мотивируя тем, что «…газеты не выходят. События идут слишком быстро. Население должно знать, что происходит», начал публиковать ежедневные выпуски «Известий». В первом же номере внимание читателей привлекло повеление императора прервать заседания Государственной Думы, что было расценено, как ее роспуск.

27 февраля, в понедельник, великий князь Михаил Александрович записал в дневнике, что это – «начало анархии».

Утром 27 февраля, Николай, сидя в своих апартаментах в Ставке, курил и читал только что пришедшее от жены письмо, написанное ею за день до этого в Царском Селе. Александра Федоровна сообщала, что трое детей – Алексей, Ольга и Татьяна заболели корью, и она опасалась, что остальные тоже могли заразиться. Писала о том, что в городе бастуют извозчики и вагоновожатые. Но в целом тон ее послания был оптимистичен, она, кажется, сохраняла спокойствие: «Но они говорят, это непохоже на 1905 год, потому что все обожают тебя и только хотят хлеба… Какая теплая погода. Досадно, что дети не могут покататься даже в закрытом автомобиле. Но мне кажется, все будет хорошо. Солнце светит ярко… Я ощущаю такое спокойствие на Его дорогой могиле. Он умер, чтобы спасти нас…»

Николай тоже старался быть спокойным. Правда, вчера, в церкви, во время службы, он почувствовал мучительную боль в середине груди, продолжавшуюся четверть часа. «Я едва выстоял, и лоб мой покрылся каплями пота, я не понимаю, что это было, потому что сердцебиения у меня не было. Но потом оно появилось и прошло сразу, когда я встал на колени перед образом Пречистой Девы».

Что это – знак свыше? Или покорность судьбе? А, может, Николай давно уже принял решение отречься от престола, просто держал его в тайне от всех, и ждал лишь момента, когда сама история подтолкнет его к краю пропасти?

…А в это самое время шло последнее заседание царского правительства. Присутствовавший на нем А. Протопопов вынужденно подал в отставку. Выходя из комнаты, он бросил напоследок коллегам:

– Сейчас ничего другого не остается делать, как застрелиться.

Узнав о том, что император выезжает в Царское Село и все «решит там», министры прервали работу. Вечером многие из них прибыли в Таврический дворец, чтобы просить защиты у Думы.

А здесь события сменяли друг друга с ошеломляющей быстротой. Еще ночью Родзянко доставили Указ Николая II о роспуске Думы. В восемь часов утра руководителей всех политических партий собрали на совещание. На нем было принято решение, что из-за нарушения закона и порядка Указ нужно игнорировать, и собрать Думу на сессию.

В это время к Таврическому дворцу подошла большая толпа рабочих и солдат с флагами, чтобы выразить поддержку депутатам и попросить указаний, как им действовать дальше. Двери парламента никто не охранял, и вскоре зал заполнила шумная пестрая толпа. Солдаты в длинных полушубках, студенты, недавние заключенные… Они нестройно пели «Марсельезу». Вновь прибывшие теснили депутатов, требовали от них ответа: берет ли Дума на себя ответственность, становится во главе революционного движения или нет?

Родзянко, все еще верный присяге, то и дело повторял:

– Что делать?.. Что делать?.. Я не хочу бунтовать.

Но его резко перебил депутат-монархист В. В. Шульгин[190]:

– Берите власть… если не Вы, другие возьмут.

Родзянко, помедлив, неохотно поднялся на трибуну. Глядя в заполнившую зал толпу, он сказал, что Дума отказывается от роспуска и берет на себя полномочия правительства. В этот же день был назначен Временный исполнительный комитет для наведения порядка и установления контроля над восставшими войсками. В его состав вошли главы всех партий в Думе, кроме крайне правых.

…Когда начались дебаты, Родзянко бросился к телефону. Он собирался позвонить великому князю Михаилу в Гатчину, рассказать о том, что произошло и попросить немедленно приехать в столицу. Звонок на Николаевской улице раздался где-то в половине четвертого. Михаил, едва узнав новости, тут же позвонил Алексею Матвееву, но того на месте не оказалось. Не желая терять ни минуты, великий князь тут же обратился по телефону к водителю Козловскому, попросив его ждать в машине у Варшавского вокзала в шесть часов вечера. Когда спустя примерно час Матвеев связался с Гатчиной, Наташа рассказала ему о звонке Родзянко. В это время Михаил и Джонсон уже были на пути в столицу. Поезд вышел из Гатчины в пять часов вечера…

На Варшавский вокзал они прибыли через час. Михаил Александрович удивился: ему показалось, что в городе достаточно тихо и спокойно. Возможно, на улицах уже беспорядков и не было, но в переполненном Таврическом дворце царило необычайное волнение. А в Мариинском дворце, где заседало правительство, чувствовалась атмосфера упадка и все усиливающейся безнадежности. Великий князь Михаил оказался в гуще событий…

Он понимал: наступил кризис, столица оказалась в тисках революции. Ни правительство, ни парламент не в состоянии действовать адекватно в сложившейся ситуации. Правда, депутаты Думы создали «Временный Исполнительный комитет», но он не имел законной основы. К тому же, сами депутаты плохо представляли, что им делать дальше.

У членов правительства – пораженческое настроение. Протопопов подал в отставку, и ему даже никто не сказал доброго слова на прощание. Голицын тоже решил, что пора уходить, только не мог решиться написать об этом императору. Он надеялся, что великий князь Михаил сделает это за него.

Нельзя было терять ни минуты. Как впоследствии написал в дневнике Михаил, к 9 часам вечера на улицах началась стрельба, почти все воинские части перешли на сторону революции, и старая власть перестала существовать. Всех волновал важнейший вопрос: а какой будет та, которая придет ей на смену? Михаил Родзянко утверждал в воспоминаниях: он настаивал на том, чтобы великий князь Михаил Александрович взял власть в столице в свои руки, заставил членов старого правительства подать в отставку и потребовал по прямому проводу от его величества создания «ответственного министерства».

Но это предложение Михаил Александрович сразу же отверг. Ведь фактически Председатель Государственной Думы призывал его нарушить присягу, хотя сам отказывался это сделать, захватить власть в столице, провозгласить себя регентом и поставить брата перед свершившимся фактом.

Впоследствии Родзянко сокрушался по поводу того, что великий князь не прислушался к его советам, и из-за нерешительности Михаила Александровича был упущен благоприятный момент. Вместо того чтобы принять необходимые меры и объединить вокруг себя части Петроградского гарнизона, оставшиеся верными государю, «Великий Князь начал вести переговоры по прямому проводу с императором Николаем II…»

Но председатель Государственной Думы не учитывал очень многих обстоятельств. Если бы Николай отказался принять выдвинутые ему требования, как могли в дальнейшем сложиться нормальные отношения между ним и регентом, который сам назначил себя на эту должность? Если бы Михаил сместил царское правительство, то Николай мог бы просто восстановить его в правах. А ведь Родзянко прекрасно знал, что император уже отверг требование создать ответственное министерство. Чего же в таком случае можно было ждать в дальнейшем?

С одной стороны, Михаил мог сформировать собственный кабинет министров, но тогда в России возникли бы два правительства: одно законное, а другое – нет. Неизбежно в таком случае вставал вопрос: кому подчиняться войскам – императору и старому режиму или великому князю Михаилу и созданному им правительству? И следующий вопрос: сам Михаил – защищал престол или узурпировал его? Все это следовало хорошо обдумать. Ведь за первой революцией вполне могла последовать вторая…

Михаил Александрович понимал: нужно срочно создать «правительство доверия». Прежде всего, необходимо переговорить с Николаем, и если император наделит его необходимыми полномочиями, то вопрос можно решить уже к утру. Пока еще не все войска гарнизона перешли на сторону бунтовщиков. Многие солдаты, как ему недавно стало известно, находились пока в казармах, и отказывались присоединиться к восставшим. Если он от лица отсутствующего в столице императора будет официально действовать как регент, то многое еще можно исправить. Его имя хорошо известно в войсках, великого князя уважали солдаты и офицеры, и он, как никто другой, сможет убедить их поддержать новое правительство. Но счет шел на часы: чем дольше революция неуправляема, тем труднее будет взять ситуацию под контроль.

Выйдя из Мариинского дворца, Михаил Александрович направился к резиденции военного министра, расположенной на набережной реки Мойки. Оттуда он связался по прямому проводу со Ставкой. К аппарату подошел генерал М. Алексеев. Через него в 22. 30. Великий князь и передал тревожное послание Николаю II:

«У аппарата Великий Князь Михаил Александрович. Прошу Вас доложить от моего имени Государю Императору нижеследующее: для немедленного успокоения принявшего крупные размеры движения, по моему глубокому убеждению, необходимо увольнение всего состава Совета Министров, что подтвердил мне и Князь Голицын. В случае увольнения кабинета необходимо одновременно назначить заместителя. При теперешних условиях, полагаю единственно остановить выбор на лице, облеченном доверием Вашего Императорского Величества и пользующимся уважением в широких слоях, возложив на такое лицо обязанности Председателя Совета Министров, ответственного единственно перед Вашим Императорским Величеством. Необходимо поручить ему составить кабинет по его усмотрению… С своей стороны, полагаю, что таким лицом в настоящий момент мог бы быть князь Львов. Генерал-адъютант Михаил».

Тут же пришел ответ от генерала Алексеева: «Сейчас доложу Его Императорскому Величеству телеграмму Вашего Императорского Высочества. Завтра Государь Император выезжает в Царское Село. Генерал Алек сеев».

Михаил Александрович, прочитав эти строки, немедленно отправил следующее сообщение: «Я буду ожидать Ваш ответ в доме военного министра и прошу Вас передать его по прямому проводу. Вместе с тем прошу доложить Его Императорскому Величеству, что, по моему убеждению, приезд Государя Императора в Царское Село, может быть, желательно отложить на несколько дней. Генерал-адъютант Михаил».

Пока тянулись минуты томительного ожидания, шофер Михаила, Козловский, позвонил Матвееву, чтобы предупредить его, где находится великий князь. Только говорить пришлось иносказательно, намеками, чтобы не раскрывать местоположения Михаила Александровича в том случае, если телефон прослушивается. Козловский объяснил также Матвееву, где спрятана машина. В это время часы пробили полночь.

Находившийся в Могилеве Николай не счел нужным ответить брату лично. Тон его послания, переданного через генерала Алексеева, был непоколебим и высокомерен: «У аппарата Его Императорское Высочество Великий Князь Михаил Александрович? Государь Император повелел мне от его имени благодарить Ваше Императорское Высочество и доложить Вам следующее. Первое. Ввиду чрезвычайных обстоятельств Государь Император не считает возможным отложить свой отъезд и выезжает завтра в два с половиною часа дня. Второе. Все мероприятия, касающиеся перемен в личном составе, Его Императорское Величество отлагает до времени своего приезда в Царское Село. Третье. Завтра отправляется в Петроград генерал-адъютант Иванов в качестве главнокомандующего Петроградского округа, имея с собой надежный батальон. Четвертое. С завтрашнего числа с Северного и Западного фронтов начнут отправляться в Петроград, из наиболее надежных частей, четыре пехотных и четыре кавалерийских полка».

Читая полученный ответ, Михаил с горечью осознал, что Николай проигнорировал абсолютно все, что он ему написал. Он здесь попусту потратил время, впрочем, как и придя на заседание в Мариинский дворец. Михаилу ясно дано понять, чтобы он занимался своими делами. Чувствовалось, генерал Алексеев, прекрасно понимая ситуацию, испытывал неловкость. Он написал великому князю от себя лично, давая ему понять, что полностью поддерживает предложения Михаила: «Позвольте закончить личною просьбою о том, чтобы высказанные Вашим Императорским Высочеством мысли в предшествовавшем сообщении Вы изволили настойчиво поддержать при личных докладах Его Императорскому Величеству – как относительно замены современных деятелей Совета Министров, так и относительно способа выбора нового Совета. И да поможет Вашему Императорскому Высочеству Господь Бог в этом важном деле. Генерал Алексеев».

Михаил грустно улыбнулся, и написал – на этот раз лично Алексееву: «Благодарю Вас, Михаил Васильевич, за принятый на себя труд. Желаю Вам полного успеха. Генерал-адъютант Михаил».

Чувствовалось, генерал Алексеев переживал ситуацию не меньше самого Михаила. Пытаясь хоть как-то успокоить и приободрить великого князя, он передал ему последнее сообщение: «Завтра при утреннем докладе еще раз доложу Его Императорскому Величеству желательность теперь же принять некоторые меры, так как вполне сознаю, что в таких положениях упущенное время бывает невознаградимо. Желаю здоровья Вашему Императорскому Высочеству и успеха в той помощи, которую Вы желаете оказать Государю Императору в переживаемые нами решительные минуты, от которых зависит судьба и дальнейшего хода войны, и жизни государства. Генерал Алексеев».

Это был удручающий конец бесконечно долго тянувшейся ночи, в течение которой Михаилу так ничего и не удалось достичь. Да, надежды на лучшее будущее, которое казалось вполне возможным, так и не сбылись. Подводя итог своим попыткам в дневнике, он написал одно-единственное слово: «Увы!»

С этим выводом вполне можно согласиться. Ведь отказавшись облечь властью Михаила, император оказался и вовсе без правительства. В Мариинском дворце погасли огни, и его покинули растерянные министры. Больше им не суждено было собраться вместе. Около полуночи император послал из Могилева телеграмму премьер-министру, в которой говорилось о передаче ему всей необходимой власти. Но в том-то и заключалась ирония судьбы, что, когда телеграмма прибыла в Петроград, в столице уже не было ни премьер-министра, ни самой императорской власти. В течение ближайших суток большинство теперь уже бывших министров были арестованы, а некоторые вскоре расстреляны.

После неудачной попытки объяснить брату положение дел в столице, Михаил решил вернуться в Гатчину. Но сделать это оказалось невозможно: кругом строчили пулеметы, слышались взрывы гранат. Великому князю не оставалось ничего иного, как задержаться в резиденции военного министра. К трем часам ночи стрельба стихла, и он решил все же попытаться добраться до железнодорожной станции, чтобы вернуться домой. Машина Михаила и следовавший за ней автомобиль с охраной помчались по пустынным улицам. Но вскоре им преградил дорогу революционный патруль. Шофер, сидевший рядом с великим князем, не растерялся, и, нажав на педаль газа, рванул так стремительно, что им в считанные минуты удалось скрыться. А вот вторую машину, вместе с охраной, задержали. Просчитав ситуацию, Михаил Александрович решил не искушать судьбу. Лучше уж ехать в Зимний дворец, там, решил он, безопаснее.

Подъехав к Дворцовой площади, он увидел, что здесь сосредоточены войска, примерно тысяча человек, под командование военного министра генерала М. А. Беляева[191], генералов С. С. Хабалова и М. И. Занкевича[192]. Общее настроение – «умереть, но защитить дворец».

А Михаилу тут же вспомнился 1905 год, когда именно отсюда войска расстреляли мирную демонстрацию. Когда началась эта бойня, он вместе с братом находился в Царском Селе. Двенадцать лет прошло с тех пор, но память вновь и вновь возвращала его к тем страшным дням. Пусть Николай отверг его предложения… но ситуация может сложиться так, что император изменит решение и назначит Михаила регентом. А ему не хочется, чтобы повторилось «кровавое воскресение»… иначе никогда… никогда народ не поддержит его. Здесь, рядом с «Домом Романовых» не должна пролиться ни одна «капля русской крови». К тому же, сам Зимний дворец слишком плохо защищен, чтобы стать центром оппозиции революционных масс. Если здесь начнется стрельба, может пострадать прекрасное здание, а вместе с ним и богатейшие художественные ценности, находящиеся внутри. Великий князь распорядился передислоцировать войска в Адмиралтейство.

В пять часов утра Михаил и верный ему Джонсон покинули дворец, который оказался вовсе не таким безопасным местом, как это казалось совсем недавно. Они направились к дому № 12 по Миллионной улице, где жила семья князя Павла Павловича Путятина[193], бывшего сослуживца великого князя. Он – сын известного археолога и антрополога, члена императорского археологического института П. А. Путятина[194]. Мать происходила из известного рода Голенищевых-Кутузовых. А супруга, Ольга Павловна[195], дочь одесского градоначальника П. А. Зеленого[196]. Дом, где жила семья князей Путятиных, находится совсем близко, нужно пройти лишь несколько минут пешком.

«Улицу миллионеров», которая тянется от Дворцовой площади до Летнего сада, начали застраивать еще в начале восемнадцатого века. Сейчас здесь находилось несколько дворцов великих князей и высших сановников империи – прекрасные здания с воротами и внутренними двориками. Дом, к которому направлялись в то тревожное утро Михаил Александрович и Джонсон, расположен как раз напротив дворца великого князя Николая Михайловича – «Бимбо», получившего это шутливое прозвище еще в детстве, за свою любознательность. Именно так звали одного из персонажей детской сказки английского писателя Р. Киплинга[197] – слоненка, у которого из-за присущего ему любопытства вырос длинный хобот.

Для того чтобы избежать нежелательной встречи с одним из революционных патрулей, Михаил Александрович и Джонсон отправились к Путятиным пешком. Сначала прошли через Эрмитаж, потом миновали двор казарм Преображенского полка, и после этого оказались во дворе особняка великого князя Николая Михайловича. Оставалось пересечь покрытую снегом улицу. Оглянувшись по сторонам и не увидев ничего подозрительного, они направились к парадному дома № 12. Консьерж, узнав голос великого князя Михаила, открыл входную дверь и проводил их до квартиры Путятиных.

Княгиня Ольга Павловна, муж которой находился в то время на фронте, жила здесь вместе с дочерью. Услышав шум и чьи-то голоса, она сначала не на шутку испугалась. Подумала, что к ней ворвались вооруженные солдаты. Но потом успокоилась, узнав голос Джонсона. Быстро оделась и вышла в кабинет, где ее ожидал Михаил Александрович. Княгиня сразу же заметила, что у него очень усталый вид, и он чем-то расстроен. Но при виде хозяйки великий князь тут же поднялся и, извинившись за внезапное вторжение, спросил:

– Вы не боитесь, Княгиня, появления такого опасного гостя, как я?

Путятина, дружившая, как и ее муж, многие годы с семьей великого князя Михаила, лишь пожала плечами. Она проводила Михаила и Джонсона в гостиную и приказала горничной подать кофе. Едва они удобно расположились в креслах и Михаил начал рассказывать о последних событиях, как наверху раздался чей-то крик. Там жила семья советника Министерства иностранных дел, камергера Николая Николаевича Столыпина, родственника бывшего премьер-министра, убитого за шесть лет до описываемых событий в оперном театре в Киеве. Группа вооруженных солдат, ворвавшаяся в этот предрассветный час в здание, вскоре оказалась в квартире Столыпиных. Как выяснила впоследствии Ольга Путятина, они арестовали возмущенного ночным вторжением хозяина, вследствие чего у его жены произошел нервный срыв.

Подобные вторжения мятежников в квартиры и дома высших сановников и министров продолжались два дня. Арестовывали тех, чьи имена были прочно связаны со старым режимом. Княгине Путятиной же очень повезло: консьерж уверил солдат, что в занимаемой ее семьей квартире живет жена какого-то солдата вместе с дочерью. И ее не тронули. Остается лишь гадать, что могло бы произойти, узнай мятежники о том, что здесь находился брат Николая II. Ведь взломать дверь квартиры не составляло труда: несколько сильных ударов прикладами винтовок, и…

Но той страшной ночью беда обошла его и Джонсона стороной. Что будет дальше, думать не было сил. Бесконечно измученные всем пережитым, Михаил и его верный секретарь легли на диванах в гостиной, и сразу же провалились в тяжелый, без сновидений, сон.

Глава двадцать четвертая

Запоздавший манифест

В то время, когда на рассвете 28 февраля великий князь Михаил вместе с Джонсоном пробирался на Миллионную улицу, его старший брат, покинув Могилев, возвращался на поезде в Царское Село. Окна вагона, в котором ехал государь, были затемнены, пассажиры спали. Часом раньше из Ставки выехал другой поезд, в котором находилась свита императора. При благоприятном стечении обстоятельств оба поезда должны были прибыть к месту назначения в среду, примерно в восемь утра.

Сейчас дорог каждый час. Михаил просил брата отложить возвращение из Ставки на несколько дней, чтобы тот мог в течение всего кризиса находиться на связи. В поезде же он оказался практически на целые сутки отрезанным от внешнего мира. Россия уже осталась без правительства, а теперь она осталась еще и без императора.

До начала четвертого утра Николай Александрович беседовал с генералом Ивановым, и очень надеялся, что, когда они прибудут в Царское село, тот сумеет организовать подавление мятежа. В распоряжении генерала находился батальон, включающий в себя 800 храбрецов, награжденных Георгиевскими крестами, к тому же, с фронта должны прибыть в столицу четыре пехотных и четыре кавалерийских полка, плюс артиллерия. 28 февраля, днем, император послал Александре Федоровне телеграмму: «Выехал сегодня в пять. Мысленно вместе. Погода великолепная. Надеюсь, все чувствуют себя хорошо и спокойно. С фронта отправлено много войск. С горячей любовью. Ники». Телеграмму, отправленную из Вязьмы в три часа дня, в Царское Село должны доставить почти через два часа.

Для императрицы эти новости казались обнадеживающими. Она рассуждала: если поезд будет идти по графику, то Николай прибудет в Царское село примерно через шестнадцать часов, к 9 утра. Александра Федоровна тревожилась о муже, но старалась сохранять спокойствие. Она знала: мятежники уже добрались до Царского Села, но к Александровскому дворцу им не пройти, он круглые сутки находился под надежной охраной. В преданности войск императорской фамилии она не сомневалась. Ведь это гвардейцы, казаки Собственного Его Императорского Величества конвоя, артиллеристы, стрелки, матросы Гвардейского экипажа, которыми командовал великий князь Кирилл… Словом, не просто первоклассные войска, а «личные друзья» императорской семьи.

Родзянко, обеспокоенный нависшей над Царским Селом опасностью, посоветовал императрице вместе с детьми покинуть на поезде дворец. Но это оказалось невозможным из-за болезни детей. К тому же, сказала ему Александра, они находились под надежной охраной. Генерал Иванов подтягивал к Царскому Селу дополнительные войска… к тому же, император вернется домой утром. Нет, волноваться, определенно, не о чем… Родзянко ответил ей:

– Когда дом горит – все выносят!

Но императрица своего решения не изменила.

Конечно, немного Александра Федоровна была озабочена. Но – не обеспокоена. Толпы мятежников действительно рыскали по городу, но их взоры обращены, как она считала, вовсе не на дворец. Эти люди занимались мародерством и грабили винные магазины. За дворцовыми воротами действительно раздавались звуки выстрелов, но в самом здании все оставалось по-прежнему спокойным. Но так ли было на самом деле?

Вот как вспоминает об этих тревожных часах в «Страницах из моей жизни» фрейлина ее величества Анна Вырубова: «Никогда не забуду ночи, когда немногие верные полки (Сводный Конвой Его Величества, Гвардейский Экипаж и Артиллерия) окружили дворец, так как бунтующие солдаты с пулеметами, грозя все разнести, толпами шли по улицам ко дворцу. Императрица вечером сидела у моей постели. Тихонько завернувшись в белый платок, она вышла с Марией Николаевной[198] к полкам, которые уже готовились покинуть дворец. И, может быть, и они ушли бы в эту ночь, если бы не Государыня и ее храбрая дочка, которые со спокойствием до 12 час. обходили солдат, ободряя их словами и лаской, забывая при этом смертельную опасность, которой подвергались». Вернувшись во дворец, Александра Федоровна казалась совершенно спокойной, она словно светилась изнутри и шептала:

– Они все наши друзья… так преданы нам… Завтра Иванов войдет в город с подкреплением, Николай вернется и все опять будет хорошо…

Император тоже надеялся, что прибудет в Царское Село по расписанию. И сначала все действительно шло хорошо, но в 4 часа утра поезд остановили на станции Малая Вишера. Николаю II доложили, что революционно настроенные войска блокировали железнодорожные пути. Это был для него настоящий удар. Каких-нибудь пять часов оставалось ехать до дома, и он обещал жене не задерживаться…

После непродолжительного разговора с офицером, вошедшим в царский вагон, решили, что оба поезда направят в Бологое – станцию, находящуюся на полпути между Москвой и Петроградом, а затем в Псков, где дислоцировалась Северная армия под командованием генерала Николая Рузского[199]. Это – ближайшее безопасное укрытие, но в таком случае император будет удаляться от дома. К тому же, он не сможет оттуда командовать войсками, как сделал бы это в Ставке. Но другого выхода в тот момент он не видел. И, вернувшись в вагон, в отчаянии написал в дневнике: «Стыд и позор!»

…Поезд, набирая ход, понесся по заснеженной русской равнине. Все дальше и дальше от дома. А император всея Руси стоял, прижавшись разгоряченным лбом к заиндевевшему стеклу, и думал: кто же он теперь – государь или заложник мятежников?

А в Царском Селе, со все возраставшей тревогой, его ждала Александра Федоровна. Время шло, Николай не возвращался, и она послала отчаянную телеграмму, адресованную «Его Императорскому Величеству». Но вскоре она вернулась. На бланке кто-то нацарапал синим карандашом: «Место пребывания адресата неизвестно».

Огромная страна оказалась без правительства. Император затерялся где-то в поезде, несущемся по бескрайним ее просторам. А в Петрограде власть захватили восставшие, которые пытались в Таврическом дворце установить свои порядки по переустройству России. Величественное здание, еще недавно принадлежавшее парламенту, теперь было заполнено шумной толпой рабочих, солдат и студентов, которые объединились в новую организацию – Совет рабочих и солдатских депутатов. Несколько сотен думских депутатов, людей образованных, интеллигентных, которые создали Временный Исполнительный комитет, теперь вынуждены тесниться здесь с тысячной толпой уличных ораторов и повстанцев. Кругом – хаос, которому не видно конца.

В этой толпе с самого начала революции центральной фигурой стал Александр Керенский[200] – 36-летний юрист, депутат-социалист, который сумел объединить оба лагеря – Думский комитет и Совет. Он был избран вице-председателем Совета, а через три дня стал также и министром юстиции в новом Временном правительстве. Один из депутатов Думы, Василий Шульгин, так позже писал о Керенском тех дней: «Его слова и жесты были резки, отчеканены, глаза горели. Казалось, он вырастал с каждой минутой».

Вскоре в Таврический дворец доставили первого важного пленника – Ивана Щегловитова[201]. Председатель Государственного совета и бывший министр. Керенский, подойдя к нему, громко выкрикнул: «Вы арестованы! Ваша жизнь в безопасности… Государственная Дума не проливает крови». Позже он приобрел всеобщее уважение за предотвращение массовой резни. Ведь поток важных арестованных все нарастал: князь Голицын, Штюрмер, митрополит Питирим[202], почти все министры царского правительства. Кого-то привели сюда силой, а некоторые сами пришли сдаваться.

В течение нескольких дней число пленников исчислялось уже сотнями. Найти адреса царских сановников оказалось совсем несложно – они указаны в телефонном справочнике, изданном в Петрограде в 1916 году. И все эти люди обязаны сохранением жизни именно Керенскому. Впоследствии, вспоминая дни Февральской революции, он писал: «В первые дни революции Дума была полна всеми типами ненавидимых чиновников монархии. День и ночь революционная буря бушевала над арестованными людьми. Огромные залы и бесконечные коридоры Думы были наводнены вооруженными солдатами, рабочими и студентами. Волны ненависти бились о стены. Если бы я шевельнул пальцем, если бы я просто закрыл глаза и умыл руки, вся Дума, весь Петербург, вся Россия могли утонуть в потоках крови…»

Протопопов, покинув последнее заседание Государственного совета, прятался всю ночь в мастерской какого-то портного. И вот, переодевшись в длинное, до пят, пальто и надвинув на глаза шляпу, он явился в Таврический дворец просить защиты у Керенского. Подкрался к нему в одном из коридоров, и прошептал:

– Это я, Протопопов.

Солдаты, узнав его, попытались арестовать. Но Керенский, заслонив несчастного от штыков и винтовок, громко крикнул:

– Не сметь прикасаться к этому человеку!

Толпа расступилась… и Александр Федорович стремительно понесся по коридору – «как горящий факел революционного правосудия», увлекая за собой тщедушную фигурку в помятом пальто.

Керенский был в те дни, казалось, вездесущим. И власть его стала огромной. Он олицетворял собою мост между Советом и Думским комитетом. Его воля, энергия и харизма увлекали за собою всех.

Весь день 28 февраля огромная квартира князей Путятиных, расположенная в правой части дома на третьем этаже, оставалась запертой изнутри. Хозяйка была в ужасе: только бы восставшие солдаты не ворвались внутрь, и не увидели там брата императора! Топот сапог, шум проезжавших под окнами машин, какие-то выкрики, стрельба… Михаил Александрович оставил в этот день в дневнике запись: «В 8 1/2 мы проснулись от усиленной езды автомобилей, как легковых, так и грузовых, переполненных солдатами и стреляющими, преимущественно в воздух, раздавались и сильные выстрелы от ручных гранат. Солдаты кричали “ура”, все автомобили разъезжали с красными флагами и у всех были красные ленты или банты на груди или в петлицах. День прошел для нас спокойно, и никто нас не беспокоил».

До полудня верные Николаю II войска, примерно полторы тысячи человек, удерживали последний форпост царизма – район Адмиралтейства. Но после того как мятежники направили на них орудия Петропавловской крепости, отряд распустили по казармам. Весь город оказался в руках повстанцев.

Грузовики с красными флагами, переполненные вооруженными людьми, на бешеной скорости носились по городу. То и дело раздавались выкрики: «Довольно, повоевали!» Солдаты и матросы врывались в квартиры важных сановников и министров, арестовывали хозяев и увозили их в Таврический дворец. Он в эти часы кипел как раскаленный котел.

Немало было случаев и мародерства, краж. Из-за лютых морозов в городе истощились запасы топлива, и многие жители Петрограда замерзали в своих жилищах. И вот к особняку Матильды Кшесинской, на Каменноостровском проспекте, подъехали четыре военных грузовика, доверху груженые мешками с углем. В сознании толпы Кшесинская была вовсе не прекрасной балериной, искусством которой восхищались столь многие, напротив, ее рассматривали как выскочку, фаворитку императорской семьи, которая незаслуженно получала дорогие подарки, привилегии. И вот уже в ее особняке все оказалось перевернутым вверх дном: рояль разбит вдребезги, роскошные ковры залиты чернилами, ванна полна окурков…

Хорошо еще, что Матильду заранее предупредили о скором нападении. Она едва успела скрыться, накинув на голову шаль, чтобы остаться неузнанной. И захватила с собой небольшой чемоданчик, в котором вынесла наиболее ценные украшения.

Еще больше повезло графине М. Э. Клейнмихель[203]. Она оказалась столь сообразительной и хитрой, что сумела без посторонней помощи спасти свой особняк от разграбления чернью. Еще до прибытия революционной толпы заперла все двери, закрыла ставнями окна и вывесила перед входом плакат: «Не трогать! Дом является собственностью Петроградского совета. Графиня Клейнмихель взята в Петропавловскую крепость». А сама хозяйка в это время срочно упаковывала вещи и обдумывала план побега. Но такие счастливые случаи были крайне редки.

…Через несколько часов полузабытья Михаил Александрович очнулся, разбуженный грохотом грузовиков, криками солдат, беспорядочными выстрелами, взрывами гранат. К воздетым к небу штыкам привязаны кумачовые ленты, такие же банты украшали шинели солдат. В руках многие из военных держали развевающиеся на ветру красные флаги.

Осторожно выглянув из-за портьеры в окно, Михаил увидел ликующие лица. Без сомнения, мятежникам больше никто не оказывал сопротивления, Петроград пал под их натиском. Великий князь почувствовал, что оказался в ловушке. У него теперь только один выход – сидеть, затаившись, и ждать, когда поступят новости от Николая о наступлении войск, которые вел к столице генерал Иванов.

Стараясь отогнать мрачные мысли, он попытался связаться с Наташей. Как там она – одна, с детьми? Но телефон молчал. Связь с Гатчиной, а, похоже, и со всем миром, прервана. Не оставалось ничего, кроме как послать к жене курьера с запиской. Михаил постарался успокоить, как мог, Наташу, и в иносказательной форме сообщил, что покинул Зимний дворец («Растрелли»), потому что дальнейшее пребывание в нем представлялось нецелесообразным, и теперь ему необходимо связаться с представителями «тех мест, где они арендуют поместье». «Эзоповым» языком он говорил о резиденции Британского посла. К счастью, меры предосторожности оказались излишними, и курьер, никем не задержанный, спокойно добрался до Гатчины.

Итак, связь с внешним миром была установлена, и в то же время местопребывание великого князя осталось для всех, кроме жены, в секрете. В тот день Михаил написал в дневнике, что все было спокойно, их никто не беспокоил. Но уже утро следующего дня, 1 марта, выдалось тревожным. Революционные солдаты и матросы по-прежнему не догадывались о том, что брат Николая II скрывался в особняке на Миллионной улице – в самом центре города. Но в этом здании проживали несколько высокопоставленных царских чиновников, и повстанцы не обошли его вниманием. По соседству с квартирой князей Путятиных располагались апартаменты прокуратора Священного Синода. Вооруженные люди ворвались в его квартиру и арестовали хозяина.

В течение нескольких часов слышались и отчаянные крики из соседнего дома. Впоследствии Ольге Путятиной удалось выяснить, что драма разыгралась в квартире старого генерала барона Штакельберга[204]. Вместе с одним из слуг он в течение нескольких часов защищал свое жилище от натиска озверевших солдат и матросов. Когда же им, наконец, удалось сломить сопротивление, нападавшие жестоко избили слугу, убили генерала, поволокли его тело к Неве и сбросили его в воду.

Михаил считал, что ему нельзя больше оставаться у Путятиных. Не хотелось оказаться заложником у повстанцев, которые могли обнаружить его в любой момент. В таком случае, он подверг бы опасности и княгиню, которая могла поплатиться за свое гостеприимство. Он хотел немедленно отправиться в Царское Село, к брату, не зная, конечно, что Николая там нет. Но для этого он должен свободно передвигаться по городу. Что же делать?

В каком-то смысле Михаилу повезло: через несколько часов томительного ожидания телефон опять заработал. Джонсон дозвонился до Родзянко и спросил, может ли он помочь великому князю. Тот оперативно организовал вооруженную охрану из нескольких десятков офицеров, и уже к середине дня они прибыли к Путятиным.

Присутствие охраны, действовавшей по указанию «Временного Исполнительного комитета Думы», помогло предотвратить возможные атаки. Дом № 12 по Миллионной улице больше никто не трогал. Офицеры, посланные сюда Родзянко, расположились в пустующей квартире этажом ниже, несколько человек – в кабинете, а остальные – во дворе здания.

Вскоре появились первые посетители: Алексей Матвеев, адъютанты великого князя барон Николай Врангель и граф Илларион (Ларька) Воронцов, а следом за последним – и его жена, закутавшая голову платком, чтобы походить на крестьянку… В этот же день, 1 марта, Михаил Александрович упомянул в дневнике о том, что «вечером был Клопов[205], кот. пробыл до 3 1/2 ночи…» Анатолий Алексеевич Клопов – очень интересная личность, о нем стоит сказать несколько слов. Сын купца, мелкий чиновник в отставке, он в 1917 году был уже пожилым человеком. Когда-то он увлекался статистикой, и считался хорошим специалистом в этой области. Сумел войти в доверие сначала к великим князьям Николаю и Александру Михайловичам, а через них – и к самому императору. Николай II разрешил Клопову писать ему письма, в которых тот сообщал различные статистические данные, а впоследствии даже стал давать советы государю: сначала в области сельского хозяйства, а потом и политики. Ко времени Февральской революции этих писем набралось несколько сотен. Государь рассматривал их как «связь с народом».

Дело дошло до того, что некоторые высокопоставленные чиновники, и даже великие князья старались внушить свои мысли императору через Клопова. Председатель Государственной Думы М. В. Родзянко признавался: «Я решил прибегнуть к помощи некоева Клопова, старого идеалиста, патриота, которого царь давно знал, любил и допускал к себе». Еще 23 января Клопов написал Николаю Александровичу очередное письмо, а 29-го получил у него аудиенцию, во время которой вручил еще одно послание, в котором были такие слова: «Вы разошлись с Россией… Правительство, Вами поставленное… разошлось и с Государственной Думой, и с Государственным советом и с земствами и с городами… Как народ может понять Вас, когда Вы под влиянием этих людей идете против страны». Далее он писал о том, что государю надо идти на уступки, иначе «может разыграться такая анархия, что она все сметет». Копию своего письма А. А. Клопов отправил великому князю Михаилу Александровичу, с которым тоже был хорошо знаком и регулярно встречался.

…Наконец, приехал присяжный поверенный Николай Никитич Иванов, помощник Родзянко. Он привез Михаилу Александровичу на подпись документ – так называемый «Манифест Великих Князей». Под ним уже стояли подписи великого князя Павла и великого князя Кирилла.

Предполагалось, что Манифест будет передан Николаю II, подписан им также как и великими князьями, и затем опубликован. Цель его – после окончания войны – создание в России конституционной монархии.

Михаил стал читать документ, составленный великим князем Павлом, Родзянко и Ивановым. Ему рассказали, что Павел Александрович показал Манифест императрице, но она, в обычной своей манере, подвергла его критике и назвала «идиотским». Родзянко же, напротив, считал, что этот Манифест – последний шанс императора сохранить престол.

«Божией милостью

Мы, Николай Второй,

Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем верным Нашим подданным:

В твердом намерении переустроить государственное управление в империи на началах широкого народного представительства, Мы предполагали приурочить введение нового государственного строя ко дню окончания войны.

Бывшее правительство Наше, считая нежелательным установление ответственности министров перед отечеством в лице законодательных учреждений, находило возможным отложить этот акт на неопределенное время.

События последних дней, однако, показали, что правительство, не опирающееся на большинство в законодательных учреждениях, не могло предвидеть возникших волнений и их властно предупредить.

Велика Наша скорбь, что в дни, когда на поле брани решаются судьбы России, внутренняя смута постигла столицу и отвлекла от работ на оборону, столь необходимых для победоносного окончания войны.

Не без происков коварного врага посеяна смута, и Россию постигло такое тяжелое испытание, но, крепко уповая на помощь Промысла Божия, Мы твердо уверены, что русский народ во имя блага своей Родины сломит смуту и не даст восторжествовать вражеским проискам.

Осеняя себя крестным знамением, Мы предоставляем Государству Российскому конституционный строй и повелеваем продолжать прерванные указом Нашим занятия Государственного совета и Государственной Думы и поручаем председателю Государственной Думы немедленно составить временный кабинет, опирающийся на доверие страны, который в согласии с Нами озаботится созывом Законодательного собрания, необходимого для безотлагательного рассмотрения имеющего быть внесенным правительством проекта новых Основных законов Российской Империи.

Да послужит новый государственный строй к высшему преуспеванию, славе и счастию дорогой Нам России.

Дан в Царском Селе марта в 1-й день в лето от Рождества Христова 1917, Царствования же Нашего 23-е.

Великий Князь Михаил Александрович.

Великий Князь Кирилл Владимирович.

Великий Князь Павел Александрович».

У Михаила в душе затеплилась надежда: этот Манифест – действительно шанс на лучшее будущее. Для императора, народа и всей России! И он поставил свою подпись.

Вскоре ему передали письмо из Гатчины. И он тут же ответил жене:

«Моя дорогая Наташа, сердечно благодарю тебя за письмо. События развиваются с ужасающей быстротой. Мне необходимо быть здесь эти дни, и будь совершенно спокойна за меня… Я подписал Манифест, который должен быть подписан Государем. На нем уже подписи Павла А. и Кирилла, и теперь моя, как старших Вел. Князей. Этим манифестом начнется новое существование России. Возможно, что поеду в Г. Думу сегодня же, а может быть, завтра. Сегодня пришли Алеша и Воронцовы, ужасно грущу, что мы не вместе, люблю тебя всем сердцем.

Да хранит тебя Бог, моя нежная Наташа.

Весь твой Миша».

Вскоре в квартиру Путятиных прибыл Британский посол сэр Джордж Бьюкенен. Он приехал обсудить с великим князем Манифест, согласившись, что предполагаемые реформы помогут спасти престол. Старый дипломат, узнав о том, что Михаил Александрович собирается в ближайшие часы встретиться с Николаем II, умолял его передать императору просьбу – от имени его величества короля Георга V, подписать этот важнейший документ. К сожалению, оба – сэр Бьюкенен и великий князь Михаил, не знали, что Манифест появился слишком поздно. Их праведные надежды рухнули под натиском последующих событий.

Первый, кто понял тщетность этого Манифеста, был великий князь Кирилл, который сам же его недавно и подписал. В те самые минуты, когда Михаил только читал документ и собирался поставить под ним подпись, Кирилл уже шагал во главе Гвардейского экипажа, большинство матросов которого служили на борту императорской яхты «Штандарт», к Таврическому дворцу, чтобы присягнуть Государственной Думе.

Строевым шагом великий князь Кирилл подошел к вышедшему навстречу Михаилу Родзянко, и командным голосом доложил:

– Ваше Высокопревосходительство, гвардейский экипаж и я, его командир, отдаем все свои силы в распоряжение революционного правительства!

Председатель Государственной Думы поразился: как же двоюродный брат императора мог пойти на такое, причем добровольно? Стыдясь такого поведения великого князя, он сказал:

– Ваше Императорское Высочество, я поражен Вашим появлением здесь, вместе с восставшим народом. Я настаиваю, чтобы Вы сейчас же увели отсюда свой гвардейский экипаж.

Этот поступок великого князя поразил многих. Анна Вырубова сделала такую запись в «Страницах из моей жизни»: «…полки с музыкой и знаменами ушли в Думу, Гвардейский Экипаж под командою Великого Князя Кирилла Владимировича. Те же полки, те же люди, которые накануне приветствовали Государыню: “Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!”» Зададимся в связи с этим вопросом: была ли у этих людей и, прежде всего, у Кирилла Владимировича, честь и совесть?

Впоследствии поступок великого князя Кирилла Владимировича осудили многие эмигранты. Графиня М. Э. Клейнмихель, оставившая интереснейшие воспоминания, так писала об этом: «…когда я увидела во главе Гвардейского экипажа Великого Князя Кирилла Владимировича, революционная осанка которого восхищала солдат, я поняла, что династии нанесен тяжелый удар». Великий князь Кирилл стал первым из Романовых, кто публично нарушил присягу верности императору, все еще официально остававшемуся на троне. Но этого, видимо, ему показалось мало. Вернувшись в свой дворец на улице Глинки, он приказал поднять на крыше красный флаг – «символ измены, предательства и убийств». Об этом писали в те дни многие петроградские газеты.

В письме великому князю Павлу он так попытался объяснить свой поступок: «За эти последние несколько дней я был одинок в своей верности Ники и государству; и для спасения положения вынужден был признать Временное правительство». Кирилл повсеместно говорил, что пытался восстановить порядок в столице, чтобы Николай мог спокойно туда вернуться. Но ему мало кто верил: многим известно, что великий князь Кирилл мечтал о регентстве, а возможно, и о престоле. Но в те дни в Петрограде, говоря о возможном регенте, называли лишь одно имя – великий князь Михаил.

Кирилл возмутился, как и великий князь Павел, что в Думе прочили на место регента Михаила. 2 марта Павел Александрович писал Кириллу: «Дорогой Кирилл, ты знаешь, что я через Ник[олая] Никиф[оровича] Иванова все время в контакте с Госуд[арственной] Думой. Вчера вечером мне ужасно не понравилось новое течение, желающее назначить Мишу регентом. Это недопустимо, и возможно, что это только происки Брасовой. М[ожет] б[ыть], это только сплетни, но мы должны быть начеку и всячески сохранить Ники престол. Если Ники подпишет Манифест нами утвержденный о конституции, то ведь этим исчерпываются все требования народа и Временного правительства. Переговори с Родзянко и покажи ему мое письмо. Очень надеюсь на твою помощь…

Твой дядя П[авел]».

Кирилл тут же ответил, что он полностью согласен с мнением великого князя Павла. Возмущался, что, несмотря на все его просьбы сотрудничать в интересах императорской фамилии, Михаил якобы тайком «сговаривается с Родзянко».

Действия Кирилла трудно объяснить: ведь своим походом к Таврическому дворцу, нарушением клятвы, данной императору, он заслужил лишь презрение многих людей. Что же касается Павла, у него были благие намерения, но сделать он ничего не смог. Совет рабочих и солдатских депутатов наложил на Манифест вето. Как только это стало известно, Михаил тут же написал Родзянко, и потребовал вычеркнуть его имя. «Манифест Великих Князей» не имел больше никакого смысла. Он появился на свет слишком поздно.

…Около семи с половиной часов вечера императорский поезд подходил к Пскову. У Николая II вскоре должна была появиться связь с внешним миром, только отнюдь не с тем, к которому он привык. Вспоминает полковник А. А. Мордвинов: «Будучи дежурным флигель-адъютантом, я стоял у открытой двери площадки вагона и смотрел на приближающуюся платформу. Она была почти не освещена и совершенно пустынна. Ни военного, ни гражданского начальства (за исключением кажется губернатора), всегда задолго и в большом числе собиравшегося для встречи государя, на ней не было.

Где-то посредине платформы находился, вероятно, дежурный помощник начальника станции, а на отдаленном конце виднелся силуэт караульного солдата.

Поезд остановился. Прошло несколько минут. На платформу вышел какой-то офицер, посмотрел на наш поезд и скрылся. Еще прошло несколько минут, и я увидел, наконец, генерала Рузского, переходящего рельсы и направляющегося в нашу сторону. Рузский шел медленно, как бы нехотя и, как нам всем невольно показалось, будто нарочно не спеша. Голова его, видимо, в раздумьи, была низко опущена. За ним, немного отступя, генерал Данилов[206] и еще два-три офицера из его штаба. Сейчас же было доложено, и Государь его принял, а в наш вагон вошли генерал Данилов с другим генералом, расспрашивая об обстоятельствах нашего прибытия в Псков и о дальнейших наших намерениях».

У командующего Северным фронтом генерала Н. В. Рузского и начальника штаба фронта генерала Ю. Н. Данилова были основания переживать. Лишь незадолго до прибытия государя в Псков им с большими трудностями удалось узнать о том, где он находится. Не зная точно, когда появится царский поезд, они решили заранее приехать на вокзал, и разместились в вагоне Главнокомандующего, стоявшем на запасном пути. В штабе же оставили для возможной связи генерала В. Г. Болдырева[207].

Обстановка была напряженная. Генерал Ю. Н. Данилов вспоминал впоследствии, что еще «днем были получены из столицы телеграммы, в одной из которых Председатель Государственной Думы М. В. Родзянко сообщал Генералу Рузскому, что, в виду устранения от управления всего бывшего Совета Министров, правительственная власть перешла в руки “Временного комитета членов Государственной Думы”, как никак сформировавшегося самочинно.

Затем из Ставки были получены данные о том, что в Москве началось восстание, и гарнизон ее переходит на сторону мятежников; что беспорядки перекинулись в Кронштадт, и что Командующий Балтийским флотом нашел невозможным протестовать против признания флотом названного выше Временного Комитета Государственной Думы.

Все эти данные Генерал Рузский должен был доложить Государю по прибытии его во Псков».

Император же всего этого пока не знал, он был расстроен и разочарован тем, что его не встречал М. В. Родзянко. Николай Александрович надеялся, что Председатель Государственной Думы приедет на одну из станций, которые миновал состав. Но об отъезде того в Псков в штаб сведений не поступало; определенно можно лишь утверждать, что Родзянко оставался в Петрограде. В одной из последних телеграмм, поступавших одна за другой, он писал, что «в городе началось избиение офицеров и возникло… страшное возбуждение против Государя и что весь Петроград находится во власти взбунтовавшихся запасных».

На самом же деле Родзянко заботила вовсе не встреча с его величеством: он сражался за свое место в Думе, и не собирался разыскивать царский поезд, затерявшийся где-то в глуши. Не явился он и на Миллионную улицу, чтобы встретиться с великим князем Михаилом.

…У многих честных людей было в эти дни тяжко на душе, казалось: на Россию надвигается страшная беда. Генерал Ю. Данилов так передает чувство, не покидавшее его весь день: «Впечатление, охватившее меня, было таково, точно в подходившем поезде везли тяжко заболевшего в пути Императора…»

Тем временем генерал Рузский сообщил Николаю II ошеломляющие новости: весь гарнизон Петрограда и Царского Села перешел на сторону революции. А вслед за ним – и гвардия, казачий конвой и Гвардейский экипаж во главе с великим князем Кириллом. А что же случилось с войсками Иванова, посланными в столицу восстановить порядок? Они днем раньше добрались до Царского Села. Но там поезда остановили восставшие солдаты, которые призвали людей Иванова присоединиться к ним. Сам Иванов тем временем получил телеграмму от генерала Алексеева. Тот советовал восстановить порядок в столице без дальнейшего кровопролития, отвести войска. Лишь это, по его мнению, могло спасти монархию. Иванов так и сделал, и его небольшие силы оказались фактически бесполезны.

Николай был потрясен: предательство его личной гвардии стало тяжелым ударом. Слушая доклад Рузского, он принял, наконец, трудное для себя решение. Попросил старого генерала телеграфировать Родзянко и предложить ему то, от чего так долго отказывался: кабинет министров, приемлемый для Думы, во главе с премьер-министром, которым, скорее всего, будет Родзянко. Михаил настоятельно советовал ему назначить на этот пост князя Георгия Львова. Возможно, Николай забыл о совете брата, а, может, просто его проигнорировал…

Рузский покинул вагон и поспешил к телеграфу.

Когда в половине четвертого утра он дозвонился по прямой линии до Родзянко, то получил резкий, но откровенный ответ: «Очевидно, что Его Величество и Вы не отдаете себе отчета в том, что здесь происходит; настала одна из ужаснейших революций… не посылайте больше никаких войск. Я сам вишу на волоске, и власть ускользает из моих рук. К сожалению, Манифест запоздал. Время упущено и возврата нет».

Аппарат отстучал последние слова, и генерал Рузский понял, что Родзянко не кривил душой, когда сказал, что слишком поздно для уступок. Думский комитет и Совет уже пришли к соглашению, что Николай II должен отречься от престола в пользу своего сына цесаревича Алексея, а регентом станет великий князь Михаил Александрович.

Когда переговоры генерала Рузского и Михаила Родзянко закончились, наступило утро 2 марта 1917 года. До конца этого дня Николай II отречется от престола, но не один раз, а – дважды.

Глава двадцать пятая

«Мы передаем наследие наше брату…»

Председатель Государственной Думы ясно дал понять Рузскому, что общее настроение склонялось в пользу отречения императора. Старый генерал, всю ночь не спавший, подавленный быстрым течением сменявших друг друга событий, приказал передать содержание своего разговора с Родзянко в Могилев, генералу Алексееву. В 9 утра, прочитав сообщение, переданное телеграфным аппаратом, Алексеев немедленно отправил в Псков ответ, в котором выразил свое мнение о происходящем: «…по моему глубокому убеждению, выбора нет, и отречение Государя должно состояться. Этого требуют интересы России и династии».

Не дожидаясь ответа от Рузского, он послал телеграммы командующим фронтам. Они были отправлены из Ставки в 10 часов 15 минут утра. В тексте каждой из них изложена общая обстановка, как она была обрисована Родзянко в разговоре с генералом Рузским. И приводилось мнение председателя Государственной Думы о том, что спокойствие в стране, а, следовательно, и возможность продолжения войны могут быть достигнуты только при условии отречения императора Николая II от престола в пользу его сына при регентстве великого князя Михаила Александровича. От себя генерал Алексеев добавил следующее: «Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения. Необходимо спасти действующую армию от развала, спасти независимость России и судьбу династии. Это нужно поставить на первом плане хотя бы ценою дорогих уступок. Если Вы разделяете этот взгляд, то не благоволите ли телеграфировать весьма спешно свою верноподданническую просьбу Его Величеству, известив меня?»

Когда генерал Алексеев отправил последнюю телеграмму, он замер в тревожном ожидании: согласятся ли с его мнением командующие фронтами?

К полудню второго марта стали приходить ответы: от командующего Юго-Западным фронтом генерала А. Брусилова, командующего Западным фронтом генерала А. Эверта[208], командующего Кавказским фронтом великого князя Николая Николаевича. Все они призывали императора отречься от престола. В телеграмме двоюродного дяди Николая II говорилось: «Я, как верноподданный, считаю, по долгу присяги и по духу присяги, необходимым коленопреклоненно молить Ваше Императорское Величество спасти Россию и Вашего наследника, зная чувства святой любви Вашей к России и к нему. Осенив себя крестным знамением, передайте ему Ваше наследие. Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особо горячей молитвою молю Бога подкрепить и направить Вас».

Копии этих телеграмм генерал Алексеев отправил на имя императора в Псков, добавив от себя следующее: «Умоляю Ваше Величество безотлагательно принять решение, которое Господь Бог внушит Вам. Промедление грозит гибелью России».

Несколько позже были получены телеграммы от Главнокомандующего румынским фронтом генерала В. Сахарова[209] и командующего Балтийским флотом вице-адмирала А. Непенина[210].

Командующий Черноморским флотом адмирал А. В. Колчак[211] на телеграмму генерала М. Алексеева не ответил (На следующий день после отречения Николая II он отправил телеграмму начальнику Главного морского штаба адмиралу А. И. Русину[212]: «Для сохранения спокойствия нахожу необходимым объявить вверенным мне флоту, войскам, портам и населению, кто в настоящее время является законной Верховной властью в стране – кто является законным правительством и кто Верховный Главнокомандующий. Не имея этих сведений, прошу их мне сообщить. До настоящего времени в подчиненных мне флоте, войсках, портах и населении настроение спокойное»).

Сахаров признавал, что наиболее безболезненным выходом для страны и для сохранения возможности биться с внешним врагом является решение об отречении, «дабы промедление не дало пищу к предъявлению дальнейших гнуснейших притязаний!» А вице-адмирал Непенин, разделяя мнение командующих, добавлял: «С огромным трудом удерживаю в повиновении флот и вверенные мне войска… Если решение не будет принято в течение ближайших же часов, то это повлечет за собой катастрофу с неисчислимыми бедствиями для нашей Родины».

Все командующие высказались за отречение императора Николая II от престола. Главный мотив, по их убеждению, состоял в том, чтобы довести Россию до победного конца войны…

После завтрака генерал Рузский принес телеграммы командующих фронтов в царский поезд и положил их на стол перед Николаем Александровичем. Молча прочитав их, тот побледнел, отвернулся от Рузского и подошел к окну. Рассеянно отодвинул штору и посмотрел на пустынный перрон. Никто не посмел нарушить наступившую тишину, все присутствующие затаили дыхание. Лишь Рузский молил про себя: «Скорее бы кончилось это ужасное молчание!»

Но вот Николай II резким движением отвернулся от окна и твердым голосом произнес:

– Я решился… Я решил отказаться от Престола в пользу своего сына Алексея…

Сказав это, он перекрестился широким крестом. Перекрестились и все присутствующие. Император продолжил:

– Я благодарю вас, господа, за вашу безупречную и верную службу. Я надеюсь, она продлится уже при моем сыне.

Обняв генерала Рузского и пожав руки остальным присутствующим, Николай Александрович вышел на платформу. После недолгой прогулки вдоль состава он вернулся в вагон и составил две телеграммы.

Первая была на имя Родзянко: «Председателю Государственной Думы. Нет той жертвы, которой Я не принес бы во имя действительного блага и для спасения родной Матушки России. Посему я готов отречься от Престола в пользу Моего сына с тем, чтобы Он оставался при Мне до совершеннолетия при регентстве брата Моего Великого Князя Михаила Александровича.

Николай».

Вторая – на имя генерала Алексеева:

«Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России я готов отречься от Престола в пользу моего сына. Прошу всех служить ему верно и нелицемерно.

Николай».

Поставил подпись и горько усмехнулся: а служили ли так ему? Напротив, его, как казалось Николаю Александровичу, все бросили и предали. С ним останутся только дорогая Аликс и дети. Что же с ними теперь будет?..

Император пригласил к себе генерала Рузского, и передал ему обе телеграммы для отправки. Но тот сообщил последние новости: из Петрограда выехали для переговоров депутаты Думы А. Гучков и В. Шульгин[213]. Старый генерал предложил дождаться их приезда, а с телеграммами повременить. Николай согласился.

Потянулись томительные часы ожидания. Император обдумывал будущее, но больше всего его волновало, что будет с сыном Алексеем. Ведь он – совсем еще мальчик, к тому же, тяжело болен. Ближе к вечеру он пригласил к себе для серьезного разговора лейб-хирурга С. Федорова[214], который уже несколько лет лечил цесаревича Алексея. Николай Александрович попросил врача честно и откровенно сказать ему, что может ждать в будущем его сына. Профессор понял душевное волнение отца, и не стал лукавить. Он сказал, что мальчик может прожить долго, но болезнь его неизлечима, и определенно будущее предсказать невозможно. В ответ доктор услышал слова, которые тронули его до глубины души:

– Мне и Императрица говорила также, что у них в семье та болезнь, которою страдает Алексей, считается неизлечимой. Я не могу при таких обстоятельствах оставить одного больного сына и расстаться с ним… Я останусь около моего сына и вместе с императрицей займусь его воспитанием, устраняясь от всякой политической жизни.

Наконец, в 9 часов вечера в Псков прибыли Гучков и Шульгин. Вид у них был отнюдь непарадный, и они волновались не меньше членов императорской свиты. Пока их вели к ярко освещенному царскому поезду, Шульгин сказал сопровождающим:

– В Петрограде творится что-то невообразимое. Мы находимся всецело в их руках, и нас, наверное, арестуют, когда мы вернемся.

Император, одетый в простой серый френч, приветствовал прибывших депутатов Думы рукопожатием и пригласил сесть. Прислонившись спиной к стене вагон-салона, он стал слушать, как Гучков тихим, хрипловатым голосом стал объяснять ему необходимость отречения. Но прежде чем тот закончил свою длинную, витиеватую речь, Николай Александрович прервал его словами:

– Я принял решение отречься от Престола. До трех часов сегодняшнего дня я думал, что могу отречься в пользу сына, Алексея. Но к этому времени я переменил решение в пользу брата Михаила… Надеюсь, вы поймете чувства отца.

Последние слова он произнес тихим, приглушенным тоном.

В вагоне повисла напряженная тишина. Такого исхода депутаты предвидеть не могли. Ведь в законе прямо говорилось о том, что наследником престола мог быть лишь сын монарха. Возникшая ситуация оказалась беспрецедентной, но ведь, когда закон был принят, никто не мог предвидеть возможности «добровольного» отказа императора от самодержавной власти.

Возник непродолжительный обмен мнениями. Барон Фредерикс как-то пытался сформулировать свои ощущения. Говорил кто-то еще… Наконец, Гучков подвел черту: предложение государя отречься в пользу брата принимается. Николай Александрович вышел в кабинет и спустя несколько мгновений вернулся с проектом Манифеста об отречении в руках. Текст обсудили, внесли небольшие поправки и тут же переписали набело. Манифест гласил:

«В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России, почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственною Думою, признали мы за благо отречься от престола Государства Российского и сложить с себя верховную власть. Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему Великому Князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним, повиновению царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России.

НИКОЛАЙ».

На подпись Николая II об отречении поставили сургучную печать. Одновременно с этим важнейшим государственным документом император подписал по просьбе А. Гучкова и В. Шульгина Указы о назначении князя Г. Е. Львова председателем Совета министров (Указ Правительствующему Сенату о его назначении председателем Совета министров датирован часом раньше времени, проставленного в отречении. Таким образом, Львов был назначен на эту должность императором. – Прим. автора), а великого князя Николая Николаевича – Верховным главнокомандующим.

Побеседовав еще несколько минут с присутствующими, Николай Александрович, пожав всем на прощание руки, удалился к себе в кабинет.

Салон, ставший немым свидетелем исторического для страны события, быстро опустел. Генерал Ю. Данилов, следуя сзади всех, оглянулся, чтобы запечатлеть в памяти это место: «Небольшие художественные часы на стене вагона показывали без четверти двенадцать. На красном ковре пола валялись скомканные клочки бумаги…

У стен беспорядочно стояли отодвинутые стулья… Посредине вагона с особой рельефностью зияло пустое пространство, точно его занимал только что вынесенный гроб с телом усопшего!..

Почти 23 года Император Николай находился во главе страны, занимавшей одну шестую часть земной поверхности и имевшую население около 170 млн человек!..

Начиналась новая, неизвестная тогда еще глава в истории России…»

Расписавшись в получении «Высочайшего Манифеста от 2-го Марта 1917-го года», А. И. Гучков и В. В. Шульгин около трех часов ночи 3-го марта выехали обратно в Петроград. Несколько раньше от платформы отошли в направлении Двинска два литерных поезда, увозивших в Ставку отрекшегося императора, который хотел попрощаться с армией, и его свиту. Весь этот мучительно долгий день, когда одним лишь росчерком пера он устранил с Российского престола сразу двух Романовых, Николай Александрович оставался спокойным и выдержанным. Этого требовали воспитание и положение, которое он многие годы занимал в России. Но в душе у него все клокотало от боли и обиды. Лишь ночью, оставшись один и открыв дневник, он дал волю чувствам: «Во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг… Уехал из Пскова в 1 час ночи с тяжелым чувством пережитого; кругом измена, и трусость, и обман».

А ведь тогда, в первые дни марта 1917-го, казалось – победа близка. Прав был сэр Уинстон Черчилль[215], писавший в 1920-е годы: «Несомненно, ни к одной стране судьба не была столь жестока, как к России. Её корабль пошел ко дну, когда гавань была уже видна. Она уже выдержала шторм. Жертвы были принесены, труды завершены, когда всё было брошено. Отчаяние и предательство овладели властью, когда задача была уже выполнена. Долгие отступления закончились, снарядный голод был преодолен: поставки оружия лились рекой. Армия, защищающая протяженный фронт, стала сильнее, стала больше и лучше вооружена… Оставалось только держаться. Поверхностная мода нашего времени – списывать царский режим как слепую, прогнившую, ни к чему не способную тиранию. Но изучение тридцати месяцев войны с Германией и Австрией изменит это легковесное представление и заставит обратиться к фактам. Мы можем измерить прочность Российской империи теми ударами, которые она выдержала, теми бедствиями, в которых она выжила, теми неисчерпаемыми силами, которые она проявила и тем возрождением, которого она достигала… Бремя последних решений лежало на Николае II. На вершине, где события превосходят разумение человека, где всё неисповедимо, давать ответы приходилось ему… Несмотря на ошибки большие и страшные – тот строй, который в нем воплощался, к этому моменту выиграл войну для России. Вот его сейчас сразят… его и любящих его предадут на страдание и смерть. Его действия теперь осуждают, его память порочат. Остановитесь и скажите: а кто другой оказался пригоднее? В людях талантливых и смелых недостатка не было, но никто не смог ответить на те несколько простых вопросов, от которых зависела жизнь и слава России».

…Итак, Михаил. Издавна в сознании русского народа жило предание: если на престол взойдет царь Михаил II, Россия достигнет заветной цели – Константинополя. Но с момента основания романовской династии до сих пор был только один царь по имени Михаил. И вот… Настал момент, когда младший брат императора Николая II и мог стать Михаилом II.

Было и другое предзнаменование, которое могло благоприятно отразиться на дальнейшей истории России. Британия и Франция, прежде блокировавшие продвижение нашей страны на юг, сейчас стали союзниками и обещали Константинополь как приз за победу. Если бы великий князь Михаил Александрович взошел на трон, а союзники выиграли войну, то старинное предание, наконец, сбылось. Но в том-то все и дело, что история – дама капризная, и она не любит сослагательное наклонение…

Михаил Александрович все эти тревожные дни поддерживал тесную связь с Таврическим дворцом. И 2 марта на Миллионную улицу постоянно приходили посланцы из Думы, принося новости. Великий князь знал: несмотря на то, что вся власть находилась в руках Временного Комитета, у думских депутатов было немало трудностей: на них оказывал сильное давление Совет рабочих и солдатских депутатов. К утру этого дня он уже знал, что брат согласился на создание кабинета министров, приемлемого для Думы, во главе с Родзянко. Но теперь этого уже, по-видимому, недостаточно. Михаил, беспокоясь о судьбе Николая и желая хоть как-то ему помочь, написал Родзянко записку, в которой сообщал, что готов явиться в Таврический дворец, если его присутствие там может принести хоть какую-нибудь пользу Родине.

Но такая перспектива вовсе не устраивала Председателя Государственной Думы. Он считал, что появление великого князя Михаила Александровича в Таврическом дворце лишь озлобит революционную толпу и подорвет авторитет создаваемого Временного правительства. А Родзянко очень надеялся его возглавить. Поэтому он намекнул Михаилу Александровичу, что ему лучше всего оставаться пока в квартире Путятиных и не заявлять некоторое время о себе в полный голос.

Но в то время, когда Михаил лишь ждал ответа от Родзянко, события стали сменять друг друга с такой необыкновенной скоростью, что великий князь уже попросту ничего не мог сделать для Николая. Когда вечером он получил письмо от Председателя Государственной Думы, император уже отрекся от престола и назначил младшего брата регентом. Эта ошеломляющая новость тут же стала известна во всем мире, в том числе, и в Лондоне. Уже ночью кузен Михаила король Георг V сделал такую запись в дневнике: «Узнал от Бьюкенена, что Дума принудила Ники подписать отречение и что Миша назначен регентом…Боюсь, Алики [императрица Александра Федоровна] во всем повинна… Я в отчаянии».

Но мир еще не знал того, что Николай изменил решение.

А сам он, теперь уже бывший император, хотел сказать в эти часы последнее «прости» русской армии. В Пскове, сразу же после подписания отречения, обратился к Временному правительству за разрешением вернуться в Ставку. Ему позволили сделать это без колебаний. Никого уже не пугала мысль, что Николай может сплотить войска и двинуть их на мятежную столицу. Слишком он был подавлен всем случившимся.

И вот 8 марта теперь уже бывший царь прощался в Могилёве с армией. Здесь он издал прощальный приказ войскам, в котором завещал им «сражаться до победы» и «повиноваться Временному правительству». Генерал М. Алексеев передал этот приказ в Петроград, однако Временное правительство под давлением Петросовета отказалось публиковать его. Приводим текст документа по книге Н. В. Галушкина[216] «Собственный Его императорского Величества Конвой»:

«В последний раз обращаюсь к Вам, горячо любимые мною войска. После отречения моего за себя и за сына моего от Престола Российского, власть передана Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и Вам, доблестные войска, отстоять Россию от злого врага. В продолжение двух с половиной лет Вы несли ежечасно тяжёлую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий, и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы.

Кто думает о мире, кто желает его – тот изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же Ваш долг, защищайте доблестную нашу великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайте Ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.

Твёрдо верю, что не угасла в Ваших сердцах беспредельная любовь к нашей великой Родине. Да благословит Вас Господь Бог и да ведёт Вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий.

8-го марта 1917 г.

Ставка. НИКОЛАЙ».

Есть во всех этих событиях нечто удивительное: никто в эти часы не сообщил великому князю Михаилу Александровичу, что именно он стал императором. И никому почему-то не пришло в голову подсказать Николаю, чтобы он связался с братом, и объяснил ему, что же произошло. Вот ведь какие чудеса бывают на свете…

А в это самое время Михаил, измученный тяготами прошедшего дня, укладывался спать на диване в квартире князей Путятиных. Великий князь был уверен, что отныне он – регент, и обдумывал круг своих новых обязанностей. И очень переживал, не зная, где же находился в это время его старший брат. Недавно он послал письмо сестре, великой княгине Ксении – в ответ на ее письмо: «Дорогая Ксения, спасибо большое за письмо. Много думал и думаю о тебе. Одной оставаться, конечно, очень тяжело, трудно и жутко…

За всех страдаю душой. Надеюсь, что Бог поможет с честью выйти из посланного испытания. Никаких сведений не имею от Ники, но знаю, по словам других, что он в Пскове. Бедная Мама, – я послал ей сегодня телеграмму, в которой сказал, что мы оба здоровы. Да хранит тебя Бог. Целую крепко.

Твой Миша».

А вдруг сестра знает, где же находится Николай? Напишет ему, успокоит и снимет камень с души.

И не знал в те минуты Михаил Александрович, что отныне сам он – его величество Михаил II, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и прочая, и прочая, и прочая…

В Таврическом дворце все еще были уверены в том, что предназначение великого князя Михаила – быть регентом. Но в столице тем временем нарастало антимонархическое движение. И в те часы, когда Гучков и Шульгин находились в Пскове, принимая отречение Николая II, Совет рабочих и солдатских депутатов постановил, что замена одного монарха другим неприемлема. Когда министр иностранных дел Павел Милюков[217] произнес в Екатерининском зале Таврического дворца речь, огласив программу только что сформированного Временного правительства, и сказав, что «старый деспот» отрекся, и власть переходит к «Регенту, Великому Князю Михаилу Александровичу», его слова прервали крики из разных концов зала:

– Но это же старая династия!.. Долой Романовых!..

Милюков попытался убедить недовольных: монархия, мол, единственная объединяющая общество сила в России, и без нее страна попросту развалится. Но все громче раздавались голоса, которые требовали, чтобы он взял свои слова обратно.

Когда депутаты Думы Гучков и Шульгин выезжали в Псков, перед самым отправлением поезда к ним подошел корреспондент газеты «Утро России» и задал прямой вопрос:

– Если император откажется подписать акт, что тогда делать?

А. Гучков ответил уверенным тоном:

– Божья воля… Волны народного гнева смоют династию.

2 марта 1917 года его ответ журналисту напечатали на газетной полосе аршинными буквами. В этих словах, как видим, отразилось настроение значительной части общества.

…Утром 3 марта после получения телеграммы об отречении Николая II состоялось совместное заседание членов Временного правительства и Временного комитета. Дебаты разгорелись со страстной силой. Милюков, Гучков и Шульгин выступали за монархию, пытались доказать присутствующим, что Михаил не имеет права отказаться от престола. Иначе – кровь, гражданская война… Милюков выразился вполне определенно: «Все становится более ясным. Михаил должен принять власть, и все отлично устроится».

С другой позиции выступали Родзянко и Керенский: если новый император взойдет на трон против воли народа, разразится новая революция. И первой ее жертвой станет он сам, Михаил.

Подняли вопрос и о законности Манифеста об отречении Николая II. Если бы он отрекся в пользу цесаревича Алексея, а великий князь Михаил стал регентом, и только, волнений было меньше. Но отречься в пользу брата, минуя сына… такого еще не было в русской истории. Тут же нашлись те, кто вспомнил о морганатическом браке Михаила Александровича. Ведь он женат на женщине, «хорошо известной своими политическими интригами», к тому же, «никогда не интересовался государственными делами». Впрочем, даже республиканец Керенский не пожелал принять во внимание эти аргументы. В действительности же члены нового правительства должны были решить принципиальный вопрос: остается ли правящей силой в стране монархия или власть переходит к Совету рабочих и солдатских депутатов.

Но окончательное решение так тогда принять и не удалось. Собравшиеся на заседании деятели пришли лишь к промежуточному соглашению – через некоторое время должно быть созвано Учредительное собрание. Вот оно пусть и выскажет свой окончательный взгляд на форму правления в стране.

А пока… В 5 часов утра испуганный, взволнованный Председатель Государственной Думы и Временного комитета Родзянко поспешил сообщить генералу Рузскому, чтобы о переданном ему по телеграфу Манифесте об отречении императора Николая II и о передаче престола его брату великому князю Михаилу Александровичу не объявляли официально.

Но почему? Ведь еще вчера депутаты, которые прибыли из столицы, совершенно не были озабочены возможными затруднениями! Почему они не обратили внимания на сделанные им предупреждения о незаконности отречения государя, минуя сына, в пользу брата Михаила? И вообще, как теперь можно скрыть Манифест, текст которого отправлен в Ставку?

Примерно эти вопросы и были заданы по телеграфу Родзянко. Вскоре от него пришел ответ: «Депутатов винить нельзя. Дело в том, что неожиданно в столице вспыхнул такой солдатский бунт, который трудно себе представить. С регентством Великого Князя и воцарением наследника цесаревича, быть может, и примирились бы, но воцарение Великого Князя как Императора абсолютно неприемлемо…»

В 6 часов утра такую же телеграмму Родзянко послал в Ставку генералу Алексееву.

Но Михаил уже стал императором, и сообщения об этом отправлены во все концы огромной страны. Через несколько часов армия должна присягнуть на верность новому монарху…

Генерал Алексеев был взволнован разговором по телеграфу с Родзянко, и его волнение лишь усилилось, когда он получил распечатанным разговор Родзянко с генералом Рузским. В 7 часов утра он высказал по телеграфу свое мнение о происходящем подчиненным: в послании Родзянко нет «искренности», а между Государственной Думой и Временным Комитетом – согласия. Алексеев подозревал, что в Петрограде вся власть находилась в руках Совета. Он настаивал на том, чтобы в армии Манифест стал руководством к действию и чтобы все командиры сохраняли единодушие в этом вопросе.

Члены нового правительства, заседавшие в Таврическом дворце, понимали: больше откладывать встречу с Михаилом Александровичем нельзя. Все они прекрасно знали, где он находится. Ждали лишь, когда вернется с телеграфа Михаил Родзянко. Александр Федорович Керенский, тем временем, пододвинул к себе городской телефонный справочник «Ведь Петроград», стал листать страницы, пока не нашел в одной из колонок фамилию князя Путятина. Оставалось лишь набрать номер – 1-58-48. Около шести часов утра в нужной квартире дома № 12 по Миллионной улице, нарушив предутреннюю тишину, раздался телефонный звонок.

Часть III

Последний самодержец России

Глава двадцать шестая

Император Михаил II

Больше хранить в секрете наследование Михаилом Российского престола было невозможно. За те несколько часов, которые прошли между отправлением телеграфных сообщений из Пскова и отчаянным призывом Михаила Родзянко не объявлять Манифест об отречении Николая II, важнейшие государственные новости дошли не только до многих воинских частей, но и практически до всех крупных городов России. На линии фронта тысячи солдат и офицеров давали клятву верности императору Михаилу II. С особым восторгом и гордостью произносили ее текст те, кто служил под началом прекрасного, любимого всеми подчиненными военачальника – великого князя Михаила Александровича.

В Псковском соборе, после отъезда Николая на фронт, был отслужен благодарственный молебен о новом Российском императоре. На утренней службе среди прихожан были великая княгиня Мария Павловна (Младшая) и генерал Рузский. Площадь за Собором заполнили солдаты, их лица, как впоследствии написала великая княгиня, «были взволнованы». А в самом храме зачитали Манифест Николая II, и люди молились за нового царя.

Ранним утром 3 марта благая весть дошла и до Крыма, до царской резиденции в Ливадии. Люди радовались восшествию на престол Михаила и повсеместно прославляли его. Княгиня Юлия Кантакузина (графиня Сперанская, урожденная Грант), внучка Президента США Улисса Симпсона Гранта[218] и одна из самых известных в Петрограде светских дам, отдыхала в это время в Ялте. Она вспоминала, что портрет Николая II, вывешенный буквально повсюду, через час после объявления Манифеста, исчез, и на его месте вскоре появился портрет Михаила Александровича. На лицах людей расцветали улыбки. Многие говорили: «Раньше было плохо, но теперь будет лучше». На конституционную монархию возлагали большие надежды.

В Первопрестольной гарнизон перешел на сторону революции, хотя и спокойно, без беспорядков, которые потрясли Петроград. Большинство военных восприняли здесь новость о появлении нового императора с безразличием, но открытого недовольства, которого так боялся Родзянко, не было.

Правда, выразила протест сестра Александры Федоровны, великая княгиня Елизавета Федоровна, настоятельница Марфо-Мариинской обители[219]. Ее возмутило то, что Михаил женат морганатическим браком, и поэтому мол, не может быть самодержцем. Как вспоминала впоследствии княжна Мария Оболенская, находившаяся рядом, какой-то монах поспешно успокоил настоятельницу:

– Не волнуйтесь, матушка, во время литургии не будет упомянуто имя его супруги.

И действительно, никто не молился за Наташу, но верующие осеняли себя крестом и молились за Михаила. Даже в Петрограде, самом центре революции, известие о наследовании им престола было встречено с радостью, по крайней мере, во многих казармах.

Но многие, возлагая большие надежды на Михаила, жалели – чисто по-человечески, Николая. Морис Палеолог, посетивший на следующий после отречение день три церкви в Петрограде, увидел такую картину: «Одна и та же сцена встречала меня повсюду: важные и молчаливые молящиеся, обменивающиеся важными и меланхолическими взглядами. Некоторые из мужиков выглядели смущенными и потрясенными, у некоторых были слезы в глазах. Даже среди тех, кто, казалось, очень переживал, я, тем не менее, не мог найти ни одного, кто бы не выставлял напоказ красную кокарду или нарукавную повязку. Они все трудились на революцию, все были за нее душой и телом. Но это не мешало им пролить слезу за их царя-батюшку».

…Когда депутаты Думы Гучков и Шульгин приехали из Пскова на Варшавский вокзал, им хотелось тут же сообщить собравшимся на станции о наследовании Михаилом Российского престола. Едва спрыгнув с подножки поезда, они закричали:

– Долгие лета Императору Михаилу!

В ответ раздались радостные крики. Шульгин прошел в огромный зал ожидания вокзала. Там было очень много народа – и военные, и гражданские лица. Он громко прочитал Манифест, и призвал всех присутствующих приветствовать троекратным «ура!» восшествие на престол «Его Величества императора Михаила II». В следующий миг думскому депутату показалось, что от радостных криков, потрясших зал, рухнут стены и обвалится крыша.

Он едва сумел пробраться к выходу, чтобы найти Гучкова. И тут же к нему подбежал какой-то человек, который настойчиво пригласил пройти к телефонному аппарату в кабинет начальника станции. Шульгин взял трубку и услышал голос Павла Милюкова, который с трудом узнал – до такой степени он показался хриплым и надорванным:

– Не объявляйте Манифеста… Произошли серьезные изменения… Нам передали текст… Этот текст совершенно не удовлетворяет… совершенно… необходимо упоминание об Учредительном собрании… Не делайте никаких дальнейших шагов, могут быть большие несчастия… Немедленно приезжайте оба на Миллионную, 12. В квартиру князя Путятина… Там Великий Князь Михаил Александрович… и все мы едем туда… пожалуйста, поспешите…

Испуганный Шульгин едва смог вымолвить в ответ:

– Да что же это такое? Я только что зачитал Манифест.

– Кому?

– Да всем, кто собрался на вокзале. Военным, толпе… Я объявил о новом Императоре – Михаиле…

Милюков буквально рявкнул в телефонную трубку:

– Вам не следовало этого делать. Обстоятельства складываются гораздо хуже, чем когда вы уехали из Петрограда… Не предпринимайте больше никаких самостоятельных шагов. Иначе могут быть очень большие неприятности.

Шульгин опустил трубку на рычаг в полном замешательстве. Гучков, как ему сказали, отправился на встречу с железнодорожниками, где собралось примерно две тысячи человек. Он тоже хотел рассказать рабочим о новом императоре. Что же делать? Шульгин решил было идти следом за ним, чтобы предупредить товарища о необходимости сохранить новость в тайне. Но тут же вспомнил, что оригинал Манифеста об отречении лежал у него в кармане. Ему было хорошо известно, что железнодорожники поддерживали Совет рабочих и солдатских депутатов. Войти-то он к ним войдет, а вот выйдет ли беспрепятственно оттуда?

В этот момент опять зазвонил телефон. На проводе – комиссар путей сообщения А. А. Бубликов[220]. Оказывается, он послал своего человека на станцию, чтобы помочь двум депутатам.

– Вы можете ему полностью доверять… Понятно?

Да, Шульгин все понял. Когда через несколько минут посланец Бубликова пробрался к нему сквозь толпу, он незаметно передал тому конверт, в котором лежал Манифест. Мужчина молча взял его, кивком головы дав понять, что спрячет в надежное место, и тут же исчез. Шульгин, немного успокоившись, пробрался сквозь плотную толпу рабочих к платформе, на которой стоял Гучков. Выступавший в эту минуту оратор с гневом и презрением отзывался о новом правительстве, возглавляемом князем, в состав которого входили крупные землевладельцы и богатые промышленники. В конце выступления он выкрикнул:

– Неужели же ради этого мы совершили революцию, товарищи? Ради князя Львова?

Нет, определенно это был не тот момент, когда следовало кричать: «Долгие лета Императору Михаилу!»

Когда Шульгин взобрался на платформу и встал рядом с Гучковым, разгоряченные железнодорожники стали угрожающе надвигаться на них. Этих двоих рабочие рассматривали как представителей буржуазного правительства, посланных на тайные переговоры с императором в Псков. Кого же они в действительности представляли, и каковы их цели?

Тут же раздался чей-то крик: – Закройте двери, товарищи!

Ситуация складывалась угрожающим образом. Но тут послышалось несколько голосов в поддержку Гучкова: надо все-таки дать ему возможность выступить. И он начал речь в защиту правительства, решив тут же, что не будет вовсе упоминать имени Михаила Александровича. Когда толпа немного остыла, кто-то открыл двери, и потрясенным всем пережитым Гучкову и Шульгину разрешили, наконец, покинуть помещение.

Но к этому времени новость, объявленная на Варшавском вокзале, уже облетела весь город. Известный петроградский юрист Владимир Набоков[221], один из организаторов и лидеров партии кадетов, не знавший еще в тот день 3 марта, что вскоре подвергнет сомнению будущее монархии, дважды услышал о наследовании Михаилом престола, пока добирался от своего особняка на Большой Морской улице до службы. Когда же он открыл парадную дверь Департамента, в котором служил, – Азиатской части Главного штаба, то увидел толпы взволнованных людей на широкой лестнице и в большом конференц-зале.

…Казалось, в столице о новом императоре всея Руси знали буквально все. Лишь один человек оставался в неведении – сам Михаил. Когда Керенский позвонил ранним утром в квартиру Путятиных, он ничего не сказал своему абоненту о том, что Николай II отрекся в пользу его, Михаила. В Таврическом дворце лишь решили, что на Миллионную улицу, 12 отправится делегация, чтобы встретиться с ним и переговорить лично.

Квартира князей Путятиных была очень просторной, в ней насчитывалось десять комнат. И хотя этим ранним утром в пятницу здесь находилось много народа, включая охрану, места хватило всем. Офицеры охраны спали в кабинете, а Михаил, Джонсон и Матвеев устроились на диванах в гостиной. Когда раздался звонок Керенского, все еще спали. Сонный Джонсон взял трубку аппарата, отвечая на звонок, и тут же услышал, что примерно через час сюда прибудут члены Совета министров для важного совещания. Разбуженные звонком Михаил Александрович и Алексей Матвеев ничуть этой новости не удивились. Они уже несколько дней ожидали известий об отречении Николая. Как записал Матвеев в дневнике, они с часу на час ожидали появления делегации, которая объявит о том, что великий князь Михаил становится регентом. И все это время Михаил обдумывал ответ, в котором выразит свое согласие.

В Царском же Селе последние новости узнали быстрее. Около трех часов ночи сюда доставили из Пскова текст Манифеста, и его тут же передали новому коменданту города. Тот, когда понял, что произошло, решил, что будет лучше, если об этой ошеломляющей новости в Александровском дворце узнают не от него, а от великого князя Павла. Комендант вновь и вновь пытался до него дозвониться, но – тщетно. В четверть пятого утра он отправил к великому князю посыльного.

Через несколько минут камердинер передал Павлу Александровичу, что его хочет срочно увидеть офицер императорского конвоя. Тот был бледен, еле сдерживал слезы. Он доложил, что с великим князем немедленно хочет переговорить новый комендант Царского села полковник Больдескул[222]. Павел и вышедшая на шум из спальни княгиня Ольга Палей поняли, что случилось что-то ужасное.

Спустя пять минут в помещение вошел полковник, на груди у которого виднелся большой кумачовый бант. Отдав честь и извинившись за такой ранний визит, он прочитал хозяевам текст отречения Николая II. Великий князь Павел и княгиня Палей были ошеломлены. Они поняли: все кончено… это гибель империи…

Павел Александрович никак не мог заставить себя отправиться в Александровский дворец до одиннадцати утра. Когда же решился, то нашел Александру Федоровну в будуаре. Она была одета в форму сестры милосердия. Ей никто пока не доложил об отречении императора, и великий князь понял, что эта нелегкая задача легла на его плечи. Она спокойно посмотрела на него, и у Павла сжалось сердце от жалости.

Когда он произнес роковые слова, по щекам императрицы покатились слезы, и она наклонила голову, словно читала молитву.

– Если Ники сделал это, значит, так было нужно… Господь не оставит нас… Я больше не Государыня, но я останусь сестрой милосердия… Раз Миша стал Императором, я займусь детьми и госпиталем. Мы поедем в Крым.

То, что Александра Федоровна не знала об отречении мужа до одиннадцати утра 3 марта, вполне объяснимо. Но почему новый император оставался в неведении о том, что стал первым человеком в России, когда эта новость уже достигла Петрограда? Поистине, это непостижимо! Ответ может быть только один: молчание тех, в чьи обязанности входило доложить ему об этом в первую очередь, было заранее спланировано.

Хотя Временный комитет Государственной Думы и взял под контроль военное министерство после ареста 28 февраля военного министра Беляева, власть все еще не до конца перешла к вновь созданному правительству. Новым военным министром назначили А. Гучкова. Но он, возвращаясь ранним утром 3 марта в Петроград, еще не знал о своей новой должности. Офицеры, служившие в министерстве, гораздо лучше знали М. Родзянко, чем А. Гучкова. И именно Михаил Родзянко приехал туда в пять часов утра, чтобы начать длинные переговоры с генералом Рузским, находившимся в Пскове.

Потребовав, чтобы тот никому не объявлял о Манифесте Николая II, Родзянко хотел также сохранить этот важнейший государственный документ в тайне и от нового императора, хотя он ничего и не сказал об этом в разговоре с Рузским. Керенский же, позвонив в квартиру Путятиных, не знал, насколько хорошо Михаил Александрович был осведомлен о последних событиях, поэтому посчитал, что лучше пока ничего ему о них не сообщать. Он боялся, как бы великий князь не предпринял решительных шагов, прежде чем в Таврическом дворце придут к какому-то определенному решению.

Конечно, члены нового правительства не могли допустить, чтобы новый император «предпринял шаги», пока они не выработают четкую позицию. Нельзя же, в самом деле, дать возможность Михаилу позвонить им самому, с тем, чтобы он потребовал немедленного прибытия всех членов Временного правительства! Нельзя допустить и того, чтобы Михаил с помощью военного министерства связался непосредственно с воинскими частями, которые дислоцировались в Пскове и Могилеве. Поэтому лучше всего будет, если он останется в неведении о своем истинном положении до тех пор, пока сами министры не будут готовы к разговору с ним. Именно так они считали.

Но были ли министры действительно готовы к столь серьезному разговору, который должен был в значительной степени изменить дальнейшую историю России? Вот как об этом вспоминает один из депутатов Думы, Н. Савич[223]: «Никто не нашел нужным обсудить положение, решить, как правительству надлежит отнестись, что рекомендовать великому князю, чего требовать, на чем настаивать. Просто – снялись с якоря и поехали, как будто дело шло об увеселительной прогулке». И при этом они всерьез считали себя государственными мужами…

…В 6 часов утра депутаты Думы действительно думали, что будут на Миллионной улице, 12 примерно через час. В марте светает поздно, и город в это время еще погружен во тьму. Большинство его жителей ранним утром спят, и шансы, что кто-то доложит Михаилу Александровичу о Манифесте об отречении Николая II, казалось им, невелики. Керенский, положив трубку на рычаг, уверенно сказал окружавшим его людям, что Михаил пока ничего не знает. Все вздохнули с облегчением. Ведь вопрос: «Насколько много он знает?» был сейчас для обитателей Таврического дворца самым важным. И вот, после телефонного разговора, стало ясно: Михаил Александрович считает, что ему уготована роль регента. Если бы это было не так, то реакция Джонсона оказалась, определенно, совершенно иной.

Именно она-то и успокоила присутствующих. Да и Гучков с Шульгиным задерживались, а без них ехать не хотели. Поэтому и произошла задержка. В конечном итоге Думская делегация добралась до Миллионной улицы лишь в четверть десятого утра. А Михаил к этому времени уже отлично знал, что именно от него пытались скрыть.

Наташе уже, конечно, было известно, что император отрекся в пользу Михаила. Первый ее порыв – связаться с мужем, поздравить его. В тот день, 3 марта, как вспоминает Тата, телефон в их доме звонил беспрерывно. Это значит, что в самой Гатчине связь работала исправно. Однако дозвониться до столицы оказалось невозможно. Сколько Наташа ни пыталась, связаться с Михаилом в тот день ей так и не удалось.

Но прямой источник информации все-таки был – великий князь Николай Михайлович, чей особняк расположен как раз напротив дома, где находилась квартира Путятиных. Еще в среду он вернулся в Петроград из двухмесячной ссылки в свое имение Грушовка под Херсоном, куда был отправлен по распоряжению Николая II за то, что подписал обращенное к государю письмо членов императорского дома Романовых о смягчении участи убийц Григория Распутина – князя Феликса Юсупова и великого князя Дмитрия. И весь вечер он провел вместе с Михаилом, обсуждая с ним ситуацию, сложившуюся в стране. Пришел он повидать родственника и ранним утром 3 марта – слишком уж необычайными оказались последние новости. Николай Михайлович частенько эпатировал окружающих, не отказался он от этой привычки и в революционные дни. Михаил Александрович заметил, что его двоюродный дядя надел вместо сапог калоши, и написал в дневнике: княгиня «заметила, что калоши, вероятно, надеты на голую ногу».

Ольга Павловна Путятина воспроизводит в воспоминаниях разговор, который состоялся около 9 утра в тот день между Михаилом и «Бимбо». Николай Михайлович – высокий, плечистый, улыбающийся, едва войдя в квартиру, сразу же заключил Михаила в объятия и сказал:

– Я очень счастлив, что Престол передан тебе. Теперь ты – Царь! Будь храбрым и сильным: так ты не только спасешь династию, но и будущее России!

Затем, после небольшой паузы, спросил:

– Когда ты предстанешь перед народом как Император?

Михаил, смущенно улыбнувшись и посмотрев в сторону хозяйки, ответил:

– Как только выйду из этой гостеприимной квартиры, в которую вошел еще Великим Князем.

Так или несколько иначе происходил этот разговор ранним утром 3 марта 1917 года, теперь уже не столь важно. Ольга Путятина писала воспоминания спустя несколько лет, находясь в эмиграции, и могла что-то забыть, допустить некоторые неточности. Для нас сейчас важно другое – в это время Михаил Александрович уже знал, что должен наследовать Российский престол. И он готов был на этот шаг еще до того, как на Миллионную, 12 прибыли Родзянко и князь Львов.

От Таврического дворца до Миллионной улицы на машине можно добраться довольно быстро. А утром, когда город пустынен, и всего-то потребовалось 10–15 минут. Автомобиль проехал через каменную арку, ведущую во внутренний двор. После этого юнкера, сопровождавшие депутатов Думы, закрыли тяжелые кованые ворота, чтобы их появления здесь никто не заметил. Особенно прибывших волновали «истинные революционеры» – члены Совета рабочих и солдатских депутатов. Им в первую очередь не следовало знать о намеченной встрече.

Алексей Матвеев, по-прежнему служивший у Михаила Александровича управляющим делами, встречал гостей. На широкой лестнице с перилами из кованого железа выстроились офицеры охраны. Депутаты Думы, оставив внизу меховые пальто, стали подниматься к квартире Путятиных. Матвеев сразу же проводил их в просторную гостиную, где было жарко от пылающего камина.

В помещении все было готово для важного заседания. Диваны и кресла для гостей расставлены полукругом, а напротив поставлен стул с высокой спинкой. Это место предназначалось для Михаила Александровича, который через несколько минут откроет совещание. Пока депутаты рассаживались, он находился в соседнем помещении. Родзянко, обращаясь к присутствующим, напомнил, что разговор нельзя начинать, пока сюда не прибудут Гучков и Шульгин: у них очень важные новости.

Вскоре все прибывшие заняли свои места. В гостиной находились семь министров недавно созданного Временного правительства, и пять депутатов Государственной Думы – во главе с Михаилом Родзянко. По дороге они решили, что князь Львов и Родзянко, которых поддерживало большинство в правительстве и «остатки» Государственной Думы, будут настаивать, чтобы великий князь Михаил Александрович отрекся от престола, который должен унаследовать от брата. Эти люди считали, что монаршая власть стала к этому времени лишь формальностью. Вот как сформулировал это мнение Шульгин: «Михаил не мог принять ее из рук Государственной Думы…Ибо и Дума была уже ничто…» Только Милюков, выражающий взгляды меньшинства, выступил за сохранение великим князем своих полномочий до созыва Учредительного собрания.

А если Михаил откажется отречься от престола – что тогда? В таком случае, премьер-министр и еще семь министров должны подать в отставку. А вместе с ним останется лишь министр иностранных дел и, возможно, только что назначенный военным министром Гучков. Но пока он не высказал свое мнение, так ли это будет, точно ничего неизвестно. Во всяком случае, не у дел может оказаться и Михаил Родзянко, лишившись кабинета министров.

Император без правительства, в окружении мятежных войск, которые непременно захотят его смерти? Тогда Михаилу, в случае решения принять верховную власть, предстоит пройти через потоки крови, чтобы занять переданный ему братом престол…

Без четверти десять делегаты, наконец, решили, что больше не имеет смысла ждать Гучкова и Шульгина. Матвееву передали, что они готовы начать совещание. Тут же дверь в гостиную отворилась, и все присутствующие встали со своих мест. В зал вошел высокий подтянутый моложавый человек, которого по всей России уже успели провозгласить как его величество император Михаил II. Он подошел к каждому из собравшихся, чтобы поздороваться персонально и пожать руку.

После этого Михаил занял свое место, обвел взглядом всех присутствующих и открыл совещание.

Глава двадцать седьмая

Политическая драма на Миллионной, 12

Михаил внутренне готовился к тому, что на совещании выступит как регент, а не император, ведь корона никогда не была его целью. Отстранение царевича Алексея от наследования престола стало таким неожиданным и невероятным, что до сих пор в это верилось с трудом. К тому же, Александра всегда так яростно защищала права наследника… и вдруг Николай решил отречься в пользу именно его, Михаила.

Для всех, кто собрался утром 3 марта в квартире князей Путятиных, это стало свершившимся фактом. И ничего уже нельзя изменить. Николай в эти минуты ехал в Ставку, и связи с ним не было. Второй раз в течение одной недели он исчезал, когда кризис достигал пика. Четыре дня назад, когда все еще могло сложиться по-другому, он отказался назначить Михаила регентом, а теперь, ни с кем не посоветовавшись, передал ему корону Российской империи. И опять исчез…

Внимательно посмотрев на присутствующих, Михаил понял, что они пришли сюда убедить его отказаться от трона – ведь великий князь Николай Михайлович уже предупредил о том, что произошло. Только при этом условии посланцы Таврического дворца могли, как политические деятели, выжить. Они, конечно, попытаются представить все так, словно это его собственное решение. Но сами-то эти люди уверены: великий князь должен поступить именно так, и никак иначе. И, надо сказать, Михаил не ошибся в догадках: новый министр транспорта Н. В. Некрасов[224] уже набросал черновик отречения от престола, который, как надеялись депутаты, прибывшие на Миллионную, 12, Михаил Александрович здесь же и подпишет.

Войдя в гостиную, он недаром внимательно вглядывался в лица присутствующих. Да, все встали при его появлении, но обратились к великому князю со словами «Ваше Высочество», а не «Ваше Величество», подчеркнув, тем самым, что свой выбор они уже сделали: цель большинства этих людей состояла в том, чтобы убедить Михаила отказаться от престола.

Стараясь как-то разрядить обстановку, он улыбнулся участникам совещания и пошутил:

– А что, хорошо ведь быть в положении Английского Короля. Очень легко и удобно! А?

Павел Милюков ответил за всех:

– Да, Ваше Высочество, очень спокойно править, соблюдая Конституцию.

Как же выглядели эти люди?

Почти все были измучены от недосыпания, небриты, неряшливо одеты. Казалось, даже думать им удавалось с трудом. Керенский впоследствии вспоминал, что за день до этого он, приехав домой, упал на постель и пролежал так в полубессознательном состоянии пару часов. И это была у него единственная передышка в течение нескольких последних дней. Милюков измучен не меньше его. Он то заставлял себя усилием воли открыть глаза, то опять проваливался в дремоту.

Но на некоторых лицах великий князь увидел не столько усталость, сколько явное выражение ужаса. Эти люди боялись Совета рабочих и солдатских депутатов, и их страх умело подогревал А. Керенский. Неоднократно он делал вид, что испуган, и несколько раз говорил, что в любой момент сюда могут ворваться вооруженные люди, убить великого князя, а, возможно, и остальных.

Страх стал настоящим оружием, и особенно умело в то утро его использовал Родзянко. Как и во время разговоров по телеграфу с армейскими командирами, он обрисовал сейчас в темных тонах все, что происходило в стране. Надвигалась гражданская война, которая, утверждал он, повлечет за собой кровавую бойню. Он и сам был напуган не менее остальных, хотя никак не отразил это в воспоминаниях, написанных через несколько лет. В них он подчеркивал, что единственным человеком в квартире Путятиных, который в тот день, 3 марта, боялся за свою жизнь, был именно великий князь Михаил Александрович: «Нам было совершенно ясно, что великий князь процарствовал бы всего несколько часов, и что это привело бы к ужасному кровопролитию в столице, которое переросло бы во всеобщую гражданскую войну. Нам было ясно, что великий князь вместе со своими сторонниками был бы тотчас убит, поскольку в его распоряжении не было надежных войск, и он не мог обеспечить себе вооруженной поддержки. Великий князь прямо спросил у меня, смогу ли я гарантировать ему жизнь, если он взойдет на престол, и мне пришлось ответить ему отрицательно».

Позволим себе усомниться в искренности и правдивости этих слов. Мог ли отважный генерал, военачальник, неоднократно рисковавший жизнью на фронте, на передовой линии огня, отмеченный высокими боевыми наградами, просить гарантировать ему жизнь у напуганного Родзянко, прослужившего в армии всего около пяти лет, да и то в мирное время? Думается, ответ очевиден. К сожалению, Михаил Александрович никак не мог прокомментировать или опровергнуть слова председателя Государственной Думы, потому что, в отличие от него, не оставил воспоминаний. Очень, кстати, жаль.

Милюков, в отсутствие Гучкова, единственный среди присутствовавших на этом совещании, считал, что Родзянко и князь Львов заводят правительство в тупик. Стараясь стряхнуть с себя усталость и сонливость, он призвал великого князя не отказываться от престола:

– Если Вы откажетесь, Ваше императорское Высочество, будет гибель! Потому что Россия потеряет свою ось… Монарх – это ось. Единственная ось страны! Масса, русская масса… Вокруг чего она соберется? Если Вы откажетесь, будет анархия! Хаос, кровавое месиво! Монарх – это единственный центр. Единственное, что все знают. Единственное общее для всего народа. Единственное пока понятие о власти в России. Если Вы откажетесь, будет ужас! Полная неизвестность, потому что не будет присяги! Единственный ответ, который может дать народ на то, что случилось! Его согласие, без которого нельзя ничего! Без которого не будет государства! России! Ничего не будет…

Выкрикивая эти слова, Милюков услышал шум недовольства. Ему возражали со всех сторон. Совещание, которое планировалось провести спокойно, на глазах превращалось в неуправляемую склоку. Шульгин, который прибыл несколько позже вместе с Гучковым, вспоминал, что Милюков словно боялся остановиться. Обычно вежливый и сдержанный, он в этот день никому не давал говорить, и прерывал любого, кто пытался ему возразить.

Нервное напряжение росло с каждой минутой. Все боялись надвигающихся событий. Опасность казалась такой осязаемой и близкой… Но собравшиеся здесь люди играли по высоким ставкам, и, как считал Милюков, они должны пойти на риск, как ни велик он был.

Частично этого риска можно избежать, думал он, если представить наследование Михаилом Российского престола свершившимся фактом. Но такому развитию событий помешало выступление Гучкова и Шульгина на Варшавском вокзале. Ведь они дали возможность экстремистам собраться с силами и призвать революционно настроенные массы к аресту Михаила Александровича.

Да, сейчас можно сказать, что Гучков и Шульгин поспешили с провозглашением царского Манифеста. Но обвинять их в этом – бессмысленно. Ведь они не знали о том, что члены Временного Правительства изменят линию поведения в те недолгие часы, пока они сами отсутствовали в столице. И страх у большинства из присутствующих будет усиливаться с каждой минутой…

Шульгин, когда они с Гучковым вошли в квартиру Путятиных, сразу же понял, что большинство членов нового правительства – против принятия великим князем престола. Обратившись к Михаилу, он с горечью спросил:

– На кого же опереться?.. Если у Вашего Высочества нет других людей, кои могли бы создать опору Вашего Трона, то, как при таких условиях советовать Вам принять оставленное наследие?!

Новый министр финансов М. Терещенко, молодой человек чуть за тридцать, был одним из тех, чьи взгляды зависели от надвигавшейся опасности. Ольга Путятина вспоминает, как в какой-то момент у него сдали нервы, и он попросил приехавшего уже Шульгина выйти с ним на минутку из гостиной. Прислонившись к стене, простонал:

– Я больше не могу… лучше застрелиться… Что нужно делать?

Шульгин, сбитый с толку изменениями в настроении членов правительства, спросил:

– Скажите, есть ли какие-то воинские части, на которые мы можем положиться?

– Нет, ни одной.

– Но я видел часовых на лестнице…

– Это всего лишь несколько человек. Керенский в ужасе… он боится… в любой момент сюда могут ворваться… шайки бандитов. О, Господи!

В это время из-за приоткрытой двери гостиной раздался громкий голос Керенского:

– Ваше Высочество!.. Павел Николаевич ошибается. Приняв престол, Вы не спасете Россию! Наоборот… Я знаю настроение массы рабочих и солдат. Сейчас резкое их недовольство направлено именно против монархии. Именно этот вопрос будет причиной кровавого развала. Перед лицом внешнего врага начнется гражданская, внутренняя борьба!.. Умоляю во имя России принести эту жертву! С другой стороны, я не вправе скрыть от Вас, каким опасностям Вы лично подвергаетесь в случае принятия престола… Я не ручаюсь за жизнь Вашего Высочества!

В гостиной повисла гнетущая тишина. И тогда последнее усилие сделал Гучков. Вот как описывает политическую драму, разыгравшуюся в тот день на Миллионной улице, Морис Палеолог: «Обращаясь лично к Великому Князю, взывая к его патриотизму и мужеству, он стал ему доказывать необходимость немедленно явить русскому народу живой образ народного вождя:

– Если Вы боитесь, Ваше Высочество, немедленно возложить на себя бремя императорской короны, примите, по крайней мере, верховную власть в качестве “Регента Империи на время, пока не занят Трон”, или, что было бы еще более прекрасным, титул в качестве “Прожектора народа”, как назывался Кромвель[225]. В то же время Вы могли бы дать народу торжественное обязательство сдать власть Учредительному собранию, как только кончится война.

Эта прекрасная мысль, которая могла еще все спасти, вызвала у Керенского припадок бешенства, град ругательств и угроз, которые привели в ужас всех присутствовавших».

Все время, пока продолжалось заседание, Михаил Александрович говорил мало, больше слушал. Керенскому показалось: он смущен тем, что происходит, устал и ждет окончания дебатов. В этом не было ничего удивительного: вряд ли великий князь ожидал какой-то поддержки от все время ссорящихся и страшно напуганных людей, беспомощного правительства.

С тех пор, как начались споры, угрозы, запугивания, прошло уже более двух часов, но ни к какому конкретному результату собравшиеся так и не пришли. И вот Михаил Александрович спокойно поднялся со своего места и сказал, что хочет обсудить в соседней комнате ситуацию, в частном порядке, с двумя из присутствующих, а после этого примет решение.

Керенский всполошился, решив, что великий князь удалится сейчас вместе с Милюковым и Гучковым, которые поддержали бы его как Монарха. Но, к его удивлению, выбор пал на князя Львова и Родзянко. Это могло означать только одно – великий князь решил отречься от престола. Председатель Государственной Думы растерялся, и тут же бросил взгляд в сторону Керенского. А потом сказал, что это невозможно, поскольку все собравшиеся решили участвовать во встрече как единое целое. Но Керенский возразил: если великий князь собирается принять столь важное решение, ему не следует отказывать в просьбе. Интересно, как отреагировал бы Александр Федорович, если выбор Михаила пал на Милюкова и Гучкова, как он сначала подумал?

Описание этого момента, сделанное Керенским, идет вразрез с тем, что записал в дневнике Морис Палеолог со слов одного из присутствовавших на этом совещании: «…Керенский одним прыжком бросился к нему, как бы для того, чтобы перерезать ему дорогу:

– Обещайте мне, Ваше Высочество, не советоваться с вашей супругой.

Он тотчас подумал о честолюбивой графине Брасовой, имеющей безграничное влияние на мужа. Великий князь ответил, улыбаясь:

– Успокойтесь, Александр Федорович, моей супруги сейчас здесь нет; она осталась в Гатчине».

Почему же его выбор пал на князя Львова и Родзянко? Ведь оба считали, что великому князю Михаилу не следует вступать на престол, это для страны принесет больше вреда, чем пользы. Но ведь сам Михаил тоже не собирался становиться императором, он этот вопрос уже решил для себя. Но была еще одна причина, почему он захотел поговорить наедине именно с этими двумя людьми. Князь Львов стал премьер-министром, и сам великий князь рекомендовал его брату на этот пост, а Михаил Родзянко – Председатель Государственной Думы и человек, которому он в течение долгого времени доверял.

Кроме того, Михаила тяготила атмосфера в гостиной. С самого начала ему стало ясно: если он сейчас начнет излагать этим людям свою точку зрения, дебаты и шум лишь усилятся, и ни к чему хорошему это не приведет. От князя Львова и Родзянко он хотел получить подтверждение, что Временное правительство действительно сможет сохранить существующий строй и гарантировать условия, необходимые для выборов в Учредительное собрание. Это принципиальные вопросы. Если их решить нельзя, то все остальное, сказанное на этом совещании, лишь пустое сотрясение воздуха.

Во время переговоров по телеграфу с генералами Рузским и Алексеевым Родзянко подчеркивал, что передача полномочий Учредительному собранию не исключает возможности возвращения власти династии, и именно это он сказал также великому князю. Его отречение от престола сегодня, 3 марта, не будет иметь фатальных последствий для короны. Это лишь краткосрочная необходимость…

Для Михаила этот аргумент оказался вполне убедительным.

Взвесив все, что услышал за последние несколько часов, великий князь рассудил, что выбор у него действительно невелик. С самого начала он оказался заложником сложившейся ситуации. Станет сейчас императором или откажется от престола – все плохо.

Князь Львов и Родзянко вернулись в прокуренную гостиную, а Михаил Александрович решил напоследок кратко переговорить с Матвеевым, который не присутствовал на самом совещании, и слышал лишь обрывки общего разговора. Великий князь обрисовал общую картину: если он откажется от престола, Временное правительство сможет сохранить в стране государственный строй и вести войну против Германии до победного конца; если же Михаил будет настаивать на монарших правах, то члены нового правительства немедленно подадут в отставку и в России начнется гражданская война. К тому же, велик риск того, что придется просить правительство Германии о заключении невыгодного для нашей страны мира. Алексей согласился: обстоятельства складывались так, что лучше всего Михаилу Александровичу немедленно отречься от престола. Оба тяжело вздохнули, помолчали. Видимо, так угодно судьбе…

Великий князь, открыв дверь, переступил порог гостиной. Взгляды всех присутствующих были устремлены на него. В них читались ожидание и надежда. Дойдя до середины комнаты, Михаил Александрович твердо произнес:

– При создавшихся условиях я не могу принять Престол, потому что…

Голос его осекся, и великий князь не выдержал, заплакал…

Остальные были подавлены, молчали. Даже князь Львов и Родзянко, которые энергичнее всех настаивали на отречении великого князя, были удручены тем, что только что свершилось. Гучков, словно стремясь облегчить совесть, обратился к присутствующим:

– Господа, вы ведете Россию к гибели; я не последую за вами на этом гибельном пути.

…А Некрасов, придя в себя, нащупал в кармане пиджака заготовленный им заранее текст Манифеста об отречении, начинавшийся словами: «Мы, Божией милостию Михаил II, Император и Самодержец Всероссийский…» Главное уже сказано, сейчас великому князю осталось лишь поставить подпись. Конечно, пройдет несколько минут, ему выразят сочувствие… Оставалась лишь пустая формальность – росчерк пера. Взглянув на наручные часы, министр транспорта усмехнулся: уже после обеда этот Манифест расклеят по всему городу.

Но Некрасов просчитался: неожиданно возникли непредвиденные обстоятельства.

Казалось бы, заявление великого князя должно прекратить все дебаты, ведь ему осталось поставить подпись на документе, и все. Но Михаил Александрович явно не спешил, напротив, объявил, что сделает это после обеда. В гостиную тут же вошла хозяйка и пригласила всех к столу. Для присутствующих на собрании это было неожиданно, но никто возражать не стал.

Место во главе стола заняла княгиня Путятина. По правую руку от нее – Михаил Александрович, за ним князь Львов. Кроме участников совещания на обед пригласили Алексея Матвеева и Николая Джонсона.

Только сейчас у великого князя появилась возможность узнать, что же произошло в Пскове. Посмотрев на сидевшего напротив него Шульгина, он спросил:

– Скажите… как держался мой брат?

– Его Величество был очень бледен и в то же время очень спокоен… Удивительно спокоен.

Преодолев смущение, Шульгин пересказал Михаилу весь разговор с Николаем II, включая выдвинутую им причину, почему он не передал престол сыну. Великий князь молча слушал. Состояние здоровья маленького Алексея ему было хорошо известно, и в комментариях он не нуждался. Ни слова упрека в адрес брата. Промолчали и остальные.

Когда обед закончился, все, поблагодарив хозяйку, вернулись в гостиную. Молчание несколько затянулось. Когда же великий князь вернется к вопросу о Манифесте? Некрасов вновь нащупал в кармане подготовленный им текст.

Молчавший до этого момента Матвеев неожиданно попросил передать ему подготовленный черновик Манифеста. Внимательно просмотрел его и затем, покачав головой, вернул Некрасову. Делегаты только сейчас поняли, что этот человек – вовсе не «пустое место», как они полагали вначале, и Манифест требует серьезной доработки. Михаил Александрович тут же обратился к Алексею с просьбой внести необходимые изменения и дополнения. Депутаты тяжело вздохнули: получить подпись великого князя сразу же после обеда им не удастся…

А Матвеев, тем временем, твердо сказал:

– Для того чтобы составить Акт, нам нужен оригинал отречения Императора Николая II и текст «Основных законов Российской Империи». Без этих документов дальнейший разговор не имеет смысла.

Присутствующие поняли: с ними говорит профессиональный юрист.

Смущенный князь Львов знал от Шульгина, что тот передал оригинал Манифеста об отречении Николая II кому-то из транспортного министерства. И этот важнейший государственный документ, кстати, до сих пор лежал под кипой старых журналов в кабинете комиссара Бубликова. Но об этом никто из членов правительства не знал. А где им взять Свод законов, и вовсе непонятно!

Но, раз у великого князя есть такой помощник, как Матвеев, депутаты решили, что им тоже нужен юрист. Их выбор пал на Владимира Набокова, управляющего делами Временного правительства, и князь Львов приказал вызвать его. Надо сказать, это оказался хороший выбор. Михаил Александрович давно знал Набокова: его сестра Надежда – одна из ближайших подруг Наташи, а ее дочь София – подруга детских игр маленького Георгия. Тут же стали звонить Владимиру Дмитриевичу: сначала на службу, потом домой. Но найти его не удалось. Пришлось обратиться за помощью к жене, Елене Ивановне. И она быстро нашла мужа, находившегося в то время в доме своего начальника, генерал-лейтенанта М. М. Манакина[226] – начальника Азиатской части Главного штаба. Набоков, выслушав просьбу, переданную князем Львовым, пообещал тут же приехать на Миллионную, 12.

Именно в это время, около трех часов дня, Николай II послал брату телеграмму со станции Сиротино, находящейся на расстоянии около полутысячи километров от Пскова. Он, наконец, вспомнил, что не сообщил Михаилу – тот стал новым императором. И тут же поспешно набросал текст: «Его Императорскому Величеству Михаилу. Петроград.

События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Останусь навсегда верным и преданным братом. Возвращаюсь в Ставку и оттуда через несколько дней надеюсь приехать в Царское Село. Горячо молю Бога помочь тебе и нашей Родине. Ники».

Как это часто случалось в последние дни, Николай опоздал. На этот раз – и с телеграммой. Михаил ее так и не получил[227].

…Ни извозчиков, ни машин на запруженном толпами людей Невском проспекте не оказалось, и Набокову пришлось добираться до Миллионной улицы пешком. По пути он увидел, что группа каких-то рабочих сжигала императорские гербы, сорванные с Аничкова дворца. Когда он вошел около трех часов дня в квартиру Путятиных, князь Львов кратко объяснил ему ситуацию и попросил помочь.

Но, как справедливо сказал Матвеев, они не могли начать работу без оригинала отречения императора Николая II и текста «Основных законов Российской Империи». У Набокова ни одного из этих документов с собой, конечно, не было. Текст Манифеста он в глаза не видел и добыть его никак не мог, а вот что касается Свода законов… одну минутку. Подойдя к телефону, набрал номер знаменитого юриста, специалиста по конституционным нормам барона Б. Нольде[228]. Услышав в трубке его голос, Набоков попросил коллегу захватить с собой первый том Свода законов и прийти на Миллионную, 12. Долго ждать не пришлось: Борис Эммануилович служил на Дворцовой площади, и добрался оттуда до квартиры Путятиных буквально за десять минут.

Нольде, Набоков и Шульгин прошли в комнату дочери Ольги Путятиной, Наташи, девочки-подростка, где находился небольшой письменный стол. Проблемы, с которыми тут же столкнулись двое юристов, были те же, что вызвали тревогу и у самого Михаила. По закону Николай II не имел права отречься от престола от имени сына. Но он сделал это, и они должны выполнить его волю. Таким образом, политическая целесообразность вступала в конфликт с конституционным правом.

Это обстоятельство волновало Набокова и Нольде не меньше, чем великого князя и Алексея Матвеева. Словом, в Манифесте об отречении императора оказался большой изъян. Поэтому Набоков, сев за стол в детской и положив перед собой лист бумаги, сразу же понял, что этот документ не имеет юридического обоснования и ослабляет положение сторонников монархии. Владимир Дмитриевич не сомневался в том, что Михаил Александрович понял это с самого начала, и, конечно, все это повлияло на его решение отречься от престола.

Набоков и Нольде придерживались того же мнения, что и Михаил Александрович: цесаревича Алексея попросту не приняли во внимание, и теперь его уже не восстановить в правах. Но если считать отречение Николая II неправомерным в этом смысле, то почему не признать его противозаконным и в целом? Но это же просто непостижимо!

Обсудив сложившуюся ситуацию, оба юриста решили сконцентрировать внимание на совершенно другой задаче: они должны составить политический Манифест, который будет воспринят как законный. В результате через несколько часов совместных усилий они подготовили документ, который впоследствии назвали Манифестом об отречении. Но вот что любопытно: в тексте, написанном рукой В. Набокова, слова «отречение» как раз и нет.

Когда Набоков и Нольде принялись за составление Манифеста, они начали текст с тех же слов, что и у Некрасова: «Мы, Божией милостию Михаил II, Император и Самодержец Всероссийский…» Они исходили из того, что Михаил – именно император, и своим отречением от престола передает власть Временному правительству, которое будет обладать всеми правами до созыва Учредительного собрания, а в дальнейшем сформирует постоянное. Такая формулировка говорила о законности Временного правительства. Ведь никто его не выбирал, министры сами себя назначили на должности. И в таком случае они должны иметь не больше власти, а, напротив, еще и меньше, чем Исполнительный совет, который, по крайней мере, мог требовать поддержки у выбравших его солдатских и рабочих депутатов.

Именно Михаил, и никто другой, мог сделать новое правительство законным, поэтому в Манифесте очень важно указать, что он – император. Ведь если бы это не было так, он не имел возможности наделять кого бы то ни было правами. Эта политическая необходимость исправляла, таким образом, ошибку в наследовании им престола. Новое правительство вынуждало великого князя отказаться от трона, но прежде он должен был занять его.

Все это оказалось не таким-то простым делом. Михаил обсудил черновик Манифеста с Алексеем Матвеевым, потом вошел в детскую и сказал, что не согласен с его содержанием. Великий князь не хотел, чтобы в Манифесте о нем упоминали как о полноправном монархе, потому что на самом деле он принимал престол условно, и не готов назвать себя императором. Но какая бы форма слов не применялась к его наследованию: условное принятие или временный отказ, смысл один и тот же – он не отрекается от престола. В тот день Михаил Александрович несколько раз подходил к сидевшему за столом Набокову и напоминал ему об этом.

Возникшая проблема оказалась совершенно необычной. Такого прецедента не было еще в Российской истории. Если Михаил – император, он может или править, или отречься от престола; но он не может приостановить свое правление на какое-то время. Если уж отказываться – так навсегда. Как Николай мог на законных основаниях отречься от престола только за себя, так и Михаил мог отречься только за себя, а не за какого-то другого великого князя в порядке преемственности. Если он отрекается, то Кирилл, стоящий следом за ним, тут же должен стать императором. Но никто из депутатов не пошел бы на это, ведь цель совещания – совершенно иная.

Выход оставался только один: он должен стать императором «временно».

Такая постановка вопроса привела двух опытных юристов в смущение. Но, в конце концов, они постарались привести в Манифесте в соответствие закон и политическую необходимость. Конечно, при внимательном рассмотрении этого документа все его несоответствия видны:

«Тяжкое бремя возложено на меня волею брата моего, передавшего мне императорский Всероссийский Престол в годину беспримерной войны и волнений народных.

Одушевленный единою со всем народом мыслью, что выше всего благо Родины нашей, принял я твердое решение в том лишь случае восприять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, чрез представителей своих в Учредительном собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского.

Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и обеспеченному всею полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего прямого равного и тайного голосования, Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа.

МИХАИЛ».

Согласно этому документу Михаил Александрович соглашался принять Верховную власть лишь в случае соответствующего решения Учредительного собрания. И в то же самое время он наделял властью, которой у него не было, поскольку он не император, Временное правительство. Он попросил передать через Матвеева, что всюду просит употреблять от его лица местоимение «я», а не «мы», как это написано в черновом варианте Манифеста, потому что считает, что престола не принял и императором не стал. Во-вторых, по этой же причине, вместо слова «повелеваем», как было изначально написано, он попросил употребить слово «прошу». И, наконец, великий князь обратил внимание юристов на то, что нигде в тексте нет слова «Бог», а таких Актов без упоминания Имени Божия не бывает. Все эти указания они выполнили, и текст переделали.

С политической точки зрения Манифест составлен блестяще: ведь в нем говорится именно то, что требовалось. Власть оказалась в руках Временного правительства: его признал новый законный император. Хотя он и говорит, что еще не стал императором, но ведь мог им стать. Членам Совета рабочих и солдатских депутатов можно при необходимости сказать, что Михаил стал императором, но отрекся от престола, хотя он и не делал этого. Михаил условно принял корону, и одновременно временно отказался от нее. Россия становилась республикой, оставаясь в то же время монархией.

С точки же зрения закона Манифест не выдерживал критики. Великий князь Михаил не мог передать кому бы то ни было Верховную власть, потому что сам не обладал ею в полной мере. В соответствии с отречением Николая II он должен править «в единении с Государственным Советом и Государственной Думой». «Отречение» же Михаила Александровича отменяло все три источника власти. Но об этом никто из тех, кто с нетерпением ожидал появления Манифеста, не удосужился подумать всерьез.

Что касается Владимира Набокова, он очень гордился тем, что принимал участие в составлении этого документа. Когда его снова передали великому князю, и на этот раз он Манифест одобрил, Набоков сел за стол и переписал его набело.

Великий князь понимал, что Манифест этот – отречение династии. Он негромко сказал Алексею Матвееву:

– Мне очень тяжело… Меня мучает, что я не мог посоветоваться со своими… Ведь брат отрекся за себя… А я, выходит так, отрекаюсь за всех…

К тому моменту, когда появился окончательный текст Манифеста, на Миллионную, 12 вернулись Родзянко и Керенский. Они присутствовали при том, как Михаил Александрович сел в детской за стол и поставил подпись на документе, который Б. Нольде назвал «единственной Конституцией периода существования Временного правительства». Когда Милюкова кто-то спросил впоследствии, где правительство получило свою власть, он ответил:

– Мы получили ее по наследству от Великого Князя Михаила.

Набоков, наблюдавший в эти минуты за великим князем, видел, что тот смущен и расстроен. Без сомнения, давало о себе знать нервное напряжение, но внешне он оставался спокойным и хладнокровным. Восхищаясь поведением Михаила Александровича и понимая историческую важность совершенного им шага, Набоков взял себе на память перо, которым тот подписал Манифест.

Нольде, описывая поведение великого князя в те минуты, подчеркивал, что он вел себя «с безукоризненным тактом и благородством». А Шульгин с горечью подумал: сложись ситуация в стране иначе, и этот человек мог бы стать прекрасным конституционным монархом. А вот какую запись сделал в тот день в дневнике Морис Палеолог: «В этот исторический момент он был трогателен по патриотизму, благородству и самоотвержению. Когда последние формальности были выполнены, делегаты Исполнительного Комитета не могли удержаться, чтобы не засвидетельствовать ему, какое он оставлял в них симпатичное и почтительное воспоминание. Керенский пожелал выразить общее чувство лапидарной фразой, сорвавшейся с его губ в театральном порыве:

– Ваше Высочество, Вы – благороднейший из людей!.. Вы великодушно доверили нам священный сосуд Вашей власти. Я клянусь Вам, что мы передадим его Учредительному собранию, не пролив из него ни одной капли».

Впоследствии они будут пролиты – все, до единой. Но в тот момент этого никто предвидеть не мог. Или не хотел.

…Когда делегация депутатов вернулась в Таврический дворец, там продолжилось обсуждение Манифеста. Из Министерства транспорта привезли, наконец, оригинал Манифеста об отречении Николая II, который напечатали вместе с Манифестом, подписанным Михаилом Александровичем. Среди депутатов невольно возникла заминка: можно ли представить оба эти документа как Акты двух императоров? Ясности в этом вопросе найти так и не удалось. То ли Михаил отказался от короны, то ли отрекся от престола… Милюков и Набоков пытались доказать присутствующим, что отречение можно признать законным только в том случае, если считать, что Михаил был императором. Только к чему теперь эти споры? В половине четвертого утра оба документа отвезли в типографию, и вскоре по всему городу уже расклеили плакаты такого содержания: «Николай отрекся в пользу Михаила. Михаил отрекся в пользу народа».

Замешательство в Таврическом дворце вполне объяснимо. Манифест, подписанный Михаилом, стал чрезвычайным документом, созданным при чрезвычайных обстоятельствах. По сути дела, цель его – выиграть время, но значение его оказалось весьма двусмысленным. Все понимали: ближайшие дни, а, возможно, и часы станут решающими. Совсем скоро станет ясно, как будут развиваться события дальше. Члены Временного правительства надеялись, как и Михаил, что будут восстановлены законность и порядок, и созданы необходимые условия для созыва Учредительного собрания. Полгода – долгий срок, и если Российская армия одержит летом победы над врагом, то настроение в стране может стать совсем не таким, как сейчас. Как знать, возможно, идея конституционной монархии и будет поддержана в народе…

Если бы события развивались именно таким образом, то Манифест Михаила не стал капитуляцией монаршей власти перед восставшей толпой, а сильным фактором, поддерживающим монархию до выборов, созыва Учредительного собрания. Верховная власть, переданная Временному правительству, была не сдана, а на какой-то срок передана, и в этом промежутке времени Манифест сохранял в России монархию.

Кроме того, идея о «выбранном» народом царе не нова. Человек, с которого и началась династия Романовых, Михаил I, был именно выбран царем Земским собором в 1613 году. По прошествии трехсот с небольшим лет новые «выборы» могли сделать Романовых уже не самодержцами, а конституционными монархами, что лишь упрочило бы их положение в обществе. Но никто 3 марта 1917 года не мог знать, проголосовало бы Учредительное собрание за сохранение монархии или нет.

Многие, тем не менее, с надеждой думали в ту пору, что его депутаты выступят именно за конституционную монархию. В те дни в Лондонской газете «The Times» опубликовали очерк петроградского корреспондента Роберта Вильтона[229], написавшего впоследствии книгу «Последние дни Романовых». В нем есть такие слова: «Мы должны быть удовлетворены существованием Временного правительства до тех пор, пока не наступят более спокойные времена… Если же Учредительное собрание будет созвано, то едва ли стоит сомневаться в том, что Великий Князь Михаил будет избран на Трон подавляющим большинством…»

Совершенно по-другому расценивал эту ситуацию старший брат Михаила. Около десяти вечера, когда он прибыл в Ставку, генерал Алексеев принес сообщение Михаила Родзянко о том, что произошло на Миллионной, 12. Николай Александрович, прочитав его, сделал запись в дневнике: «Миша, оказывается, отрекся. Его Манифест заканчивается выражением подобострастия к Учредительному собранию, выборы в которое состоятся через шесть месяцев. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость…»

Поставить брата в нелепое, двусмысленное положение, а потом его же и осуждать? Бывает, оказывается, в жизни и такое. Даже в императорском семействе. Впрочем, не все родственники разделяли позицию Николая. Когда он высказал ее через несколько дней своему зятю Сандро, тот, по собственному признанию, попросту «онемел».

А каким же запомнился день 3 марта 1917 года самому Михаилу Александровичу? Запись, сделанная им в дневнике, поражает краткостью и сухостью изложения. В шесть часов утра его разбудил телефонный звонок. Поступило сообщение от нового Министра юстиции Керенского: через час к нему прибудет весь Совет министров. Но приехали они только в половине десятого…

И это – все, что смог написать человек, который проснулся утром, думая, что скоро будет регентом, а лег спать, став, хоть и ненадолго, Российским императором. Слишком многое он пережил всего за несколько часов, нечеловеческая усталость лишила сил и желания описать случившееся подробно. Он сделал все, что от него зависело, и это главное. Остальное – неважно. Пусть рассудят потомки.

…Вряд ли многие в те дни могли правильно оценить истинное значение поступка Михаила Александровича. Обстоятельства же сложились так, что сразу после опубликования его Манифеста, в Петрограде прекратилась стрельба, перестала литься кровь – как восставших, так и мирных граждан. Можно с полным основанием утверждать, что Михаил II Александрович остановил Февральскую революцию и дал родной стране, изнемогавшей от многолетней борьбы с внешним врагом, передышку от внутренних распрей. Он задержал на несколько месяцев начало Гражданской войны, когда брат поднялся на брата. К великому сожалению, это все же случилось – после узурпации власти большевиками. Но обвинять в этом последнего русского императора кощунственно. Когда Россию охватило пожарище «красного террора», он был уже просто гражданином Романовым – без титула, воинского звания, должностей и финансового обеспечения.

Глава двадцать восьмая

Снова в Гатчине

Михаил покинул квартиру Путятиных утром следующего дня, 4 марта. Накануне, пока юристы вносили поправки в текст Манифеста и согласовывали его с Михаилом Александровичем, сам он послал курьера с запиской Наташе. Он волновался о семье и обещал вернуться в Гатчину следующим утром: «Страшно занят и чрезвычайно устал. Расскажу много интересного… Нежно тебя целую. Весь твой Миша».

Теперь ему было незачем оставаться в Петрограде. В некотором смысле Михаил Александрович оказался не у дел, ему оставалось лишь надеяться, что Учредительное собрание поддержит идею конституционной монархии. Но этого можно ожидать не раньше, чем через несколько месяцев. Пока же власть находилась в руках Временного правительства, которому он ее и передал.

Когда Михаил вышел на лестницу из квартиры, где пробыл четыре дня, его ожидал сюрприз. На ступенях – до самого низа – выстроился караул. Когда великий князь стал спускаться к ожидавшей его машине, все приветствовали его радостными возгласами.

Но что будет дальше: за порогом гостеприимного дома, и особенно на железнодорожной станции? Там его может поджидать опасность… Михаилу Александровичу хорошо известно о постановлении Петроградского Совета об аресте царской семьи. А ведь он – один из Романовых. Правда, относительно него вынесено особое постановление о «фактическом аресте». Официально же объявлено, что великого князя Михаила необходимо подвергнуть «надзору революционной армии».

Манифест, составленный членами нового правительства и подписанный Михаилом, оказался достаточным аргументом в его пользу. Он сводил на «нет» требования Совета, направленные против великого князя. Страсти, по крайней мере, на некоторое время улеглись, и Михаил обнаружил, что возвращался домой чуть ли не триумфатором. В сопровождении машины с охраной, их с Джонсоном доставили к поезду, подготовленному специально для них на Балтийском вокзале. Там уже находился старый сослуживец великого князя – Я. Д. Юзефович, теперь уже генерал. На перроне Михаила Александровича ожидал очередной сюрприз. Возле вагона, в котором им предстояло ехать в Гатчину, выстроился отряд солдат. Когда он отдал им честь, те радостно закричали «ура»!

Мятежники, приветствующие великого князя? Определенно, эта сцена на Балтийском вокзале не лишена доли иронии. Но она доказывала, что трудное решение, принятое на Миллионной, 12, все же было правильным. Даже если такое отношение к Михаилу продлится и недолго, то сейчас его все-таки чествовали, а не преследовали. Он подумал: видимо, решение Временного правительства об охране «лиц императорского дома» все-таки вступило в силу.

Восстановление прежнего порядка со всеми вытекающими из этого последствиями, необходимое для руководства военными действиями, стало для него решающим фактором на совещании, состоявшемся на Миллионной улице. В тот вечер, объясняя все политические тонкости Манифеста княгине Путятиной, Михаил сказал, что он призван успокоить простой народ, дать возможность восставшим солдатам и рабочим понять причину всего случившегося и восстановить пошатнувшуюся в армии дисциплину. Примерно это он говорил и дома, в Гатчине. Брат «Бимбо», великий князь Георгий, который все дни Февральской революции провел в доме на Николаевской улице, 24, писал впоследствии: Михаил боялся, что если бы его сразу провозгласили императором, не зная общего настроения в стране, то страсти так никогда бы и не улеглись… Думается, правда в другом. Членам нового правительства Михаил Александрович оказался не нужен, и они не дали бы ему возможности нормально работать.

Но 4 марта Михаил мечтал лишь об одном – вернуться в тихую спокойную Гатчину из взбудораженного революцией Петрограда. В дневнике он написал, что «вздохнул с облегчением», когда, наконец, оказался дома. На следующий день, вместе с семьей, отправился в дворцовую церковь на воскресную службу. Перед обедом все вместе гуляли в парке, в котором многое напоминало ему детство и юность, катались на санях… А после чая читали газеты, которые вышли, наконец, после недельного перерыва.

На страницах всех петроградских изданий подробно рассказывалось, что произошло в драматические дни революции. Теми словами, какие были нужны Временному правительству. Почти без сокращений напечатан Манифест Михаила. Следом шел Манифест об отречении Николая II. Их намеренное расположение рядом лишь усиливало эффект. Определенно, это – кость, брошенная Совету рабочих и солдатских депутатов.

В трех столичных изданиях: «Биржевых Ведомостях», «Петроградском листке» и «Петроградской газете» напечатан один и тот же заголовок – «Отречение великого князя Михаила Александровича». В самом тексте Манифеста слово «отречение» отсутствовало, но рядом был опубликован комментарий Временного правительства, и в нем это слово бросалось в глаза. Таким образом, заголовок оказался оправданным. Лишь газета партии кадетов «День», возглавляемая П. Милюковым, избежала слова «отречение». В заголовке Манифест был назвали «Декларацией».

Слово «отречение» многих наталкивало на мысль, что монархии в России пришел конец. Даже многоопытные дипломаты – послы Британии и Франции, решили, что Россия стала республикой. Их поправил при встрече новый министр иностранных дел Милюков: «Одно только Учредительное собрание будет уполномочено изменить политический строй России».

Но объяснить свое понимание ситуации двум дипломатам – одно, а целой стране, взбудораженной революцией – совсем другое. Манифест, который подписал в квартире Путятиных Михаил, не был условным акцептом, а именно – отречением от престола. И все именно так и поняли случившееся: ведь об этом прямо сказано в газетах. Какая разница – «отказался от Трона» или «отрекся»? Ведь название сути не меняет. Но то, что, как предполагалось, будет временным, на деле оказалось постоянным.

Некоторые люди так и не смогли простить Михаилу его поступок. Депутат Думы Василий Маклаков[230], принадлежавший к правому ее крылу, который не был, кстати, на совещании на Миллионной улице, назвал Манифест «странным и преступным… актом». Княгиня Палей отозвалась о Михаиле как о «слабовольном человеке». Великий князь Андрей Владимирович, находившийся в то время в Кисловодске, сделал в дневнике такую запись: «Как громом, нас обдало известие об отречении Государя за себя и Алексея от престола в пользу Михаила Александровича. Второе отречение Великого Князя Михаила Александровича от Престола еще того ужаснее. Писать эти строки при переживании таких тяжких моментов слишком тяжело и трудно. В один день все прошлое величие России рухнуло, и рухнуло бесповоротно, но куда мы пойдем?

Призыв Михаила Александровича к всеобщим выборам ужаснее всего. Что может быть создано, да еще в такое время? О, Боже, за что так наказал нашу Родину? Враг на нашей территории, а у нас что творится… Нет, нельзя выразить все, что переживаешь, слишком все это давит, до боли давит».

Нашлись и такие, кто обвинял Михаила Александровича даже в падении Дома Романовых. Некоторые члены императорской фамилии упрямо, невзирая на факты, твердили: «это он виноват, а не мы».

Однако так думали далеко не все. Бывший начальник дворцовой канцелярии А. Мосолов[231] считал, что, когда Михаил стал императором, великие князья, бывшие в те дни в Петрограде, попросту не пожелали сплотиться вокруг него. «Бимбо» – не в счет, он к Михаилу приходил, предлагал содействие, а великие князья Павел, Кирилл и Борис не сделали ничего, чтобы хоть как-то поддержать его. Ни один из них не протянул Михаилу руку помощи в злополучный день 3 марта 1917 года.

Но основная доля ответственности за происшедшее лежит на Николае II и, прежде всего, на Александре Федоровне. Великий князь Дмитрий, находившийся во время Февральской революции в далекой Персии, ничуть в этом не сомневался. В апреле того же года он написал другу юности князю Феликсу Юсупову о том, что финал катастрофы разразился из-за упрямства и недальновидного упорства женщины. И все это «смело Царское Село, и всех нас одним ударом».

А какие настроения царили в те дни в русской армии? Обратимся к воспоминаниям генерал-лейтенанта Н. Н. Шиллинга[232], командовавшего Лейб-Гвардии Измайловским полком, находившимся в дивизионном резерве 1-й Гвардейской пехотной дивизии. Воинское соединение занимало позиции в районе деревни Шельвов Волынской губернии. В полдень 3 марта Николай Николаевич направился в штаб дивизии, чтобы узнать, нет ли новых известий о беспорядках в Петрограде, слухи о которых доходили до линии фронта.

«К завтраку собрались все члены штаба с начальником вышеуказанной дивизии генерал-лейтенантом фон Нотбеком. Во время завтрака было получено сообщение об отречении Государя Императора за себя и за наследника Цесаревича и отказ Великого Князя Михаила Александровича до созыва Учредительного собрания вступить на Всероссийский Престол. Это известие нас всех положительно ошеломило; все как-то растерялись, упали духом, и, видимо, у всех промелькнула мысль: что же будет дальше? Находившийся за завтраком командир 2-й бригады 1-й Гвардейской пехотной дивизии генерал-майор Круглевский, Георгиевский кавалер… сквозь рыдания сказал: “Теперь все пропало: нет Царя – не будет и великой России! Вот помяните мое слово: все рухнет. Все, что веками созидалось при русских Царях, рухнет в несколько месяцев при управлении нашей революционной интеллигенции”».

Через несколько дней в штаб поступили копии Манифестов императора Николая II и великого князя Михаила Александровича. Генерал-лейтенант Н. Н. Шиллинг пишет: «Я, пользуясь тем, что полк еще находился в резерве, приказал собрать весь полк со всеми командирами, дабы лично объявить им Высочайшие Манифесты… Приказав подвести ближе ко мне всех солдат, лично прочел Манифесты и разъяснил им наш общий долг перед Родиной, сказав, что как в каждой семье есть отец и мать, так и у нас были Царь-отец и Родина-мать; и как иногда семья теряет отца, оставаясь лишь с матерью, так и у нас сейчас: отец наш, Царь, ушел, а осталась наша мать – Родина, и наш святой долг еще крепче сплотиться вокруг нашей осиротевшей Родины, хранить и защищать ее до последней капли крови. Затем разъяснил солдатам, что великий князь Михаил Александрович до созыва и решения Учредительного собрания не хочет принять Царский Престол; а потому: “Братцы”, – обращаясь к солдатам, сказал я, – “Наш долг, когда придет время созыва Учредительного собрания, чтобы все наши подавали голоса за Великого Князя Михаила Александровича”. А теперь всем нам остается одно: снял папаху, и, осенив себя крестным знамением, сказал: “Господи, сохрани нам законного Царя – Михаила!” и весь полк, как один человек, снял папахи и осенил себя крестным знамением. Вот яркая картина того настроения, которое царило в то время на фронте почти во всех строевых частях».

На следующий день после оглашения высочайших Манифестов личный состав Лейб-Гвардии Измайловского полка заступил на позицию. Как вспоминает командир, «вся окопная служба начала протекать так же, как и раньше… никакого своеволия или неисполнения своих обязанностей не замечалось. Офицеры по-прежнему стояли к солдату близко, а солдаты в большинстве относились к офицеру тепло и душевно». Но не думать о будущем, которое казалось неясным, фронтовики, конечно, не могли. Как офицеры, так и солдаты, часто собирались вместе в окопах и обсуждали: что-то будет дальше?

Основная цель совещания на Миллионной, 12 состояла в том, чтобы побудить великого князя Михаила Александровича работать в тесном сотрудничестве с Временным правительством; министрам же и депутатам Думы следовало установить взаимодействие с ним в решении трудной задачи восстановления порядка и создания законного правительства. Манифест Михаила ограничивал его в правах, но он ограничивал и Временное правительство; власть, которую оно унаследовало от самодержавия, была временной, до созыва Учредительного собрания, которое и было призвано определить, каким быть в дальнейшем государственному строю в России. Этот законодательный орган мог предпочесть республику, но мог также передать престол цесаревичу Алексею или одному из великих князей. Михаил мог перестать быть императором, регентом или просто гражданином – но Временное правительство не имело права изменить существующий порядок вещей до созыва Учредительного собрания, поскольку не имело на это полномочий.

Именно так казалось тем, кто собрался 3 марта на совещание в квартире князей Путятиных. Мнение же большинства офицеров и генералов русский императорской армии выразил известный военный и политический деятель, сослуживец великого князя по Дикой дивизии, генерал П. Н. Краснов[233]: «…Мы верили, что великая бескровная революция прошла, что Временное правительство идет быстрыми шагами к Учредительному собранию, а Учредительное собрание – к конституционной Монархии с Великим Князем Михаилом Александровичем во главе… На Совет солдатских и рабочих депутатов смотрели как на что-то вроде нижней палаты будущего парламента».

Но реальность оказалось совершенно иной. Михаил не отказывался от прав, которые принадлежали Романовым, но новое правительство сделало это за него, уступив требованиям Петроградского Совета. В новых условиях не нашлось места для великих князей, их звание, привилегии, состояние, земли и даже личная свобода оказались теперь в руках правительства и были отданы в залог Петроградскому Совету. Конечно, на совещании в квартире Путятиных об этом не сказали ни слова, но еще задолго до созыва Учредительного собрания, Романовы, по сути, оказались не у дел. И случилось это сразу же после 3 марта, именно из-за слабости Временного правительства.

Вернувшись в Гатчину, Михаил Александрович надеялся в ближайшем будущем продолжить службу в армии. Официально он оставался инспектором-генералом Кавалерии в звании генерал-адъютанта, но готов был на любую должность, лишь бы служить России. Однако его постигло глубокое разочарование: ни в нем, ни в ком из других великих князей больше… не нуждались. Многие из этих людей были патриотами своей страны, но деятели Петроградского Совета посчитали, что они могут начать контрреволюцию, и поэтому очень опасны. Спустя лишь месяц после подписания Манифеста, 5 апреля, Михаил с еле скрытой горечью написал в дневнике, что получил из военного ведомства свидетельство об увольнении. Вот такой оказалась для него реальность… Или итог, который великий князь не мог предвидеть заранее, совещания на Миллионной, 12.

На следующий день Михаил вместе с Наташей и двоюродным дядей Георгием Михайловичем отправился, впервые после памятного совещания, на поезде в Петроград. Пока Аничков дворец не занят восставшими и не разграблен, нужно забрать оттуда мебель, какие-нибудь ценные вещи – то, что еще можно вывезти. Это был первый и единственный раз, когда Наташа переступила порог «родового гнезда» Михаила – дворца, в котором он родился.

Великий князь Георгий так вспоминал впоследствии об этой поездке. Едва Михаил вошел в Гатчине в вагон поезда, как следом за ним вбежал какой-то солдат. Он стащил с головы шапку, и с большим почтением поклонился великому князю. На этой же станции сам Георгий Михайлович подошел к группе солдат, собираясь у них что-то спросить. К его удивлению, они очень обрадовались возможности поговорить с его высочеством. Им так хотелось иметь республику вместе с царем!

Но этот случай, описанный великим князем Георгием, не отражает в целом тогдашнее положение дел в армии. Дисциплина за последние месяцы резко ухудшилась. И дело не столько в самой революции, сколько в пресловутом «Приказе № 1», изданном 1 марта Петроградским Советом. Формально он был адресован только «солдатам Петроградского военного округа для немедленного и точного исполнения, рабочим Петрограда для сведения», но в течение короткого времени получил широкое распространение во всех воинских частях. Согласно этому приказу устанавливались новые права солдат, но на самом же деле он преследовал цель окончательно разложить армию, и стал примером узаконивания беспорядка, введенного Февральской революцией в жизнь войск. Солдаты в подавляющем большинстве увидели в нем лишь разрешение на неподчинение приказам. Воинская дисциплина заменялась не чем иным, как анархией.

Армия все больше и больше теряла боеспособность… Как писал впоследствии в книге «На пути к крушению» генерал Ю. Данилов, «армия была отравлена политикой, авторитет военачальников поколеблен, офицеры открыто оскорблялись; солдатам разъяснялось, что офицеры являются их внутренними врагами, жаждущими восстановить старый порядок. Я знаю много случаев отказа офицеров от их звания, чтобы иметь право продолжать служить своей стране пусть даже рядовыми солдатами, но без постоянных унижений!» В таких условиях командирам, конечно, очень трудно вести солдат в бой, да и просто заставить выполнять какую-то работу. «Солдаты предпочитали не двигаться, валяться в палатках, курить или играть в карты, что приводило к появлению цинги и других болезней. Они подчинялись – и то неохотно – только приказам своих комитетов, но как только они хоть немного вызывали их недовольство, приступали к их переизбранию… Позднее Временное правительство дополнительно назначило в каждой армии специального комиссара, избранного из самых левых элементов; эти комиссары представляли, так сказать, “глаз” революции. Все это привело к тому, что армиями командовал своего рода разношерстный триумвират и что их действия стали зависеть почти единственно от отношений, которые устанавливались между его тремя членами… Та же пародия на командование была организована в штабах армий и даже в Генштабе».

Стоит ли после этого удивляться, что великим князьям не нашлось места в «демократической народной армии»? В том числе, и великому князю Николаю Николаевичу, «Николаше», чье повторное назначение Николаем II на должность Верховного главнокомандующего новое правительство тут же отменило.

Даже французский посол Морис Палеолог с возмущением писал, что в Русской армии исчезла какая бы то ни было дисциплина: «Исчисляют более чем в 1200000 человек количество дезертиров, рассыпавшихся по России, загромождающих вокзалы, берущих с бою вагоны, останавливающих поезда, парализующих, таким образом, весь военный и гражданский транспорт».

Особенно много безобразий творилось на узловых станциях. Дезертиры заставляли пассажиров выходить из только что прибывшего поезда, занимали их места и требовали от начальника станции отправить поезд в том направлении, в котором они сами хотели ехать. Иногда это был поезд с солдатами, отправляющимися на фронт. Их требование, подкрепляемое угрозами, выполнялось. И вот на какой-нибудь станции дезертиры выходили, устраивали митинг, а потом требовали, чтобы их везли обратно к месту отправления.

Это стало несмываемым позором, который лучшие люди России глубоко переживали. Вот что писал Михаил Александрович по этому поводу британскому другу майору Симпсону: «Хочу, чтобы Вы знали, как мне стыдно за своих соотечественников, которые проявляют слишком мало патри отизма с самого начала революции и забывают о своих обязательствах перед союзниками, сделавшими для них так много. Но я все-таки надеюсь, что они одумаются и не станут предателями».

Одно утешало Михаила Александровича – дисциплина в Дикой дивизии, которой он когда-то командовал, оставалась на прежнем, высоком, уровне. Корнет Кабардинского полка Алексей Арсеньев написал впоследствии о тех тревожных днях: «Отречение Государя от Престола потрясло всех; того “энтузиазма”, с которым все население, по утверждению творцов революции, “встретило ее”, не было; была общая растерянность, вскоре сменившаяся каким-то опьянением от сознания, что теперь – “все позволено”. Всюду развевались красные флаги, пестрели красные банты. В Дикой Дивизии их не надели…» Офицеры и обычные воины остались после Февральской революции такими же надежными и исполнительными, как и прежде. И всех их очень интересовала судьба великого князя Михаила. Недаром, когда казачий офицер Сергей Курнаков – один из офицеров дивизии, вернулся из Петрограда в свой полк, его только и спрашивали о бывшем, любимом всеми, командире.

Офицер ответил, что Михаил Александрович находится в Гатчине, и «в настоящее время он в безопасности». Но кавказцы лишь сокрушенно качали головами и тихо говорили в ответ:

– Да хранит его Аллах – ведь он настоящий джигит… Почему он не приехал к нам, когда все это началось, не обратился за помощью? Мы бы никогда не оставили его в беде…

Это, кстати, говорит о том, что «клинки» у великого князя Михаила в ту пору были. Причем, очень надежные.

Впоследствии судьбы этих людей сложились по-разному. Дикую дивизию вскоре расформировали, большинство рядовых всадников вернулись домой, на Кавказ. Многие офицеры пошли служить в Добровольческую армию. Кто-то сложил голову за Белое дело, другим повезло – они выжили. Среди тех, кого судьба забросила на чужбину, оказался и Сергей Курнаков. Выходец из старинного дворянского рода, мужчины которого участвовали в походах А. В. Суворова[234], в Отечественной войне 1812 года, в Крымской и турецкой кампаниях, был родным племянником княгини Александры Гастоновны Вяземской. Когда «красные» разгромили белогвардейцев, он уехал за границу и после долгих скитаний оказался в США. Там решил заняться вполне мирным делом – журналистикой. Спустя какое-то время вместе с несколькими товарищами открыл еще и школу верховой езды – сказался опыт кавалериста и пристрастие к лошадям.

В Нью-Йорке он женился на дочери бывшего дирижера Тбилисского театра, певице Елене Прессман. Супруги всегда проявляли большой интерес к тому, что происходило на Родине, не переставали ее любить. Когда же фашистская Германия развязала войну против нашей страны, Курнаков начал выступать с обзорами военных действий на русском фронте в газетах и журналах, которые не боялись печатать правду. Направленность его статей нравилась далеко не всем. Недруги из эмигрантских кругов говорили неодобрительно:

– Ты, Сергей Николаевич, «краснеешь» не по дням, а по часам…

А кто-то даже прервал с ним отношения.

Вскоре Курнаковы отправили сына, Николая, на Родину, защищать ее с оружием в руках. Мать, хоть и тревожилась за него, сказала на прощание:

– Мы русские, и не можем стоять в стороне, когда решается судьба земли, где мы родились.

Тяжкими оказались дороги войны для Курнакова-младшего. Но прошел он их достойно, Победу встретил в поверженном Берлине. А когда в 1946 году демобилизовался и приехал в Москву, встретил там отца и мать. Они решили навсегда вернуться на Родину.

Сергей Николаевич работал в Совинформбюро, потом в газете «Moscow news», написал книгу воспоминаний о боевой молодости в Дикой дивизии. Многие годы дружил с писателем-фронтовиком Константином Симоновым[235].

Такая вот необычная судьба. В ней, как в капле воды, отразилась трагедия Русского исхода, когда человеку приходилось делать страшный нравственный выбор между родной землей, распятой большевиками, и чужбиной. Каждый решал по-своему. У каждого была своя правда.

…С первых же дней Февральской революции двоюродный дядя Михаила великий князь Георгий Михайлович, решил уехать из России, как только представится такая возможность. Он с одобрением принял появление Временного правительства, потому что считал: «старый режим не мог более работать». Но что же он увидел после революции? В одном из писем жене, великой княгине Марии Георгиевне, он написал: «кругом творится такое, отчего волосы встают дыбом… Я готов сию же минуту уехать из страны». Очень хотел Георгий Михайлович покинуть и Гатчину, объясняя это следующим образом: «Миша очень мил, но его жена очень враждебно настроена против Романовых…» великий князь сомневался, что сможет долго выносить ее выходки. Да, порой Наташа проявляла себя не с лучшей, не с «ангельской» стороны. Открыто говорила то, что думала.

Ее с мужем гость хотел отправиться в Англию, где с тех пор, как началась война, жила с двумя дочерьми его супруга. Георгий Михайлович очень обрадовался, когда узнал, что Михаил тоже хотел бы поехать в Англию. Они не раз вместе гуляли по аллеям дворцового парка в Гатчине, и впоследствии он написал, что вместе с Михаилом они решили покинуть «несчастную» Родину, и никогда сюда больше не возвращаться.

Именно великий князь Георгий, которому в то время было пятьдесят четыре года, обратился к Британскому послу сэру Джорджу Бьюкенену с просьбой испросить у его правительства разрешения на въезд в Англию. Во время аудиенции с послом он объяснил, что выступал также от имени великого князя Михаила Александровича. Он надеялся, что это обстоятельство даст ему дополнительный шанс. Ведь сам Георгий Михайлович не имел в Британии родственных связей. Правда, его супруга, Мария Георгиевна, урожденная греческая принцесса, была родной племянницей вдовствующей королевы Британии Александры[236]. А вот великий князь Михаил, как и его старший брат, приходился кузеном Британскому королю Георгу V. Поэтому совместная просьба с Михаилом казалась Георгию Михайловичу очень удачной. Ведь он считал, что у России нет будущего: «Все отбирают… Подумать только, что эти скоты будут управлять страной… Она превратится в страну дикарей… все порядочные люди оставят ее»[237].

Однако взгляд самого Михаила на происходящие события был намного более оптимистичным. Повседневная жизнь его и семьи пока мало изменилась. Он мог свободно передвигаться по Петроградскому округу, правда, за его пределы без специального разрешения великому князю выезжать уже власти не разрешали. Зато по окрестностям любимой Гатчины Михаил Александрович мог свободно ездить в Роллс-Ройсе или в новеньком Паккарде, мог он также принимать у себя гостей, держать целый штат прислуги. Многие жители Гатчины по-прежнему относились к нему с большим уважением и кланялись при встрече на улице. Правда, у дома на Николаевской улице теперь стояли часовые, но они не мешали семье великого князя. Напротив, охраняли хозяев от хулиганов и грабителей. И вели себя очень вежливо и корректно.

Хотя Михаил, как и другие великие князья, не получал теперь содержание, которое прежде выплачивалось Министерством императорского двора и уделов, и его личный поезд новая власть конфисковала, банковские вклады по-прежнему оставались в целости и сохранности. Получал он и немалые доходы от своих частных владений – имений Брасово и Дерюгино в Курской губернии, где на площади 8360 десятин его высочество тоже, как и в Брасово, организовал когда-то образцовое хозяйство. Здесь работали винокуренный и лесопильный заводы, а также фабрика по производству бумаги, пять мукомольных мельниц, метеорологическая станция, опытное поле… Функционировали также больница и богадельня имени императора Александра III, школа для детей заводских рабочих. Но самый большой доход приносил завод по производству сахара. Он был построен в имении Дерюгино в 1865 году его бывшим владельцем – князем Голицыным, и стал типичным для того времени кустарным производством. В 1882 году с князем случилась беда – он проиграл право арендовать сахарный завод в течение 12 лет и 7345 десятин земли купцу Абрикосову. А в 1894 году, когда истек срок аренды, Голицын вновь проиграл свой завод и земли – на этот раз великому князю Сергею Александровичу. Только уже не временно, а навсегда. В 1898 году имение Дерюгино со всем находившимся там имуществом стало собственностью великого князя Михаила Александровича (владел он им до Октябрьского переворота 1917 года. 2 марта 1918 года на основании декрета Совета Народных комиссаров имение было национализировано).

Правда, к великому сожалению, ездить туда он больше не мог. Сразу же после совещания на Миллионной, 12 новое правительство, желая угодить Петроградскому Совету, отказало великому князю в свободе передвижения. Человек, который в недалеком будущем мог по решению Учредительного собрания стать русским императором, тут же превратился в пленника в родной стране. Лишь одно это сводило на «нет» все обещания, данные Михаилу депутатами Думы 3 марта. Оказалось, верить им нельзя.

Однако, в то время, когда во всем разочаровавшийся великий князь Георгий строил планы своего отъезда в Англию, Михаил и Наташа вовсе не собирались уезжать из России. В Гатчине, на Николаевской улице, у них уже было два дома, но они решили приобрести третий – на Багговутовской улице, а потом арендовать еще один – на Ксенинской улице, недалеко от Приоратского дворца. Этот последний, двухэтажный дом, предназначался для многочисленной прислуги.

Правда, 5 мая Михаил Александрович написал английскому другу, майору Симпсону, что, поскольку он не может отправиться на фронт, то спокойно живет с семьей в Гатчине и терпеливо ждет разрешения на выезд из России. В этот же день он отправился на Багговутовскую улицу, чтобы еще раз внимательно осмотреть свои новые владения, прикинуть, как лучше увеличить сад и обсудить с Наташей, каким образом им расставить мебель. Да, он хотел отправиться за границу, но лишь на короткое время. Зачем?

Главной причиной, почему Михаил собирался в ту пору в Англию, был его «проклятый желудок». Они с Наташей не раз обсуждали возможность его лечения в Британии, но раньше служебные дела не отпускали, и он никак не мог посетить хороших специалистов, всерьез заняться своим здоровьем. Но вынужденное безделье, начиная с марта 1917 года, словно нарочно переломило эту ситуацию. Да и Наташа все настойчивее говорила о том, чтобы Михаил отправился на лечение в Англию.

Но все оказалось совсем не так, как они планировали. Великий князь Георгий Михайлович дал понять Британскому послу, что он вместе с Михаилом собирается покинуть Россию навсегда. И это существенно уменьшило их шансы получить разрешение на въезд в Англию. Конечно, Георгий Михайлович не знал всех тонкостей сложившихся обстоятельств, и вины его тут не было. Дело, как оказалось, совсем в другом: в Букингемском дворце решили не давать убежище Романовым. У Короля Георга V и без них было много проблем.

Вскоре после отречения Николая II премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд Джордж[238] прислал Временному правительству телеграмму, в которой говорилось: «Революция обнаружила главную истину, что эта война является борьбой за народное правительство в той мере, что и за свободу». Лидер английских либералов полагал, что русские либералы, пришедшие к власти в Петрограде, объединят страну. Но эти надежды оказались наивными: в России их поддерживала очень незначительная часть населения. И как следствие этого, русский император, которого еще совсем недавно с почестями принимали в Англии и в других европейских странах, оказался всеми брошен на произвол судьбы. Заметим, брошен не только отвергнутый император России, но и двоюродный брат английского короля. Адмирал английского флота и фельдмаршал английской армии!

А ведь начиналось все вроде бы неплохо.

10 марта 1917 года Британский посол в Петрограде сэр Джордж Бьюкенен сообщил новому министру иностранных дел России Павлу Милюкову, что «Король Георг, с согласия министров, предлагает царю и царице гостеприимство на Британской территории, ограничиваясь лишь уверенностью, что Николай II останется в Англии до конца войны». А несколькими днями раньше министр юстиции А. Керенский, выступая на заседании Московского совета рабочих и солдатских депутатов, заявил: «В самом непродолжительном времени Николай II под моим личным наблюдением будет отвезен в гавань и оттуда на пароходе отправится в Англию».

Кстати, сам император, подписав Манифест об отречении, не выдвигал никаких требований, касавшихся дальнейшей судьбы его семьи. Только через несколько дней, уже из Ставки, за подписью генерала М. Алексеева на имя главы Временного правительства князя Г. Львова была отправлена телеграмма следующего содержания: «Отказавшийся от престола император просит моего сношения с Вами по следующим вопросам. Первое. Разрешить беспрепятственно проезд его с сопровождающими лицами в Царское Село, где находится его большая семья. Второе. Обеспечить безопасность пребывания его и его семьи с теми же лицами в Царском Селе до выздоровления детей. Третье. Предоставить и обеспечить беспрепятственный проезд ему и его семье до Романова [на Мурмане][239] с теми же лицами». От главы кабинета незамедлительно пришел ответ: «Временное правительство решает все три вопроса утвердительно…»

Но вскоре стало ясно, что подобный шаг мог вызвать неудовольствие влиятельных радикальных сил, которые требовали крайних мер по отношению к «предателям и тиранам». Поэтому шансов на то, что Романовым удастся избежать расправы, оставалось все меньше. Уже 7 марта было принято постановление правительства, в котором говорилось: «Признать отрекшегося Императора Николая II и его супругу лишенными свободы и доставить отрекшегося Императора в Царское Село». Чем же это вызвано? Оказывается, опасениями монархической контрреволюции!

Антиромановская истерия «в стране победившей свободы» все усиливалась, причем, при активной помощи прессы. Это – у нас, в России. А как же обстояли дела в благословенной Богом Англии, где давно уже существовали демократические институты, и свобода прессы должна была побуждать к ответственности и серьезности суждений? А там… журналисты повсеместно перепечатывали сообщения своих российских коллег. Вот, например, что писала в апреле 1917 года влиятельная газета «Дейли телеграф»: «Мы искренне надеемся, что у Британского правительства нет никакого намерения дать убежище в Англии Царю и его жене. Во всяком случае, такое намерение, если оно действительно возникло, будет остановлено. Необходимо говорить совершенно откровенно об этом». Что же оставалось делать чопорным британцам? Они говорили, возмущались, выражали протест. И повлияли-таки на решение правительства «не настаивать на переезде Царя в Англию». Можно подумать, что раньше оно «настаивало» на этом. Красивая мина при плохой игре, да и только!

А как же повел себя в этой ситуации сам король – Георг V?

Надо сказать, со своим кузеном Николаем II у него давно сложились дружеские отношения. Еще в 1893 году, в бытность Николая цесаревичем, тот присутствовал на свадьбе старшего сына наследника Британского престола, герцога Йоркского, который женился на принцессе Марии Текской[240]. А потом «милый Джорджи», в апреле 1894 года, тепло поздравил цесаревича в связи с его помолвкой в Кобурге с Алисой Гессенской, которая приходилась ему кузиной. Да и сам Николай тепло относился к двоюродному брату, с которым был удивительно похож внешне. Порой дело доходило до курьезов: как-то раз сама Мария Федоровна перепутала молодых людей, приняв племянника Георга за своего старшего сына. И этот забавный случай не единичен.

Шло время, а отношения двух кузенов, как и в юности, продолжали носить ровный характер, они иногда переписывались, и письма их дышали теплотой и участием друг к другу. После восшествия на престол в 1910 году Георг V написал Николаю II: «Да, мой самый дорогой Ники, я надеюсь, что мы всегда будем продолжать нашу с тобой дружбу… Навеки твой преданный друг Джорджи».

К этому времени отношения между двумя странами стали дружескими, и на мировой арене они выступали союзниками. Когда разразилась Первая мировая война, у «дорогого Ники» и «милого Джорджи» оказалось одно – главное – стремление: добиться победы над ненавистный общим врагом – Германией. Последнее послание Георга V Николаю II, датированное 17 января 1917 года, заканчивалось словами: «Навеки, дорогой Ники, твой самый преданный кузен и верный друг Джорджи». Заметим, русскому императору оставалось править державой чуть больше месяца.

Уже после отречения Николая II Британский кузен прислал на его имя телеграмму: «События последних недель глубоко опечалили меня. Мои мысли постоянно с тобой, и я всегда остаюсь твоим истинным, преданным другом, каким, как ты знаешь, я всегда был в прошлом». К сожалению, о последней весточке от «милого Джорджи» Николай Александрович так никогда и не узнал: министр иностранных дел Павел Милюков решил, что послание, адресованное императору, вовсе необязательно передавать человеку, который больше таковым не являлся. Такая вот логика представителей «новой власти»…

Когда же у Николая II возникло желание уехать вместе с семьей в Англию? Точно неизвестно, но вполне можно предположить, что уже в момент отречения от престола он не исключал такую возможность. И наверняка, читая в последующие дни газеты, полные клеветы и злобы против близких людей, его желание покинуть Россию, хотя бы временно, лишь усилилось.

Идею уехать в Англию, хоть и не сразу, поддержала Александра Федоровна. Она ведь там выросла, да и деться им с Ники больше было некуда! Она считала: Джорджи, хоть и не очень умен, все-таки монарх, и его долг – стать гарантом благополучия их семьи. В Лондоне, по крайней мере, не будет намеков на ее предательство, на то, что русская императрица работала в пользу Германии. Так думала обо всем случившемся Александра Федоровна… Но оказалось, что в Лондоне к «бреду», который она и опровергать-то не считала нужным, относились вполне серьезно. В мае 1917 года министерство иностранных дел Британии передало через своего посла Бьюкенена русскому министру иностранных дел, что «Британское правительство не может посоветовать Его Величеству оказать гостеприимство людям, чьи симпатии к Германии более чем хорошо известны».

А что же сам король – тот, кто призван быть высшим моральным авторитетом, олицетворять честь, достоинство и величие Британской империи? Георга V, как это ни прискорбно, интересовала лишь политическая выгода. Он отбросил мораль и родственные чувства как старые, ненужные вещи. Тема семьи Романовых была предана забвению, словно ее и вовсе не существовало. Невольно вспоминается блестящий афоризм лорда Палмерстона[241]: «У Англии нет ни постоянных друзей, ни постоянных врагов, лишь – постоянные интересы».

Когда в Лондоне стало известно о депортации бывшего императора и его семьи в какую-то глухомань, причем, с непонятной целью, оттуда не последовало ни единого запроса, ноты протеста. Король Георг V, «милый Джорджи», не сделал ровным счетом ничего, чтобы хоть как-то облегчить участь «дорогого Ники» и его близких. Забегая вперед, отметим: ни в 1917 году, ни позже он не проявил никакого интереса к судьбе своих родственников в России. Лишь единственный раз, весной 1919 года, король, уступая постоянным мольбам своей матери, вдовствующей королевы Александры, которая стремилась спасти жизнь родной сестры, согласился послать к берегам Крыма броненосец, чтобы вывезти оттуда вдовствующую императрицу Марию Федоровну.

Что ж, Бог ему судья!

…Не подозревая о том, что в Британии кардинально изменилось отношение к Романовым, Михаил Александрович возлагал всю вину за задержку с собственным отъездом на нерасторопность Временного правительства и его нежелание раздражать Петроградский Совет. Проходила неделя за неделей, а ответа на его запрос так и не было. Может, если так трудно получить разрешение на выезд в Англию, ему разрешат выехать хотя бы в Финляндию? В сложившихся обстоятельствах это могло стать своеобразной «страховкой», хотя он продолжал настаивать на том, что не собирается покидать Россию навсегда.

Недавно командующим Петроградским гарнизоном был назначен старый друг Михаила Александровича и его сослуживец по Дикой дивизии, генерал П. А. Половцов. В июне он приехал с официальным визитом в Гатчину, и с ним тут же связался адъютант Михаила, князь Вяземский, попросив о встрече с великим князем. Открыто нанести ему визит Петр Александрович не мог – это привело бы к неприятностям для обоих. А вот организовать тайную встречу с адъютантом его высочества оказалось возможным, и она состоялась в Гатчинском дворце. Тогда Вяземский прямо спросил: может ли Михаил Александрович получить разрешение на выезд в Финляндию вместе с семьей, в двух машинах?

Вернувшись в Петроград, Половцов вскоре встретился с Керенским. И у них состоялся весьма интересный разговор.

– Между прочим, ко мне поступила просьба от Великого Князя Михаила дать ему разрешение на выезд в Финляндию вместе с семьей, на двух машинах. Вы не раз говорили, что Вас восхищает его корректность и прямота, поэтому, я надеюсь, с Вашей стороны не будет возражений…

Керенский посмотрел на генерала сквозь полуопущенные веки.

– Если бы меня сейчас не было в Петрограде, что бы Вы стали делать?

– Я бы решил этот вопрос самостоятельно.

Керенский усмехнулся:

– Вот и решайте его самостоятельно.

Однако такое же разумное решение относительно бывшего императора и его семьи принято не было. Несколько месяцев Николай II, его близкие, прислуга – всего несколько десятков человек, находились под арестом в Александровском дворце. Режим содержания – очень строгий. Он определялся инструкцией, подготовленной тем же А. Керенским.

Арестанты постепенно, хоть и с трудом, привыкали к новым условиям. Дети со временем поправились, но гулять пока отправлялся один Николай Александрович. Правда, выйти на улицу ему было не так-то просто – согласно пресловутой инструкции надо получить на это разрешение. Комендант дворца назначал охрану из нескольких солдат, которые следовали по пятам за бывшим императором. То и дело он слышал команды: «туда нельзя», «идите медленнее», «поверните назад»… Все это унижало, оскорбляло, но… молчал. Стараясь как-то отвлечься, еще в первые дни такой жизни чистил снег в парке, колол лед. Постепенно свыкся со своим положением…

Безнадежность и тоска давили на душу не только членов царской семьи, но и их родственников. Пожалуй, лучше других выразил это состояние безысходности сын великого князя Павла Александровича и княгини Ольги Палей – Владимир[242]. Талантливый поэт, казненный впоследствии большевиками, написал в июне 1917 года в дневнике: «Какое страшное, тяжелое время! Мы все живем слухами, предположениями, надеждами и воспоминаниями. Нет ничего вокруг настоящего. Все сбилось с толку, у всех в голове какая-то каша… Растет, развивается хамство. Как поганое дерево оно уже протягивается в разные стороны, зловонные ветки цепляются за все окружающее».

…Заключение в Царском Селе, длившееся несколько месяцев, закончилось неожиданно. 11 июля приехал Керенский и сообщил Николаю Александровичу, что его семье придется вскоре переехать на юг, «ввиду близости Царского Села от неспокойной столицы». Что ж, надо, так надо. Начали потихоньку собираться в путь. Но в итоге все обернулось иначе. 29 июля им сообщили, что в дорогу необходимо захватить теплые вещи. Значит, поедут они не в Ливадию.

Что же произошло, почему такая спешка? Конечно, Николай Александрович не знал, что причина их поспешного отъезда – первое восстание большевиков, позже названное «июльским». Оно закончилось для бунтовщиков бесславно, победой Временного правительства. Но Керенский понял: царскую семью нужно отправить подальше от Петрограда. В какой-нибудь дальний уголок России, где не кипят страсти, как в столице. Сначала он воспринял просьбу Николая Александровича отправить семью в Ливадию нормально, с пониманием, но потом пришел к убеждению: безопасно доставить пленников в Крым он не сможет. Ведь поезд должен пройти через густонаселенные промышленные города и сельские районы, где восставшее крестьянство экспроприирует земли помещиков. Слишком опасно…

В конце концов, после долгих раздумий, выбор Керенского пал на Тобольск, торговый город в Западной Сибири. Там, он считал, царская семья будет находиться в относительной безопасности. Отъезд из Царского Села он назначил на раннее утро 1 августа.

Михаил узнал об этом случайно, буквально за день до отъезда Николая и его семьи. Великий князь, посадив в машину Наташу и Джонсона, немедленно выехал в Петроград. Их путь лежал прямиком в Зимний дворец, где теперь жил Керенский. Нужно во что бы то ни стало уговорить его разрешить встречу с братом! На сердце – ох! – как неспокойно: удастся ли им с Ники свидеться в будущем? Кто знает?..

Сам Керенский теперь чувствовал себя чуть ли не царем. Он работал за столом, принадлежавшим когда-то Александру III, спал в его постели. Над Зимним дворцом развевался красный стяг, и его теперь приспускали лишь тогда, когда Керенского не было в городе. Словно императорский штандарт в былые дни…

Около половины восьмого вечера Николая Джонсона, выступавшего в роли парламентера, провели к Керенскому. Изложив суть просьбы великого князя, он получил разрешение на краткую встречу Михаила Александровича с братом. Она должна состояться в полночь в Царском Селе, когда туда приедет Керенский.

…Наконец они подъехали к Александровскому дворцу. В сопровождении коменданта, полковника Евгения Кобылинского[243] прошли через полукруглый вестибюль, весь заставленный чемоданами и сундуками, и поднялись по лестнице, ведущей в кабинет Николая Александровича. В прихожей их встретил Керенский.

Братья не виделись пять месяцев, и с тех пор так много всего произошло… Но разговор как-то не клеился. Керенский, не желая мешать, отошел к столу и стал листать альбом царя. Впоследствии он так описал эту встречу: «Братья были глубоко взволнованы. Они долго молчали, затем погрузились в тот отрывочный, не относящийся к делу короткий разговор, который так характерен для мимолетных встреч. Как Аликс? Как мама? Где ты живешь сейчас? И т. д. Они стояли напротив друг друга, смешно переминаясь с ноги на ногу, иногда трогая друг друга за руку или за пуговицу». Весь разговор длился не более десяти минут.

Как только Михаил с Керенским вошли в кабинет, и за ними закрылась дверь, на пороге прихожей возник Алексей, которому только что минуло тринадцать лет. Он тут же спросил Кобылинского:

– Это дядя Миша только что приехал?

– Да, но туда нельзя входить.

– Я хочу увидеть его, когда он выйдет.

Мальчик спрятался за дверью и стал подглядывать через щелку.

Не зная, что племянник стоит за дверью и ждет встречи, пусть и мимолетной, с ним, Михаил Александрович спросил, обратившись к Керенскому:

– Можно мне увидеть детей?

Тот отрывисто бросил:

– Нет. Ваше время истекло.

Михаил и Николай пожали друг другу руки, а затем обнялись на прощание. Великий князь, весь в слезах, быстро вышел из комнаты. Но в прихожей его ждала еще одна – неожиданная – встреча. На шею к нему бросился Алексей. Обхватил руками, прижался к груди. Словно хотел сказать что-то очень-очень важное. Михаил поцеловал мальчика и долгим, любящим взглядом посмотрел ему в глаза. Как знать, может в это мгновенье ему вспомнились стихи Марины Цветаевой, которые она написала в этом же, 1917 году, на третий день Пасхи:

«За Отрока – за Голубя – за Сына,

За Царевича младого Алексия

Помолись, церковная Россия!..

Ласковая ты, Россия, матерь!

Ах, неужели у тебя не хватит

На него – любовной благодати?»

Михаил Александрович быстро попрощался и вышел из дворца. Неожиданно защемило сердце. Что-то подсказывало: эта встреча с братом и племянником была последней.

Глава двадцать девятая

Гражданин Романов

Теплым августовским днем 1917 года к дому по Николаевской улице, 24 подходил бывший сослуживец великого князя по Дикой дивизии, а затем 2-му кавалерийскому корпусу, полковник Борис Владимирович Никитин. По его собственному признанию, в эти минуты ему вспомнились слова, которые не раз повторял начальник штаба дивизии генерал Я. Д. Юзефович, когда боевая обстановка заставляла их разлучаться:

– Берегите Великого Князя. Мы не знаем, какую судьбу готовит ему Россия.

К счастью, на войне судьба хранила Михаила Александровича. Но теперь все изменилось до неузнаваемости. Как написал впоследствии Б. В. Никитин, «около небольшого сада бродят вооруженные, разнузданные, всклокоченные солдаты. Только Великий Князь все тот же спокойный, ровный, приветливый. Я рассказываю ему о своих злоключениях, о совершенно новой для меня теории идеализма, которую пробуют применять в России, и о тех, кто ее проводит. Его Высочество задает вопросы; но мне кажется, что он давно все знает и полон глубокой грусти. Я ясно чувствую, что ему больно слушать пересказы моих наблюдений. Меня выручает Баранов, который докладывает, что супруга Великого Князя… зовет нас к столу. Великий Князь гостеприимный хозяин; он любит угостить, но сам всегда на строгом режиме: очень ограничен в еде и пьет только молоко. Наталия Сергеевна также радушна, душевна и встречает своей обворожительной улыбкой.

За столом секретарь, поручик Джонсон рассказывает о том, как ему приходится спорить со всевозможными комиссарами и комендантами, когда он старается избавить великого князя от различных осмотров и требований.

– Вы не можете себе представить, какую он ведет с ними войну, – смеется Великий Князь.

Тут же узнаю, что окружающие солдаты успели полюбить этого особенного человека. Да разве могло быть иначе?

– Отчего бы вам не уехать, хотя бы в Финляндию? – спрашиваю я Его Высочество.

– Нет, – тихо отвечает он и делает отрицательное движение головой. – Я останусь в России.

Мы переходим в гостиную, вспоминаем дивизию, корпус, отдельных лиц. Я говорю:

– Какое счастье, что этих частей не было с вами в феврале.

– Я ожидал катастрофы, но я и не имел прав на престол, – говорит Великий Князь, – и не видел возможности работать с министрами, которые против меня.

День проходит быстро; начинает спускаться ночь, я собираюсь уходить. – Вам все равно, как вернуться? – спрашивает меня Великий Князь. – Я хочу проехаться по воздуху и отвезу вас на вокзал в Царское Село.

На крыльце у автомобиля его высокая стройная фигура, а кругом резким контрастом революционные солдаты. Они так похожи на только что сбежавших преступников, да и шинели их удивительно напоминают рваные арестантские халаты. Что-то дрогнуло внутри, жутко стало мне – офицеру, а каково же ему? Но он как будто их не замечает, как будто не видит окружающего. Его Высочество садится за руль. Неразлучная с Великим Князем Наталия Сергеевна и я подымаемся за ним, и машина летит, как стрела, ведомая опытной рукой.

Быстро мелькают версты, с ними исчезают последние минуты, и на вокзале я расстаюсь навсегда с тем, чей светлый образ отходит уже в дорогие воспоминания».

…День 21 августа не предвещал ничего плохого. Михаил оставался дома, а Наташа и Джонсон уехали по делам в Петроград. Но в семь часов вечера на Николаевской улице неожиданно показалась колонна военных грузовиков. Человек шестьдесят вооруженных солдат быстро спрыгнули на землю и окружили дом великого князя. Капитан Андрей Козьмин, в сопровождении военного коменданта Гатчины, подошел к парадному входу, где их уже встречал взволнованный хозяин. Они сказали Михаилу Александровичу, что по приказу Керенского он арестован, а его дом взят под охрану.

Спустя полчаса из столицы вернулись Наташа и Джонсон. Им объявили, что они тоже арестованы. Козьмин протянул Михаилу Александровичу документ, кивнул на прощанье и уехал, оставив новоявленных арестантов «заботам» местного коменданта и его людей. Бумага была подписана бывшим революционером-террористом, а ныне руководителем военного министерства Борисом Савинковым[244], и в ней говорилось, что «бывший великий князь Михаил Александрович» должен содержаться под арестом вплоть до дальнейшего специального распоряжения.

Михаил Александрович усмехнулся: с каких это пор он стал «бывшим Великим Князем»? Ведь никакого распоряжения на этот счет не было!

Впрочем, арест этот вполне объясним: новое правительство панически боялось «контрреволюции», которая могла выступать за восстановление монархии. Страхи Керенского были основаны, прежде всего, на слухах, которые поступали из Ставки. Оттуда ему доносили, что по вечерам, чтобы досадить «местным демократам», офицеры открывали окна штаб-квартиры и играли на рояле старый национальный гимн «Боже, Царя храни», а не марш революционеров – «Марсельезу».

Вот Михаила и арестовали – из-за боязни «монархической контрреволюции». Правда, непосредственная причина этого иная: она была обусловлена курьезным «планом» спасения Николая II и его семьи и возвращения их из Тобольска. Центральной фигурой в этой истории стала бывшая фрейлина императорского двора Маргарита Хитрово[245]. Слепо преданная царской семье, Маргарита отправилась в Тобольск, захватив с собой огромное количество писем от разных лиц, адресованных Николаю и Александре, спрятав их в подушку. Через несколько часов после ее прибытия 18 августа в небольшой сибирский город, комнату бывшей фрейлины в гостинице обыскали, подушку вспороли и письма, конечно, нашли. Незадачливую путешественницу арестовали и на следующий же день отправили обратно в Петроград.

Письма носили личный характер, и в них не было никакой крамолы, но в безумной атмосфере, которая царила в те дни в Петрограде, арест Хитрово в Тобольске многими был воспринят как пресечение контрреволюционного заговора. Сильно преувеличенные слухи об этом «заговоре» дошли до правительства, но когда волнение немного улеглось, стало ясно, что поездка в Тобольск бывшей фрейлины – не более чем романтическое приключение.

Что же касается Михаила и Наташи, то своим арестом они были скорее удивлены, чем взволнованы. И молчать вовсе не собирались. Михаил Александрович тут же написал письмо Керенскому, в котором выразил протест. Новый вершитель судеб, которого теперь нередко называли «Наполеоном Всея Руси», ответил, что в данный момент считает необходимым держать его «в изоляции». Через несколько дней все же удалось выяснить, что семья пострадала из-за заговора, который так никогда и не имел места.

Зато следующий заговор, получивший впоследствии название «Корниловского мятежа», оказался вполне реальным.

…29 августа, в три часа ночи, Михаила и Наташу разбудил стук в дверь. На пороге стоял взволнованный комендант Гатчины. Он сказал, что дает хозяевам час на сборы, и после этого должен отправить их в Петроград. Но возникли непредвиденные обстоятельства: военные водители никак не могли завести машины Михаила, и им пришлось вызвать его личного шофера Ведикова, как он и просил, впрочем, с самого начала. В итоге выехали под конвоем в Петроград только в начале шестого утра.

С точки зрения охраны, они успели покинуть город как раз вовремя. Чуть позже, утром этого же дня, Дикая дивизия, которой когда-то командовал Михаил Александрович, окружила Гатчину. Всадники приняли непосредственное участие в мятеже, который А. Ф. Керенский спровоцировал поднять генерала от инфантерии Л. Г. Корнилова[246].

Изначально генерал Лавр Корнилов призван был усилить своими действиями позиции правительства, а не выступать против него. Ведь после неудачного наступления наших войск летом 1917 и отставки генерала А. Брусилова его назначили на пост Верховного Главнокомандующего. Произошло это 19 июня. Почему же именно его? После провала наступления членам правительства стало ясно, что армией должен командовать человек железной воли, который сожмет войска в кулак и вернет им дееспособность. Корнилов оказался именно таким военачальником, поэтому его и назначили Верховным. Американский посол в России Д. Р. Фрэнсис[247] так написал об этом назначении: «Корнилов сменил Брусилова на посту Верховного, так как он жестче и уже расстрелял сто сорок солдат».

После июльских событий, когда была пресечена попытка большевиков захватить в стране власть, вместе с известным в прошлом террористом, а теперь управляющим военным и морским министерством Б. Савинковым и Обер-прокурором Святейшего Синода В. Львовым[248] генерал Корнилов направил Керенскому телеграмму, в которой говорилось о необходимости немедленного восстановления в армии смертной казни:

«Армия обезумевших людей, не огражденная властью от интенсивного разложения и развращения, бежит. На полях, которые даже нельзя назвать полями сражений, царит сплошной ужас, позор и срам… Смертная казнь спасет многие невинные жертвы ценой гибели немногих изменников, предателей и трусов».

В августе в Москве проходило Государственное совещание общественных деятелей. Когда генерал Корнилов приехал в Первопрестольную для участия в этом мероприятии, уже на вокзале ему устроили восторженную встречу – из здания его вынесли на руках. Боевой генерал, Корнилов не имел достаточного политического опыта и в значительной степени преувеличивал свою популярность в стране и готовность народа принять военную диктатуру. А Керенский предложение Корнилова воспринял как ультиматум и покушение на власть Временного правительства.

…В середине августа в Петрограде стали упорно распространяться слухи, что большевики вскоре вновь попытаются захватить власть. 22 августа Керенский обратился к Корнилову с просьбой обеспечить защиту правительства с помощью кавалерии, подразумевая, что сделано это будет под его непосредственным контролем. Конечно, он хотел пресечь любые попытки большевистского восстания, но ему на руку было пресечь и возможное восстание контрреволюционеров. И сейчас Керенский оказался больше озабочен амбициями самого Корнилова, чем большевиков. 27 августа он направил генералу телеграмму с требованием сдать должность Главковерха и прибыть в Петроград.

А Лавр Георгиевич, вышедший из низов, вовсе и не помышлял становиться контрреволюционером. О себе он говорил так: «Я презираю старый режим». Но Корнилов мечтал о сильном правительстве, которое сможет диктовать политическую волю Совету и большевикам. Требованию Керенского он не подчинился.

28 августа генерал Корнилов передал по радио заявление о своих целях – доведение войны до победного конца и созыв Учредительного собрания. После этого он двинул к столице Третий Кавалерийский корпус под командованием генерала А. М. Крымова, в который входила Дикая дивизия, две казачьи дивизии и артиллерия. Это была грозная сила. Он считал: если Крымов и бойцы Дикой дивизии напугают Петроград, это будет именно то, что нужно.

Керенский невольно оказался между двух огней: требовательным и напористым Корниловым и шумно выражавшим протесты Советом, и сам требовать уже ничего не мог. Заподозрив, что Корнилов собирается его арестовать и занять его место, Керенский решил объявить генерала заговорщиком и предателем, а войска, которые продвигались к столице – контрреволюционными. Обман состоял в том, что именно он, Керенский, и приказал совсем недавно двинуть их на Петроград.

Теперь же Керенский обратился за помощью в подавлении «мятежа» к Петроградскому Совету. Совместно решили создать военный комитет, который тут же оказался во власти большевиков. И рабочим, для защиты «демократии», раздали около сорока тысяч винтовок. Именно их призвали отбросить войска Корнилова от Петрограда.

Собственно, «мятежом» выступление войск Корнилова стало только в последнюю минуту, но создавалось впечатление, что задумано оно так с самого начала – ведь происходило это выступление без санкции правительства. Керенский несправедливо обвинил боевого генерала в предательстве, но заявление его подтверждало, что Корнилов руководил заговором. Другие генералы ему сочувствовали, но поддержать, как оказалось, не смогли. Именно так получилось и с Третьим Кавалерийским корпусом.

Генерал А. М. Крымов, находившийся в это время в штабе, в Луге, колебался. Железнодорожные рабочие заблокировали путь к Петрограду, нарушив, тем самым, связь с Могилевом. Поэтому связаться с Корниловым он не мог. 29 августа, когда передовые части корпуса подошли к Гатчине и Царскому Селу, Крымов получил телеграмму от Керенского, в которой говорилось, что в Петрограде все спокойно, никаких беспорядков не ожидается, и в присутствии там войск корпуса нет необходимости. Ему было «приказано» остановить продвижение войск, которые направлялись к столице по приказу «смещенного со своего поста Верховного Главнокомандующего». Большевистские агитаторы, во множестве прибывшие из Петрограда, также уверяли личный состав, что в городе все тихо, спокойно.

Вот так, обманом, и остановили Третий Кавалерийский корпус. Спустя два дня Керенский вызвал генерала Крымова в Петроград, и встретился с ним в Зимнем дворце. Командующему корпусом было предъявлено обвинение в участии в мятеже. Генерал возразил: он вел войска, чтобы поддержать правительство, а не с целью его захвата. И действовал, кстати, не только по приказу Корнилова, но и по просьбе самого Керенского.

Но Керенский продолжал настаивать на своем, накричал на Крымова, обвиняя его в измене. На прощание не подал ему даже руки. Оскорбленный до глубины души, боевой генерал поехал домой к одному из своих друзей. Там он написал прощальные письма – сначала Корнилову, а потом жене. После этого достал револьвер и застрелился.

Бытует и другая версия гибели Крымова. Якобы ротмистр Данильчук и полковник Самарин убеждали генерала ехать вместе в Петроград, к Керенскому, который уважал его за доблесть и готов был простить.

Крымов, естественно, возмутился:

– Он готов меня простить? За что? У меня в кармане лежит его телеграмма, в которой он сам вызывает мой Третий Конный Корпус в Петроград! И после этого меня – простить? Что за издевательство!

В конце концов, Самарин и Данильчук уговорили потрясенного таким вероломством Крымова поехать вместе с ними.

Говорили, что объяснение Керенского с Крымовым вышло бурное, и генерал даже дал тому пощечину. После этого в разгневанного генерала выстрелил адъютант Керенского. Раненого Крымова перенесли в автомобиль и отвезли на Захарьевскую, 17, где в то время находился «политический кабинет» А. Ф. Керенского.

Когда спустя два дня вдову генерала допустили в Николаевском госпитале к телу мужа, врач шепотом ей объяснил:

– Странное самоубийство… очень странное. Края раны не обожжены… мне кажется, выстрел был произведен с расстояния двух шагов. Да и само направление пули… Самому так нельзя застрелиться…

Так, тайна, связанная с «политическим кабинетом» Керенского, и не была раскрыта. Бывшие при генерале бумаги, и в том числе телеграмма Керенского – все бесследно исчезло. Остались лишь догадки.

…А Михаил Александрович все эти дни так и находился под домашним арестом. 29 августа его вместе с Наташей, двумя детьми, гувернанткой мисс Ним и верным Джонсоном привезли сначала в расположение одной из воинских частей. Но потом объявили, что они будут находиться под охраной в каком-то небольшом помещении в центре города. И вот в сопровождении шестидесяти пяти солдат их привезли в новую «тюрьму». Увидев ее, Михаил тут же запротестовал: «Помещение совершенно непригодно для нашего проживания. В нем нет элементарных удобств, и имеются всего три кровати».

Столкнувшись с возмущением арестованных, охранник предоставил им возможность самим выбрать место временного пребывания под охраной. Вскоре Джонсон выяснил, что Алексей Матвеев – дома, и готов принять их в своей квартире, на набережной реки Фонтанки. Им тут же выдали на это официальное разрешение. Уставших, с двумя напуганными детьми, их, опять под конвоем, переправили на Фонтанку. Конечно, охрану установили и там, но все-таки семья оказалась в нормальных бытовых условиях. Это была хоть и маленькая, но победа.

Так продолжалось целую неделю. Михаил сделал запись в дневнике: все это время их охраняли как опасных преступников. О своей дальнейшей судьбе Михаил и Наташа могли лишь догадываться, неизвестность пугала и настораживала. Неудивительно, что в такой обстановке у Михаила вновь обострилась язвенная болезнь. Наташа, которая всегда очень беспокоилась о его здоровье, настояла на том, чтобы мужа осмотрели специалисты. 4 сентября в квартиру Матвеева приехали трое врачей. Обследовав больного, они рекомендовали строгую диету, грелки, полный покой. Но разве все это возможно в сложившихся обстоятельствах? Впрочем, вечером того же дня к ним приехал адъютант Керенского Григорьев и объявил, что вскоре они будут освобождены.

Эта уступка властей подтолкнула Джонсона обратиться за помощью к Британскому послу сэру Бьюкенену. Тот, в свою очередь, связался с министром иностранных дел «республиканского правительства» М. Терещенко. Кроме того, посол отправил телеграмму личному секретарю Георга V лорду Стамфордхему: «К сожалению, Великий Князь Михаил, боюсь, переживает не лучшие времена… Я выразил решительный протест Терещенко по поводу плохого обращения с Его Императорским Высочеством, и он, в свою очередь, выразил неудовольствие Керенскому… После разговора с его секретарем я надеюсь, что Великий Князь будет немедленно освобожден».

На самом же деле Михаила Александровича и его домочадцев не освободили из-под ареста. Но Терещенко дал согласие на то, чтобы их отвезли домой, в Гатчину, и там содержали под охраной. К тому времени, когда Бьюкенен отправил телеграмму в Лондон, они уже выехали из Петрограда. И до Гатчины добрались поздно вечером 6 сентября.

Их кортеж состоял из пяти машин, две из них принадлежали великому князю. В одной находился он сам, Наташа, дети и капитан Козьмин. В двух машинах разместились слуги и принадлежавшие семье вещи. Еще в одном автомобиле сидели мисс Ним, Джонсон и комендант Гатчины. А замыкал это необычное шествие Роллс-Ройс, в котором ехала охрана. Как только они прибыли на Николаевскую улицу, 24, Михаил Александрович, самочувствие которого в последние дни лишь ухудшилось, лег в постель. В дневнике он написал, что очень рад возвращению домой.

Бьюкенен провел весь день в хлопотах, но помочь ничем так и не смог. Британское правительство не захотело принять никого из Романовых, о чем посла, находившегося в Петрограде, уведомили в «частной и секретной телеграмме». А спустя несколько дней Терещенко сообщил сэру Бьюкенену, что на «секретном заседании кабинета» принято решение разрешить членам императорской семьи выехать за рубеж. Первой предоставлялась эта возможность вдовствующей императрице. Она могла ехать, куда пожелает – в «Англию, Данию или Финляндию». Следующий на очереди, как сказал Терещенко, великий князь Михаил. И добавил: эту информацию необходимо сохранить в тайне.

Этот разговор состоялся за день до «Корниловского мятежа», когда войска Дикой дивизии подошли к Гатчине. Однако, страх Керенского перед лицом наступающей «контрреволюции» подтолкнул его к решению разрешить Михаилу выехать за границу, чтобы великий князь не стал вдохновляющей идеей для монархистов. Возможно, это был просто акт доброй воли? Хотя, вряд ли… Доброта не совместима с той политической ситуацией, в которой в те дни находилась страна. Во всяком случае, ничего из этих переговоров не вышло. Граница для Михаила Александровича и его семьи по-прежнему была на замке.

Лишь через три недели после первого ареста Михаилу сказали, что он свободен. Но так и не объяснили, за что же его и семью взяли под стражу, никаких обвинений ему не предъявили, да их и не могло быть. Поэтому у него закономерно возник вопрос: а не повторится ли это в будущем?

Через два дня на пороге их дома «совершенно неожиданно» опять появился капитан Козьмин. Михаил Александрович уже приготовился к худшему, но на этот раз новости были хорошие. Ему передали письменное разрешение властей ехать с семьей в Крым – когда угодно.

Теперь у него на руках были два официальных разрешения: первое, данное Половцовым, в котором говорилось, что он может ехать с семьей в Финляндию, и вот теперь новое – на выезд в Крым. Но ему вовсе не хотелось торопиться. Раз нельзя уехать в Англию, куда он с самого начала собирался, то уж лучше остаться пока дома и посмотреть, как будут дальше развиваться события. В душе еще теплилась надежда на правительство Керенского, хотя былого энтузиазма уже и не было. Михаил все еще верил в созыв Учредительного собрания, которое выберет новое правительство, и тогда, считал он, борьба за власть в России закончится…

1 сентября А. Ф. Керенский провозгласил Россию «республикой» – словно забыв о том, что только Учредительное собрание могло изменить политический строй в стране. И назначил себя Верховным Главнокомандующим. Михаил, узнав об этом, лишь пожал плечами. «Сегодня проснулись при объявлении России демократической республикой», записал он в дневнике. Республика или монархия – какая, в сущности, разница? Для него, как для гражданина, самым важным казалось другое: «лишь был бы порядок и справедливость в стране».

Выборы должны состояться в ноябре, уже скоро… зачем же сейчас куда-то уезжать? Вот пройдут они, стабилизируется положение в стране, и можно будет ехать на зиму в Крым. Ведь разрешение на это – вот оно, есть.

Обеспокоенные друзья убеждали его уезжать немедленно, пока не поздно, но Михаил не обращал на их страхи внимания. А мог ли он действительно в тот момент куда-нибудь уехать? Княгиня Путятина считала, что – да, мог, вспоминая один любопытный случай, который увеличивал, по ее мнению, шансы великого князя на получение им убежища в Британии. Однажды к нему приехали два сотрудника Британского посольства, которые привезли два паспорта – для него и Наталии Сергеевны. Они предложили Михаилу укрыться вместе с женой на конспиративной квартире. Через несколько дней, убеждали они, с их помощью можно будет перебраться оттуда в Англию. Но великий князь отказался, сказав при этом, что он «верит в русских людей».

Известно, что хорошо продуманный план побега за границу предлагали великому князю Михаилу и представители тайной офицерской организации. Но он с достоинством ответил им:

– Я не хочу бежать из своей страны.

Наташа отправила телеграмму в Персию, великому князю Дмитрию, который к этому времени был членом Британской дипломатической миссии в Тегеране. Благодаря покровительству Британского посла сэра Чарльза Марлинга[249] он стал почетным офицером Британской армии. Дмитрий написал в дневнике, что был удивлен и обрадован этому посланию – такому учтивому и трогательному. Он решил, что дела в Гатчине, по-видимому, стали налаживаться. Но это не совсем так. В тот момент, когда Наташа отправляла телеграмму, все действительно складывалось неплохо. Но когда Дмитрий ее получил, обстоятельства стали намного хуже.

Помощь Керенского оружием большевикам – перед лицом наступающих на Петроград войск Корнилова, оказалась для него же гибельной. Он усмирил Корнилова, взяв его под арест, но потерял доверие остальных генералов. Керенский связался с экстремистами, и теперь должен был определиться в отношениях с ними. Возможность восстания большевиков с каждый днем становилась все более очевидной. Но теперь не было рядом ни Дикой дивизии, ни Крымова, ни Корнилова – никого, кто мог бы помочь его подавить. Окончательно Керенский понял, что остался в одиночестве, когда три дивизии казаков, которым он приказал защищать Петроград, отказались «оседлать своих лошадей». В самой же столице большая часть Петроградского гарнизона отказалась выполнять его приказы, и Керенскому пришлось направить для защиты Зимнего дворца лишь кадет и женский батальон.

Всерьез испугались большевистской угрозы и в Гатчине. Все разговоры велись только о возможном восстании. И вот 25 октября Петроград пал. Михаил Александрович сделал в дневнике запись: «Зимний захвачен большевиками… Совет республики разогнан большевиками, штаб Петроградского округа в их руках. На некоторых улицах стрельба. Весь гарнизон перешел на сторону большевиков… Керенский уехал на станцию Дно за подкреплением».

На следующий день он написал, что «вся власть в руках Военно-революционного Комитета. Все банки, министерства захвачены. Зимний дворец… защищали кадеты и женский батальон, много погибших. Весь кабинет министров арестован и находится в «Крестах». Словом, большевики одержали полную победу… но как долго она продлится?»

А Гатчина все еще была в руках войск, верных Временному правительству. В город вошли казаки, во дворце разместился с ближайшими помощниками измученный всем случившимся Керенский. Ему едва удалось ускользнуть из столицы, и теперь он надеялся на поддержку войск. Вот как описывает его поведение в книге «Страдные годы России» граф В. П. Зубов[250]: «27 октября Керенский вернулся в Гатчину в сопровождении кавалерийской дивизии, следовавшей за ним нехотя, лишь потому, что видела в нем единственного представителя порядка, и что надо было бороться с беспорядком. Я еще вижу Керенского, входящего с видом Наполеона, заложив руку за борт военной тужурки, в ворота Кухонного Карэ во главе высших офицеров. Я наблюдал эту сцену из окна бельэтажа. Он направился в квартиру коменданта. Я еще был должностным лицом состоявшего под его председательством правительства, и в качестве «хозяина» дворца сошел туда справиться о его желаниях. Когда я вошел, он только что начал играть партию на стоявшем там маленьком бильярде и встретил меня с кием в руке. Он попросил отвести комнаты для себя и «своей свиты». При этих словах я с трудом сохранил серьезный вид. Он, очевидно, страдал мегаломанией. В своих речах он часто представлял себя облеченным верховной властью, каким-то мистическим образом перешедшей на него от императора. Теперь, утопая, он еще говорил о «своей свите».

Михаил и Наташа ходили по улицам, чтобы лучше понять, что происходит, услышать последние новости. Им удалось узнать, что войска все еще поддерживали правительство, а немногим остававшимся здесь большевикам удалось ускользнуть. Это известие воодушевило Михаила, и он написал в дневнике, что большевики не чувствуют себя так уж хорошо.

Настроение в этот день 27 октября у Михаила было неплохое. После обеда он решил даже вместе с Наташей пойти в кинотеатр. Там показывали новый фильм с участием первой итальянской кинозвезды Франчески Бертини[251]. Почему бы им его не посмотреть? Как знать, возможно, человек, который еще совсем недавно был провозглашен императором всея Руси, выразил, таким образом, презрение к большевикам, которые начали беспрецедентную атаку на страну…

К сожалению, эта атака оказалась успешной. Это вынужден был признать генерал Петр Краснов, возглавлявший теперь Третий Кавалерийский корпус. Несколько сотен казаков, находившихся в Гатчине, направлялись под его командованием в Царское Село. На следующий день он планировал оказаться со своими людьми в Петрограде, где власть уже захвачена большевиками. Однако после единственного боя между казаками и отрядами большевиков, силы Краснова вынужденно отступили в Гатчину. Это стало бесславным концом для Керенского.

Теперь Михаил окончательно понял – надо уезжать. Единственная надежда – разрешение на выезд в Финляндию, и воспользоваться им необходимо немедленно. Но как? Ведь кругом большевики. Вечером 30 октября он отправил Джонсона во дворец, чтобы узнать последние новости. Они оказались неутешительными: положение в Гатчине критическое.

На помощь пришла одна из ближайших Наташиных подруг – родственница Владимира Набокова[252], Надежда[253]. Она предложила план бегства, сказав: сейчас или никогда. Срочно начали собирать вещи, конечно, самые ценные. Занимались этим до самого утра, не покладая рук. Практичная Наташа понимала: проще всего вывезти драгоценности. И стала аккуратно, один за другим, доставать из многочисленных орденов, врученных в разные годы Михаилу, драгоценные камни. Позже Тата вспоминала, насколько же предусмотрительной оказалась ее мать. Эти камни оказались для них в дальнейшем настоящим спасением.

А Михаил, глядя, как Наташа сосредоточенно собирала в мешочек сверкающие камни, вспомнил тот, который когда-то сам потерял. Случилось это давно – в январе 1903 года, во время исторического бала-маскарада, ставшего в некотором роде прекрасной лебединой песней империи.

Все члены семьи – в одеждах семнадцатого века. На Ники облачение Алексея Михайловича[254], второго царя из династии Романовых. Очень красивое – малинового цвета, расшитое золотом и серебром. А Аликс – в сарафане из золотой парчи, украшенной изумрудами и серебряным шитьем, одежде Марии Милославской[255], первой жены Алексея Михайловича. Серьги в ее ушах оказались такими тяжелыми, что ей трудно было нагнуть голову. А вот с ним, Михаилом, во время этого бала произошел неприятный инцидент, который теперь он рассматривал как некий зловещий знак.

Молодой человек попросил у матери большую алмазную застежку, которую хотел прикрепить как украшение к меховой шапке. Застежка была очень дорогой, когда-то она принадлежала императору Павлу I, и сама Мария Федоровна надевала ее очень редко – берегла. А тут – сын просит, всего-то на несколько часов. Отказать Мише она не смогла. Хоть и с неохотой, но все-таки просьбу его выполнила.

А он эту застежку потерял! Видимо, во время танцев она упала у него с шапки. Мать и сын очень переживали: ведь это украшение, усыпанное бриллиантами, было одним из сокровищ Российской короны. Но сколько его ни искали, даже с помощью сыщиков, так и не нашли. И вот теперь Михаил с горечью думал: может, потеря этой застежки была знаком свыше, неким предостережением? Конечно, тогда, в далеком уже 1903-м, они с матерью погоревали и успокоились. Семья тогда еще не знала, что это такое – лишения. А вот теперь… все может быть иначе. Наташа прячет камни, которые, возможно, спасут их самих и детей… Как знать?..

Несколько часов тревожного сна, и все опять принялись паковать вещи. И так – до самого вечера. Уже почти ночью Михаил вышел на улицу, чтобы узнать последние новости. Оказывается, до середины следующего дня объявлено перемирие. Надо ехать, больше время терять нельзя.

Как указано в разрешении на выезд, они могут использовать только две машины. В первой поедут дети – в Батово[256], в поместье, принадлежавшее семье Набоковых. Это недалеко от Гатчины. Дети будут ждать Михаила и Наташу, которые приедут туда же во второй машине.

…Ранним утром от дома 24 по Николаевской улице отъехал «паккард». В нем сидели Георгий, Тата, мисс Ним, Надежда и ее маленькая дочь София. До Батово добрались благополучно, и машина тут же выехала обратно в Гатчину, чтобы забрать там приготовленные в дорогу вещи и провизию. А дети, гувернантка и Надежда сели, тем временем, завтракать.

Позже Надежда вспоминала, что неожиданно в комнату быстро вошла управительница поместья и сказала, что большевики заняли близлежащие деревни. Они видели, как к дому подъехала машина, и решили, что это пытаются бежать члены Временного правительства. Их комиссар приказал всех, кто находится в доме, арестовать. Надежда бросилась к телефону, но кабель уже перерезали.

Понимая, что Михаила Александровича нужно срочно предупредить об опасности – иначе он мог угодить в эту ловушку, женщина решила ехать верхом в местную больницу и попытаться воспользоваться там телефоном. К счастью, телефон в больнице пока работал, и она тут же позвонила в Гатчину. Надежде нужно было сбить с толку тех, кто мог ее подслушать. Что же делать?

Она быстро заговорила с Михаилом по-английски, рассказывая ему о том, что случилось. Он сказал, что сейчас же пошлет к ним машину, и с шофером передаст записку. Взволнованные женщины и дети прождали эту машину целый день. Но в Батово она приехала лишь вечером, и рядом с шофером сидел какой-то вооруженный солдат. К несчастью, они опоздали… Гатчина оказалась теперь в руках большевиков, и вскоре на пороге дома 24 по Николаевской улице появились вооруженные матросы. Они пришли сюда, чтобы конфисковать машины Михаила Александровича. Единственное, что ему разрешили сделать – воспользоваться «паккардом» в последний раз, чтобы съездить в Батово и забрать оттуда детей. К счастью, Михаилу удалось убедить вновь назначенного большевиками коменданта в том, что они ездили туда в гости, всего на один день.

Все это произошло 1 ноября. Керенский в это время скрывался от большевиков в какой-то деревенской избе. Временное правительство, просуществовав всего несколько месяцев, прекратило существование.

Через три дня в дом на Николаевской улице явился большевистский комендант Гатчины Семен Рошаль[257]. Несмотря на молодость – а ему было чуть больше двадцати лет – этот человек уже успел побывать одним из руководителей большевистской организации в Кронштадте. Рошаль передал Михаилу Александровичу приказ Военно-революционного комитета, согласно которому тот должен быть доставлен в большевистский штаб в Петрограде. Михаил начал протестовать, и после продолжительного спора комендант решил пойти на компромисс: великий князь может сам выбрать для семьи жилье в столице и даже свободно передвигаться по городу. Но только при одном условии: пределы Петрограда ему покидать запрещено. Значит, он опять – под арестом… Одно радовало: условия, которые выставил ему этот большевик, оказались более благоприятными, чем те, что были при Керенском.

Михаил тут же позвонил княгине Путятиной, а затем Алексею Матвееву. Ольга была в отъезде, но в квартире на Миллионной, 12 гостила ее сестра с мужем и братом. Они тут же предложили Михаилу и Наташе кров. А дети и мисс Ним, решили взрослые, останутся пока в квартире Матвеева. На следующий день великому князю вернули машины – для переезда семьи в Петроград, и вечером они двинулись под конвоем в столицу.

Когда брат княгини Путятиной вышел в прихожую встретить гостей, Михаил Александрович сделал предостерегающий жест – приложил палец к губам. Это означало, что ничего лишнего говорить не нужно. За спиной великого князя стояли два вооруженных матроса и «высокий человек с темными, пронзительными глазами» в военной форме. Это – комендант Гатчины Семен Рошаль. Проинструктировав Михаила об условиях его пребывания под «арестом», он уехал, оставив у дверей квартиры двух матросов.

Хотя великий князь официально и находился «под надзором», никто пока его не беспокоил. Он мог спокойно гулять по городу, и первым же делом отправился на Дворцовую площадь, которой всегда восхищался. Но сейчас у нее был необычный вид: стены прекрасных зданий изрешечены пулями, многие окна разбиты. Вернувшись в квартиру Путятиных, на Миллионную улицу, они с Наташей стали развлекать друзей разговором. В какой-то момент коснулись политики, и уже не могли оставить эту тему. Все так разгорячились, что, как пишет в дневнике Михаил, возникла необходимость принять «суровые меры». Какие? Он шутливо добавляет: позвонить в «колокольчик председателя, чтобы восстановить порядок», а если это не поможет, взять «револьвер».

В квартире князей Путятиных Михаил с Наташей прожили десять дней. Затем им объявили, что они могут вернуться в Гатчину, но находиться там будут по-прежнему «под домашним арестом».

Но Наташа пока домой не спешила: в Петрограде у нее было важное дело. В одном из сейфов Государственного банка она хранила многие из своих драгоценностей, которые хотела сейчас забрать. Дело осложнялось тем, что банк, из-за забастовки служащих, оказался закрыт. Но объявление гласило, что он возобновит работу через два дня. Пришлось набраться терпения и ждать.

Михаил, как только вернулся домой с детьми, мисс Ним и Джонсоном, сразу же написал жене письмо. Конверт надписал в духе времени: «Товарищу Наталии Сергеевне Брасовой от товарища МАР».

«Зубную пасту и нитки я нашел в чемодане и посылаю их тебе… Приезжай скорее. Здесь без тебя грустно и пусто, очень одиноко ночью. Двое наших людей наблюдают за домом ночью, потому что снят караул, а с завтрашнего дня, нас уверили, мы снова получим караул. Здесь все тихо и уютно, и было большим удовольствием вернуться домой и дышать чудесным свежим воздухом…

Джонни собирается завтра в город и зайдет на Миллионную на минутку, и вернется с тобой в субботу. Сейчас 9.30 ч. вечера, и мы с ним собираемся на небольшую прогулку на санях, возможно, и спать будем лучше после этого. До скорого свидания, моя дорогая Наташа, крепко обнимаю тебя и целую сильно и нежно. Да хранит тебя Бог.

Всегда твой, Миша».

…Наташа, как только открыли банк, сразу же отправилась туда. Оделась скромно, но со вкусом, и по дороге обдумала план действий. Конечно, так просто «товарищи» драгоценности ей не отдадут, они наверняка конфискованы еще Временным правительством. Она не раз слышала, что на вклады, ценные бумаги, золото наложен арест. Нужно придумать что-нибудь правдоподобное…

Служащему она сказала, что хочет проверить документы, хранящиеся в сейфе. О камнях – ни слова. Улыбнулась одной из своих самых очаровательных улыбок… кто же мог отказать такой красивой и воспитанной даме? Ее тут же проводили к сейфу, и Наташа, стараясь не выказать волнения, стала перебирать бумаги. К счастью, кое-что ценное там действительно осталось, в документах просто не додумались искать… Но как же достать оттуда украшения, ведь служащий банка не оставляет ее ни на минуту одну? Она пошутила, рассказала какую-то смешную историю, словом, сумела отвлечь ненадолго его внимание. Ловким движением сгребла драгоценности, стараясь их не поцарапать, и тут же спрятала в муфту. Удивительно, как порой находчивы женщины в минуты опасности! Словно заправский фокусник Наташа «провернула» всю операцию за считанные секунды. Как тяжело ей все это далось, она поняла, лишь оказавшись на улице. В глазах потемнело, и отважная женщина прислонилась к стене дома. Ну, да ничего… Главное сделано, драгоценности опять у нее в руках. С ними не так страшны даже большевики.

Позже она пойдет еще на одну хитрость – ведь не везти же ей драгоценности в муфте и через границу? Если повезло один раз, то это вовсе не значит, что Фортуна всегда будет к ней благосклонна. Нужно придумать что-нибудь такое, чтобы никто не смог заподозрить, где же она в действительности спрятала свои украшения. И Наташа придумала… Своими богатствами она заполнила бутылочку из-под чернил. И во время обысков, которые ей еще не раз приходилось переживать, никто так и не поинтересовался содержимым этой бутылочки. Но это только – часть украшений. А остальные она прятала… в толстые свечи, аккуратно выдалбливая их изнутри. В полость проталкивала украшения и опять заливала ее воском. А в жалкий обмылок замуровала свои знаменитые серьги с жемчугом величиной с лесной орех…

Наташе удалось спасти в те дни не только драгоценности. Часть семейного серебра она закопала ночью в саду, рядом с домом 24 по Николаевской улице. Тата позже вспоминала: «Возможно, оно лежит там и сейчас… Где именно, я не знала, да и знать не желала, но знал садовник. Насколько я его изучила (он тайком продавал наши овощи и фрукты), думаю, он выкопал его раньше большевиков…» Кто теперь знает, кому досталось это серебро? А, может, и поныне лежит где-то закопанным в саду? Время было смутное…

Хотя Михаила вскоре после возвращения в Гатчину и освободили от «домашнего ареста», его не оставляло душевное волнение, беспокойство. И не зря. 23 ноября группа солдат ворвалась в их дом, предъявив Михаилу Александровичу приказ о конфискации у него вина и продуктовых запасов. Противиться этому было бесполезно. Солдаты забрали «80 бутылок вина и большое количество сахара… несколько бутылок тут же выпили и разбили».

Желая пресечь разбой и получить хоть какие-то гарантии от большевиков, что его оставят в покое, великий князь на следующий же день отправился в Петроград, прямо в Смольный, и обратился с жалобой на действия революционных солдат к управляющему делами Совнаркома Владимиру Бонч-Бруевичу[258]. Потребовал у него гарантий, что не подвергнется больше аресту. Хватит уже этого безобразия! Бонч-Бруевич, выслушав Михаила Александровича, пообещал, что такое больше не повторится, и выдал документ, в котором было сказано, что М. А. Романов имел право на «свободное местожительство» как обычный гражданин.

И действительно, в течение следующих трех месяцев большевики не трогали семью Михаила Александровича. Он свободно гулял с Наташей по городу и переживал лишь из-за того, что некоторые местные жители организовали его негласную охрану. Но это было сделано из добрых побуждений – чтобы оградить великого князя, его семью и дом от возможных посягательств хулиганов. В эти дни он несколько успокоился и как-то стал уверять своих добровольных охранников:

– Я никому не нужен, и никто меня здесь не тронет. Приказывать я не в праве, но хочу, чтобы охрану с меня сняли.

Одной из причин его спокойствия стало установление добрых отношений с назначенным большевиками на должность комиссара Гатчинского дворца Владимиром Гущиком[259]. Он не очень-то и походил на комиссара, был душевно тонким, интеллигентным человеком, с которым Михаил Александрович с удовольствием общался. Общность интересов оказалась не случайной: впоследствии Гущик эмигрировал в Эстонию, поддерживал дружеские отношения с замечательным писателем Александром Куприным и сам стал известным в эмигрантских кругах литератором. Жаль, что его творчество практически неизвестно отечественному читателю.

Михаил Александрович тоже вызывал симпатию у Гущика. Молодой человек был буквально покорен великим князем, выделив в его характере «три редких качества: доброту, доступность и честность. Ни одна партия не питала к нему неприязни. Даже социалисты всех тонов и оттенков относились к нему с уважением». Подружился Гущик и с Джонсоном – причем, настолько близко, что великий князь попросил его взять на хранение некоторые свои документы, которые стало небезопасно держать дома. И Владимир полностью оправдал это доверие: никто из большевиков так ничего и не узнал о политической деятельности и контактах Михаила и Наташи.

А. Куприн вывел В. Гущика под именем «Иллариона Павловича Кабина, в коричневом френче и желтых шнурованных высоких сапогах, очень бледного, с тревожным усталым лицом» в повести «Купол святого Исаакия Далматского». Писатель характеризует его как человека глубоко порядочного: «Да, он был комиссаром по охране Гатчинского дворца и его чудесного музея… Впоследствии он был комиссаром по собиранию и охранению полковых музеев и очень многое спас от расхищения. Кроме же этого, он всего неделю назад показал себя и порядочным человеком и хорошим патриотом. В его руки, путем взаимного доверия, попали портфели великого князя[260] с интимной, домашней перепиской. Боясь обыска, он пришел ко мне за советом: как поступить ему. Так как меня тоже обыскивали не раз, а мешать сюда еще кого-либо третьего мне казалось безрассудным, то я предложил эту корреспонденцию сжечь. Так мы и сделали. Под разными предлогами услали его жену, двух стариков и четырех детей из дома и растопили печку. Ключа не было, пришлось взломать все двадцать четыре прекрасных сафьяновых портфеля и сжечь не только всю переписку, но и тщательно вырезать из углов золототисненые инициалы и короны и бросить их в печку. Согласитесь – поступок не похож на большевистский».

Дружил великий князь и еще с одним очень интересным человеком, жившим в то время в Гатчине, – с графом Валентином Платоновичем Зубовым. Осенью 1917 года, после прихода к власти большевиков, он не раз со страхом думал о возможном будущем Михаила Александровича в России и убеждал его уехать – пока хотя бы в столицу. Уже оказавшись в эмиграции, он написал воспоминания. В них есть строки и о великом князе Михаиле: «После октябрьского переворота его положение стало небезопасным, в особенности потому, что в этом небольшом городе он мозолил глаза враждебному местному Совету. В привилегированном положении, в котором я находился, я мог быть полезен Михаилу Александровичу, как в маленьких вещах, так и в более крупных. Я не мог, не компрометируя себя, посещать его, и мы встречались либо как бы случайно на улице, либо в доме его секретаря Джонсона после наступления темноты. Но главным образом, мы сносились через последнего, приходившего ко мне во дворец…

Пока что великого князя еще не беспокоили, но я предвидел катастрофу, на которую он и его супруга старались закрыть глаза. Неоднократно я старался убедить их и лично, и через Джонсона, что в Петербурге они будут в большей безопасности. У них там был дом, который у них еще не отняли, по крайней мере, не их частную в нем квартиру. Но привычка удерживала их в Гатчине, и все мои уговоры оставались тщетными. Как следствие октябрьского переворота они, как и все другие, потеряли всю свою наличность и доходы, и на жизнь им оставалось лишь содержимое Гатчинского дома и Петербургской квартиры, которое они понемногу распродавали…»

Но, советы – советами, только всегда ли мы к ним прислушиваемся? Жизнь семьи Михаила Александровича шла своим чередом. Подоспело Рождество, и в доме установили елку. На праздник зажгли свечи, все вместе танцевали, играли в «кошки-мышки». А когда до конца старого года оставалось чуть больше часа, сели за стол, как написал в дневнике великий князь, «не столько для того, чтобы встретить Новый год, а чтобы проводить проклятый 1917 год, который всем принес много зла и несчастья».

Но и новый, 1918 год, не принес улучшений. На выборах в Учредительное собрание большевики набрали менее четверти голосов, и после этого решили применить силу. Когда 5 января к Таврическому дворцу направлялась колонна демонстрантов, чтобы выразить поддержку открывшемуся Учредительному собранию, большевики открыли, без предупреждения, по безоружным рабочим огонь. Печальная судьба постигла также двух депутатов, бывших министров Временного правительства, А. Шингарева[261] и Ф. Кокошкина[262]. 28 ноября 1917 года они были арестованы большевиками по постановлению Пг. ВРК[263] как лидеры «партии врагов народа» и заключены в Петропавловскую крепость. 6 января 1918-го из-за плохого состояния здоровья их перевели в Мариинскую тюремную больницу. А ночью солдаты караула убили обоих прямо в палате.

Днём, накануне убийства, солдаты караула попросили у родственников деньги на покрытие своих «издержек», и тут же получили их. Но это не помешало им хладнокровно совершить злодеяние. Сестра А. И. Шингарева, Александра Ивановна Шингарева, вспоминала: «А в половине первого пришли “они” и убили его. Пришли под предводительством солдата Басова, который брал у меня деньги, сказал, что идёт сменить караул. Солдат Басов потребовал у сиделки лампу. Часть матросов осталась на лестнице, а другие пошли в комнату Андрея Ивановича и там, когда Басов светил, его убили тремя выстрелами в лицо, грудь и живот. Затем пошли в комнату Кокошкина, убили того и сейчас же ушли. Внизу швейцару сказали, что сменили караул и ушли. Растерявшиеся сиделки от страха не знали, что делать. Проснувшиеся больные подняли тревогу. Кто-то побежал вниз, сказал швейцару. Пришёл дежурный врач. Кокошкин был мёртв. Андрей Иванович ещё жил, был в сознании. Через полчаса он умер, уже без сознания.

Ночью все телефоны в больнице не действовали и известить никого о происшедшем из больницы не могли…»

Трагическая гибель А. И. Шингарёва и Ф. Ф. Кокошкина получила широкий общественный резонанс. В похоронах на кладбище Александро-Невской лавры участвовали несколько тысяч человек. Но их убийцы так и не понесли наказания.

Россия не была теперь монархией или республикой. Потеряла она и демократию. Ее место заняла большевистская «диктатура пролетариата», одним из главнейших условий которой стал арест или казнь политических оппонентов. Повсюду процветали убийства и грабежи. Многие простые люди теперь ожидали прихода немцев, полагая, что при них жизнь станет более безопасной.

Большевики же больше не могли продолжать войну с Германией. В последующие два месяца Михаил Александрович много писал в дневнике о возможном сепаратном мире. Кратко его отношение к этому можно выразить словами, которые вырвались у великого князя из глубины сердца: «Какой позор для России!» Но этот позорный мирный договор все же был подписан большевиками – 3 марта 1918 года, в Брест-Литовске. Он означал конец войны между Россией и Германией, но дал толчок к развязыванию Гражданской войны. Теперь русские убивали своих же, брат шел на брата…

…7 марта день выдался тихий, спокойный. Михаил сидел на балконе, любуясь покрытой снегом дорогой и поднявшимся над верхушками сосен неожиданно ярким для начала весны солнцем. Его по-прежнему мучила язва, поэтому он отдыхал от дел, лишь иногда брал в руки гитару или делал записи в дневнике. Сейчас он, желая описать вчерашний день, успел лишь вывести на бумаге: «Вечером…» и как раз в это время услышал какой-то шум. Поднял глаза и увидел, как прямо к их дому бегут по улице вооруженные люди. Буквально через несколько минут они оказались во дворе и подбежали к балкону, где он сидел. Кто-то из них грубо крикнул Михаилу, что он и Джонсон арестованы.

– По чьему указанию?

В ответ великому князю протянули ордер, подписанный председателем Петроградской ЧК Моисеем Урицким[264].

Мисс Ним, на глазах которой все это происходило, так никогда и не смогла забыть арест великого князя. Он пожал ей на прощанье руку и сказал:

– Мы должны надеяться на лучшее… Обещайте, что не будете сильно волноваться.

Провожая его до машины, гувернантка поразилась тому, «сколько грусти таилось в его глазах… он был очень расстроен всей этой несправедливостью». Михаила и Джонсона, даже не дав им времени на сборы, сразу же отвезли в столицу, в Смольный, где в те дни находился «штаб революции».

Наташа последовала за мужем в Петроград, и провела тревожную ночь в доме своей подруги Маргариты Абаканович, на набережной реки Мойки. На следующее утро, 8 марта, она встретилась с княгиней Ольгой Путятиной, и они вместе отправились в Смольный. Миновали вход, у которого были установлены пулеметы и стояли часовые, державшие наготове винтовки. Вскоре молодым женщинам удалось получить разрешение на встречу с Михаилом Александровичем. Они нашли его в большой комнате, обстановку которой составляли восемь кроватей и несколько стульев. Повсюду сидели красногвардейцы. Одни курили, другие громко разговаривали и смеялись. Михаил и Джонсон стояли в нише у окна и о чем-то беседовали. Как только Михаил увидел Наташу, он подошел к ней и «молча поцеловал руку».

Только они сели на свободное место, чтобы поговорить, как дверь распахнулась, и в помещение вошел Урицкий, одетый в кожаную куртку, высокие сапоги и серую меховую шапку. Княгиня Путятина описывает его как «человека ниже среднего роста, с мясистым носом, большими оттопыренными ушами, маленькими, как у хорька, глазками, в которых застыло выражение холодной жестокости». Он коротко кивнул присутствующим, сел неподалеку и закурил папиросу. Вскоре, несколько неопределенно пообещав улучшить условия содержания арестованных, он встал и вышел из комнаты.

На следующий день Наташа и княгиня Путятина опять пришли в Смольный, но на этот раз им разрешили встретиться с Михаилом лишь на полчаса. Отчаявшись найти справедливость, Наташа вдруг, неожиданно для самой себя, решила идти прямо к Ленину[265], который находился где-то неподалеку, в этом же здании. Увидев перед одной из дверей караул, обе женщины решили, что это, должно быть, и есть его кабинет. Наташа быстро распахнула дверь, не дав даже часовому возможности преградить ей путь. Правда, Путятину солдат успел остановить.

Когда Наташа буквально ворвалась в кабинет, Ленин сидел за столом и что-то быстро писал. Он так изумился ее неожиданному появлению, что даже не сообразил вызвать охрану, чтобы та выдворила незваную посетительницу.

А княгиня Путятина, тем временем, буквально рухнула на стоявшую в коридоре скамью. Она была так взволнована всем происходящим, что не могла потом вспомнить, сколько времени ей пришлось ждать подругу. Знала лишь, что несколько раз вскакивала со своего места и принималась мерить шагами коридор. Наконец, дверь открылась и в коридор выглянула Наташа. Она кивнула Ольге, чтобы та вошла в кабинет. Растерявшийся часовой лишь беспомощно посмотрел, как мимо него проскользнула к Ленину еще одна взволнованная дама.

Наташа стояла посередине кабинета и продолжала втолковывать его хозяину, что ее муж никакой опасности для революции не представляет, к тому же, имеет разрешение «на свободное проживание» как рядовой гражданин… Она все говорила, говорила, настаивая на своем. Видимо, почувствовав неловкость под напором этой красивой разгневанной женщины, Ленин вышел из кабинета через другую дверь, бросив через плечо, что «не все зависит от него». Какое-то время Наташа и Ольга оставались в помещении одни. Потом дверь открылась, и вместо Ленина в кабинет вошел Бонч-Бруевич. Он учтиво объяснил Наташе, что вопрос, касающийся участи ее мужа, будет рассмотрен несколько позже, в течение дня.

И действительно, в тот же день 9 марта, вечером, в Смольном состоялось заседание Совнаркома, на котором присутствовали двадцать четыре народных комиссара. В связи с близостью германских войск и набиравшим силу «контрреволюционным» движением в Финляндии они решили перевезти, для большей безопасности, правительство в Москву. Одним из последних решений, принятых ими в Петрограде, было то, которое касалось судьбы «бывшего великого князя М. А. Романова». В постановлении говорилось: «…Бывшего великого князя Михаила Александровича Романова, его секретаря Николая Николаевича Джонсона… выслать в Пермскую губернию впредь до особого распоряжения. Местожительство в пределах Пермской губернии определяется Советом рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, причем, Джонсон должен быть поселен не в одном городе с бывшим великим князем Михаилом Романовым…» Урегулировать этот вопрос поручили «товарищу Урицкому».

На следующее утро рассерженной и расстроенной Наташе запретили увидеться с мужем. Что же оставалось делать, раз в Смольный ее больше не пускали? Вместе с верной Ольгой Путятиной она отправилась на Гороховую улицу, 2, где в бывшем главном Управлении городского Губернатора расположилась Петроградская ЧК. Наташа выглядела настолько измученной, что Путятина попросила ее подождать на улице, а сама отправилась искать Урицкого. Он был в своем кабинете, и, увидев княгиню, сказал, что она пришла «как раз вовремя». Решение принято следующее: Михаила Александровича отправляют в ссылку в Пермь. Потрясенная услышанным, Путятина вышла на улицу, где ее ждала Наташа. Для нее это был «страшный удар, но она перенесла его мужественно и покорно».

А Михаил, сидя ночью в одном из просторных помещений Смольного, которое стало на время его тюремной камерой, писал своей дорогой Наташе:

«Урицкий только что прочитал нам резолюцию Совета народных Комиссаров, в которой сказано о нашей немедленной отправке в Пермь. Нам дали на сборы полчаса… все произошло так неожиданно… Не унывай, моя дорогая – Бог поможет нам пройти через эти ужасные испытания. Целую и нежно обнимаю тебя.

Твой Миша».

В час ночи 11 марта Михаила Александровича и Николая Николаевича Джонсона посадили в машину и повезли по морозным, заснеженным улицам к Николаевскому вокзалу[266], погруженному во тьму. После трех часов бесцельного ожидания они сели, наконец, в поезд, который повез их в ссылку.

Глава тридцатая

«Пермский пленник»

До войны ежедневно с Николаевского вокзала в Санкт-Петербурге в Пермь отправлялись два поезда, которые доходили до станции назначения за два дня. Дважды в неделю ходил также экспресс, путешествие в котором длилось тридцать семь часов. Но сейчас шла война, и поезда ходили не так регулярно и быстро, как в мирное время. Михаилу Александровичу и Джонсону, которые выехали из Петрограда 11 марта в четыре часа утра, пришлось добираться до Перми более восьми суток. За три дня они доехали лишь до Вологды. И таким «черепашьим» шагом они двигались почти все время.

Погода выдалась холодной и ветреной, а им пришлось ехать в разбитом вагоне, прицепленном к товарному поезду. Всю дорогу провели в грязном, не отапливаемом купе, над входом в который, словно в насмешку, красовалась надпись: «Первый класс». Окна здесь были или разбиты, или отсутствовали.

С самого начала великого князя и его секретаря сопровождала охрана, состоявшая из шести человек: пять латышей и один русский – их командир. В первый день путешествия они относились к пленникам как-то безразлично, но уже к вечеру следующего дня, с удивлением осознав, что те ни на что не жалуются, полностью изменили к ним отношение. Когда великий князь и Джонсон стали укладываться спать, двое из их охранников сняли с себя шинели и закрыли ими окна, чтобы не было сквозняков. Теперь они называли Михаила не иначе, как «Михаил Александрович», и делали все возможное, чтобы путешествие пленников было хотя бы терпимым.

Когда поезд прибыл в Вологду, Михаил попросил у охранников разрешения послать домой телеграмму. Возражений не было. Он быстро набросал текст, в котором уверял жену, что у него все хорошо, правда, едут они очень медленно… Джонсон отправился на почту – надо было хоть как-то успокоить Наташу. Несколько позже, в письме, Михаил написал: Урицкий уверил, что она сможет приехать к нему, когда захочет. Но от себя добавил – детей в эту поездку брать не нужно. Советовал Наташе ехать в экспрессе, который идет быстрее обычного пассажирского поезда. И запас еды нужно взять с собой побольше… Между строк легко можно прочесть: кормили в станционных ресторанах из рук вон плохо, и Михаил с Джонсоном в пути едва ли не голодали.

Постановление Совнаркома о том, что по прибытии Михаил и Джонсон должны быть изолированы друг от друга, и жить в дальнейшем в разных городах, по-прежнему очень волновало великого князя. И когда они прибыли на станцию Шарья, он решил послать Ленину телеграмму с протестом, в которой просил отменить постановление. Главный аргумент – «слабое здоровье» Михаила Александровича. Посовещались с Николаем и решили: пусть лучше телеграмма будет подписана Джонсоном.

С аналогичной просьбой обратился к управляющему делами Совнаркома Бонч-Бруевичу и сам великий князь. В ответ на обе телеграммы в Пермский совет поступили указания одинакового содержания: «В силу постановления Михаил Романов и Джонсон имеют право жить на свободе под надзором местной советской власти». Первое пришло из Совнаркома, и было подписано Бонч-Бруевичем, а второе – из ВЧК, за подписью Урицкого. Вот так, неожиданно просто, постановление Пермского Губисполкома от 17 марта (№ 4), в котором говорилось: «…заключить Романова в тюремную больницу, остальных в тюрьму на общий тюремный режим и информировать об этом Комиссариат внутренних дел», было отменено. Судьба, несмотря на все трудности и лишения, хранила пленников. По крайней мере, до поры до времени.

Наконец, 19 марта Михаил и Джонсон – небритые, немытые, измученные и вконец изголодавшиеся, прибыли в Пермь. Они были так рады оказаться в тесном номере гостиницы «Эрмитаж», где могли помыться и выспаться в постели, а не на жесткой вагонной полке! В этой же гостинице проживал тогда и член президиума Пермского губисполкома В. Ф. Сивков, который так вспоминал о великом князе: «Осталась в памяти встреча с Михаилом Александровичем, который жил в номере напротив моего. Произошло это утром. Когда я уходил на работу, одновременно со мною в коридор вышел высокий стройный блондин, с военной выправкой, в сером свободном плаще, в фуражке военного образца и начищенных сапогах. При виде его невольно возникло представление о гвардействе…»

Пермь, с ее населением более чем шестьдесят тысяч человек, считалась воротами в Сибирь. Город, раскинувшийся на высоком берегу полноводной Камы, произвел хорошее впечатление на Михаила и Джонсона. Здесь насчитывалось девятнадцать храмов, недавно открылся университет. А оперный театр, третий в стране – после Петроградского и Московского, знаменит балетной труппой. Недаром, видимо, здесь рос и мужал Сергей Дягилев, прославивший впоследствии русский балет во всем мире.

Определенно, Пермь оказалась не худшим городом для ссылки. И Михаил решил извлечь максимальную пользу из пребывания в нем.

Но буквально через два дня наступило отрезвление. Их и не думали оставить в покое, как пообещали лидеры большевиков! Местные власти, не имея никаких указаний из центра относительно великого князя Михаила, решили посадить его в тюрьму. Видимо, опасаясь, как бы чего не вышло… В Петрограде большевистские газеты объясняли случившееся тем, что он «сошел с ума». Эта история получила огласку во всем мире. 22 марта лондонская газета «The Times» одной из первых выступила с протестом.

Правда, ему разрешили послать телеграмму Наташе, в которой он написал, что вплоть до дальнейших распоряжений правительства будет находиться «в одиночном заключении». Одновременно Михаил послал еще три телеграммы: Бонч-Бруевичу, Луначарскому[267] и Урицкому, в которых просил «принять меры по оставлению нас [на] свободе [в] Перми ввиду состоявшегося постановления местной власти водворить [в] одиночное заключение [в] тюремную больницу [за] отсутствием директив центральной власти. Убедительно просим оказать скорое содействие облегчению судьбы».

В тот самый день, когда Михаила арестовали, в Пермь приехали его камердинер Челышев и шофер Борунов. Они тут же написали Наташе, что ответа на телеграммы великого князя пока нет. «Очень важно, чтобы местные власти получили указания…» Челишев также высказал свое мнение об Урицком – «хитрый» он, мол. Челишев и Борунов привезли с собой одежду, книги, туалетные принадлежности и лекарства, заботливо упакованные Наташей. Но встретиться с Михаилом Александровичем им так и не позволили.

Наташа «стучала во все двери», требуя освобождения мужа. Казалось, все бесполезно, но, наконец, ее настойчивость была вознаграждена: через две недели после того, как Михаила взяли под стражу, она узнала о существовании приказа о его освобождении. Молодая женщина рассказала неприглядную историю про арест корреспонденту газеты «The Times» в России Роберту Вильтону, и он опубликовал 6 апреля отчет об освобождении великого князя. Теперь лидерам большевиков было как-то неудобно менять свое решение.

А Михаил, тем временем, все еще… находился в тюрьме. Члены Пермского Совета удерживали его там еще несколько дней, стремясь продемонстрировать свою независимость от центра. Но они явно не понимали, на что способны преданные великому князю люди! Василий Челышев буквально изводил их своими требованиями, угрозами, уговорами… Противостоять его напору было невозможно, и они, наконец, сдались. Поздно вечером 9 апреля двери камеры со скрипом открылись, и Михаил вышел наружу. Он опять относительно свободен. По крайней мере, пока…

Неугомонный Челышев нашел для великого князя вполне приличное пристанище – номер в гостинице «Королевские номера», получившей название по имени бывшего владельца – купца Королева. Находилась она в доме № 3 по Сибирской улице, недалеко от набережной Камы. Это красивое трехэтажное здание, построенное в 1907 году, стало настоящим украшением города. Длинное, с впечатляющим фасадом, оно в то время было выкрашено в бледный коричневато-желтый цвет. Снаружи здание украшали высокие сводчатые окна, а внутри – изящные колонны и изысканная лепнина.

Во время описываемых событий оно находилось уже в ведении местного Совета, и называлось весьма прозаически – гостиница № 1, но постояльцам по-прежнему ежедневно предлагали обед, состоящий из трех блюд, с чаем или молоком. Великому князю предоставили просторную комнату под № 21, на втором этаже, с балконом, украшенным кованой решеткой, как раз над входом в гостиницу. Что и говорить, в тот момент это стало, пожалуй, лучшим решением «жилищного вопроса». Джонсон, Челышев и Борунов также поселились в этой гостинице.

Едва разместившись в номере, Михаил написал своей любимой Наташе. Сообщал, что, наконец-то, благодаря «настойчивости Василия», он освобожден и находится в одной из комнат «Королевских номеров». У него голова идет кругом – так много он хочет сказать обожаемой «Наташечке», так много пережито за пять недель, прошедших со времени ареста.

Слава Богу, он теперь опять свободен, и рвется домой. Только опасается, что сумеет осуществить свою мечту не скоро. «Мне очень грустно без тебя, дорогая, приезжай сюда как можно скорее». С этого самого дня он начал поиски удобного жилья для них двоих. Обещал, как только найдет его, сразу же отправит ей весточку…

Он уверял Наташу в своей неизменной любви. «Я постоянно думаю о тебе, мой ангел…» Михаила угнетало то, что ей пришлось пройти через столь ужасные испытания. Но тут уж ничего не поделаешь, оставалось лишь уповать на Бога.

В письме домой он с тоской вспоминал «дорогую Гатчину». Михаил всегда встречал там весну, в душе осталось много чудесных воспоминаний «детства и более поздних лет». Заканчивалось же письмо словами: «Обнимаю и целую тебя нежно, со всей любовью. Любящий тебя, весь твой, Миша».

После всех волнений и суматохи последних пяти недель, дела, как ему казалось, пошли на лад. Хотелось надеяться, что все плохое осталось в прошлом.

Арест Михаила стал для Наташи очередным ударом, грозным напоминанием о том, что большевики не оставят в покое никого из Романовых, в том числе, и… детей. Арестована вся семья Николая, старшего брата Миши, и кто может поручиться, что такая же судьба не уготована маленькому Георгию? Ему исполнилось всего семь лет – совсем малыш… Но разве это имело значение для безжалостных людей, захвативших в стране власть? Ведь ее мальчик, как бы он ни значился по документам, фактически – Романов. Поэтому удивляться ничему не стоит. Необходимо сделать все, чтобы обеспечить безопасность Георгия.

Конечно, мать волновалась и о дочери, которой скоро должно было исполниться пятнадцать. Но все-таки не так, как о сыне: Тата по-прежнему носила фамилию родного отца – Мамонтова, правда, Михаил ее удочерил. Конечно, хорошо бы вывезти обоих детей за границу, но – удастся ли это сделать? В любом случае, первый на очереди – Георгий, Тата пока могла остаться и дома…

Но как организовать поездку мальчика? Ей вместе с ним никуда ехать нельзя, и на это есть несколько причин. Во-первых, сразу же станет понятно, кто он, и шансы на успех будут минимальными. Кроме того, Наташа не может лишить помощи Михаила, да и Тату оставить одну нельзя. Советовалась с друзьями, думала, как же ей решить эту задачу со многими неизвестными. Неплохой, как оказалось, выход из положения предложил князь Павел Путятин. Георгия нужно переправить в Данию! Ведь Михаил – кузен и многолетний друг датского короля Христиана, а это значит, что мальчик – член его семьи.

Возможно, эта счастливая мысль пришла в голову князю потому, что посольство Дании находилось по соседству с домом, где жили Путятины, на Миллионной улице. Датский посланник Харальд Скавениус, узнав, в чем дело, сразу же согласился помочь, и обратился по столь щекотливому вопросу в Копенгаген, к властям своей страны. Он также помог связаться князю Путятину с полковником датской армии Крамером, который отвечал за обмен военнопленными и жил в бывшем посольстве Австро-Венгрии на Сергиевской улице. Не дожидаясь ответа из Дании, полковник Крамер решил взять мальчика под свою опеку. 16 марта он увез мисс Ним и Георгия к себе домой, где они жили почти полтора месяца.

25 апреля все было, наконец, готово, чтобы отправиться в путь. Им предстояло ехать через Германию, вместе с немецкими и австрийскими военнопленными. Мисс Ним такая перспектива пугала, ведь это вынуждало ее выдавать себя за жену репатриируемого на родину австрийского офицера, и ехать с фальшивым паспортом, выданным на имя госпожи Силлдорфф. Решили, что всю дорогу ее с Георгием будет сопровождать датский офицер, капитан Соренсен – ведь ни она, ни мальчик не говорили по-немецки. Его помощь – неоценима: в Германии мисс Ним, окажись она без поддержки, могли арестовать как иностранку, или даже как шпионку. А как в таком случае сложится судьба мальчика? Об этом даже не хотелось думать.

Стараясь не показывать виду, что очень волнуется, отважная женщина вошла вместе с Георгием в поезд со знаками Красного Креста, нарисованными на стенах вагонов. Сначала им нужно добраться до Пскова, а потом пересечь территорию, контролируемую немцами. Страшно… Но к огромному облегчению мисс Ним, большевики не обратили внимания на ее «сына», когда проверяли паспорт. И вот через несколько дней они оказались в Берлине. Их сразу же отвезли в посольство Дании.

Там женщину и мальчика взяла под свою опеку супруга посла Карла Мольтке, американка по происхождению. В посольстве они жили неделю, пока Мольтке решал в министерстве иностранных дел Германии щекотливый вопрос о том, как переправить их через границу в Данию. Пришлось «раскрыть карты» и объяснить, кто же на самом деле эти «репатрианты».

Риск был велик: ведь при неблагоприятном стечении обстоятельств мисс Ним, как Британская подданная, подлежала немедленному интернированию. Но… судьба оказалась на их стороне. Когда кайзеру Вильгельму II[268] доложили о вновь прибывших, он не только разрешил мисс Ним и Георгию беспрепятственно ехать дальше, но и предоставил в их распоряжение вагон 1-го класса. Таможенникам на германо-датской границе выслали из Берлина строгое предписание: пропустить этих двух пассажиров в Данию беспрепятственно. В итоге, их багаж на границе даже не досматривали.

На вокзале в Копенгагене уставших от долгой дороги и пережитых треволнений женщину и ребенка встречал королевский служащий, который тут же доставил их во дворец Амалиенборг[269]. Там их радушно встретили король и королева, которые жалели беглецов и старались сделать их пребывание в Дании приятным. Обращаясь к мисс Ним, король Христиан сказал:

– Я восхищаюсь Вашим мужеством. Ведь это было очень опасное путешествие.

Но помощь датчан семье великого князя Михаила этим не ограничилась. Сотрудники посольства Дании в Петрограде предприняли решительные действия, чтобы оградить дом 24 по Николаевской улице в Гатчине от возможных притязаний толпы. Посольство «арендовало» часть этого дома, и сюда каждый день приезжали два датских дипломата, демонстрируя всем, что здесь их резиденция. Как вспоминала в дальнейшем Тата, для пущей убедительности на крыше особняка они водрузили датский флаг.

…Жизнь в «Королевских номерах» казалась вполне сносной. В последних указах из Петрограда, подписанных Урицким и Бонч-Бруевичем, говорилось, что «Михаил Романов и Джонсон имеют право жить свободно под надзором местного Совета». Ограничение состояло лишь в том, что Михаил Александрович должен каждый день регистрироваться в комендатуре, расположенной по соседству с гостиницей. В остальном же он волен заниматься, чем пожелает.

Михаил отрастил бороду, и дал себе слово, что не сбреет ее, пока полностью не освободится. Но все же теперь настроение у него было гораздо лучше, чем в предыдущие недели. Как-то он сфотографировался вместе с Джонсоном на пыльной, грязной улице, и, послав Наташе снимок, сделал на обороте надпись: «Пермский пленник».

Он постоянно ощущал симпатию большинства горожан. И в этом нет ничего удивительного: простые люди всегда относились к нему хорошо, с уважением. Ведь он доступен, обходителен, приветлив, а это всегда вызывает в ответ добрые чувства. Правда, не у всех. Многие члены Пермского Совета злобно косились в его сторону, но, до поры до времени, свой антагонизм выражали лишь злобными высказываниями, да и то вполголоса.

Находились, конечно, люди, которые избегали великого князя из страха вызвать гнев членов Совета. Однажды даже произошел весьма неприятный случай. Михаил отправился к сапожнику – отдать в починку обувь, но тот буквально перед его носом захлопнул дверь. Что ж, бывает и такое – люди разные… А один постоялец «Королевских номеров» вспоминал впоследствии, что сначала очень боялся находиться там, именно из-за присутствия Михаила. Не хотел таким образом привлекать к себе внимание местных властей. Но вскоре этот человек понял, что Михаил Александрович совершенно свободно передвигается по городу, и за ним нет слежки. Даже беспардонный комиссар, который вел себя в гостинице как у себя дома, был предупредителен и «корректен» с ним. Поэтому и волноваться не о чем.

Со временем Михаил стал привычной фигурой в городе. В прохладные и дождливые дни он выходил на прогулку в поношенном плаще, твидовой шляпе и высоких ботинках. В погожие дни надевал серый костюм, мягкую шляпу и брал в руку трость. До княгини Путятиной, находившейся в это время в Петрограде, из Перми дошли слухи, что большинство людей, встречаясь с ним на улице, выказывали Михаилу «большое уважение» и приносили ему в подарок в гостиницу «разные деликатесы». Роберт Вильтон, оказавшийся в Перми спустя несколько месяцев, писал в одном из репортажей, что «его комнаты всегда были полны провизии». Английский журналист не раз замечал также, что жители города, увидев на улице великого князя, устраивали ему овации.

Его же самого такое отношение людей воодушевляло, внушало оптимизм. Кроме того, Михаил находился в Перми не один – кроме преданного Джонсона его участь разделили камердинер Челышев и шофер Борунов. Этим людям он верил, они заботились о нем, как настоящие друзья.

Но чувство одиночества, тем не менее, охватывало его раз за разом. Так не хватало любимой Наташи! Он знал, она неустанно добивается разрешения приехать к нему в Пермь, и надеялся вскоре ее увидеть. Главной проблемой Михаила во второй половине апреля стал поиск квартиры, в которой они могли бы жить вместе. Но все это оказалось гораздо сложнее, чем он ожидал. И, в конце концов, он послал ей телеграмму, в которой сообщал, что квартиру практически снять невозможно: «…Мы можем жить в гостинице. Жду с нетерпением».

Ждать ему пришлось три недели, потому что лишь в начале мая Наташе удалось получить разрешение на поездку к мужу. И все-таки Михаил очень радовался: Пасху они отметят вместе! И делился в письме к жене надеждой, что скоро оба смогут «вернуться в любимую Гатчину».

Наташа, оставив Тату дома на попечении княгини Вяземской, выехала из Петрограда на Сибирском экспрессе вместе со своей подругой Маргаритой Абаканович и князем Путятиным. Через два дня пути они прибыли в Пермь. Когда молодая женщина вышла из вагона и оказалась на платформе, Михаил почувствовал, как сердце его оборвалось и стремительно понеслось куда-то вниз. Время словно остановилось. Все окружающее казалось зыбким, нереальным. Осязаемой, любимой, желанной была только она – Наташа. Они бросились друг другу в объятья, и прошлое… отступило. Существовало только настоящее. Они в этот миг были очень счастливы!

…Наташа думала, что приехала в Пермь надолго, и уже на следующий день они начали вместе с Михаилом поиски квартиры. Да, он прав, найти что-то приличное действительно оказалось нелегко. Правда, ее воодушевил пример четы Знамеровских. Полковник Петр Знамеровский[270] – бывший комендант железнодорожной жандармерии Гатчины, вскоре после ареста Михаила его также сослали в Пермь. Супруга Петра Людвиговича отправилась в ссылку вместе с ним, и теперь они жили в одной из квартир дома № 8 по Кунгурской улице. Значит, и у них с Мишей все должно получиться!

И действительно, в первые же выходные, проведенные в Перми вместе, они облюбовали дом на Сибирской улице. Решили, что там вполне можно устроиться по-семейному.

Сразу же после этого Михаил и Наташа отправились в оперный театр, где шла «Мечта любви» с актрисой Борегар в главной роли. В дневнике великого князя появилась запись: «Борегар заходила к нам в нижнюю ложу». Кто же эта дама? Пермскому журналисту В. Гладышеву удалось установить, что «Лина Петровна Борегар – так звали актрису – приобрела известность в дореволюционные годы. Выступала во многих городах обширной империи, в основном с классическим репертуаром». Великий князь посмотрел два спектакля с ее участием: «Мечту любви» и «Нору» Г. Ибсена[271], которую артистка выбрала для своего прощального бенефиса.

Вместе с Михаилом и Наташей в ложе сидел известный в Перми предприниматель Сергей Тупицын и его жена Ольга. Наташа, как всегда, была элегантна и ослепительно-прекрасна. Она словно не замечала обращенных на нее завистливых взглядов «дам» нового режима. Ей ни до кого не было дела, ведь рядом – Миша!

В ближайшие дни они еще дважды ходили в театр. Им повезло – здесь выступали артисты знаменитой Мариинки. Впечатление складывалось такое, словно они – опять в Петрограде. В другие вечера оставалась дома, и приглашали на ужин Тупицыных и Знамеровских. А днем бродили вдоль берега реки или заглядывали на рынок на Монастырской улице, где, как и в былые времена, шла бойкая торговля.

Записи того периода, сделанные Михаилом Александровичем в дневнике, никак не говорят о его душевном волнении, беспокойстве. Все тихо, мирно, словно в былые, счастливые времена в Гатчине. Вот как прошел один из этих дней: «Утром читал. Днем Наташа и я прошлись, были в магазинах… После чая я прошелся немного с Дж[онсоном] вдоль берега. После обеда я играл на гитаре. Погода была солнечная, хорошая, 14 гр. Днем мы заходили к Знамеровским на Кунгурскую (к 5). До завтрака приходил Петр Нилович Второв прощаться, он уехал в Москву, до Нижнего – пароходом. Вечером недолго шел дождь».

Но все изменилось в один день. На станции Челябинск состоялось тайное совещание руководства Чехословацкого легиона, принявшего решение поднять восстание в защиту демократии против большевистских Советов. Почему же это произошло?

Корпус был сформирован осенью 1917-го года из военнопленных и эмигрантов. После подписания Брестского мира все 50 тысяч чехов, находившихся в подчинении французского командования, получили разрешение советских властей выехать во Францию через Владивосток. Там они собирались присоединиться к войскам союзников. Согласно тому же договору, на запад России перевозили и австрийских военнопленных. И вот, когда на станции Челябинск встретились два поезда, один из австрийцев ранил чешского солдата. Чехи тут же расправились с обидчиком, и когда в это дело вмешались представители местных Советов, они захватили город. Решив бороться с большевиками, весь Чешский легион стремительно растянулся вдоль железной дороги до самого Владивостока, значительно расширив, тем самым, территорию, на которой полыхала Гражданская война.

Эта новость взбудоражила всю Пермь. Ведь от Челябинска до Перми – всего день пути. А чего можно ожидать от вооруженных военнопленных, да еще иностранцев, совершенно неизвестно. Явно – не добра. Полковник Знамеровский предупредил Михаила, что местные большевики наверняка примут жесткие меры по отношению к населению и, скорее всего, к своим пленникам в ответ на восстание Чешского легиона. Надо немедленно отправить Наташу домой, в Петроград, от греха подальше. Тут же узнали, что ближайший поезд отправляется из Перми 18 мая. Когда будет следующий, не знал никто.

Впереди – новое расставание. В пятницу, 17 мая, они долго гуляли вместе, «были в Гостином дворе, затем пошли мимо церкви Воскресения на старом кладбище, обойдя его по Сибирской, возвратились домой». Потом пообедали в гостинице, и Наташа принялась укладывать в дорогу вещи. Свою печаль Михаил поверял дневнику: «Очень грустно опять оставаться одним».

Расставаться было невыносимо тяжело, но в половине десятого утра взяли извозчика и поехали на вокзал. А что еще оставалось делать? Ведь безопасность любимой жены – превыше всего. «Там ждали долго поезда на платформе. В результате Сибирский экспресс запоздал примерно на 36 час… Наташа получила место в маленьком купе международного вагона вместе с чужой дамой. Поезд пошел в 12 час. 10 мин». Так же, как это было когда-то в Копенгагене, когда их роман оставался еще для всех тайной, Михаил стоял на платформе до тех пор, пока поезд не скрылся из виду. Лишь после этого он опять взял извозчика и поехал обратно в гостиницу. А вечером написал в дневнике: «С отъездом Наташи стало так грустно, так пусто, и все как-то кажется по-другому, и комнаты стали другими».

Еще находясь в Перми, Наташа решила, что в Москве добьется новой встречи с Лениным, и потребует от него полного освобождения Миши, а еще лучше – разрешения на выезд семьи за границу. Как ей стало известно, вождь «мирового пролетариата» вместе со своим правительством обосновался в Кремле.

Теперь Кремлевские куранты играли «Интернационал», а не «Боже, Царя храни», как еще совсем недавно. Да, исчезло и изображение двуглавых орлов… А в остальном Кремль – все тот же, каким Наташа помнила его с детства. Ведь родители жили совсем недалеко, на Воздвиженке, и она часто гуляла здесь. Остановилась молодая женщина в родительской квартире и на этот раз.

…Едва подойдя к Троицким воротам, она увидела часовых. Без специального разрешения войти теперь в Кремль почти невозможно. Но она в жизни уже не раз доказывала, что правила пишутся не для всех. Ее решительность и обаяние и стали тем пропуском, который помог преодолеть все препоны и опять, как недавно в Петрограде, оказаться в кабинете большевистского вождя.

Как и следовало ожидать, он вовсе не обрадовался, увидев ее. Правда, не нагрубил, как сделали это в Петрограде Лев Троцкий[272] и Яков Свердлов[273], и даже слова «нет» не сказал в ответ на ее просьбу. Просто… ничего не изменилось. Ее вера в личное заступничество Ленина оказалась не более чем иллюзией. Она сделала все, что могла сделать в той ситуации преданная жена, а, может, и больше. Неужели найдется тот, кто ее осудит?

Примерно в то время, когда Наташа приехала в Москву, утром 21 мая, Михаил, Джонсон и Василий Челышев «отправились в Пермскую окружную Чрезвычайную Комиссию по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем». До этого «Пермского пленника» обязывали регистрироваться только в местной комендатуре. Новая «повинность», как ему объяснили, связана с восстанием Чешского легиона. Пермский Совет не считал больше возможным отвечать за «безопасность» Михаила Александровича. Она теперь «возложена» на окружную ЧК.

Создается впечатление, что на самом деле эти изменения произошли благодаря требованиям рабочих из поселка Мотовилиха, расположенного недалеко от Перми. Они заявляли, что, если Пермский Совет не арестует Михаила, они, мол, разберутся с ним сами. Почти все большевики, жившие в Мотовилихе, работали на крупной фабрике, выпускавшей вооружение для армии. Как оказалось, они были настроены против Михаила Александровича гораздо более воинственно, чем их единомышленники в Перми. Поэтому вызвавший его чекист и потребовал расписку, свидетельствующую о его «благонадежности». В этот день в дневнике великого князя появилась такая запись: «Я получил бумагу, в которой мне предлагается являться туда ежедневно в II час. (Люди добрые, скажите, что это такое)». Действительно – что? Боевой русский генерал Михаил Александрович Романов – человек слова и чести, зачем же его так унижать?

Сначала требование явиться в ЧК вызвало у него лишь раздражение. Тем более что там настаивали, чтобы Михаил приходил в определенное время. В комендатуре таких строгостей не было. Но впоследствии и Наташины телеграммы из Москвы стали поступать к нему лишь после того, как их читали чекисты. Это стало лишним напоминанием о том, кем он теперь был в действительности.

Но пока все же Михаил Александрович свободно передвигался по городу. Ходил в кинотеатр «Триумф», в оперный театр, где всегда занимал левую нижнюю ложу. Вскоре он записал в дневнике, что вместе с Джонсоном как-то «переплыли на другую сторону реки и там прошлись вправо по полигону и возвратились частью лесом, бедный Дж[онсон] провалился одной ногой в болото… После обеда я играл на гитаре». В один из дней он пошел вместе со Знамеровским «в магазин за сапогами, простые солдатские штиблеты». В магазине Добрина, который находился на Сибирской улице, приказчик, симпатизировавший великому князю, шепнул:

– Ваше Высочество, как бы Вас не арестовали тут. Пока есть такая возможность, лучше бы бежали.

Михаил Александрович лишь рассмеялся в ответ:

– Куда же мне бежать, с моим-то ростом? Ведь меня немедленно отыщут.

Но чекисты придерживались иного мнения. Пермь была переполнена беженцами. Тысячи людей стремились на восток, ожидая, когда железнодорожники восстановят движение поездов. Среди этого огромного скопления людей оказались и два американца, с которыми Михаил Александрович познакомился 25 мая. Вот как он описывает эту встречу в дневнике: «После обеда ко мне пришли двое американцев – М-р О’Бриен и М-р Гесс. Они оба здесь проездом из Баку, откуда им пришлось бежать, а завтра они едут во Владивосток, если только, смогут проехать…» На таких людей, к слову, чекисты смотрели с большим подозрением, и рассматривали их как возможных посланников к заговорщикам, которые собирались спасти великого князя. Они – как красная тряпка для быка… напоминание о том, что Михаил может встретиться с кем-то, кто приехал специально к нему, включая членов монархических организаций, которые, несомненно, хотели его спасти.

А на следующий день, 26 мая, Михаил Александрович принял у себя в гостиничном номере корреспондента центральной газеты «Свобода России», С. В. Яблоновского[274]. В дневнике появился комментарий: «Конечно, не для того, чтобы он обо мне писал в газете, а просто с ним интересно поговорить».

Но разве журналист мог не написать об этой встрече? Конечно, нет! Только интервью с великим князем Сергей Викторович опубликовал уже в эмиграции, в Париже, в журнале «Голос минувшего на чужой стороне», в первом номере за 1926 год. Вернее, это была расшифровка беседы, потому что, как утверждает В. Гладышев, «пермский блокнот, в который весной 1918-го журналист записал состоявшийся разговор (длившийся почти три часа!) условными сокращениями, у него украли. Вскоре Яблоновскому пришлось уехать. Оказавшись в безопасности, он восстановил запись по памяти». К слову сказать, в Перми эта встреча стала последним контактом «ссыльного гражданина Романова с внешним миром, с представителем свободного общества».

Через неделю после первого посещения Михаилом ЧК, чекисты объявили, что Пермь находится «в состоянии войны». Тревога сквозит в строках дневника великого князя: «Вообще трудно понять, что творится, но что-то крупное назревает…» О своих сомнениях, опасениях и одиночестве он написал 3 июня Наташе. Жаловался, что цена за комнаты постоянно растет, и в «Королевских номерах» стало жить очень дорого. Но он присмотрел хорошую квартиру на Екатерининской улице, с красивым видом на реку, которая принадлежала Тупицыным. И в середине месяца она будет свободна. Как знать, возможно, они смогут пожить там некоторое время вдвоем…

Но мечтам этим не суждено было сбыться. Вскоре и сам Михаил понял: они не смогут встретиться с Наташей в «ближайшие два месяца». Придется ждать и ждать…Но он все-таки надеялся, что когда-нибудь «Бог позволит нам быть вместе опять», и что они смогут вернуться в любимую Гатчину.

Вскоре после того, как Михаил отправил письмо Наташе, у него начались сильные боли в желудке, впервые за последнее время. Он нанес ставший уже обычным визит в ЧК (какая горькая ирония!), где «слегка сцепился с одним “товарищем”, который был очень груб со мною». Этим «товарищем» оказался Гавриил Мясников[275], бывший председатель Мотовилихинского Совета. Буквально за несколько дней до встречи с Михаилом Александровичем он получил назначение в Пермскую ЧК, где возглавил отдел по борьбе с контрреволюцией.

С прибытием Мясникова обстановка здесь накалилась, стала нетерпимой по отношению к ссыльным. Почему? Что это за человек? С 1913 года и до марта 1917 он отбывал заключение в Орловской каторжной тюрьме. Впервые его арестовали и поместили в камеру в девятнадцатилетнем возрасте, а в течение следующих пяти лет постоянно чередовались побеги Мясникова из тюрьмы и новые аресты. В то время, когда он встретился с великим князем, ему было двадцать девять лет, и Мясников отчаянно ненавидел тот мир, из которого пришел Михаил. Чекист негодовал, что пермскому пленнику разрешено свободно передвигаться по городу, и страстно мечтал ограничить его свободу.

Снисходительное, подчас даже доброе отношение к Михаилу жителей Перми возмущало и некоторых рабочих в Мотовилихе. А многие горожане даже и не подозревали об этом. О негодовании большевиков Мотовилихи не раз предупреждал великого князя П. Л. Знамеровский. Они явно хотели покончить с его свободой.

В Перми же многие, в том числе, даже некоторые большевики, считали Мясникова кровожадным и озлобленным человеком, не вполне нормальным психически. Многие боялись его, считая, что он способен на крайнюю жестокость. Сам же Гавриил Мясников подозревал, что некоторые члены Пермского Совета пытались защитить Михаила, и в городе функционировала тайная организация офицеров, предпринимавших попытки его освободить.

Те, кто придерживался «умеренных» взглядов, пытались через неделю после появления Мясникова в местной ЧК «выдвинуть» его на более высокую должность в Уральскую Чрезвычайную комиссию. Лишь бы этот человек оказался подальше от них! Но он отказался, и предложил вместо себя на важный пост председателя Пермской ЧК Ф. Лукоянова[276], заняв впоследствии его место, и получив, тем самым, более широкие полномочия. Конечно, и Лукоянов был не ангелом, но именно Мясников оказался тем, кто спланировал убийство «пермского пленника».

…Михаил Александрович ничего до поры до времени об этом не знал, и жил в Перми по-прежнему. После первого визита к Мясникову – вместе с Джонсоном и Сергеем Тупицыным, он отправился «на Каму по Сибирской ул… прокатиться на моторной лодке, но шоферы никак не могли наладить мотор, т. е. кататься не удалось. Дж[онсон] и я возвратились домой и пили чай в 4 1/4 у хозяйки наших номеров королева, где нас гостеприимно хозяева угостили чудным кофе и кексом… В 8 час. Дж[онсон] и я отправились в сад слушать струнный оркестр, который ежедневно там играет. Там мы ходили по саду и после часа возвратились домой к обеду». Он не подозревал, что опасность надвигалась, становять все ближе. Напротив, Михаилу казалось, что жизнь идет своим чередом…

Правда, последующие три дня оказались безрадостными, и почти все время он провел в постели. Но это – из-за больного желудка. В субботу, 8 июня, Михаил Александрович записал в дневнике: «После 12 час. дня я больше не ел, так как боли у меня все продолжаются». А в воскресенье он «провел целый день в постели у окна и продолжал ничего не есть со вчерашнего дня, т. е. даже ни капли молока. Боли по временам все-таки появлялись». Днем к нему зашел Знамеровский, «и рассказывал много интересного о ходящих по городу слухах». Неужели в душе его не зародилась тревога? Или Михаил заранее готовился к худшему, только никому не хотел признаваться в этом… даже самому себе?

В понедельник, 10 июня, он уже весь день был на ногах, «но чувствовал себя очень неважно». Тогда же получил телеграмму от Наташи, из Гатчины, «они приехали туда в прошлую среду». На следующий день ему стало намного лучше, «боли были послабее и менее продолжительные». Потом к чаю пришел Знамеровский и крестник Михаила Нагорский, который «кушал с большим аппетитом, еще бы, после Петроградского голода». Около десяти вечера Нагорский зашел проститься, «он сегодня же уезжает в Петроград».

Приближалась среда, 12 июня 1918 года…

Глава тридцать первая

Обреченный на казнь

В начале июня 1918 года члены большевистского правительства собирались принять окончательное решение о судьбе тех Романовых, которые находились под их надзором. Бывшего царя с супругой и дочерью Марией в конце апреля перевезли из Тобольска в Екатеринбург, несколько позже, из-за обострившейся болезни сына Алексея, туда же доставили и остальных детей. И теперь всю семью содержали фактически в тюремных условиях в большом доме, который большевики экспроприировали у купца Николая Ипатьева. Еще шестерых членов императорской фамилии – великого князя Сергея Михайловича, великую княгиню Елизавету Федоровну, троих сыновей великого князя Константина Константиновича и сводного брата великого князя Дмитрия – князя Владимира Палей, доставили 20 мая 1918 года в город Алапаевск, расположенный к северо-востоку от Екатеринбурга, по особому распоряжению Уральского совдепа. Там их поместили в здании Напольной школы, на окраине города. Из местной больницы для них привезли железные больничные кровати, простые столы и стулья.

Охрана, состоявшая из местных чекистов и красноармейцев, разместилась в маленькой комнате слева у входа. Вдоль длинного коридора – одна за другой, три большие комнаты. В них жили арестанты. Были здесь еще две комнаты поменьше, в которых обитала прислуга. По соседству – кухня.

Первый месяц пленники пользовались в Напольной школе относительной свободой: они посещали под присмотром охраны местную церковь, библиотеку, гуляли по окрестностям. Во дворе школы находился небольшой огород, на котором родственники бывшего императора работали. Они вскапывали грядки, сажали овощи и цветы. Елизавета Федоровна руководила всеми работами в школьном огороде, и князь Владимир Палей писал матери, что «тетя Элла» знает об овощах больше, чем кто-либо из них. Школьный двор они вычистили и привели в порядок, и вскоре он стал очень уютным.

Конечно, условия жизни в Алапаевске не имели для узников таких жестких ограничений, как это было в Екатеринбурге, где Николай Александрович и его семья могли передвигаться лишь по дому и в маленьком садике рядом с ним. А в самом доме даже окна оказались побелены, чтобы находящиеся там люди не могли смотреть на улицу. Но если жизнь в Напольной школе была просто более терпимой, чем в Ипатьевском доме, то существование великого князя Михаила в Перми оказалось в некотором роде даже приятным.

И все же именно его, последнего русского императора, большевики решили казнить первым из Романовых. Трагедию, разыгравшую в Перми в июне 1918 года, предсказал за двадцать восемь лет, в 1890 году, святой праведник Иоанн Кронштадтский[277]. Во время беседы с членами одного купеческого семейства, приехавшего отсюда в Санкт-Петербург, он сказал:

– Над Пермью висит черный крест.

Таинственные, волнующие душу слова… Но смысл их стал понятен лишь спустя годы. Первым из императорской семьи принесли на алтарь «мировой революции» именно Михаила Александровича. Случилось это в ночь с 12 на 13 июня.

Спустя месяц с небольшим, 18 июля 1918 года, в Екатеринбурге, на восточной окраине Пермской губернии, большевики расстреляли Николая II, его жену, детей и преданных бывшей императорской семье слуг. А на следующий день после их казни, в Алапаевске, вместе с великой княгиней Елизаветой Федоровной были сброшены в шахту, как ненужный хлам истории, великий князь Сергей Михайлович, князья императорской крови Иоанн Константинович[278], Константин Константинович[279] и Игорь Константинович Романовы[280]. А вместе с ними – тоже член императорского дома – талантливый русский поэт, юный князь Владимир Палей.

Маститые литературные критики предсказывали: настанет день, и им будет гордиться Россия. Увы, не сбылось… Его искалеченное тело вскоре нашли погребенным на дне глубокой шахты. Остались – как светлая память – лишь стихи. Одно из них, написанное в сентябре 1916 года двадцатилетним поэтом, кажется пророческим:

Мы все таим в душе свой мир необычайный,

Где сказка и любовь сплетаются в одно,

Где счастье не дивит нас, словно гость случайный,

Тот мир, где быть Царем невольнику дано.

Все то, что попрано насмешкою людской,

В тот мир перенесли мы грустною рукой.

Как светел этот край, заветный наш алмаз!

Как этот уголок хорош в своей печали!

В нем все правдивое, за что отвергли нас,

В нем все прекрасное, о чем мы умолчали…

И там, над жертвами людей, плывете вы,

О, грезы – облака душевной синевы!

Так, угнетенная, душа светлей и чище

Становится подчас лишь для самой себя,

И каждый человек – незримое кладбище

Того, с чем он пришел, надеясь и любя.

…Какие странные, загадочные параллели проводит порою сама жизнь!.. Ведь первый мученик царской династии Романовых, родной дядя первого русского царя – Михаила Романова, Михаил Никитич Романов, тоже пострадал именно на Пермской земле, приняв мученическую кончину в глухой уральской деревушке Ныробка.

Приказ о казни великого князя Михаила Александровича появился в недрах Пермской ЧК. На ком же лежит персональная ответственность за это злодеяние, неизвестно, потому что люди, принимавшие в нем участие, оставили весьма противоречивые воспоминания. Уральский Совет в Екатеринбурге и предводители большевиков в Москве всячески открещивались впоследствии от участия в этом убийстве. Им было выгодно говорить о собственном неведении, хотя на самом деле все оказалось подготовлено и оговорено заранее, в том числе, и создание «дымовой завесы».

Приведение приговора в исполнение заказчики определенно поручили чекисту Гавриилу Мясникову. Позже он написал в воспоминаниях «Философия убийства, или почему и как я убил Михаила Романова», что действовал по собственной инициативе, а не по приказу Пермской ЧК. И добавил: «А странно все-таки: Иван Сусанин, крестьянин, спасает Михаила Романова, Михаила I. А я, рабочий, изгой, смерд, закуп, тоже сын крестьянина, уничтожаю Михаила II и последнего.

Начало и конец, альфа и омега: Михаил…»

Но утверждение Мясникова о его, якобы, «собственной инициативе», полностью опровергли в воспоминаниях другие чекисты, вовлеченные в тайный сговор против великого князя и его расстрел. Члены Пермского городского Совета обо всем, конечно, знали, одобряли готовившуюся расправу и приняли в ней непосредственное участие.

Местные большевики очень боялись, что восставший Чешский легион мог войти в Пермь, и город по-прежнему находился на военном положении. Мясников заявил, что раскрыт заговор подпольной организации офицеров, которые стремились выкрасть и спасти Михаила Александровича. Это, как он утверждал, и подтолкнуло его к решению убить Михаила, потому что он – именно тот человек, вокруг которого могли сплотиться «контрреволюционные силы». А если бы он исчез из Перми и встал во главе контрреволюционного заговора, это поставило под сомнение дальнейшее существование советской власти.

Показания другого чекиста, Павла Малкова, подтверждают мнение Мясникова: Михаила Александровича расстреляли из-за наступления контрреволюционных сил и его «вызывающего подозрение поведения». Впоследствии Малков писал: «надвигалось бурное время, приближался фронт белых банд Колчака, бушевала буржуазия, шла национализация имущества, бушевали попы, а мы, большевики, были тогда не так сильны. Помню, в Мотовилихинском Совете рабочих нас было только 50 %, остальная часть были меньшевики и эсеры. Борьба с ними также велась отчаянная… и вот все это, вместе взятое, и то, чтобы не удрал бы как из Перми куда-либо, или не украли бы, или не скрыли где Михаила Романова, мы, небольшая группа большевиков, вздумали Михаила Романова изъять из обращения путем похищения его из “Королевских номеров”, где он проживал…»

Еще один местный большевик, А. Миков, вспоминая о встрече, на которой присутствовали Мясников и Малков, утверждал, что она проходила на какой-то загородной даче. Согласно его версии, Малков, обращаясь к собравшимся, сказал, что Михаила опасно «держать» здесь дольше. Он мог, мол, исчезнуть независимо от того что за ним внимательно наблюдали. Выслушав все доводы, Миков, по его собственному признанию, решил поддержать товарищей, собравшихся на совещание, и принять участие в задуманном ими убийстве.

Миков вспоминал, что тайная встреча состоялась «в середине июня… Я помню, это было вечером в воскресенье». Скорее всего, она состоялась 9 июня 1918 года. Буквально на рассвете следующего дня, в Екатеринбург ворвался отряд «белых», с целью освободить Николая II и его семью. Однако чекистов кто-то успел предупредить о возможной атаке, и в город подоспело подкрепление «красных». Кого же большевики называли «белыми»? Прежде всего, офицеров царской армии, поддерживавших идею монархии. Сражение длилось весь день, и к вечеру «белые» потерпели поражение. Их вожаков победители взяли в плен и расстреляли. Это был урок, который большевики преподали всем, кто желал спасения Романовых…

Но, несмотря на одержанную победу, рейд «белых» на Екатеринбург все-таки усилил страхи большевиков в Перми. В значительной степени это было связано с тем, что руководил Уральским Советом в Екатеринбурге Александр Белобородов[281], работавший когда-то в Перми, где все еще оставалась его семья. К тому же, он близко дружил с Гавриилом Мясниковым. Днем 12 июня, вскоре после неудавшейся атаки «белых» на Екатеринбург, Мясников начал претворять в жизнь план похищения и последующего уничтожения великого князя Михаила, одобренный местными чекистами. Были ли в нем задействованы члены Уральского Совета, точно неизвестно. Активные действия заговорщики решили начать ночью.

Мясников понимал: действовать нужно быстро. Первое, что он собирался сделать – собрать команду убийц. Это должны быть люди, преданные ему, готовые на любую жестокость в интересах революции. Он отобрал четырех боевиков, полностью отвечавших этим требованиям. Все – родом из Мотовилихи.

Андрей Марков, один из этой страшной четверки, признавал, что инициатором карательной акции был Мясников: «первая мысль об этом зарождалась у тов. Мясникова Г. И. Он об этом сказал в управлении милиции тов. Иванченко, который был комиссаром по охране гор. Перми… Но троим нам, конечно, это сделать было невозможно, и мы тут же решили пригласить, по рекомендации тов. Иванченко, тов. Жужгова Николая, а по моей – Колпащикова Ивана…»

Мясников собрал этих людей на совещание в среду вечером в небольшом кинотеатре Мотовилихи. Объяснил, почему им нужно убить Михаила Романова. Ведь если «Его императорское Величество» оставить в живых, то буквально завтра его могут выкрасть монархисты, и тогда он возглавит многочисленные силы контрреволюции. Если же сейчас они его убьют, то официально объявят об исчезновении высокородного пленника. И тогда Ленин со Свердловым смогут избежать осложнений с «буржуазными правительствами», с ними не придется идти на компромисс.

Все четверо поклялись молчать, и Мясников посвятил их в детали своего плана. Для того чтобы злодеяние сохранить в тайне, решили совершить убийство этой же ночью. Михаила следовало выкрасть из номера отеля, отвезти в лес и застрелить. Но как можно выкрасть боевого генерала, человека недюжинной физической силы, который, без сомнения, может за себя постоять? Только обманом и подлостью, не иначе… Марков объяснял это следующим образом: «Решено было так: явиться около 11 часов вечера в номера, где жил Михаил Романов, предъявить ему документ, подписанный тов. Малковым, о срочном его выезде. Если он будет брыкаться и откажется следовать, то взять силой…»

Но Михаил Александрович мог задать резонный вопрос: а к чему этот срочный выезд? Ответить следовало так: в целях его же безопасности, ведь на Пермь наступали силы «белых». На следующий день, согласно разработанному плану, нужно было объявить, что он исчез. Для устрашения местных жителей чекисты задумали арестовать за соучастие в этом «преступлении» ближайшее окружение великого князя, а затем всех этих людей расстрелять. Вот так – просто, и «концы в воду».

Совещаться закончили в половине десятого вечера. До предстоящего похищения оставалось совсем немного времени. Местом будущей казни наметили небольшой лесок недалеко от Мотовилихи. Согласно плану Мясникова, жить «Его императорскому Величеству» оставалось всего несколько часов.

От гостиницы до места будущей казни – приблизительно час пути. Пленника решили везти в открытой коляске, в которую впрягли лошадь. Лесок этот найти несложно, даже в темноте. Он давно облюбован местными большевиками – еще в те времена, когда они собирались здесь на свои тайные сходки. Примерно час или около того требовалось, чтобы вырыть могилу. А потом, рассчитывал Мясников, подельники двинутся обратно, в Мотовилиху. Вполне можно управиться до рассвета.

Наконец, подготовлены две коляски, в них впряжены лошади. Расстрельная команда заняла места, и в десять часов вечера все выехали в Пермь.

Как только подъехали к городу, сразу же повернули к зданию, где располагалась Пермская ЧК. Там быстро набросали текст документа, из которого следовало, что ввиду приближения линии фронта товарищу Николаю Жужгову предписано эвакуировать «гражданина Михаила Романова в Центральную Россию». Внизу указали три фамилии: Председателя Пермской ЧК, главы отдела контрреволюции и секретаря. Когда текст отпечатали на пишущей машинке, «поставили не особенно ясно печать», а потом Мясников, Марков и Колпащиков расписались.

Время приближалось к полуночи. Жужгов аккуратно свернул лист бумаги с напечатанным «приказом об эвакуации», и положил его в карман. Мясников и его люди вышли на улицу. Там опять сели в две коляски, и отправились на Сибирскую улицу, в гостиницу «Королевские номера». Пока Иванченко и Колпащиков разворачивали коляски с запряженными в них лошадьми, Жужгов направился к входу в гостиницу и требовательно постучал в дверь. Охранник приоткрыл ее и с удивлением посмотрел на непрошеных гостей. Жужгов предъявил ему только что составленный в ЧК документ, объяснил, что они прибыли сюда с целью эвакуации Михаила Романова, и вошел в просторный холл.

Последняя запись в дневнике великого князя Михаила сделана 11 июня, поэтому точно неизвестно, как он провел следующий день. Скорее всего, как это стало для него уже привычным, гулял по городу, вдоль набережной. Возможно, зашел на Екатерининскую улицу, посмотреть квартиру, об аренде которой Джонсон уже договорился с Тупицыным. Но вернулся в гостиницу он не позже 6 вечера, об этом сохранилось свидетельство полковника Знамеровского: «[C] 12 июня с[его] г[ода] я находился днем с 6 вечера до 9 у Романова…» На письменном столе в номере Михаила Александровича осталось письмо жене. Начиналось оно словами: «Моя дорогая, любимая Наташа…» Ближе к полуночи он собирался ложиться спать, о чем-то переговаривался с Джонсоном…

О том, что случилось дальше, сохранились свидетельства четырех человек: Мясникова, Маркова, камердинера великого князя Челышева и постояльца гостиницы господина Крумниса. В общих чертах они совпадают, но есть и довольно много расхождений.

Крумнис играл с кем-то в карты, как вдруг услышал громкие голоса в холле. Он вышел из своего номера, чтобы узнать, что случилось, и увидел, что трое вооруженных людей обступили комиссара гостиницы Илью Сапожникова. Они объясняли ему, что имеют приказ об эвакуации Михаила Романова. Комиссар хотел позвонить в ЧК, чтобы там ему подтвердили информацию, но пришельцы не позволили ему сделать это.

Один из них – Жужгов, заглянул на кухню, и попросил кухарку проводить его до апартаментов, занимаемых великим князем. Она поднялась с ним по лестнице и остановилась у номера 18, который занимал шофер Михаила Александровича, Борунов. Через несколько минут, когда в коридор вышли Челышев и Джонсон, они увидели следующую картину: Борунов разговаривал с «каким-то человеком в солдатской шинели». Незнакомец размахивал листом бумаги и требовал сказать, где «живет Михаил Романов». Вид у пришельца был такой грозный, что Борунов беспрекословно указал ему на дверь номера 21. Когда Челышев попытался загородить незнакомцу путь, тот немедленно выхватил из кармана револьвер.

…Жужгов тут же ворвался в комнату, занимаемую великим князем. В грубой форме приказал Михаилу Александровичу одеваться и предъявил ему приказ следовать в канцелярию Совета. Тот с недоверием посмотрел на незваного гостя и сказал:

– Я никуда не поеду. Я вас не знаю.

После этого потребовал связать его по телефону с Павлом Малковым, председателем Пермской ЧК.

Жужгов опешил. Как же так? Он был вооружен, имел на руках «приказ», но все это, оказывается, не произвело впечатления на стоящего перед ним высокого, с непреклонным выражением лица, человека. Посмотрев на него еще раз – снизу вверх – Жужгов выглянул из комнаты и позвал на помощь Колпащикова. Теперь уже вдвоем они стали требовать, чтобы Михаил следовал за ними. Препирательства продолжались так долго, что недоумевающий Марков, ожидавший сообщников на улице, не выдержал и поспешил в гостиницу узнать, чем вызвана задержка.

Теперь против Михаила стояли трое вооруженных людей. Но он по-прежнему отказывался покинуть комнату, говоря, что болен, и требовал позвать доктора. Он также настаивал на разговоре с Малковым, не догадываясь, что тот посвящен в заговор. Тогда Колпащиков, которому надоело попусту тратить время, грубо схватил великого князя за плечо и выругался:

– Ах вы… Романовы! Надоели вы нам все!

Михаил Александрович понял, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и начал одеваться. Джонсон, войдя в комнату, стал настаивать, что должен ехать вместе с ними. После короткой перепалки ему разрешили сопровождать Михаила. После этого Жужгов схватил великого князя за воротник и резко подтолкнул к выходу, кивнув Джонсону, чтобы тот следовал за ними.

Расстроенный, обескураженный происходящим, Челышев схватил флакончик с лекарством и бросился вслед:

– Ваше Высочество, не забудьте взять…

Но пришельцы выругались, грубо оттолкнули Василия в сторону и подтолкнули Михаила Александровича к лестнице. Лекарство так и осталось в руках слуги…

Господин Крумнис, находившийся внизу, в холле, видел, как трое вооруженных людей спускались по лестнице вместе с Михаилом Александровичем и Джонсоном. Ему запомнилось, что пленники были одеты в костюмы, в которых обычно ходили на прогулку. Почему-то оказались без пальто, но каждый держал в руке трость. Оба показались ему спокойными и сдержанными, по крайней мере, Крумнис не заметил ни тени беспокойства на их лицах.

Мясников, находившийся в кабинете комиссара гостиницы, все это время никого не подпускал к телефону. Увидев же подельников с задержанными, вывел всю группу на улицу. Челышев, выйдя на балкон, увидел, что великого князя грубо втолкнули в стоявшую возле входной двери коляску. Жужгов устроился сзади, а Иванченко сел на козлы и взялся за вожжи. Джонсон вскарабкался в другую коляску, по бокам от него уселись Малков и Колпащиков.

Первоначальный план похищения великого князя не подразумевал присутствия Джонсона, поэтому теперь сесть ни в одну из трехместных колясок Мясников не мог. Но это его ничуть не опечалило, и он крикнул помощникам:

– Двигайтесь! Я вас догоню. А если не получится, дожидайтесь меня в Мотовилихе.

Пока обе коляски ехали к Сибирскому тракту, из здания ЧК примчались Малков и Сорокин. Вместе с Мясниковым они направились в комендатуру, расположенную рядом с гостиницей, где стали настаивать на аресте слуг и знакомых Михаила, и на распространении информации о его мнимом побеге. Какая уж тут «собственная инициатива» Мясникова! Конечно, план ликвидации великого князя Михаила Александровича был разработан в недрах ЧК.

В комендатуре Мясников потребовал, чтобы его отвезли в Мотовилиху. Сели в пролетку, помчались рысью, и вскоре нагнали обе коляски. Жужгов спрыгнул с сиденья и подошел к Мясникову. Тот кратко обрисовал план дальнейших действий. Нужны лопаты, чтобы вырыть могилу? Они приготовлены. А дальше пусть действуют без него, подытожил Мясников. Перед ним теперь, мол, стояла другая задача.

Гавриил стоял на дороге, пока обе коляски не скрылись из виду. Стало темно, и в такой глуши, считал он, их никто не увидит. Он с удовлетворением подумал, что план разработан блестяще. Потом направился в местный отдел милиции и позвонил оттуда в Пермскую ЧК. Малков, ожидавший его звонка, стал настаивать на распространении версии о побеге, организации поисков Михаила Романова и отправке телеграмм в Совет Народных Комиссаров и Уральский областной Совет, в которых следовало указать, что он похищен контрреволюционерами.

К этому времени обе коляски подкатили к керосиновому складу. Пока они ехали к Мотовилихе, Михаил Александрович сидел молча. Но после встречи с Мясниковым на дороге стал спрашивать Жужгова, куда их с Джонсоном везут. Тот усмехнулся, и сказал, что, мол, в Могилев – первое, что пришло в голову. Но этот ответ не обнадежил великого князя. Ведь Могилев находится к западу от Перми, а они ехали на восток. Все так, кивнул Жужгов. Но сейчас, объяснил он, они направлялись к узловой станции, чтобы сесть на поезд именно там и не привлекать к себе ненужного внимания. Объяснение не убедительное, но, как вспоминал впоследствии Жужгов, Михаил не выглядел испуганным.

…Вот остался позади склад, и они подъехали к лесу, выбранному для казни. Великому князю приказали выйти из коляски. Джонсон последовал его примеру. Теперь, сказали пленникам, они пойдут пешком, через лес. Это самый короткий путь до узловой станции. Один из участников расстрела, А. Марков, так описал эти минуты: «…Проехали керосиновый склад (бывший Нобеля), что около шести верст от Мотовилихи. По дороге никто не попался, отъехали еще с версту от керосинового склада, круто повернули по дороге в лес направо. Отъехавши сажен 100–120, Жужгов кричит: «Приехали – вылезай!» Я быстро выскочил и потребовал, чтобы мой седок (Джонсон) то же самое сделал. И только он стал выходить из фаэтона, я выстрелил ему в висок, он, качаясь, упал. Колпащиков тоже выстрелил, но у него застрял патрон браунинга. Жужгов в это время проделал то же самое, но ранил только Михаила Романова. Романов с растопыренными руками побежал по направлению ко мне, прося проститься с секретарем. В это время у товарища Жужгова застрял барабан нагана… Мне пришлось на довольно близком расстоянии (около сажени) сделать второй выстрел в голову Михаила Романова, от чего он свалился тотчас же». Несчастные, уже лежа на земле, судя по воспоминаниям А. Маркова, все еще подавали признаки жизни. Поэтому в каждого из них выстрелили еще раз – для верности.

Все это произошло около двух часов ночи, в четверг, 13 июня.

Вот так – без предъявления каких бы то ни было обвинений, объяснений, церемонии прощания… Даже не завязали жертвам глаза, не дали выкурить последнюю сигарету. Лишь – жестокое, холодное убийство, повлекшее вскоре за собой все новые и новые жертвы…Ведь кровавое колесо русской истории нового, большевистского времени, лишь сдвинулось с места. Отсюда, из небольшого лесочка под Мотовилихой, оно прокатится огненным смерчем по всей стране.

…Скоро начнет светать. Убийцы решили не рисковать: лучше всего закидать тела жертв ветками деревьев, а следующей ночью вернуться на место преступления и похоронить их. Так следует из воспоминаний Маркова. Но слова его вызывают некоторое сомнение. До рассвета оставалось часа три, и, имея при себе лопаты, несколько здоровых, вовсе нестарых мужчин вполне могли бы вырыть общую могилу и похоронить убитых. Это не заняло бы много времени. Видимо, животный страх гнал их с того места, где совершили они не просто казнь – цареубийство.

Прежде чем похоронить Михаила и Джонсона, убийцы раздели их и разули, забрали все ценные вещи, которые удалось найти. Все это сложили в повозки и отвезли в Мотовилиху – как доказательство того, что задание Мясникова выполнено. Правда, он им заранее сказал – личные вещи казненных не трогать, но слишком уж сильным оказалось искушение. Из карманов одежды великого князя они вытащили часы, коробочку с сигарами, перочинный нож и жестяную баночку с табаком. Ценным оказался «улов» и в карманах Джонсона. Среди прочих вещей – дорогие, необычной формы серебряные наручные часы, которые Марков тут же присвоил. Он с гордостью носил их до конца своих дней, и не думал даже скрывать, как они у него появились.

Вернувшись в Мотовилиху, убийцы доложили своему вожаку, что залитую кровью одежду они полили керосином, подожгли, а пепел развеяли. Так все было или нет, теперь уже не узнать. Но могилу в безымянном лесу никому найти за прошедшие годы не удалось.

…Мясников, выслушав подручных, закурил сигарету и посмотрел на часы. Они показывали четыре часа утра.

Первые телеграммы об «исчезновении» Михаила Романова – в Совет Народных Комиссаров, Петроградскую коммуну и Уральский областной Совет, подельники отправили той же ночью. В тексте говорилось, что Михаил Романов и Джонсон «были похищены неизвестными людьми, одетыми в милицейскую форму». Поиски пока не дали никаких результатов, но «предпринимаются энергичные меры».

Тут же появилось распоряжение о задержании М. А. Романова, по всем окрестным дорогам чекисты разослали конные отряды милиции, но никаких следов пропавших так обнаружить и не удалось. Не дал, ествественно результатов, и обыск в комнатах гостиницы, где проживал великий князь, Джонсон и слуги. Но Челышева и Борунова тут же арестовали как «сообщников» похищения.

История об исчезновении Михаила и Джонсона получила широкую огласку благодаря публикациям в местной печати. 15 июня несколько газет напечатали сообщение под заголовком «Похищение Михаила Романова», по сути, повторявшее текст телеграмм: «В ночь с 12 на 13 июня… в Королевские номера, где проживал Михаил Романов, явились трое неизвестных… Его и Джонсона силой увезли… вызванные по телефону члены ЧК прибыли в номера через несколько минут после похищения. Немедленно было отдано распоряжение о задержании Романова, по всем трактам были разосланы конные отряды милиции, но никаких следов обнаружить не удалось… Проводятся энергичные розыски».

Многие жители Перми видели в спасении Михаила «перст Господень», и заказывали в храмах молебны «о здравии раба Божия Михаила». Люди ждали, когда он, чудом спасенный, появится во главе войска, «освободит плененного Монарха и восстановит порядок».

А как отреагировала Москва? Очень странно… Никто не потребовал наказать людей в Перми, которым поручили обеспечить безопасность Михаила Александровича. У местных чекистов даже не потребовали отчета, не арестовали тех, кто по халатности допустил «похищение» великого князя. Словно по этому делу не возникало никаких сомнений. Соответственно, и выводы не были сделаны. А Малков, служивший в Пермской ЧК, хранил прямо-таки олимпийское спокойствие. Впрочем, вести себя подобным образом оказалось очень легко – его просто никто ни о чем не спрашивал.

А ведь в Москве о случившейся трагедии узнали очень быстро. Мясников в воспоминаниях подчеркивал, что глава местных большевиков, М. Туркин, сразу же после убийства отправился в Первопрестольную, чтобы обо всем доложить в Кремле. Версия Туркина оказалась такой: Михаила Романова убили, чтобы предотвратить его похищение, которое готовили монархически настроенные офицеры. Ведь самое главное – нельзя допустить, чтобы он встал во главе контрреволюционного восстания. Сначала эту версию он изложил Якову Свердлову. И тут же потребовал от Свердлова гарантии о неразглашении тайны. Доложить о случившемся, настаивал он, можно только Ленину и узкому кругу лиц, связанных по долгу службы с этим делом.

Туркин, вернувшись из Москвы, рассказал Мясникову, что Свердлов очень обрадовался его рассказу. Он тут же позвонил Ленину и организовал встречу. Ленину тоже понравилась предложенная версия. Он тут же отдал приказ объявить о похищении. Все это доказывает: убийство великого князя Михаила было заранее одобрено в Москве. Следствием этого стало поручение руководства Уральского Совета Мясникову претворить его в жизнь.

Спустя некоторое время после казни Михаила и Джонсона Мясников отправился на совещание членов Уральского Совета в Екатеринбург. Его цель – составление резолюции о будущей казни главных членов семьи Романовых. И хотя убийство великого князя уже свершилось, как утверждал Мясников, имя великого князя оказалось в списке тех, кто подлежал обязательному уничтожению. Участники совещания также приняли решение – в целях безопасности – сохранять все, что сказано во время встречи, в строжайшей тайне. Они единогласно одобрили резолюцию, и решили, что Уральский Совет немедленно пошлет двух представителей в Москву, чтобы получить разрешение на уничтожение членов императорской семьи у главных большевиков страны. Одним из посланников стал Уральский военный комиссар Филипп Голощекин[282], а другим – Гавриил Мясников, которому также вменили в обязанность доложить Ленину о том, что уже свершилось.

Спустя несколько недель были казнены и другие члены императорской семьи – во главе с Николаем II.

…Итак, человек, известный под именем Михаила II, был мертв. Это у его убийц не вызывало сомнений (По крайней мере, об этом можно судить по их воспоминаниям, написанным в 1920-е годы).

Невольно вспоминаются слова комиссара Владимира Гущика, преклонявшегося перед великим князем: «Вспоминая этого человека, я думаю: каким светлым порывом смоешь Ты, Россия, его безвинную кровь? Растерзав прекрасного человека, что Ты дашь взамен? Сумеешь ли в конечном итоге искупить чистую кровь Последнего Михаила?» Лучше – вряд ли скажешь.

Глава тридцать вторая

Исход

…Наташа, вернувшись из Москвы в Гатчину, места себе не находила от волнения. Как там Миша – один, без нее? Здоров ли? Она рвалась к мужу, надеялась на встречу с ним, но на душе была тяжесть… страх…

И вот 13 июня почтальон принес телеграмму – от полковника Знамеровского. Непослушными, словно ставшими чужими, пальцами молодая женщина развернула ее и прочитала странный текст: «Наш друг и Джонни исчезли бесследно». Сначала она не очень поняла смысл этих слов. Как – исчезли? А потом затеплилась надежда – может, они бежали, спаслись? Ей так хотелось узнать хоть какие-то подробности! Но… Полковник молчал, больше от него она не получила ни единой весточки. Не знала Наташа, что в тот же день его вместе с женой, Верой Знамеровской, арестовали, и обоих бросили в тюрьму – вслед за Челышевым и Боруновым. А впоследствии расстреляли – так, ни за что. Ведь жизнь человеческая для представителей новой власти ничего не значила.

Та же участь постигла и Пермского архиепископа Андроника, чья «вина» состояла лишь в том, что он молился за Михаила Александровича. Впоследствии Жужгов хвастал, что именно он убил архиепископа, как и Михаила. Только священника не расстреляли, а живьем закопали в яму. Чекист это обстоятельство ставил себе в заслугу.

Кстати, аресты и гибель людей, в той или иной степени имевших отношение (даже косвенное) к великому князю Михаилу Александровичу, продолжались еще несколько лет. Чекисты арестовали мужа гимназической подруги Наташи, Марии Шлифер, за то, что нашли у него письма великого князя, причем, частного порядка. Таких примеров – множество.

Но один из них – все-таки особенный. Сергей Есенин[283] утверждал в знаменитом «Письме к женщине», что большое видится на расстоянии. А каким же видится сегодня он сам? Литератор Станислав Куняев[284], написавший совместно с сыном, Сергеем Куняевым, биографию поэта, утверждал в одном из интервью, что «интерес к певцу страны березового ситца в народе по-прежнему очень велик». Сергей Александрович был человеком противоречивым, ищущим крайностей, проявлявшихся в «жажде истины, в абсолютной открытости характера». Однажды он вмешался в большую политику, и это имело для него роковые последствия. С. Куняев высказал мнение, что «Есенина убили». Невольно возникает вопрос: почему?

23 декабря 1925 года, за несколько часов до своей последней поездки в Ленинград, Есенин пришел в московское издательство Гослит, чтобы получить гонорар за вышедший незадолго до этого трехтомник его произведений. Денег в кассе в тот момент не оказалось, и он собрался уже ехать на вокзал. Но вдруг столкнулся в коридоре с редактором, прозаиком А. И. Тарасовым-Родионовым[285], автором прочекистской повести «Шоколад» (в то время он «по совместительству» сотрудничал с органами. Современные исследователи Д. Фельдман и А. Щербина пишут: «“Шоколад” был дебютом Тарасова-Родионова в художественной литературе, причем дебют сразу же принес автору известность. Точнее, скандальную известность. О “Шоколаде” и через десять, и через пятнадцать лет упоминали критики в обзорах “новейшей литературы”, не забывали Тарасова-Родионова и составители биобиблиографических справочников». – Прим. автора). Тот пригласил Есенина в пивную, где стал задавать провокационные вопросы о Ленине и Троцком. Есенин отвечал «грамотно», пока речь не зашла о Л. Б. Каменеве[286]. Тут, как вспоминает А. И. Тарасов-Родионов, Сергея Александровича словно прорвало: «А вот Каменева, понимаешь ты, не люблю. Полувождь. А ты знаешь, когда Михаил отрекся от престола, он ему благодарственную телеграмму залепил за это самое из… (Л. Б. Каменев в это время находился в ссылке в Восточной Сибири. – Прим. автора) Ты думаешь, что раз я беспартийный, то я ничего не вижу и не знаю. Телеграмма-то эта, где он… она, друг милый, у меня.

– А ты мне ее покажешь?

– Зачем? Чтобы ты поднял бучу и впутал меня? Нет, не покажу.

– Нет, бучи я поднимать не буду и тебя не впутаю. Мне хочется только лично прочесть ее, и больше ничего.

– Даешь слово?

– Даю слово.

– Хорошо, тогда я тебе ее дам.

– Но когда же ты мне ее дашь, раз ты сегодня уезжаешь? Она с тобой или в твоих вещах?

– О, нет, я не так глуп, чтобы хранить ее у себя. Она спрятана у одного надежного моего друга и о ней никто не знает, только он да я. А теперь ты вот знаешь. А я возьму у него… Или нет, я скажу ему, и он передаст ее тебе.

– Даешь слово?

– Ну, честное слово, кацо. Я не обманываю тебя.

– Идет, жду».

После этого поэт отправился на вокзал. Видимо, чекист «стукнул» кому-то из коллег, потому что буквально через несколько дней, 28 декабря, Есенина нашли мертвым в гостинице «Англетер». Когда в его номер вошли милиционеры, они увидели, что кругом все разгромлено. Из чемодана выброшены на пол рукописи, черновики. Скорее всего, убийцы искали ту злополучную телеграмму, о которой и говорил Сергей Александрович: она даже спустя годы оставалась взрывоопасной.

После смерти В. И. Ленина среди большевиков разгорелась отчаянная борьба за власть. И телеграмма члену императорской фамилии, тем более, брату бывшего царя, могла стать козырной картой Сталина[287] против его политических конкурентов, Каменева и Зиновьева.

Кстати, телеграмму эту так найти и не удалось. Скорее всего, С. А. Есенин просто блефовал. Перед Февральской революцией он служил санитаром при военном госпитале в Царском Селе. Туда поэта пристроили, чтобы уберечь от фронта. Покровителем был полковник Дмитрий Николаевич Ломан[288], флигель-адъютант императрицы Александры Федоровны. Он организовывал выступления молодого поэта перед государыней, царскими дочерьми. Здесь же Есенин общался с офицерами, многие из которых были ценителями искусства. И вполне мог услышать от них про злополучную телеграмму. Или даже видеть ее. Но хранить – никак не мог. Не по рангу это. Выходит, что возможно, к несчастью, жизнью он поплатился за обычное бахвальство.

…Наташа в эти дни, спасаясь от гнетущего одиночества, переехала в Петроград, к своей подруге Маргарите Абаканович. Получив телеграмму от Знамеровского, она тут же собралась ехать в ЧК, на Гороховую улицу, 2. Мэгги вызвалась отправиться туда вместе с ней. Они решили добиться встречи с Урицким, потребовать у него объяснений. Но прежде она позвонила Матвееву и попросила помочь. У Алексея трезвая голова и холодный ум, он обязательно что-нибудь придумает! И вот в Пермь отослана телеграмма:

«Срочная: Сергею Владимировичу Тупицыну. Пермь, Екатерининская, 212.

Петрограда, Зимнего дворца.

Очень обеспокоен, сообщите подробности и где служащие: Петр, Василий, также вещи. Наталия Сергеевна просит, если возможно, приехать, захватив оставшиеся вещи.

Матвеев».

А в это самое время в кабинете Урицкого происходило бурное объяснение. Наталия Сергеевна уже не впервой шла в «лобовую атаку» на комиссаров, и она дала волю эмоциям. Но силы оказались неравны, и разговор закончился плачевно: Урицкий отдал приказ поместить ее в женскую камеру – тут же, в ЧК. Он предъявил ей обвинение в соучастии побега Михаила. Маргариту Абаканович также арестовали. Так, видимо, Урицкому было спокойнее – шума меньше.

Но он просчитался! Или просто не мог представить, на что способна любящая женщина. Больше беспокоясь о Михаиле, чем о себе, Наташа продолжала настаивать на объяснении его странного исчезновения. И так – методично – день за днем. Урицкий же в ответ требовал от нее… объяснения «побега» Михаила. Театр абсурда, да и только…

Тогда Наташа решила сменить тактику, и использовать чисто женские уловки. Не мытьем, так катаньем: все равно, решила про себя, будет так, как она хочет! Стала надоедать буквально всем охранникам капризами, постоянно требуя у них совершенно «невозможные вещи». Несмотря на все запугивания тюремщиков, Наташа наотрез отказалась принять их условия, и продолжала настаивать, чтобы ей разрешили привезти собственную мебель и продукты питания. Она вела себя с охранниками ЧК, вспоминает Тата, как «со сборищем полоумных лакеев», и, в конце концов, добилась от них всего, чего хотела.

На следующий день на Гороховой улице появилась странная процессия. Это были слуги, тащившие «неимоверное количество багажа… кровати, постельные принадлежности, рулоны холста, книги, свечи, диванные подушки, полотенца и всевозможную снедь». Наташа и Мэгги аккуратно прикололи полотно к грязным стенам камеры, и она тут же преобразилась: стала больше похожа на гостиную, чем на тюрьму. Обе женщины, уставшие, но довольные собой, улеглись на койки. После праведных трудов можно и отдохнуть!

В здании ЧК женская тюрьма в ту пору состояла из двух смежных комнат, меньшая из которых предназначалась для политических заключенных. Именно в ней и находились Наташа и ее подруга Мэгги. Обычно на Гороховой, 2 пленников держали недолго, всего несколько дней, а потом перевозили в обычную тюрьму. Но Наталии Сергеевне Брасовой пришлось провести там целых десять недель: петроградские чекисты боялись переправить ее в тюрьму и держали у себя в целях конспирации.

В течение первого месяца Наташе не разрешали ни с кем общаться. Исключение сделали только для Таты, которую привезла из Гатчины княгиня Вяземская. Девочка собрала для матери цветы, яйца, масло – что могла. Испуганную, взволнованную, ее проводили в кабинет Урицкого, и свидание дочери с Наташей прошло в его присутствии. Он сидел за столом, этот «толстый человек с большими оттопыренными ушами, очень бледный, с красноватыми волосами и агатового оттенка глазами». Как вспоминала впоследствии Тата, он кивнул ей в знак приветствия, но ничего не сказал.

Наташа спустилась вниз в окружении охранников, державших наготове штыки. Как же чекисты опасались этой женщины – тоненькой, сильно похудевшей, очень бледной, но не сломленной духом! Когда она появилась на пороге, и с ненавистью посмотрела в лицо Урицкому, оба они – Наташа и хозяин кабинета, очень стали похожи на «пару рассерженных кошек». Мать и дочь бросились друг к другу в объятия, и потом – целых полчаса! – о чем-то нежно шептались, стараясь успокоить одна другую. После этого Наташу опять увели в камеру.

Княгиня Вяземская заранее сказала девочке, чтобы та не забыла поблагодарить Урицкого за разрешение увидеться с матерью. И вот Тата подошла к его столу, и, как хорошо воспитанная барышня, прошептала какие-то дежурные слова и сделала реверанс. Но хорошие манеры не произвели здесь ровным счетом никакого впечатления, напротив, вскоре Тата сама оказалась пленницей на Гороховой, 2.

В последующие недели Урицкий неоднократно допрашивал Наташу, и хотя она узнала от него не больше, чем он от нее, одно ей теперь было абсолютно ясно: Михаил жив, здоров и находится в безопасности. На том, что он сбежал из Перми, настаивал не только Урицкий, это же подтверждали слухи, дошедшие каким-то непостижимым образом до тюрьмы. Главным в них было то, что Михаил вскоре сможет вернуться в Петроград императором.

В соответствии с условиями Брест-Литовского мирного договора, в России восстановили деятельность Немецкой дипломатической миссии. Посольство находилось в Москве, но важное представительство открыли и в Петрограде. Немецкий посол граф фон Мирбах[289] служил советником в довоенном еще столичном посольстве, а свой новый пост занял 26 апреля 1918 года. Немцы оставались все еще доминирующей военной силой, они легко могли добраться до Петрограда, по-хозяйски чувствовали себя и в независимой пока от большевиков Украине. Словом, само существование новой власти во многом зависело от того, насколько хорошо сложатся отношения с Германией.

Что же касается Французской и Британской дипломатических миссий, то их штат значительно сократился еще в феврале 1917 года. И все же здесь тоже по-прежнему работали опытные разведчики. В Британском консульстве это, прежде всего, военно-морской атташе, капитан 1-го ранга Фрэнсис Кроми[290]. На основе информации, полученной им от шпиона, служившего в Генеральном штабе в Германии, он подтвердил в телеграмме, отправленной руководству 29 июня 1918 года, что немцы рассчитывали на успех следующего наступления в России. Они собирались «нарушить Брестский договор и провозгласить монархию… России будут предложены выгодные условия, возвращена вся территория, захваченная у нее, включая Украину… Кандидат на престол – Великий Князь Михаил. В Пермь, для проведения с ним переговоров, уже направлен высокопоставленный немецкий чиновник, но Великий Князь временно отсутствует».

Следующее послание в Лондон подтверждало факты, изложенные ранее Кроми. В нем подчеркивалось: в связи с тем, что немцы хотели восстановить в России монархию в своих интересах, то лучший курс для Британии – опередить их и поддержать монархистов. В Украине, как сообщалось в донесении, находились «200 000 офицеров, 150 000 из которых могут присоединиться в случае, если нужно будет поддержать монархию». Капитан 1-го ранга Кроми сообщал также, что «Великий Князь Михаил – наиболее популярная кандидатура».

Немецкие дипломаты, находившиеся в Петрограде, посылали донесения подобного содержания в Берлин – брату кайзера, принцу Генриху[291], который отвечал за вопросы, связанные с династией Романовых. Его заинтересованность в судьбе членов императорской семьи оказалась продиктована как политическими, так и личными соображениями: бывшая императрица Александра и великая княгиня Елизавета Федоровна были его невестками, а жена принцесса Ирена – родной тетей пяти детей Николая II.

Донесение, отправленное в начале июля принцу Генриху, во многом повторяло отчет, полученный уже в Лондоне от капитана Кроми. Из всех возможных кандидатов на будущий престол в России несомненным лидером был великий князь Михаил. Для немцев и британцев это казалось совершенно ясным, прежде всего, по реакции подавляющего большинства жителей Петрограда на две последние новости: первая из них была связана со «смертью» Николая II, а вторая – с «исчезновением» Михаила.

…Когда в печати появились сообщения об исчезновении Михаила Романова, Екатеринбургский Совет тут же пустил слух, что бывший император Николай II убит одним из красноармейцев во время эвакуации его семьи на специальном поезде из Екатеринбурга в Пермь. Эти сфальсифицированные большевиками данные нашли отражение также и в западной прессе. Лондонская газета «The Times», в частности, писала 3 июля 1918 года о необходимости эвакуации семьи Николая II из-за угрозы со стороны восставших чехословацких войск. Бывший царь, якобы, вступил в шумную перепалку с каким-то солдатом из охраны, и этот красноармеец убил Николая ударом штыка.

Зачем же большевикам потребовалась эта «утка»? Они явно хотели посмотреть, какой окажется реакция людей на гибель бывшего императора – как в России, так и за рубежом. И результат, с точки зрения создателей этой фальшивки, оказался воодушевляющим. Он полностью подтвердил содержание сообщения, отправленного принцу Генриху, и переданного им лично кайзеру. В нем говорилось: хотя в убийство Николая в поезде очень многие и поверили, эффект, произведенный этой новостью на народные массы, оказался едва ощутимым.

Это подтверждают и воспоминания великого русского поэта Марины Цветаевой: «…Стоим, ждем трамвая. Дождь. И дерзкий мальчишеский петушиный выкрик: “Расстрел Николая Романова! Николай Романов расстрелян рабочим Белобородовым!” Смотрю на людей, тоже ждущих трамвая и тоже (тоже!) слышащих. Рабочие, рваная интеллигенция, солдаты, женщины с детьми. Ничего! Хоть бы что! Покупают газету, проглядывают мельком, снова отворачивают глаза – куда? Да так, в пустоту…»

Даже русская Православная Церковь, чьи интересы всегда были тесно связаны с императорской семьей, никак не отреагировала на это событие. Несмотря на то, что слухи распространялись почти две недели, нигде так и не прозвучала заупокойная молитва. Все это стало подтверждением того, что бывший царь потерял симпатии народа…

Великий князь Михаил – совершенно другое дело. Газеты, напечатавшие сообщения о его исчезновении и провозглашении им Манифеста в Сибири, повсюду взволнованно читали и обсуждали. Очень многим его кандидатура казалась единственно возможной для выхода страны из невыносимых обстоятельств. Известные русские писатели А. Куприн и А. Амфитеатров[292] даже попытались опубликовать в газете статью в поддержку великого князя, в которой охарактеризовали его императорское высочество как единственного из Романовых, который никаким образом себя не дискредитировал. Обоих писателей, конечно, тут же арестовали.

Впоследствии гатчинец Александр Иванович Куприн, не раз бывавший в гостях у великого князя Михаила, так вспоминал в рассказе «Шестое чувство» о своем аресте: «…у меня вдруг всплыло в уме имя Великого Князя Михаила Александровича и моя недавняя статья в его защиту от большевистских утеснений, напечатанная в одной из тогдашних бесчисленных летучих газет[293]… Статья совсем невинная, в ней положительно не к чему было придраться. Правда, я вспомнил одну забытую мною мелочь, на которую я раньше почти не обратил внимания: в конце этой статейки была сноска, в которой оба редактора – Муйжель и Василевский (Небуква) – заявляли, что они печатают этот фельетон своего постоянного сотрудника, оставляя, однако, его содержание на ответственности автора. Не эта ли глупая и трусливая приписка обратила на себя внимание новорожденной, а потому неопытной […] советской цензуры?»

…Сообщение, отправленное принцу Генриху, в значительной степени подтверждало оценку намерений Германии, данную капитаном Кроми. Заканчивалось оно такими словами: «Только восстановление монархии в России с помощью Германии способно гарантировать союз Германии с Россией и поддержку немецких интересов в Восточной Европе». Не хватало лишь того, чтобы «церковный съезд, во главе с Патриархом, предложил Великому Князю корону».

Невольно создается впечатление: в те дни буквально никто не сомневался в том, что великий князь Михаил жив. Дальше – больше.

27 июня 1918 года на страницах газеты «The Times» появилась заметка, в которой говорилось: он «стоит во главе контрреволюционного движения в Туркестане» и «издал Манифест к русским людям, в котором содержится решение «сформировать правительство при содействии вновь созванной Думы». 3 июля в этой же газете было опубликовано новое сообщение: Михаил, мол, уже находится в Омске «во главе Сибирского восстания». Спустя пять дней это подтвердил и военный атташе в Токио: он телеграфировал в Лондон, что «контрреволюционное движение, возглавляемое Великим Князем Михаилом, началось в Омске».

Появились подобные сообщения и в России. 21 июля 1918 года московская газета «Наша Родина» опубликовала информацию о появлении на политической арене Михаила Романова. Собственный корреспондент в Вятке сообщал: «…Распространились слухи, что бывший великий князь Михаил Романов находится в Омске, и принял главенство над Сибирскими повстанцами». Далее говорилось о том, что он издал Манифест к русским людям с призывом сбросить советскую власть и пообещал созвать Земский Собор, который и решит вопрос о том, какой должна быть власть в России.

Эти слухи достигли даже Персии, где все еще служил великий князь Дмитрий. Он сделал запись в дневнике: «Миша продвигается к Москве с казаками, и он провозглашен Императором».

Вера в то, что Михаил Александрович жив, крепла и быстро распространялась по всей Европе. Достигла она и Дании, где жил маленький Георгий, которого опекал сам король Христиан. Сразу же после своего дня рождения, 24 июля 1918 года, когда мальчику исполнилось восемь лет, он написал карандашом, на линованной бумаге письмо отцу. Рядом с ним сидела кошка Пусси, и он упомянул о ней: «Дорогой папа! Мы очень хотим поехать к тебе. Мне и Пусси очень грустно без тебя… Надеюсь, у тебя все хорошо… Люблю тебя и целую». Написал Георгий и матери, по которой, конечно, тоже очень скучал: «Дорогая мама, как твои дела? Здесь очень, очень, очень плохо… Я так хочу с тобой увидеться… Нам очень одиноко здесь… Я не забыл папу». В конце июля он написал Наташе еще одно письмо: «Как жаль, что тебя не было здесь на моем дне рождения. Это был чудесный день. Я уже пишу письма сам…» и в конце спросил: «А где папа?»

Это был очень трудный вопрос. Первое официальное «опознание» Михаила произошло лишь 26 августа, когда Британский агент в Стокгольме, идентифицированный как «ST 12», сообщил руководству: «в Швецию поступило сообщение из Омска, что Великий Князь Михаил Александрович живет в доме Губернатора в Омске, над которым развевается Императорский русский флаг, с охраной и порядками, принятыми в дни старого режима».

Для кайзера Германии и его сподвижников, уверенных не только в том, что Михаил жив, но и в том, что он возглавил движение монархистов в Сибири, самым главным вопросом был следующий: смогут ли они его отговорить от поддержки Антанты и склонить на сторону Германии. Из посольства в Москве в Берлин 17 июля ушло следующее сообщение: «Генерал Брусилов, бывший Верховный Главнокомандующий, послал капитан-лейтенанта к Великому Князю, чтобы отговорить его от сотрудничества с Антантой…» Для Берлина это были хорошие новости. И они, в той или иной интерпретации, повторялись в разных донесениях.

Заинтересованность высших чинов Германии в возможном сотрудничестве с Михаилом Александровичем не ослабевала до конца войны. И их стремление склонить его на свою сторону имело очень важный практический результат: именно немцы спасли Наталию Сергеевну и Тату от большевиков.

Информация о том, что Михаил поднял войска в Сибири, вполне устраивала большевиков. Пока великий князь был «жив», как и «большинство Романовых», считали они, вряд ли появится какой-то другой кандидат на Российский престол. Безразличие значительной части населения к «смерти» Николая окончательно решило его дальнейшую судьбу. Но неясным оставался вопрос: что же делать с остальными Романовыми? Единственным сдерживающим моментом на пути к их устранению был страх перед возможной реакцией со стороны Германии.

В ее интересах было свержение династии Романовых, дальнейшая поддержка большевиков – для того, чтобы заставить Россию выйти из войны. Но немцы вовсе не стали друзьями для «красных», ведь в самой Германии обитало множество своих, доморощенных «революционеров», жаждавших даже превзойти русских собратьев по идее. Имперская Германия не одобрила бы массовое убийство членов русской императорской семьи, и особенно тех Романовых, которые были одновременно немцами и родственниками. Существовала еще одна причина, глубоко личная. В молодости кайзер был сильно влюблен в великую княгиню Эллу. Он даже сделал попытку вывезти ее из России в Германию, но она настолько его не выносила, что отказалась от предложенной им помощи.

Имелись и другие причины, почему руководство Кремля решило действовать очень осторожно в отношении Романовых. Москва не могла себе позволить раздражать Берлин, в то же время, по словам Ленина, нельзя было оставить Романовых как «живое знамя» для монархистов. Взвесив все «за» и «против», в Москве приняли следующее решение: Романовых, находившихся в руках большевиков, обязательно следовало уничтожить, но объявить всенародно только о смерти Николая II, об остальных же казненных – не произносить ни слова. «Побег» Михаила доказал, насколько успешным может быть такой обман.

…Ранним утром 18 июля, в четверг, Николая Александровича и членов его семьи разбудили в Ипатьевском доме в Екатеринбурге. Всем им сказали, как и незадолго до этого Михаилу, что из-за возникшей угрозы наступления «белых» их решено эвакуировать. Все члены императорской семьи вместе с сопровождавшими их лицами спокойно спустились по лестнице в подвал, и вскоре после этого там началась настоящая бойня.

18 июля в Москве официально объявили о казни бывшего императора Николая II. И уже через несколько дней, 22 июля 1918 года, в зарубежной прессе появилось следующее сообщение: «Агентская телеграмма, полученная из Москвы 21 июля… На состоявшемся 18 июля первом заседании избранного пятым съездом Советов президиума ЦИК Советов председательствующий Свердлов зачитывает полученное по прямому проводу сообщение областного Уральского Совета о расстреле бывшего царя Николая Романова: “В последние дни столице красного Урала Екатеринбургу серьезно угрожала опасность приближения чехословацких банд. В то же время был раскрыт новый заговор контрреволюционеров, имевших целью вырвать из рук Советской власти коронованного палача. Ввиду всех этих обстоятельств, Президиум Областного Уральского Совета постановил расстрелять Николая Романова, что было приведено в исполнение… Жена и сын Николая Романова отправлены в надежное место. Документы о раскрытом заговоре посланы в Москву со специальным курьером”».

Когда же стали известны подробности беспрецедентного убийства, во всем мире поднялась буря протеста.

На следующий день после казни в Екатеринбурге, в Алапаевске произошла не менее страшная трагедия, навек запятнавшая большевистский режим. Палачи действовали по той же схеме, что и с Михаилом, Николаем, его семьей и приближенными. Алапаевским узникам, содержавшимся в здании Напольной школы, объявили, что их отправят «в более безопасное место». Их усадили на обычные телеги и увезли за несколько верст от города. На этот раз «местом назначения» стала заброшенная шахта. Палачи приказали своим жертвам встать на переброшенную через нее доску. Великий князь Сергей Михайлович схватил одного из убийц за лацкан пиджака, чтобы увлечь его за собой, но тут же прозвучал выстрел… Остальных несчастных сбросили в шахту живыми. На них полетели тяжелые комья земли, бревна… Однако еще долгое время со дна шахты доносились стоны и молитвенные песнопения. Они стихли лишь после того, как убийцы пустили в шахту газ.

Как и в случае с великим князем Михаилом, о Романовых, погибших в Алапаевске, намеренно распустили слух, что их похитили «белые» или они попросту куда-то исчезли.

Официальное подтверждение убийства Николая II не вызвало недовольства общественного мнения, как и ложное сообщение о его гибели, прозвучавшее за несколько недель до этого. Британский дипломат сэр Роберт Брюс Локкарт, находившийся тогда в Москве, написал: «Я вынужден признать, что население Москвы реагировало на эту новость с удивительным равнодушием». Возможно, реакция была иной, если бы люди узнали правду об убийстве всей семьи Николая II и жестокой расправе в Алапаевске…

Незавидной в ту пору оказалась и судьба Таты Мамонтовой. Мать ее находилась в тюрьме, а любимый отчим, всегда относившийся к ней как к родной дочери, и вовсе пропал. Девочка жила в Гатчине – под присмотром княгини Вяземской. Средств на прежнюю роскошную жизнь больше не было, чувствовалась даже нехватка продуктов питания. Из бывшего штата прислуги на Николаевской улице, 24 осталось лишь четыре человека: пожилая экономка, привратник, живший над прачечной, его мать, ежедневно убиравшая в доме, и садовник, с каждым днем проявлявший все больший интерес к грядкам, на которых росли овощи. Все машины великого князя давно реквизировали, и транспортом теперь служила легкая двухколесная повозка с запряженным в нее пони. Ежедневное меню включало лишь пирог с рыбой, картофель да некоторые овощи, если, конечно, садовник не успевал продать их, а деньги… присвоить. Порой, правда, на столе появлялись сахар, масло, яйца. Иногда удавалось достать эти продукты на «черном» рынке, и их приносили в дом через запасной вход.

Посольство Дании по-прежнему «арендовало» часть дома, на крыше которого развевался флаг Датского королевства. Ежедневно на Николаевскую улицу, 24 приезжал кто-нибудь из служащих, чтобы охранять дом от возможных грабителей. Но обитатели страшились теперь не только их, но и представителей местной ЧК. Ее главе, Серову, казалось, доставляло особое удовольствие регулярно появляться здесь в окружении охраны и вступать в перепалку с Татой, которая, как и ее мать, вовсе не желала миролюбиво сносить его придирки.

К счастью для девочки и всех домочадцев, им постоянно приходил на помощь комиссар Гатчинского дворца Владимир Гущик. Самое удивительное: его назначили на эту должность большевики! Оказывается, и среди них встречались люди, для которых такие понятия, как честь, совесть, сострадание – не пустой звук…

Владимир, тогда еще совсем молодой, двадцатишестилетний человек, регулярно приходил на Николаевскую улицу и приносил продукты, которые в те дни было трудно достать – курицу, яйца, рыбу… Но помощь его заключалась еще и в том, что Гущик всегда предупреждал обитателей дома о готовящемся рейде к ним чекиста Серова, который собирался искать здесь «излишки» продуктов, драгоценности и оружие. Эти предупреждения всегда оказывались очень кстати: продукты прятали в надежном месте, драгоценности и серебряную посуду или закапывали в саду, или отвозили на хранение к друзьям в Петроград. А вот поиски оружия… да это просто нелепо – его в доме, конечно, не было. Но зато чекисты с удовольствием переворачивали весь особняк вверх дном.

Не оставляла в беде Тату и верная княгиня Вяземская. На какое-то время она даже переселилась на Николаевскую, 24, жила вместе с девочкой. Как-то вечером, отвезя очередную передачу ее матери, Александра Гастоновна возвращалась из Петрограда в Гатчину. Напротив нее в вагоне сидела женщина средних лет, которую княгиня уже не раз видела во время поездок в столицу и обратно. Между двумя дамами непроизвольно завязался ни к чему не обязывающий разговор о том, как тяжело ездить в поездах в революционное время. И вдруг незнакомка сказала:

– Да, я знаю, что Вы ежедневно совершаете такие поездки и, более того, я знаю, зачем и ради кого Вы это делаете. Ну, так слушайте! Вам пора подумать о себе, тем более что та особа, о которой Вы заботитесь, мало это ценит и не стоит того риска, которому Вы подвергаетесь. Мне Вас жаль, и поэтому я Вас предупреждаю: немедленно возвращайтесь в город – на даче Брасовой Вас ждут с ордером на арест. Вы не знаете и никогда не узнаете, кто я, – скажу одно: я приставлена за Вами следить, и я хочу Вас спасти – немедленно уезжайте!

Что оставалось делать перепуганной Александре Гастоновне? Она тут же бросилась к своей близкой знакомой, актрисе Е. Рощиной-Инсаровой[294]. Екатерина Николаевна, выслушав ее сбивчивый рассказ, решила, что княгине, как пишет ее дочь, Татьяна Аксакова-Сиверс[295], «необходимо прежде всего изменить свою слишком приметную внешность – седые волосы при молодом лице: и она надела на нее рыжий парик из своего театрального реквизита. В таком виде мама где-то пересекла под Оршей границу советских владений и добралась до Киева.

На гатчинской даче, между тем, отряд вооруженных людей несколько дней тщетно ждал ее возвращения. Тата Мамонтова была подвергнута домашнему аресту, но держала себя доблестно и даже умудрилась переслать к Рощиной-Инсаровой чемодан с мамиными вещами».

7 сентября, в субботу, Серов вновь оказался в доме № 24 по Николаевской улице. На этот раз причина его появления оказалась очень серьезной: спустя почти три месяца после ареста и пребывания в тюремной камере на Гороховой, 2, Наташа… исчезла. Чекисты отреагировали на это молниеносно. Они арестовали Тату и конвоировали ее в помещение местной ЧК.

На следующий день перепуганную девочку посадили в поезд и под конвоем отвезли в Петроград, на Гороховую улицу, 2. Ее поместили в ту же камеру, где совсем недавно находилась ее мать. Только сейчас помещение оказалось настолько переполненным, что Тате пришлось спать на столе. Одна из находившихся здесь женщин тут же вспомнила Наталию Сергеевну и стала восторгаться ею…Особенно ей нравилось, что та умела заставить тюремщиков потакать ее прихотям. Просто молодец!

В воспоминаниях Тата утверждает, что поведение чекистов не может сравниться с тем, каким строгостям подвергала ее гувернантка мисс Ним. Но это явно юношеская бравада. Стоило только Серову сказать ей, что он отправит Тату в исправительный лагерь для малолетних преступников, как девочка тут же разрыдалась.

К счастью, все эти угрозы оказались блефом. Она провела в тюрьме еще одну ночь, опять лежа на столе, а на следующий день, 10 сентября, ее отпустили. Для чекистов девочка больше не представляла интереса – они поняли, что она действительно не знала, где находится ее мать.

Когда Тата вышла наружу, дождь лил как из ведра. Обычная питерская погода, тем более, осенью! У недавней пленницы не оказалось с собой денег, к тому же, она не ела два дня. Решив, что до Гатчины ей не добраться, она отправилась на Фонтанку, в надежде найти пристанище в квартире «дяди Алеши» – зятя ее мамы, Алексея Матвеева. Больше идти ей было просто некуда.

Тата поднялась по лестнице и позвонила в квартиру. Но здесь ее ждал очередной удар – оказывается, Матвеев больше не жил в этом доме. Куда он уехал – неизвестно. Хозяйка отказалась впустить уставшую, голодную девочку – ведь она не могла заплатить за квартиру. К тому же, у хозяев и без нее было полно неприятностей: к ним каждый день приезжали чекисты, искали Наташу. Сказав это, хозяйка захлопнула дверь прямо перед носом у Таты.

Что оставалось делать бедняжке, у которой не оказалось рядом ни одного близкого человека? Она замерзла, промокла под дождем, ей отчаянно хотелось есть… Поставив на ступени сумку, Тата села на нее и горько-горько заплакала. Вдруг наверху скрипнула дверь и на лестнице послышались легкие шаги. Чей-то знакомый голос тихонько окликнул ее по имени. Тата испуганно посмотрела вверх, и увидела там «абсолютно странную женщину с ярко-рыжими волосами». Это была княгиня Вяземская, носившая для маскировки парик. Тата немедленно вскочила, бросилась вверх по лестнице, и… тут же оказалась в объятиях матери. Оказывается, сбежав от чекистов, Наташа все это время пряталась в квартире, расположенной как раз над той, где они ее искали каждый день.

Наташа очень своевременно выскользнула из-под «опеки» ЧК, сумев, тем самым, спастись. Десять недель она томилась в женской тюрьме, вплоть до конца августа 1918 года. А потом у нее произошла удивительная встреча – с замечательным доктором Иваном Ивановичем Манухиным[296], «спасительным ангелом» для многих из тех, кого «революционное правосознание» без разбора бросало в тюрьмы. Манухин вытаскивал оттуда очень многих, помогал и хлопотал даже в тех случаях, когда, казалось, всякое старание уже бесполезно. Помог он и Наташе – уверил чекистов, что «графиня Брасова страдает от туберкулеза». После этого ее под охраной перевезли в частную лечебницу. А там она, воспользовавшись отсутствием в какой-то момент надзирателей, однажды ночью выскользнула на улицу и растворилась в темноте.

В 1958 году, в эмиграции, доктор Манухин опубликовал в «Новом журнале», издававшемся в Нью-Йорке, воспоминания о 1917–1918 годах под названием «Моя деятельность помощи заключенным во время революции». Там есть строки, посвященные одной из встреч автора с М. Горьким, которого он вылечил от туберкулеза и с которым дружил: «Как-то раз, когда я пришел к нему… Горький сказал мне: “Положение Н. С. Брасовой (жены великого князя Михаила Александровича) очень серьезно. Она находится в лечебнице Герзони, ее хотят арестовать, может быть, даже сегодня же. К ней ходить опасно…”

Через два дня при свидании он мне заявил: “Как я вам и сказал, за Брасовой пришли в ту же ночь, но ее у Герзони не оказалось”, – и прибавил с улыбкой: “Кто-то ее предупредил…”» Интересно, догадывался ли Горький о том, кто в действительности помог Наташе? Ведь Иван Иванович скромно промолчал…

По времени Наташино исчезновение из лечебницы Герзони совпало с убийством ее старого врага Урицкого, которого застрелил 30 августа, прямо в здании ЧК, студент Леонид Каннегисер[297]. Молодой человек был председателем «Союза юнкеров-социалистов», членов которого объединяла ненависть к большевикам. Каннегисер отомстил Урицкому за недавнюю казнь своего друга, офицера В. Б. Перельцвейга, расстрелянного Петроградской ЧК по делу о контрреволюционном заговоре в Михайловском артиллерийском училище. Гибель Урицкого, в свою очередь, совпала по времени с покушением на жизнь В. И. Ленина в Москве. Председатель Петроградского комитета революционной обороны и председатель Совнаркома Петрограда, Григорий Зиновьев заявил: «На контрреволюционный террор… рабочая революция ответит террором пролетарских масс, направленным против всей буржуазии и ее прислужников…» Каждый день расстреливали десятки, сотни ни в чем не повинных людей. Призрак «красного террора» в России стал явью.

Большевики не щадили тех, кого могли лишь заподозрить в симпатиях к «белым». Порой не помогала даже дипломатическая неприкосновенность. Сразу же после убийства главы петроградской ЧК М. С. Урицкого, покушения на Ленина и появившихся сведениях о готовящемся «заговоре послов» власти приняли решение арестовать британских дипломатов и разведчиков. Кроме того, как вспоминал сотрудник английской секретной службы, мичман А. Гефтер, «большевики узнали, что в британском посольстве есть документы, представлявшие для них интерес». 31 августа отряд чекистов ворвался в здание Британского посольства в Петрограде. Военно-морской атташе капитан 1-го ранга Ф. Кроми оказал им вооружённое сопротивление и погиб в перестрелке. Вот как описывают его гибель американские авторы М. Сейерс и А. Кан: «После убийства Урицкого советские власти в Петрограде послали отряд чекистов оцепить английское посольство. На верхнем этаже сотрудники посольства под руководством капитана Кроми жгли компрометирующие их документы. Кроми бросился вниз и захлопнул дверь перед носом советских агентов. Те взломали дверь. Английский шпион встретил их на лестнице, держа в обеих руках по браунингу. Ему удалось застрелить комиссара и еще несколько человек. Агенты ЧК тоже открыли огонь, и капитан Кроми упал с простреленной головой…» По воспоминаниям сэра Роберта Брюса Локкарта, его тело выбросили из окна, и оно пролежало на мостовой несколько дней.

Без сомнения, не исчезни Наташа из лечебницы Герзони, ее ждала бы страшная участь. Чекисты считали своим долгом вновь арестовать Брасову. После ее побега они схватили Тату, а вслед за этим из Перми пришло сообщение, что Михаил и Джонсон вновь задержаны. «Исчезновение» великого князя Михаила вызывало у большевиков опасения – ведь оно наверняка воодушевило монархистов. А тут еще побег его жены! Было над чем задуматься… Им обязательно нужно было сделать вид, что Михаил пойман… А потом – «расстрелять» его.

И вот к 18 сентября Пермский Совет принял решение убрать Михаила с политической сцены официально. Для этого чекисты решили выдать камердинера Челышева за Михаила, а шофера Борунова – за Джонсона.

В сообщении Пермской ЧКа, за подписью ее председателя Малкова, говорилось, что «12 сентября в 10 верстах от Чусовского завода… одним из посланных агентов было обращено внимание на двоих проходящих по направлению к Пашийскому тракту лиц, которые держали себя довольно подозрительно». Один из вызвавших подозрение – «высокий мужчина с русой бородой “буланже”, особенно обратил на себя внимание». Незнакомцев доставили в штаб ЧК для допроса. Там обнаружилось, что на их лица наложен грим. Когда его сняли, было установлено, что эти люди – «бывший великий князь Михаил Романов и его секретарь Джонсон, каковые тотчас были заключены под сильную охрану».

Спустя два дня Русское телеграфное агентство сообщило, что «Михаил Романов и его секретарь задержаны агентами Пермской ЧК. Они доставлены в Пермь». На следующий день, в соответствии с приказом № 3694, Челышева и Борунова вывели из здания тюрьмы и расстреляли. А за месяц до этого Председатель ВЦИК Яков Свердлов телеграфировал в Пермь: «…что касается слуг Романова, предоставляю поступать по вашему усмотрению, согласно обстоятельствам». Это был ордер на убийство. Не вызывает сомнений: оно задумывалось с единственной целью – обеспечить наличие «тел» Михаила и Джонсона. Но вскоре выяснилось, что эта затея оказалась тщетной. Решение «убить» Михаила отменили – на уровне более высоком, чем Пермская ЧК. Скорее всего, сделали это в Москве.

Сообщение «Задержание Михаила Романова» успели напечатать 18 сентября 1918 года лишь в одной местной газете – «Известия Пермского уездного исполкома Совета крестьянских и рабочих депутатов», но буквально сразу его замазали типографской краской. В остальных же пермских газетах, где его тоже планировали опубликовать, вместо сообщения виднелись «дыры».

Но всех этих изменений в политике оказалось недостаточно, чтобы спасти ни в чем не повинных Челишева и Борунова. Их, как и тысячи других, чекисты бросили в горнило начатого большевиками «красного террора». Эта же участь постигла и чету Знамеровских, арестованную чекистами сразу же после расстрела Михаила и Джонсона. Вскоре их казнили недалеко от Перми. Останься Наташа в мае в Перми, не скройся из лечебницы Герзони в Петрограде, она бы без сомнения тоже разделила судьбу этих людей.

Больше о том, что Михаил пойман, нигде не сказано ни слова. А на сообщение Русского телеграфного агентства никто не обратил внимания. Промелькнуло оно в печати… ну и что? Ведь больше никакой информации по этому делу не было! Словом, немецкая разведка отправила в Берлин шифровку, в которой говорилось: «все, как обычно». Личность великого князя Михаила опять оказалась в центре внимания, и немцы искали пути, как привлечь его на свою сторону.

30 сентября в Берлин отправили еще одну телеграмму. В ней сообщалось, что в Петрограде монархисты планировали установить диктатуру во главе с генералом П. А. Лечицким[298], выступавшим за «восшествие на Престол Великого Князя Михаила». Сам Лечицкий, бывший командующий Девятой армией, под руководством которого служил в 1915 году Михаил, имел репутацию опытного генерала, однако не годился на роль диктатора. Но монархисты в Петрограде в ту пору были доведены до отчаяния. Они считали, что какой-нибудь генерал – лучше, чем никакой, а надежда – лучше, чем отсутствие таковой.

Через три недели в Берлин пришла телеграмма из Киева, официально подтверждавшая, что «Великий Князь Михаил находится в Сибири в надежных руках “Сибирского правительства”». С текстом этой телеграммы ознакомили Наташу, и она ее очень обрадовала. Для немцев это тоже было хорошей новостью, и они стали строить дальнейшие планы относительно Михаила. К тому же, у них в руках оказалась отличная приманка для него – Наташа.

Немцы стали проявлять повышенный интерес к Наталии Брасовой с начала лета 1918 года. Как только появилась информация об «исчезновении» Михаила, ей нанес визит полковник царской службы в отставке Армин фон Рейер[299], бывший главным посредником между дипломатической миссией Германии и монархическими организациями Петрограда. Они встретились как раз перед ее арестом, и полковник передал содержание их разговора в Берлин – принцу Генриху, сделав в донесении упор на популярность Михаила и пересказав историю, которая произошла на Пасху, в Перми, когда жители города буквально задарили великого князя подарками.

Сам фон Рейер ни минуты не сомневался в том, что Михаил жив, хотя в первые дни после его «исчезновения» у полковника появилась информация «из достоверных источников», что великий князь переправлен «на пароходе в Рыбинск», который, как известно, находится довольно далеко от Перми. Впоследствии в его сообщениях появилась путаница: фон Рейер утверждал, что Михаил находится в Омске. Дело оказалось очень непростым, но вера в то, что великий князь где-то скрывался от большевиков, не ослабевала.

Михаил оказался единственной кандидатурой на русский престол, приемлемой для немцев. Но как привлечь его на свою сторону? Ответ напрашивался только один – Наташа. Представители германского командования считали: если они сумеют переправить ее в целости и сохранности из большевистской России, скажем, в Украину, чью территорию контролировали в то время их войска, то Михаил обязательно последует за ней, где бы он сейчас ни находился. И тогда уж он окажется у них в неоплатном долгу…

Когда этот план детально разработали и согласовали с Наташей, немцы снабдили ее фальшивым паспортом и всеми необходимыми для въезда в Украину документами. Паспорт на имя Татьяны Кленовой, выданный 1 октября 1918 года под № 4594, оформили в консульстве Украины в Петрограде, под неустанной опекой немцев. На вклеенной в него фотографии Наташа изображена в белом одеянии сестры милосердия. Молодая женщина не отваживалась выходить в те дни на улицу, и все необходимое для поездки ей привезли на квартиру, в которой она пряталась.

Немцы прекрасно понимали, что Брасова не согласится покинуть Петроград одна. Ведь у нее оставалась здесь несовершеннолетняя дочь – Тата. Но решить вопрос с эвакуацией девочки им было нетрудно. Хотя великий князь Михаил и удочерил ее официально, по документам она значилась как Наталия Мамонтова. Поэтому для поездки в Украину ей сделали паспорт, в который вписали настоящее имя. Фамилии Мамонтова и Брасова никак между собой не связаны, и опасений, что у Таты возникнут трудности при пересечении границы, не возникло.

После их неожиданной встречи в доме на Фонтанке, Наташа решила, что лучше всего будет, если Тата вернется в Гатчину, словно она не знает, где находится ее мать. И оставаться в доме № 24 по Николаевской улице девочка должна до тех пор, пока не получит условный сигнал.

К счастью, ждать ей пришлось недолго, всего несколько дней. Однажды на пороге появился какой-то странный человек: кто он был в действительности, Тата так никогда и не узнала. Он молча протянул ей паспорт, сказал лишь, что билеты передаст на железнодорожной станции на следующий день. И затем, даже не попрощавшись, исчез. Заранее было решено, что Тата поедет в Украину вместе со знакомой матери, госпожой Яхонтовой, у которой там оставалась собственность, и, соответственно, имелось разрешение на въезд.

На следующее утро Тата отправилась на станцию. В Петрограде ее встретил тот же человек, который приходил к ним накануне домой, и передал билеты. Он устроил девочку в переполненном вагоне, помог удобно разместиться и разложить вещи. На верхнюю полку, поближе к перегородке, положил вещевой мешок, заполненный каким-то тряпьем. Но все это оказалось лишь маскировкой – под ворохом старой одежды была спрятана Наташина соболья шуба и другие ценные вещи. После этого незнакомец, которого Тата приняла за немецкого агента, вложил ей в руки деньги, и, кивнув на прощанье, вышел на перрон.

Поезд шел через Витебск, и постепенно приближался к границе, проходившей через Оршу. За этим небольшим белорусским городком простиралась территория, контролируемая немцами.

Стоянка в Орше обещала быть долгой – проверка документов, багажа… Тата не могла унять нервную дрожь: ведь ей необходимо провезти через все кордоны мамины ценности, и, прежде всего – жемчужные серьги, каждая из которых «величиной с лесной орех». Они спрятаны в кусочке мыла, который лежал среди тряпья в чемодане… А вдруг пограничники найдут драгоценности? Что же им с мамой и братом тогда делать, на что жить?

Госпожа Яхонтова разговорилась с каким-то человеком, который шепнул ей, что большевистских стражников, проверяющих багаж пассажиров, можно подкупить. Сам он сыграл роль «посредника», и, к облегчению обеих путешественниц, охранники лишь бросили поверхностный взгляд на их багаж.

…Вот, наконец, граница осталась позади. Поезд ехал теперь по территории, оккупированной немцами. Тата, выглянув в окно, поразилась чистоте и порядку. Контраст с большевистской Россией очень большой!.. На каждой станции можно купить еду на любой вкус – хлеб, масло, мясо, сыр, бутылки с квасом… Все это казалось девочке чем-то необыкновенным, сказкой.

Поезд миновал Могилев, в котором еще недавно находилась царская Ставка, потом они проехали через Гомель, и вот, наконец, достигли конечной цели путешествия – «матери городов русских», древнего Киева. Тата все никак не могла забыть, как по пути, стоявшие на платформе местные жители, выставляли на продажу яблоки, груши, сливы, арбузы… После большевистской России ей казалось, что она попала на «землю изобилия».

В Киеве ее встретила княгиня Вяземская, выехавшая из Петрограда чуть раньше и проделавшая тот же путь, что и девочка. Тату поселили в квартире, принадлежавшей друзьям Александры Гастоновны, и она стала ждать маму. Довольно долго от нее не было никаких вестей, и никто не знал, когда она приедет, и… приедет ли вообще. Наконец, в начале октября, спустя почти месяц после отъезда Таты из Петрограда, она получила телеграмму из Гомеля. Наташа, одетая в белую форму медсестры, успешно скрылась из столицы и вот-вот должна была появиться в Киеве.

А большевики по-прежнему искали ее в Петрограде. Узнали они о бегстве оттуда Наталии Сергеевны Брасовой лишь 21 октября, из сообщения Русского телеграфного агентства о пересечении ею границы. В нем говорилось, что немцы с большими почестями встретили супругу великого князя Михаила Александровича и доставили ее в Киев.

Когда информация об этом появилась в большевистской печати, немцы решили предпринять дополнительные шаги, чтобы помочь Наталии Сергеевне, а соответственно, и Михаилу. Их цели способствовало приглашение датского короля Христиана X, высланное на ее имя, в нейтральный Копенгаген, где Брасова могла встретиться, наконец, с сыном.

Но с поездкой в Данию возникла непредвиденная трудность. В то время, когда Наталия Сергеевна приехала в Киев, военные действия между Россией и Германией почти закончились. Война велась только на Западе. Молодая женщина, не медля, обратилась к императору Вильгельму II с просьбой дать разрешение ей, Тате и княгине Вяземской на проезд в Копенгаген через территорию Германии. Александра Гастоновна подписала заявление словами: «Кн. Вяземская». А что оставалось делать Брасовой, у которой официально титула не было? Ей стало явно не по себе, и она раздраженно воскликнула:

– А как же подпишу я? Государь обещал брату на Пасху дать мне графский титул – царское слово свято. Не моя вина, что обещание не успело быть оформлено!

И тут же написала: «Графиня Брасова».

…Получив подтверждение из Копенгагена, что король действительно выслал приглашение, – хотя впоследствии он утверждал, что пригласил одну Брасову, и не ожидал, что «она появится в такой большой компании», Министерство иностранных дел Германии дало, наконец, согласие на эту поездку. 30 октября в Киев отправили пропуск на имя княгини Вяземской и графини Брасовой. Вышло так, будто Наталья Сергеевна получила титул от императора Вильгельма II!

Зачем же немцы так усиленно пытались помочь Брасовой и сопровождавшим ее лицам: неужели из благородных побуждений? Вовсе нет. Они были уверены, что Наташа вернется с маленьким Георгием в Украину, где и станет дожидаться Михаила, разлука с которым очень ее угнетала. В свою очередь, она и Георгий окажутся несомненной приманкой для великого князя. А если он приедет в Украину и будет благодарен представителям Германии за помощь его семье, то на их стороне обязательно окажутся и монархисты. Такая вот тонкая политическая игра.

Наташа, или как ее теперь величали немцы «графиня фон Брассов», еще раз сфотографировалась – для нового паспорта. Теперь на ней было надето модное элегантное платье, на голове красовалась кокетливая шляпка. Оставались лишь небольшие формальности для получения визы. Молодой клерк, заполнявший бумаги, взглянул на нее и спросил дату Наташиного рождения. И она, не моргнув глазом, ответила:

– 27 июня 1888 года.

Клерк согласно кивнул, и проставил эту дату в документе. Получалось, ей – тридцать лет. А ведь на самом деле, намного больше – тридцать восемь. Но стоит ли упрекать женщину за подобную ложь? Тем более ту, которая очень красива и действительно выглядела моложе своих лет, несмотря на все перенесенные невзгоды…

Итак, документы в порядке, вещи упакованы, деньги для поездки собраны. Наташа готовилась отправиться со спутниками в Копенгаген. Но дата отправления, как оказалось, была выбрана очень неудачная – 11 ноября 1918 года. В этот день закончилась война. Новый паспорт, который она держала в руках, оказался бесполезным.

Главный вопрос, который мучил ее теперь: когда большевики захватят власть в Киеве? Наташа прекрасно понимала, что вскоре вновь окажется вместе с дочерью в опасности. Поэтому, недолго думая, она вместе с Татой и княгиней Вяземской выехала в Одессу, надеясь найти там возможность бежать из страны морем. Приехав в южный порт, они сняли комнату в респектабельном отеле. Вскоре в Одессу приехал и Наташин зять – Алексей Матвеев.

Нервы у всех были на пределе. В гавани не оказалось кораблей, повсюду процветали грабежи, и единственный путь к спасению, как казалось, лежал через Румынию. Но, по слухам, граница с этой страной уже была закрыта. Значит, они опоздали?

И вдруг в один из этих тягостных дней появилась надежда: в Одессу прибыл французский боевой корабль. Моряки быстро навели в городе порядок, правда, речи о том, что они собирались эвакуировать из Одессы гражданское население, не шло.

Через несколько дней, наполненных волнениями, Наташа, Тата и княгиня Вяземская вышли прогуляться по набережной. И вдруг с радостью увидели, что в гавани пришвартовался еще один корабль. Подойдя к нему ближе, они обнаружили, что это британский эсминец «Нереида». Корабль был старый, водоизмещением всего 772 тонны, команда состояла из 72 человек, включая шестерых офицеров. И все же это – прекрасная новость! Ведь в Одессу пришли британцы, и у двух измученных женщин и девочки вновь появилась надежда на спасение.

Тата тут же подбежала к сходням, и, увидев офицера, попросила разрешения подняться на борт. Через несколько минут они уже сидели в кают-компании, куда их пригласил на чай капитан «Нереиды», капитан-лейтенант Герберт Вилд. Позже Тата с благодарностью вспоминала, что офицеры британского эсминца взяли их всех «под свое крыло». «Они где-то конфисковали автомобиль, и эта машина оказалась в нашем распоряжении. Они приходили все вместе на чай к нам в отель, а нас в ответ приглашали на обед, на корабль».

Теперь Одесса полностью оказалась блокирована с суши. То и дело раздавались разрывы артиллерийских снарядов: это подступали к городу «красные». Один из британских офицеров дал Наташе небольшой револьвер – для самозащиты, но она была «так напугана, что сразу же заперла его в чемодане».

В эти тревожные дни в гавань вошел еще один британский военный корабль, 2800-тонный легкий крейсер флота его величества «Скирмишер», экипаж которого состоял из 268 человек. Ситуация в Одессе ухудшалась теперь с каждым часом, и британские моряки решили переправить Наташу, Тату и княгиню Вяземскую на борт крейсера – для большей безопасности. Там они оставались несколько суток, пока оба корабля готовили к отплытию. После этого гостей опять перевезли на «Нереиду», пообещав эвакуировать из Одессы.

Наконец, корабль сняли с якоря, и он вышел в море. Стоя на палубе и глядя на удаляющийся берег истерзанной войной и революцией Родины, Наташа с горечью думала: увидит ли она еще когда-нибудь Россию?.. Она все еще верила, что где-то там, в родных краях, оставался Михаил… живой и невредимый. Ведь все вокруг говорили ей об этом!

Слезы застилали глаза, и Наташа шептала – как молитву, как заклинание, строки из последнего письма мужа, которые она запомнила навсегда: «Моя дорогая душа… Я буду надеяться, что Господь позволит нам опять быть вместе…»

Часть IV

Трагедия одиночества

Глава тридцать третья

«О, Миша! О, Джорджи!..»

Долгим оказался путь Наташи из России в Англию. Сначала «Нереида» доставила ее, Тату и княгиню Вяземскую в Константинополь, ставший перевалочным пунктом для многих русских беженцев. Потом на британском линкоре «Агамемнон» они прибыли на Мальту. Пересев на торговое судно, добрались до Марселя, а оттуда, поездом, до Парижа. Там Брасова определила дочь во французский монастырь, а дальше отправилась вместе с Александрой Гастоновной в Лондон. Лишь в марте 1919 года они переступили порог дома в графстве Сассекс, который миссис Джонсон арендовала от имени Михаила. Сюда перевезли все имущество, хранившееся в поместье Паддохерст, хотя из лошадей там оставался только пони Таты – Красавчик, а из автомобилей – Роллс-Ройс, подаренный Михаилом Наташе на день рождения в 1913 году.

Самой главной заботой матери теперь было привезти из Копенгагена Георгия, или как его стали называть за границей – Джорджи. И вскоре после Пасхи его действительно привезла мисс Ним. В это же время Брасова получила взволновавшее ее известие: в Англию из Тегерана благополучно прибыл великий князь Дмитрий, который теперь обосновался в Лондоне и занимал должность почетного капитана Британской армии. Британский посол сэр Чарльз Марлинг и его жена привезли сюда Дмитрия, невзирая на правила, запрещавшие принимать на службу великих князей Дома Романовых. Конечно, сэр Чарльз получил за это нагоняй от начальства, но что же делать, если им с женой так понравился Дмитрий?

Его сестра – великая княгиня Мария, также жила в Лондоне. Ее первый брак – со шведским принцем Вильгельмом[300], был расторгнут еще в 1914 году, и впоследствии она вышла замуж за князя Сергея Путятина, родственника мужа княгини Ольги Путятиной, Павла. Мария вместе со вторым мужем бежала в Англию через Украину и Румынию, и теперь они вместе с Дмитрием устроились в небольшом арендованном доме в «немодной» части Лондона. Великая княгиня начала зарабатывать на жизнь вязанием и продажей свитеров, а Дмитрий стал изучать экономику и общественные науки.

Его сообщник в деле убийства Распутина и друг юности, князь Феликс Юсупов, также жил в Лондоне, но они теперь почти не виделись. У Феликса – роскошные апартаменты и солидный счет в банке. Откуда? Ответ прост: ему удалось вывезти из России, среди прочего добра, два полотна Рембрандта[301]. Но главной причиной в охлаждении между ними стала не возникшая разница в социальном положении. Юсупов публично разгласил детали заговора против Распутина и его убийства, хотя они с Дмитрием поклялись друг другу никогда этого не делать. Дмитрий же свое слово сдержал, и теперь был глубоко оскорблен поведением Феликса.

Узнав, что Наташа в Англии, Дмитрий сразу же отправился к ней. Они не виделись с октября 1916 года, и с тех пор очень многое изменилось в жизни обоих. Но их встречу омрачило известие о гибели его отца – великого князя Павла, которого «красные» расстреляли в январе 1919 года в Петропавловской крепости вместе с великими князьями Дмитрием Константиновичем, Георгием Михайловичем и Николаем Михайловичем – «Бимбо». За что же казнили этих Романовых? По словам большевиков – за то, что в Германии были расстреляны революционеры Карл Либкнехт[302] и Роза Люксембург[303]. Итак, око за око… Только странное это объяснение: революционеры – немецкие, а великие князья-то – свои, русские.

Удручало Дмитрия и то, что Наташа не могла говорить ни о чем и ни о ком, кроме как о Михаиле. Где он? Что с ним? Эти вопросы волновали ее больше всего. Дмитрий же ничем не мог помочь ей: он не раз слышал, что Миша жив, но не более того…

В первые недели после этой встречи Дмитрий стал постоянным гостем в Наташином доме. Тата, узнав об этом, очень хотела увидеть его по возвращении из Парижа. Впоследствии она писала: «Я лишь недавно поборола свое увлечение им, но, несмотря на это, очень хотела увидеть, как он выглядит». Да, увлечение юной девушки прошло, а вот что чувствовал Дмитрий, который глубоко и преданно любил ее мать уже много лет? Его привязанность, судя по всему, так и не прошла. Но он видел, что Наташа мучилась, страдала из-за неизвестности о судьбе Михаила и все ее разговоры были лишь о нем. Значит, сам он, Дмитрий, – по-прежнему третий лишний… К тому времени, когда Тата приехала к матери и брату на летние каникулы, несчастный «господин ландыш» уже вернулся в Лондон, где попытался начать жизнь заново.

А у Наташи появлялись все новые и новые проблемы. Ей удалось вывезти из России часть своих драгоценностей, но средств на привычный образ жизни стало не хватать. Ей требовалось денег больше, чем оставалось на счету в Парижском банке. Она, правда, пыталась себя успокоить, как и большинство русских эмигрантов, что вскоре все образуется, и они вернутся домой. Ведь Белая армия – с помощью британцев, французов, японцев, американцев, обязательно победит большевиков, иначе и быть не может… Тата писала, что они ожидали «жить за границей три года», не больше.

В сентябре 1919 года, когда Джорджи исполнилось девять лет, Наташа определила его в дорогой престижный колледж, расположенный на южном побережье Англии. Теперь она должна была оплачивать обучение двоих детей, и нуждалась в дополнительных средствах. В канун Рождества Наташа несколько успокоилась, получив долгожданный перевод из Копенгагена – полторы тысячи фунтов стерлингов! Немалая по тем временам сумма. Эти деньги лежали на счету Михаила в датском банке. Их отправили ей при помощи генерала Бирюкова, служившего когда-то под началом ее мужа, а после революции эмигрировавшего в Данию. Вскоре Наташа получила еще один перевод – на такую же сумму. Это давало надежду на финансовую стабильность. Но она оказалась иллюзорной. Источник иссяк, и она больше ничего не получила.

Но дети пока все же пристроены, и неплохо. Наташе, в общем-то, и не оставалось ничего другого, кроме как думать и волноваться о Михаиле. Она все еще верила, что когда-нибудь они встретятся. В феврале 1919 года ее надежды на это усилились. Алексей Матвеев, живший к тому времени в Париже, связался с Наташей и рассказал: знакомый офицер-француз получил «совершенно секретное» сообщение о том, что Михаил нашелся в Индокитае. Человек, заявлявший о том, что он – великий князь Михаил Александрович, просил у французских властей визу. И им потребовались фотографии для идентификации личности. Наташа тут же выслала Матвееву несколько фотографий Михаила, и он передал их французам. Оба они были как на иголках, ожидая вердикта. Но ответ оказался удручающим: выдававший себя за великого князя оказался обыкновенным мошенником.

Возникали и другие слухи, но все они оказывались фальшивыми. То будто кто-то видел Михаила в Японии, то – в Сиаме. А какой-то проходимец из Америки даже открыл в Голливуде ресторан, выдавая себя за великого князя Михаила. При этом он не знал русского языка и был маленького роста, в отличие от Михаила Александровича. К сожалению, находились люди, и немало, которые ему верили. В итоге он сумел нажить целое состояние, присвоив себе мошенническим путем имя великого князя.

У Наташи же каждый раз, когда она слышала о чудесном «воскресении» мужа, вспыхивала надежда, сменявшаяся потом отчаянием. Но никто так ни разу и не сказал, что Миша мертв. Это была нескончаемая пытка!

…Вскоре ей предстояло пройти еще через одно суровое испытание. Вдовствующая императрица Мария Федоровна, эвакуированная англичанами из большевистской России со старшей дочерью, великой княгиней Ксенией, жила теперь вместе с сестрой, вдовствующей королевой Александрой в Мальборо-хаус. И вот свекровь вызвала к себе невестку – впервые после той головомойки, которую устроила ей шесть лет назад здесь же, в Мальборо-хаус. 25 июля 1919 года Наташа написала одному из своих новых друзей, капитану Ширли Личфилд-Спииру: «Я должна ехать в Лондон с Джорджи завтра утром, потому что императрица хочет видеть нас. Это будет очень трудная беседа, поэтому я совершенно расстроена и даже чувствую себя больной при одной лишь мысли об этой встрече».

В 1913 году она встретилась лицом к лицу с вдовствующей императрицей, но рядом был Михаил, готовый ее поддержать. На этот раз для поддержки она взяла с собой миссис Джонсон. Но к огромному удивлению Наташи встреча прошло очень хорошо. Внук так очаровал вдовствующую императрицу, что она не на шутку разволновалась и стала суетиться вокруг него. Казалось, она даже Наташей была довольна. Вернувшись домой, та, обескураженная подобным приемом, написала Личфилд-Спииру: «Она вела себя по отношения ко мне хорошо, но я чувствую, она не любит меня и никогда не простит за то, что я вышла замуж за ее сына. Она сказала, что я так сильно изменилась, что она никогда бы меня не узнала. А я не осмелилась спросить – в лучшую сторону или в худшую».

В действительности же Наташа произвела сильное впечатление на Марию Федоровну. На следующий день, еще раз встретившись с миссис Джонсон, Мария Федоровна сказала ей: «Какая красивая женщина, и такая очаровательная…» Конечно, это высказывание свекрови тут же стало известно Наташе, и она не удержалась – опять написала Личфилд-Спииру: «Я могу рассказать Вам это, потому что Вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы понять: я очень скромный человек и вовсе не придерживаюсь того же мнения». Кокетство? Возможно, и так. Но разве не лестно услышать подобное мнение о себе от свекрови, которая многие годы тебя ненавидела и обвиняла чуть ли не во всех смертных грехах? А вдовствующая императрица… откуда у нее вдруг такое, совершенно неожиданное отношение к невестке?

Впрочем… Так ли все было на самом деле? Или Наташе просто очень хотелось, чтобы все оказалось именно так? Ответа на этот вопрос нет.

Мария Федоровна упорно отказывалась верить, что Михаил мертв, как и в то, что Николай и все члены его семья казнены большевиками в Екатеринбурге. Она так никогда и не признала факт их гибели, и всегда утверждала, вплоть до своей кончины – спустя девять лет, в Копенгагене, что все они остались живы. Во время их памятной встречи Наташа попыталась уверить свекровь, что Михаил в безопасности, хотя в ее собственном сердце давно уже таился страх. Возможно, Мария Федоровна почувствовала это, и в душе ее – вопреки собственному желанию – возникло невольное чувство благодарности к той, которую она столь долгие годы ненавидела? Да и что им, в сущности, теперь делить? Ведь обе они беззаветно любили одного и того же мужчину – только каждая по-своему. К тому же, она получила чудесный подарок на старости лет – возможность видеть маленького Джорджи, который, как оказалось, так похож на Мишу в детстве! А ведь Наташа – его мать…

А Наташины страхи все усиливались. 2 августа 1919 года она написала капитану Личфилд-Спииру: «Я чувствую себя совершенно подавленной. Несмотря на то, что у меня есть две хорошие новости о моем муже из России, одна – очень плохая от полковника Дэвидсона. Он написал миссис Джонсон, что больше нет надежды на то, что мой муж и ее сын живы. Это стало для меня настоящей открытой раной, я думаю об этом ночью и днем, и начинаю терять последнюю надежду. Увы! Так трудно жить, не имея ни малейшей надежды!»

Но надежда все же продолжала теплиться в ее сердце, даже после того, как до Наташи дошли самые мрачные новости. 15 сентября 1919 года адмирал А. В. Колчак, провозглашенный Советом министров Директории[304] Верховным правителем Российского государства, поручил своим помощникам дать ответ на запрос Н. С. Брасовой: «…Пожалуйста, передайте ей, что вся информация, которой я располагаю, не дает даже намека на то, что Великий Князь Михаил Александрович находится в настоящее время в Сибири или на Дальнем Востоке. Его местонахождение совершенно неизвестно после того, как его увезли… и все попытки обнаружить, где он находится, не дали никаких результатов».

Зато княгиня А. Г. Вяземская получила хорошие вести. Адмирал Колчак передал, что ее муж жив и здоров, он – «на Восточном фронте, его недавно видели в Омске». И вот в начале 1919 года Александра Гастоновна покинула Наташин дом и отправилась морем из Англии на Дальний Восток, на поиски мужа. Кстати, на одном с ней пароходе ехали два офицера, отправленные вдовствующей императрицей Марией Федоровной на поиски ее младшего сына, судьба которого оставалась неизвестной.

Наташа же продолжала себя успокаивать: ведь Колчак не утверждал, что Миша мертв, он лишь писал о том, что ничего не знает о месте его пребывания. Но иногда ее одолевала мысль – знай она, что Миши больше нет, она бы его оплакала и дала выход своему горю. А так… надежда становилась непрерывной пыткой. И все же даже в октябре 1919 года несчастная женщина отчаянно мечтала о том, что княгиня Вяземская, возможно, узнает что-нибудь о ее дорогом Мише.

А княгиня уже тогда знала больше, чем говорила Наташе. Просто жалела ее, и не представляла, как помочь… Паулина Грей[305] в книге «Женщина Великого Князя» цитирует письмо, тайно написанное Татой в начале марта 1919 года капитану Личфилд-Спииру: «…У нас очень плохие новости о моем отчиме; говорят, его схватили где-то среди Уральских гор и там же казнили. Нам рассказали о страшных деталях его гибели. Мама ничего не знает об этом. Княгиня пытается узнать как можно больше подробностей, она посылает письма всем, кто, как она думает, может знать хоть что-нибудь об этом».

А слухи… они вновь и вновь продолжали мучить Наташу. После того, как она услышала, что Михаил находится в Шанхае, написала одному из друзей: «Я должна надеяться, иначе слишком тяжело жить… Иногда я чувствую себя такой подавленной и уставшей от жизни, что думаю – лучше умереть, чем жить такой ужасной и бесцельной жизнью. Но я стараюсь не жаловаться и всегда улыбаюсь». Вот так… Можно лишь восхищаться силой ее духа.

Наташиным утешением стал теперь сын. Она писала Георгию несколько раз в неделю, а стоило случиться небольшой задержке с очередным посланием, как она тут же перед ним извинялась: «Я не писала тебе три дня, но это вовсе не значит, что я не думала о тебе, мой дорогой…» Частыми были и встречи. То и дело шофер отвозил ее в школу, к сыну.

К 1920 году Наташа решила забрать Тату из французской школы и зачислить в колледж, находившийся в графстве Глочестершир. Дочери исполнилось семнадцать лет, но она не по годам была развита. И Наташа посчитала, что еще год строгой дисциплины ей вовсе не повредит. Проблемы с девочкой начались еще в Гатчине. И как раз перед ссылкой в Пермь Михаил записал в дневнике, что как-то «перед обедом Наташа, мисс Ним и я имели серьезный разговор с Татой». Со временем характер ее не улучшился.

…Перед Наташей опять возникла денежная проблема. Сын капитана Личфилд-Спиира Джон вспоминал, как ехал однажды с Брасовой по Лондону в ее Роллс-Ройсе, и она зашла в ювелирный магазин, чтобы продать огромную жемчужину. В дальнейшем женщина продавала все больше и больше своих драгоценностей, хотя по-прежнему считала: ее финансовые проблемы носили временный характер. Даже новость, переданная через друзей, что дом в Гатчине на Николаевской улице, 24 разрушен, не очень ее расстроила. Гораздо больше Наташу поразило известие о том, что сама улица теперь носила имя М. Урицкого, ее бывшего врага из ЧК, человека, по распоряжению которого Михаила выслали в Пермь.

Срок аренды в 1920 году подошел к концу, и Наташа переехала в Перси Лодж, местечко недалеко от Ричмонда. Здесь ей даже в некотором смысле нравилось больше – ближе к Лондону. Она все еще могла себе позволить вести светский образ жизни и оплачивать учебу Джорджи в Хэрроу[306] – одной из самых знаменитых и дорогих государственных школ Британии.

В Перси Лодж Наташа постоянно принимала гостей, устраивала званые обеды. Она нуждалась в обществе людей, оставаться одной ей казалось невыносимо. К этому времени она осознала, что Михаила – человека, которого она любила больше всех, нет. Она пыталась забыться, развеять тоску, и, по-видимому, не отдавала себе отчет, что некоторых из ее новых знакомых интересовала вовсе не ее дружба, а лишь связи.

Порой человек, оказавшись в таком душевном состоянии, как Наталия Сергеевна, не замечает чего-то очень важного, что творится рядом. Так произошло и с ней. Дочь, которой едва минуло восемнадцать, и все еще учившаяся в школе, тайно вышла замуж. Ее мужем стал Вэл Гилгуд[307], студент Оксфорда, впоследствии занимавший важный пост на Би-Би-Си[308]. В 1921 году они оба были еще слишком молоды, и не готовы создать семью. Наташа, узнав об их свадьбе, сначала просто не поверила в ее реальность, осознав же случившееся, пришла в ярость.

Правда, она встречалась с Вэлом Гилгудом ранее, Тата как-то познакомила их в Перси Лодж. Но на мать он не произвел никакого впечатления. Она лишь спросила, какие у молодого человека намерения. Тата вспоминала: «Когда он сказал ей, что хочет жениться на мне, и она выяснила, что у него нет денег, то ему было так или иначе указано на дверь». Наташа приказала Тате больше с ним не видеться, пригрозив, если та ослушается, лишить ее карманных денег.

Ах, так? Тата решила со свойственным юности максимализмом, что все равно добьется своего. Раз мать грозит лишить ее денег, она напишет отцу! И написала.

Сергей Иванович Мамонтов, эмигрировавший в 1920 году в Эстонию (еще в России он женился на эстонке Пауле Герберсон, родом из Пярну), к этому времени работал пианистом в таллиннском ресторане «Биржа». Впоследствии стал пианистом-репетитором в оперном театре «Эстония» в Таллине. Кстати, зарекомендовал он себя там очень хорошо. За девять лет службы в театре участвовал в подготовке 34 опер и около дюжины оперетт, выступал также аккомпаниатором на сольных концертах. Будучи очень хорошим специалистом в области оперной классики, в особенности русских опер, Мамонтов сыграл важную роль в музыкальном оформлении оперных постановок. Недаром Раймонд Кулль[309], долгое время служивший главным дирижером в театре «Эстония», так написал в январе 1939 года о Сергее Ивановиче: «Его познания в музыке, большой опыт работы концертмейстером и неустанная жажда к работе, в совокупности с его сердечно теплым и толерантным отношением к своим новым, находящимся на первом этапе познания, коллегам – все это создало такую простую и доверительную атмосферу, без которой невозможен успех в такой напряженной сфере, какой неизбежно является та часть оперной работы, которая остаётся скрытой от глаз публики».

…Отец ко времени получения письма от Таты несколько лет ее не видел, но дочь есть дочь, он ведь от нее никогда не отказывался по доброй воле. Словом, Сергей Иванович в ответ на просьбу Таты охотно дал разрешение на ее замужество и выслал в качестве свадебного подарка деньги. Таким образом, связь между ними была восстановлена, и впоследствии молодая женщина часто приезжала из Лондона в Таллинн навестить отца.

Бракосочетание состоялось 12 августа 1921 года, во время школьных каникул. Молодые отметили это событие праздничным обедом и походом в кинотеатр. К вечеру Тата вернулась, как ни в чем не бывало, в Перси Лодж, прикрепив обручальное кольцо к цепочке, висевшей у нее на шее, таким образом, чтобы мать его не заметила.

Наташа узнала о свадьбе незадолго до того, когда Тата должна была вернуться в колледж. Мать пришла в такую ярость, что попросту выгнала дочь из дому. Что оставалось делать молодым, которые пока не могли позволить себе приобрести или хотя бы арендовать жилище? Они отправились с просьбой приютить их к бывшей гувернантке Таты – мисс Рате.

А Наташа, фактически, осталась одна. Вскоре она переехала в новую роскошную квартиру в Южном Кенсингтоне. Теперь у нее не осталось никаких надежд выяснить хоть что-нибудь о судьбе Михаила. Единственное, что она знала наверняка: его похитили в ночь с 12 на 13 июня 1918 года из гостиницы в Перми. С тех пор прошло слишком много времени, чтобы продолжать на что-то надеяться… Все свидетельствовало о том, что он мертв, даже если обстоятельства его гибели оставались ей неизвестными.

В 1924 году, спустя шесть лет после исчезновения мужа, Брасова признала, что он был убит большевиками в июне 1918 года, хотя так никогда и не узнала всех подробностей его гибели. Пришло к ней и осознание того, что она – действительно одна, и позаботиться о ней некому. Но ведь нужно как-то жить дальше! И Наташа начала борьбу за средства, которые имелись у Михаила Александровича в разных банках. Но ей необходимо было получить распоряжение суда, официально подтверждающее, что ее муж мертв.

И вот, 5 июля 1924 года она получила распоряжение Высокого суда правосудия в Лондоне. Текст опубликовали на следующий же день в газете «The Times». И хотя средства Михаила в Британии оказались совсем невелики, это распоряжение суда имело огромное значение. Не для Наташи, нет. Для великого князя Кирилла. Раз смерть Михаила оказалась признана официально, Кирилл тут же вышел из тени и провозгласил себя императором.

Князь Давид Чавчавадзе в книге «Великие князья» пишет, что между членами императорской фамилии существовало устное соглашение: пока жива вдовствующая императрица Мария Федоровна, не признавшая смерть сыновей, никто из Романовых не будет претендовать на престол. Кирилл нарушил данное родственникам слово, и, дождавшись официального признания смерти Михаила, тут же поспешил объявить себя его наследником.

…В июне 1917 года А. Керенский дал великому князю Кириллу Владимировичу разрешение на выезд в Финляндию, где он и оставался с семьей до 1920 года. Затем с женой Викторией-Мелитой и тремя детьми переехал в Германию, а впоследствии обосновался в одной из рыбацких деревушек на побережье Бретани. Именно здесь, 8 августа 1924 года, спустя месяц после распоряжения Высокого суда правосудия в Лондоне, Кирилл издал первый Манифест, провозгласив себя «Блюстителем престола». Это был ничего не значивший титул, но сам поступок великого князя поверг в изумление всех Романовых. Всех… кроме самого Кирилла. Первый Манифест воодушевил его на издание второго, и вскоре появился Манифест «О принятии Великим Князем КИРИЛЛОМ ВЛАДИМИРОВИЧЕМ, Блюстителем Российского Императорского Престола, Титула Императора Всероссийского».

В этом документе говорилось:

«Осенив себя крестным знамением, объявляю всему народу русскому:

Надежда наша, что сохранилась драгоценная жизнь Государя Императора Николая Александровича, или Наследника Цесаревича Алексея Николаевича, или Великого Князя Михаила Александровича не осуществилась.

Ныне настало время оповестить для всеобщего сведения: 4–17 июля 1918 года в городе Екатеринбурге, по приказанию интернациональной группы, захватившей власть в России, зверски убиты – Государь Император Николай Александрович, Государыня Императрица Александра Федоровна, Сын Их и Наследник Цесаревич Алексей Николаевич, дочери Их Великие Княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия Николаевны.

В этом же году около города Перми убит Брат Государя Императора Великий Князь Михаил Александрович.

Светлая память Сих Венценосных Мучеников да будет нам путеводною звездою в святом деле восстановления былого благоденствия нашей Родины. А день 4–17 июля да будет на все времена для России днем скорби, покаяния и молитвы.

Российские Законы о престолонаследии не допускают, чтобы императорский престол остался праздным после установленной смерти предшествующего императора и Его ближайших Наследников.

Также по Закону нашему новый Император становится таковым в силу самого Закона о Наследии.

Наступивший же вновь небывалый голод и несущиеся с Родины отчаянные мольбы о помощи повелительно требуют возглавления дела спасения Родины Высшим, Законным, внесословным и внепартийным авторитетом.

А по сему Я, Старший в Роде Царском, единственный Законный Правопреемник Российского Императорского Престола, принимаю принадлежащий Мне непререкаемо титул Императора Всероссийского.

Сына Моего князя Владимира Кирилловича провозглашаю Наследником Престола с присвоением Ему титула Великого Князя, Наследника и Цесаревича.

Обещаюсь и клянусь свято блюсти Веру Православную и Российские Основные Законы О престолонаследии, обязуюсь нерушимо охранять права всех вероисповеданий.

Народ Русский велик и наделен обильными дарованиями ума и сердца, но впал в страшную беду и несчастье.

Великие испытания, ниспосланные ему Богом, да очистят его и приведут к светлому будущему, возобновив и закрепив перед Всевышним священный союз Царя и Народа.

КИРИЛЛ

Дан 31 августа 1924 года».

Этот поступок самозваного императора посеял раздор как в семье Романовых, так и в среде русских монархистов, большинство из которых к тому времени стали эмигрантами, и жили во Франции, Британии, Германии, в Соединенных Штатах Америки – словом, по всему миру. Из семи спасшихся от большевистского террора великих князей императором признали Кирилла его братья Борис и Андрей, а также Александр Михайлович («Сандро»). Остальные же четверо – бывший Верховный Главнокомандующий Николай Николаевич («Николаша»), его брат Петр, Миш-Миш и Дмитрий – сказали твердое «нет». Не признала императором Кирилла и вдовствующая императрица, которая отнеслась к его Манифесту с осуждением. Об этом она написала в открытом письме великому князю Николаю Николаевичу:

«Ваше Императорское Высочество,

болезненно сжалось сердце Мое, когда Я прочитала Манифест Великого Князя Кирилла Владимировича, объявившего себя Императором Всероссийским.

До сих пор нет точных сведений о судьбе Моих возлюбленных Сыновей и Внука, а поэтому появление нового императора Я считаю преждевременным. Нет еще человека, который мог бы погасить во Мне последний луч надежды. Боюсь, что этот Манифест создаст раскол и уже тем самым не улучшит, а, наоборот, ухудшит положение и без того истерзанной России.

Если же Господу, по Его неисповедимым путям, угодно было призвать к Себе Моих возлюбленных Сыновей и Внука, то Я, не заглядывая вперед, с твердою надеждою на милость Божию полагаю, что Государь Император будет указан Нашими основными Законами в союзе с Церковью Православною совместно с Русским Народом.

Молю Бога, чтобы Он не прогневался на Нас до конца и скоро послал Нам спасение путями, Ему только известными.

Уверена, что Вы, как старейший Член Дома Романовых, одинаково со мною мыслите.

21 сент. (4 окт.) 1924 г.

МАРИЯ. Хвидор».

Через несколько дней последовал ответ – также открытое письмо – великого князя Николая Николаевича:

«Я счастлив, что Ее Императорское Величество Государыня Императрица Мария Федоровна не усомнилась в том, что Я одинаково с Нею мыслю об объявлении себя Великим Князем Кириллом Владимировичем Императором Всероссийским.

Я уже неоднократно высказывал неизменное Мое убеждение, что будущее устройство Государства Российского может быть решено только на Русской Земле, в соответствии с чаяниями русского народа.

Относясь отрицательно к выступлению Великого Князя Кирилла Владимировича, призываю всех, одинаково мыслящих с Ее Величеством и Мною, к исполнению нашего истинного долга перед Родиной – неустанно и непрерывно продолжать святое дело освобождения России. Да поможет нам Господь.

Великий Князь Николай Николаевич.

7/20 окт. 1924 г. Шуаньи».

Сам Кирилл ожидал более жесткого отпора. Однажды он признался великой княгине Ксении, что не ждал милосердия и был готов к «злобным атакам и обвинениям в стремлении к величию». Атаки в его адрес действительно последовали, но источник их оказался глубже, чем просто злоба и обвинения в стремлении к величию.

Самым большим недостатком в действиях Кирилла было то, что русских людей, вынужденных эмигрировать – «белых», объединяла лишь ненависть к большевикам. Даже среди тех, кто мечтал о возвращении самодержавия, многие говорили о правительстве, которое должно быть избрано Учредительным собранием – иными словами, они поддерживали идею, высказанную в марте 1917 года в Манифесте Михаила. Конституционная монархия должна быть установлена в России сразу же после падения большевистского режима. Монархисты надеялись, что все именно так и произойдет. Только вот – когда?

«Николаша», к которому большинство «белых» по-прежнему относилось с большим уважением, суммировал разные взгляды, мнения, и издал свой Манифест, вслед за Манифестом Кирилла. Целью его было восстановление власти закона в России. Этот документ, фактически, подтверждал правомочность Манифеста Михаила. Таким образом, следовало: если в России будет восстановлена монархия, вовсе необязательно, что императором станет Кирилл. Тем более что так называемый Высший Монархический Совет, выражавший мнение большинства монархистов, отдавал предпочтение великому князю Дмитрию. Представители этой организации, строго следовавшие императорским законам, придерживались мнения, что великие князья Кирилл, Борис и Андрей не имели права наследовать русский престол, потому что их мать-немка не приняла православие к моменту своей свадьбы. Они выступали против Кирилла еще и потому, что он был женат на разведенной женщине, и, что еще хуже – на двоюродной сестре.

Были и другие обстоятельства, которые отвратили многих монархистов от великого князя Кирилла. Никто из них так и не смог забыть, что в февральские дни 1917 года на крыше его дворца в Петрограде развевался красный флаг, и что именно Кирилл повел свой Морской экипаж к Таврическому дворцу, чтобы поддержать революцию, нарушив, тем самым, клятву верности, данную им Николаю II.

Провозгласив себя императором в 1924 году, Кирилл Владимирович внес раздор и смуту в ряды монархистов, хотя так никогда и не признал это. К тому же, он нарушил правила, введенные Александром III, присвоив сыну, князю Владимиру, титул «Великого Князя, Наследника и Цесаревича». Ведь только сыновья и внуки русских царей могли быть великими князьями, а Владимир был лишь правнуком Александра II и поэтому мог рассчитывать только на титул князя императорской крови. Кирилл же провозгласил себя императором, и Владимир стал… великим князем.

Но как бы красиво и высокопарно ни звучали все эти титулы, они не имели под собой никакой реальной основы. Ведь в России больше не было престола. Только Кирилл Владимирович, опьяненный видимостью Верховной власти, скорее всего, не задумывался об этом, и щедро раздавал «царские милости».

Не обошел он вниманием и Н. С. Брасову – в 1928 году присвоил ей титул «Ее Светлости княгини Романовской-Брасовой». Георгий же стал «князем Брасовым». Но какая теперь Наташе разница, как ее называли – графиней, княгиней или просто… мадам Брасовой? Раньше она действительно мечтала о титуле, а теперь-то – зачем он ей? Так – пустой звук. Самым главным и ценным в жизни этой женщины было то, что когда-то она стала женой любимого ею Михаила. И, конечно, матерью Джорджи – такого же милого и застенчивого, как его отец…

Имущество Михаила и его брата, находившееся за пределами большевистской России, все еще оставалось немалым. Наташа и Георгий были законными наследниками, к тому же, Георгий мог рассчитывать на часть наследства, оставшегося после смерти его бабушки – вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Но когда реально можно получить деньги, которых явно не хватало на прежнюю – великосветскую, жизнь? На этот вопрос ответа пока не было.

Наиболее успешно, как казалось Наташе, можно предъявлять имущественные претензии в Финляндии и Польше, получившим государственную независимость. В Финляндии находилась небольшая усадьба в деревне Халила, которую отец Михаила, император Александр III, приобрел еще в 1892 году за 100 тысяч золотых рублей. За нее, в итоге, удалось получить компенсацию, потому что финское правительство признало документ о передаче имущества. Наташа также знала, что Михаилу принадлежал завод по производству сахара-рафинада, недалеко от Курска, но получить что-нибудь оттуда у нее не получилось. Оставались у ее мужа поместья и в Польше. В 1930-х годах их стоимость оценили примерно в 600 тысяч фунтов стерлингов. Если бы Наташе удалось получить эти деньги, она бы стала очень богатой дамой.

Средства, принадлежавшие Николаю II, насчитывали многие миллионы рублей, и хранились на банковских счетах в Лондоне и Берлине. По свидетельству князя Г. Львова и А. Керенского, выступавших от имени бывшего Временного правительства, лишь в Германии вклады царской семьи составляли от семи до четырнадцати миллионов рублей. Совместно с другими близкими родственниками императорской семьи, Наталия Сергеевна и Георгий имели законное право на свою долю этого наследства.

Перспективы на будущее, несмотря на многие неудачи, казались впечатляющими. Но в 1920-е годы, пока юристы не могли прийти к согласию, реальность оказалась такова, что средства все убывали. Н. С. Брасова жила за счет продажи драгоценностей и Роллс-Ройса, подаренного ей когда-то любящим мужем на день рождения.

В 1927 году она переехала в Париж. В письме к капитану Личфилд-Спииру объясняла это тем, что «жизнь в Лондоне в три раза дороже, чем во Франции». К тому же, в Париже жили Наташины родственники, включая Алексея Матвеева и многих представителей семьи Мамонтовых. Обосновался во французской столице и великий князь Дмитрий, незадолго до этого женившийся на богатой американке, а также старые ее друзья – Путятины. А в Ницце, на Лазурном побережье, совсем недалеко, владели рестораном «Cafè des Fleurs» Вяземские. Среди русских его в шутку называли «Вяземской Лаврой»[310]. Состоял он из двух небольших зал, буфетной, кухни и двух жилых комнат. Вдоль фасада, под полотняным навесом, стояли столики. На противоположной стороне улицы находился городской сад, получивший после войны патриотическое название: «Эльзас-Лоррен». Наташа в любой момент могла приехать сюда, отдохнуть.

Джорджи пока оставался в Англии, где завершал образование. В последние три года он учился вполне прилично, хотя «звезд с неба не хватал». Лучше всего ему давались иностранные языки. В официальных списках учащихся молодой человек значился как «Граф Брасов».

Еще в июне 1926 года княгиня Вяземская получила письмо с лондонской печатью, написанное полудетским почерком, от Джорджи Брасова: «Дорогая тетя Саша! (Так он называл Александру Гастоновну со времени жизни в Гатчине. – Прим. автора) Позволь мне приехать к тебе на летние каникулы. Я терпеть не могу Англии и этот Итон, куда меня отдали. У здешних лордов масса денег, а мама мне их не дает, и я чувствую себя очень плохо. Кроме того, прошу тебя воздействовать на маму, чтобы меня перевели в какой-нибудь французский колледж».

Княгиня тут же пригласила Джорджи в Ниццу, и через некоторое время в доме Вяземских появился, как вспоминает Татьяна Аксакова-Сиверс, «шестнадцатилетний юноша, немного нескладный от быстрого роста, милый… У Джорджи Брасова было нежное личико со светлыми глазами… на правах гувернера при нем состоял бывший офицер Семеновского полка… Приехавшие поселились в соседнем пансионе, но обедали у нас. Из разговоров с Джорджи я поняла, что его мечтой является мотоцикл и его главной претензией к жизни – то, что мать не дает ему денег на эту покупку».

…Перебравшись во Францию, Наташа записала сына в очень известную и дорогую школу – Ecole Des Roches[311], находящуюся в сотне километров к западу от Парижа. Закончив ее, он поступил в Сорбонну[312].

В Париж Джорджи привез наконец-то появившийся у него мотоцикл марки «Нортон», на котором ездил на огромной скорости, приводя этим в ужас мать. Он очень вырос, и обликом походил на отца. Тате казалось, что брат «поразительно похож на дядю Мишу». Внешность, голос, даже походка – все в юном Джорджи напоминало незабвенного Михаила. Многие русские эмигранты в Париже называли именно его «настоящим наследником» императорского престола, а не Кирилла, потерявшего их доверие. Но сам Джорджи относился к подобным «заявлениям на его счет с безразличием и некоторым удивлением».

Дело, однако, было не только в наследовании несуществующего уже престола, а в получении реальных денежных средств. Именно благодаря Джорджи многолетние Наташины надежды на финансовое благополучие семьи, казалось, вот-вот должны были осуществиться. В 1928 году скончалась вдовствующая императрица, спустя три года после смерти сестры – вдовствующей королевы Александры. После этого Хвидор, их общую собственность в Дании, продали. Король Георг V и его сестры отказались от прав на наследство, и средства, полученные от продажи, были поделены поровну между двумя сестрами Михаила – Ксенией и Ольгой, и его сыном Георгием.

Это оказалось немалым, по тем временам, наследством, к тому же, полученным весьма неожиданно. И молодой человек тут же решил купить себе новый спортивный «Крайслер».

В июле 1931 года, сдав выпускные экзамены в Сорбонне, он решил отметить это событие на юге Франции. Вместе с голландским другом Эдгаром Моненааром он собрался поехать на машине в Канны, и пообещал матери, что вернется домой через две недели, к своему дню рождения. Ему должен был исполниться 21 год.

Как раз перед поездкой Джорджи и его друг пообедали вместе с Наташей, и затем она спустилась в прихожую, чтобы проводить их. Молодые люди уехали, и хозяйка прошла к гостям, ожидавшим ее в гостиной. Наташа была занята разговорами, шутила, смеялась, стараясь, как всегда, не показывать на людях душевное одиночество, терзавшее ее с тех самых пор, как из ее жизни исчез Михаил. Лишь дорогой Джорджи заполнял теперь пустоту в ее сердце…

Неожиданно зазвонил телефон, и слуга позвал ее к аппарату. Какой-то незнакомый мужчина, представившийся врачом госпиталя в Сансе, сообщил ей, что «Крайслер» сына занесло на дороге, и он… врезался в дерево. Девятнадцатилетний друг Джорджи, сидевший за рулем, погиб на месте аварии. А ее мальчик находился в госпитале – в тяжелом состоянии. У него многочисленные повреждения внутренних органов.

Наташа, обезумев от горя, бросилась на вокзал. Она села в первый же поезд, который шел в южном направлении, и приехала в госпиталь еще до полуночи. Словно окаменев, женщина просидела у постели сына всю ночь, но надежды на его спасение не было. Георгий умер, не приходя в сознание, утром 21 июля 1931 года.

Его тело доставили в Париж, похороны состоялись на кладбище Пасси. На церемонию прощания пришли сотни людей. Первым за гробом шел великий князь Дмитрий, давший когда-то, много лет назад, обет: если у Наташи когда-нибудь случится несчастье, он обязательно будет рядом с ней. Следом за ним шла Наталия Сергеевна. Ее лицо было скрыто черной вуалью. Она не хотела, чтобы люди видели ее страдания. Позже Тата написала со сдержанным восхищением: «Нужно отдать должное моей матери… Джорджи был ее любимым ребенком и последним связующим звеном с мужчиной, которого она любила; но, несмотря на страшный удар, она отказывалась показать свое глубокое горе на людях. Она встретила то, что случилось, с удивительным мужеством, и никогда не теряла достоинства».

Жизнь потеряла для Наталии Сергеевны всякий смысл после смерти Джорджи. В пятьдесят один год она все еще была прекрасна, только волосы стали белыми, как снег. Лишь оставшись наедине, она давала выход своему горю. В квартире близкой подруги, княгини Тамары Эристовой, муж которой служил когда-то вместе с Михаилом, она могла часами плакать, беспрерывно восклицая: «Что теперь мне осталось? Зачем мне дальше жить? Мой сын! Мой сын! Мой сын! Я не могу всего этого вынести… О, Миша! О, Джорджи!..»

Успокоить Наташу в такие минуты было невозможно. Она плакала и плакала… Но, в конце концов, брала себя в руки, и, выпив чашку чаю, уходила в свою пустую, постылую квартиру – с сухими глазами, прямой спиной и высоко поднятой головой. Такой уж у нее характер.

Тата лишь добавляла ей душевные страдания. Ее первый брак с Вэлом Гилгудом закончился крахом в 1923 году. Вторым ее мужем стал известный музыкальный критик Сесиль Грей[313], в браке с которым у нее родилась в 1929 году дочь Паулина. А третьим – Майкл Маджолиер, служивший гардемарином на корабле «Агамемнон», доставившем когда-то Наталию Сергеевну и Тату на Мальту.

Какие странные порой бывают параллели в жизни! Как у матери, так и у дочери, третьим мужем стал человек по имени Михаил. Со своим, Майклом, Тата прожила до конца своих дней. У них подрастала дочь – Александра.

С матерью, жившей в одиночестве, они виделись редко – прежде всего, из-за «абсурдной кочевой жизни», которую вела дочь. Наталия Сергеевна зачастую даже не знала, где жила Тата.

И все же она не показывала на людях беспокойства. В 1933 году, переехав на новую квартиру, собиралась получить удостоверение личности как «княгиня Брасова». Прежде, чем сфотографироваться, она критически посмотрела на себя в зеркало. Седые волосы? Чепуха! Это дело поправимое. Женщина тут же их выкрасила, и от недавней седины не осталось и следа. Теперь – возраст. В документе, полученном когда-то в Киеве, сказано, что она родилась в 1888 году. Значит, ей сейчас не пятьдесят три, а всего… сорок семь. Ну и пусть, очень хорошо! Как всегда, Наталия Сергеевна свято верила в то, что она ничуть не старше того возраста, на который выглядит. А разве не стоит любой женщине считать именно так?

Финансовые проблемы мучили Наталию Сергеевну уже много лет. Но теперь, казалось, появился повод для оптимизма. Юристы, составившие от ее имени иск в суд с требованием передать ей право собственности на польские поместья мужа, были уверены в благоприятном исходе. Правда, судебный процесс мог тянуться еще несколько лет, говорили они, но, в конце концов, она достигнет желаемого, в этом у них не было сомнений. Слушая их уверения в успехе дела, уставшая от всего пережитого женщина думала: ничто не сможет заполнить пустоту в ее жизни, но, по крайней мере, она не будет больше бедной… Как же ей хотелось в это верить!

В соответствии с Рижским мирным договором 1921 года, в котором большевистская Россия признала независимость Польши, польское правительство уполномочено наложить арест на всю императорскую собственность в пределах своих границ. Наталия Сергеевна настаивала на том, что ко времени подписания договора ее муж был мертв – факт, признанный в 1934 году в Советском Союзе, хотя никто конкретно не хотел взять на себя ответственность за точность этой информации. К тому же, поместья Михаила Александровича Романова принадлежали наследникам – людям незнатного происхождения. Таким образом, земли уже не составляли собственность императорской семьи, и не могли быть предметом условий договора.

Но измученной судебными тяжбами женщине так ничего доказать и не удалось. В 1937 году Верховный суд Польши вынес решение, в котором было сказано, что имения, на которые претендовала Н. С. Брасова, включены в мирный договор, заключенный в Риге 18 марта 1921 года между РСФСР (также от имени Белорусской ССР) и УССР, с одной стороны, и Польшей, – с другой, в соответствии с которым «все поместья царя и Царской Семьи, находившиеся в Польше, стали собственностью Польского государства».

Гораздо больше, как поначалу казалось, Наталии Сергеевне повезло с признанием ее прав на часть имущества Николая Александровича и Александры Федоровны. За несколько лет до неудачи с польскими имениями Михаила она заявила о своих правах, вместе с другими ближайшими родственниками царской семьи, на вклады, хранившиеся в Германии. В январе 1934 года окружной суд Берлина признал наследниками великих княгинь Ксению и Ольгу, двух сестер императрицы Александры Федоровны – Викторию, маркизу Милфорд Хейвен, Ирену, принцессу Пруссии, ее брата великого Герцога Эрнста Гессенского и Н. С. Брасову.

Ценность немецких вкладов императорской семьи значительно уменьшила гиперинфляция, их реальная стоимость в 1934 году равнялась, в лучшем случае, эквиваленту 25 тысячам фунтов стерлингов. Впрочем, в те дни это тоже была немалая сумма. Правда, получить ее наследники рассчитывали не раньше 1938 года – именно к этому времени планировалось подготовить все документы. Наталию Сергеевну успокаивало лишь то, что впервые со дня знакомства с Михаилом ее признали равной Романовым.

Но дело, которое, вроде бы, приняло благоприятный оборот, вовсе на этом не закончилось. В него вмешалась женщина, которая утверждала, что она – великая княжна Анастасия, дочь Николая и Александры Романовых. Она пыталась доказать суду, что уцелела во время расстрела царской семьи в Екатеринбурге. А ведь если это правда, то деньги должны достаться ей!

Звали ее Анной Андерсен, и свою правоту она отстаивала полвека. В России ее называют самой известной лже-Анастасией. Мы же не будем столь категоричны. Исследователь ее жизни Питер Курт пишет в книге «Анастасия: загадка Великой Княжны»: «В решении [суда] говорилось, что иск Анастасии должен рассматриваться как “non liquet” – “не установлено и не опровергнуто”, “неудовлетворительно для обеих сторон”». Одним словом – ничья. Для нас же в данном случае важно то, что Наталия Сергеевна так ничего и не получила.

Расходы Брасовой за двадцать лет вынужденной эмиграции оказались намного больше, чем те деньги, которые она надеялась получить. Для того чтобы покрыть судебные издержки, она вынуждена была продавать – одно за другим – ювелирные украшения. Впрочем, некоторые счета так и остались неоплаченными. Покидая Англию, она оставила на хранение в банке многие из своих драгоценностей, но никогда за это не платила. Когда долг вырос до 200 фунтов стерлингов, имущество, «депонированное княгиней Брасовой», было продано в счет оплаты взятого ею обязательства.

Тата пыталась хоть как-то помочь матери, но денег для этого у нее тоже не было. Однажды она решила внимательно исследовать сейф в хранилище, и – о, чудо! Неожиданно для себя нашла там множество искусно выполненных орденов и других знаков отличия, сверкающих золотом и серебром. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Ведь помимо орденов Российской империи великий князь Михаил Александрович в разные годы был отмечен государственными наградами Британии, Германии, Дании, Норвегии, Италии, Португалии, Японии и Сиама. Тата, хоть и с большим трудом, уговорила мать продать их, и затем отвезла в Лондон, на всемирно известный аукцион Сотби. Наталия Сергеевна была безутешна, ей казалось, она предавала память мужа. Но что же делать? Ведь жизнь ее – пусть и горькая, одинокая, бесцельная, все же продолжалась, и ей нужно было на что-то существовать. Как быть, если рухнул старый мир, страна, все ее надежды…

Удивительная коллекция рыцарских орденов произвела эффект разорвавшейся бомбы. Ничего подобного на рынке до сих пор не было! Аукцион назначили на 15 декабря 1938 года.

В специальной брошюре, которую всегда издают к открытию аукциона Сотби, эта коллекция описана в превосходных тонах. Самым впечатляющим и дорогостоящим оказался Британский орден Подвязки[314], которым «дядюшка Берти» наградил Михаила еще в 1902 году. Он здесь назван «абсолютно великолепным». В статье также подчеркивалось, что, возможно, впервые на аукционе представлен такой большой набор регалий.

Кроме ордена Подвязки, вниманию коллекционеров представили еще один Британский орден – Бани[315], русский – св. Андрея Первозванного[316], датский – Слона[317], цепь и звезду норвежского ордена св. Олафа[318], Рыцарский орден Дома Гогенцоллернов[319]и серебряную цепь к нему, австрийский орден «Золотого руна»[320], японский – Хризантемы[321] и ряд других. Была названа и приблизительная стоимость всех регалий – 10 тысяч фунтов стерлингов. Но на самом деле, как утверждает в воспоминаниях Тата, цена этой великолепной коллекции была значительно выше.

И все же она ликовала: «Целую неделю или около того мы наслаждались дорогими винами и изысканными блюдами». Но праздник оказался преждевременным. Сначала выразил недовольство Датский двор. В письме, полученном руководством аукциона Сотби, в ультимативной форме указывалось, что представленные здесь награды – не для продажи. Орден Слона тут же убрали. Вслед за этим поступило требование из Букингемского дворца – вернуть два Британских ордена. 12 декабря 1938 года газета «The Times» объясняла это существующим правилом: когда человек, награжденный одним из этих двух орденов, умирает, его наследники должны вернуть награду властям. Но они, однако, игнорировали одно очень важное обстоятельство: это правило не распространялось на членов Августейшей семьи. Неважно – Британской или зарубежной.

Дворцовые служащие в Лондоне вели себя корректно, но твердо. В разговоре с Татой они пообещали, что ее мать получит некую денежную компенсацию. Но дальше обещаний дело не пошло. Наталия Сергеевна так ничего и не получила за ордена мужа.

Примеру официальных лиц Британии, выступивших против продажи высоких наград, последовали и представители других стран. В результате их действий продажу орденов отменили. Только правительство одной страны, Японии, согласилось выкупить орден Хризантемы, которым наградило когда-то великого князя Михаила.

Потерпев полное фиаско, Наталия Сергеевна оказалась даже в худшем положении, чем прежде. Полученная ею сумма не могла покрыть расходы на услуги экспертов и посредников. Ей пришлось продать ряд дорогих ее сердцу вещей. Одной из них стала любимая Михаилом золотая флейта. Женщина ни на что не жаловалась, молчала, стойко перенося очередной удар судьбы. А вот Тата тогда очень за нее переживала: «Я могу лишь плакать, когда думаю о матери». И действительно, она ведь опять осталась ни с чем.

Но переживания дочери, видимо, оказались недолгими. Тата, живя в Англии, многие годы не видела, после случившегося на аукционе Сотби, свою мать. В сентябре 1939 года началась Вторая мировая война, и уже в июне 1940 года Париж оккупировали фашисты. Разорвалась последняя ниточка, связывавшая родных людей. Вплоть до окончания войны Тата не имела вестей о постаревшей матери. Лишь в 1946 году ее юная дочь Паулина смогла найти в Париже бабушку. Увидев ее, девушка пережила потрясение. Наталия Сергеевна по-прежнему ни на что не жаловалась, но невооруженным взглядом было видно, что она жила впроголодь, а ее одежда – хотя тщательно выстиранная и выглаженная, сильно изношена. Судя по воспоминаниям Паулины, на ее перчатках «из-за штопки не было живого места».

Теперь у Наталии Сергеевны не осталось и тени надежды получить деньги, принадлежавшие когда-то ее любимому мужу. Она жила в крохотной каморке, предоставленной ей из милости русской эмигранткой госпожой Анненковой. Денег она с Брасовой не брала, ей, казалось, доставляло огромное удовольствие наблюдать унижение этой некогда прекрасной женщины. Поэтому, до поры до времени, и терпела ее присутствие в собственном доме. А несчастная женщина упорно молчала. Ведь идти ей теперь было некуда.

Семья Мамонтовых, жившая в Париже, поддерживала ее как могла. Несмотря на давний развод с Сергеем Ивановичем, они по-доброму принимали и угощали Наталию Сергеевну, чем могли. Ведь бедняжка «выглядела такой бледной и худой». Иногда старые друзья, в том числе, князь Феликс Юсупов, посылали ей немного денег. Регулярно помогала и жившая в Англии внучка Паулина, ежемесячно выкраивая для нее некоторую сумму из своего заработка. Но все это – крохи, их не хватало на обеспеченную жизнь.

Через пять лет после того, как Паулина разыскала ее в послевоенном Париже, Наталия Сергеевна заболела. Она чувствовала – конец ее близок.

…Женщина лежала на узкой кровати, отвернувшись лицом к стене. Ей никого не хотелось видеть, ни с кем – общаться. Несколько месяцев назад у нее стала болеть грудь, и казалось, что с каждым днем – все сильнее. Она понимала: надо идти в больницу, обследоваться. Но на это нужны деньги, и немалые. А их у нее в последние годы едва хватало на полунищенское существование. Да и белье смущало: изношенное, штопаное не раз, пожелтевшее от времени. Как же она в таком виде покажется перед доктором?

Вот так и уходило драгоценное время – в раздумьях, сомнениях, стремлении смирить гордыню. Когда, наконец, она собрала необходимую сумму, урезав предварительно свой рацион до невозможного по обычным человеческим понятиям минимума, и пришла на прием к врачу, оказалось – поздно. Диагноз подтвердил ее худшие опасения. Рак. И надежды на спасение никакой.

Как об этом узнала квартирная хозяйка? Видно, по взгляду ее остановившемуся догадалась, по стонам, которые она не могла сдержать, когда накатывала адская боль, и они доносились до самых отдаленных уголков квартиры. Не пожалела… и раньше-то не больно ее жаловала, считала гордячкой, при каждом удобном случае старалась съязвить, унизить, подчеркнуть зависимое перед собой положение. А тут – и вовсе церемониться не стала. Выставила Наталию Сергеевну за дверь, даже не сказав ей доброго слова на прощанье. Ведь платить за комнату с выцветшими обоями и полусгнившей мебелью та не могла…

Что оставалось делать больной одинокой женщине, перешагнувшей семидесятилетний рубеж? Долго раздумывать не было – ни времени, ни сил. Стараясь скрыть слезы отчаяния, обратилась за помощью в благотворительное общество, к соотечественникам-эмигрантам. Тяжкое это для нее испытание. Но другого выхода эта гордая женщина найти не смогла…

В лечебнице Леннека – для бедняков, Брасову довольно быстро невзлюбили. Правда, в самые первые дни ее жизни там жалкие в своей обездоленности старухи-француженки все же пытались как-то помочь. Обыватели среднего достатка и особенно те, кто несколько богаче, довольно часто присылали туда вышедшую из моды одежду, обувь, белье. Порой попадались очень приличные вещи, надеть которые совсем не стыдно. И их находившиеся в лечебнице женщины носили, поминая добрым словом благодетелей. Как-то раз Наталии Сергеевне принесли платье – замысловатого фасона, хорошо сшитое, да и материя – из дорогих. Видно, надевала его бывшая хозяйка всего несколько раз.

Ей бы – обрадоваться, поблагодарить. Да хотя бы улыбнуться в ответ на добрый жест! Нет! Лишь небрежно скользнула взглядом по платью и, холодно усмехнувшись, сказала:

– Я такое не ношу…

Поведение нищей старухи обескуражило всех, кто стал невольным свидетелем этой сцены. Просто возмутительно! Что это она о себе возомнила? Можно подумать, что наряд, в котором она переступила порог богадельни, чем-то лучше. Да ничего подобного! Ему, пожалуй, лет двадцать, не меньше, давным-давно из моды вышел… А перчатки! Как только они у нее на руках держатся? Ведь тонкая ткань совсем истерлась – сплошная штопка! И при всем этом – презрительно молчит, ни с кем даже словом обмолвиться не хочет. Ведет себя, словно королева какая-нибудь…

Невдомек было этим несчастным, что они недалеки от истины.

Наталия Сергеевна действительно никому ничего не хотела объяснять, рассказывать о себе. Зачем? Да и поймут ли эти люди ее сердечную боль и тоску? Пусть лучше отчаяние уйдет вместе с ней из этого мира, в котором давно не осталось почти никого из тех, кто был ей когда-то бесконечно дорог. Из близких людей – лишь дочь и внучка. Но они – далеко, и вовсе не спешат к умирающей матери и бабушке…

Несчастная женщина закрыла глаза, тяжело вздохнула, стараясь сдержать непрошеные слезы. Еле слышно прошептала:

– Миша! Джорджи! Родные мои, любимые, где вы?

Ответом ей была тишина.

* * *

Наталия Сергеевна Брасова умерла в промозглый зимний день 1952 года, 23 января. Произошло это в Париже, вдали от родных пенат. Некогда одна из богатейших женщин России окончила земной путь в полной нищете. Не осталось даже денег на похороны. Такая вот горькая гримаса судьбы…

Представители церковной общины, русские эмигранты, узнав о ее смерти, деньги все-таки собрали. На надгробную плиту средств не хватило, но все же… Хорошо хоть за место на кладбище Пасси не нужно платить – Брасова заранее выкупила его для себя рядом с могилой сына Георгия.

Агент похоронного бюро никак не мог тогда, в горьком для нее 1931 году, когда погиб сын, взять в толк, зачем ей, молодой еще женщине, так рано беспокоиться о месте своего последнего упокоения?! И тогда Наталия Сергеевна, чуть приподняв вуаль, глухим от сдерживаемых рыданий, но все же твердым голосом, сказала:

– Это – мой каприз, понимаете? И я привыкла, чтобы мои желания исполнялись…

Агент, конечно, знал, кто стоит перед ним. Он молча, не задавая больше никаких вопросов, оформил необходимые бумаги. «Каприз» Брасовой был исполнен. И вот сейчас, спустя годы, ее непреклонная настойчивость оказалась как нельзя кстати.

…Людей на кладбище Пасси, пришедших проводить Наталию Сергеевну в последний путь, собралось совсем немного. Доля эмигрантская для большинства из тех, кого ветер революции пригнал когда-то сюда, во Францию, оказалась очень нелегкой. Многих уже не было в живых. А те, кто еще не покинул этот мир, и продолжали нести в сердце горечь утрат, пролили за прошедшие годы так много слез, что к этому дню, скорее всего, их просто не осталось. И сантиментов тоже. Может, поэтому и не было цветов во время похорон? Или причина в ином – просто дороги они в это время года в Париже?

Место цветов заняли свечи. Хоть и тоненькие они, а пламя разгорается все ярче. Особенно хорошо это видно в сумерках – в январе рано темнеет.

Вот и вырос небольшой могильный холм. Рядом с ним с трудом воткнули в промерзшую землю простой деревянный крест. По православному обычаю, которому уже много веков. Так закончилась жизнь той, которая когда-то одним лишь видом своим, легким поворотом головы, взглядом – сводила с ума, завораживала, околдовывала. И несть числа было ее поклонникам… Как чисто женской пленительной красоты, так и высокого положения в обществе. Теперь же все это безвозвратно ушло…

– Боже мой, а ведь она могла стать нашей царицей! – воскликнула вдруг одна из женщин. – И такой горький конец!

Ее соседка сокрушенно вздохнула:

– Да уж, неисповедимы пути Господни…

Постояли еще немного возле свежей могилы, помолчали. Каждый думал о своем, наболевшем, и, хочешь, не хочешь – о бренности земной жизни. Пришедшие в этот день на похороны русские люди, которых теперь принято называть «бывшими», перекрестились, и тихонько потянулись по вытоптанной в снегу дорожке, петлявшей между могил, к широкой кладбищенской аллее. Она вела к выходу – туда, где продолжалась жизнь.

Неумолимое время отсчитывало сначала месяцы, потом годы. Никто не приходил поклониться заброшенным могилам Наталии Сергеевны Брасовой и ее сына Георгия. И они ветшали, даже надписи с их именами уже стали еле заметны.

Но жизнь тем и интересна, что порой загадывает загадки и преподносит сюрпризы. Именно так и произошло через тринадцать лет после смерти несчастной женщины.

В один из дней 1965 года на кладбище Пасси появился русский. Нет, он не из эмигрантов – какой-то приезжий из Советского Союза. Служители сразу выделили его из числа посетителей, ведь из-за «железного занавеса» тогда мало кому удавалось вырваться на Запад. Этому – удалось. Значит, определенно непростой человек.

Молча ходил он между могилами, словно искал что-то. Прошел мимо места последнего упокоения бывшего французского посла в императорской России Мориса Палеолога, плененного в свое время красотой Наталии Сергеевны Брасовой. И вот ведь как бывает – похоронены они буквально рядом друг с другом.

На обратном пути незнакомец зашел в кладбищенскую контору и с горечью сказал:

– Не многого же стоит русская эмиграция, если могилы жены и сына Михаила Романова находятся в таком ужасном состоянии.

Посетитель не представился. Так и осталось неясным, какое ему дело до давно ушедших в мир иной Брасовых. Впрочем, это не так уж и важно. Главное, реплика его, произнесенная с еле скрытым презрением, подействовала как удар хлыстом – наотмашь. Члены общины словно очнулись от долгого летаргического сна, прозрели. Стали по крупицам собирать деньги, и через несколько лет общую могилу Брасовых накрыла, как погребальным саваном, тяжелая мраморная плита.

Так был соблюден декорум супруги великого князя Михаила Александровича, а впоследствии, хоть и совсем недолго, императора Михаила II. Наталия Сергеевна очень заботилась об исполнении формальностей, отдании почестей при жизни. Ведь она была хоть и морганатической его женой, но – законной! И этого никто не смел отрицать.

Кто-то может сказать: когда человек переступает порог жизни вечной, все это уже не имеет никакого значения. И все же, все же… Мы живы памятью. Иначе – зачем живем?

Послесловие

В самом центре Санкт-Петербурга, на Марсовом поле (бывшем Царицыном лугу), где некогда проходили смотры гвардейских частей Русской императорской армии, горит вечный огонь: в память жертв Февральской революции. А их – несколько тысяч.

В музее Политической истории России, в разделе, посвященном Февральской революции, кроме различных экспонатов, представлено и множество фотографий. Они свидетельствуют: в те страшные дни 1917 года, когда в России рухнула монархия, в центре Марсова поля по приказу членов Временного правительства была вырыта очень глубокая яма. А на дне ее – гробы, гробы, гробы, число которых трудно сосчитать. Глядя на весь этот ужас, невольно приходишь к выводу: а ведь жертв могло быть еще больше, и намного, если бы… не великий князь Михаил Александрович.

Объяснение этому очень простое. Буквально рядом с Марсовым полем находится Миллионная улица, одна из старейших в городе. Именно здесь, в доме № 12, в квартире князей Путятиных, 3 марта 1917 года великий князь Михаил Александрович принял историческое решение: не венчать себя шапкой Мономаха, а восстановить гражданский мир и порядок в стране путем временного отказа от Верховной власти до решения вопроса о будущем государственном устройстве всенародно выбранным Учредительным собранием.

Михаил, никогда не стремившийся к власти, оказался по-настоящему мудрым политиком. Он блестяще использовал единственный шанс остановить революцию, следовательно, и убийства людей – подписал Манифест, в котором согласился воспринять Верховную власть «в том лишь случае», если на то будет воля народа. И хотя Учредительное собрание предполагалось созвать «в возможно кратчайший срок», он знал, что на подготовку и проведение выборов потребуется несколько месяцев. А это – именно тот отрезок времени, который был необходим для стратегического отступления и перегруппировки патриотических сил.

К несчастью, реальность оказалась иной. Ложь А. Ф. Керенского, самовольно, до созыва Учредительного собрания, объявившего Россию республикой, узурпация власти большевиками, недостаточная помощь союзников – все это привело на долгие годы, десятилетия к торжеству беззакония и бездуховности в нашей стране. Плоды этого мы пожинаем до сих пор.

Но 3 марта 1917 года никто из участников совещания в квартире князей Путятиных, в том числе, и Михаил Александрович Романов, не могли знать, что произойдет в будущем с государством, народом. Наверняка им было известно лишь одно – в столице Российской империи, охваченном революцией Петрограде, лилась кровь – как восставших солдат и матросов, последних защитников монархии, так и ни в чем не повинных мирных граждан. И человек, в чьих руках в этот миг Истории оказалась судьба Отечества, сделал самое главное – остановил безумие. После публикации двух Манифестов – Николая и его, Михаила, бойня прекратилась, перестали гибнуть люди.

…Река Времени все дальше и дальше уносит нас от тех страшных дней, когда канула в вечность императорская Россия, многовековая православная цивилизация. А память вновь и вновь возвращается к светлому лику последнего законного носителя Верховной власти в нашей стране – Михаила Александровича Романова.

Согласно общепринятой версии, он, как и его верный секретарь, был убит в ночь с 12 на 13 июня 1918 года в лесу близ Перми. Заметим: строится она лишь на воспоминаниях потенциальных убийц, написанных спустя несколько лет после расстрела, и в которых имеется ряд расхождений. Есть еще одна немаловажная деталь: эти люди, после окончания революции и Гражданской войны, хотели получить милости от советской власти и всячески пытались представить себя «героями».

Однако безоговорочно принять их версию о свершившемся убийстве не позволяет тот факт, что место захоронения, как и останки погибших, так никогда и не были найдены. И это – несмотря на многолетние поисквые работы, проводившиеся сначала местными энтузиастами, а впоследствии и профессионалами – как российскими, так и зарубежными. В наше время это можно объяснить тем, что за прошедшее со дня бессудного расстрела время – почти век – сильно изменился ландшафт местости: в Мотовилихе, давно вошедшей в черту города, построили множество зданий, проложили новые асфальтированные дороги. Но почему же могилу не нашли «по горячим следам», в декабре 1918 года, когда «белые» взяли штурмом Пермь? Все участники описываемых событий находились на месте, и офицерам ничего не стоило заставить их показать место захоронения. Однако это не было сделано. Невольно напрашивается вопрос: а может быть, и показывать было нечего?

Утверждения пермских чекистов о свершившемся убийстве легко можно подвергнуть сомнению и с точки зрения законодательства. Пункт 1 статьи 61 ГПК РФ[322] гласит: обстоятельства, признанные судом общеизвестными, не нуждаются в доказывании. Однако факт смерти М. А. Романова и Н. Н. Джонсона судом в нашей стране как в 1918 году, так и впоследствии, установлен не был. Поэтому, строго говоря, мы можем утверждать лишь то, что «пермский пленник» и его преданный слуга пропали без вести.

Как известно, в печати вскоре после исчезновения М. А. Романова и Н. Н. Джонсона из гостиницы «Королевские номера» объявили об их побеге. Некоторые исследователи считают, что подобное заявление свидетельствует о хитрости большевиков, желавших скрыть факт убийства. Мы же обратимся к документу, написанному не для публикации в газете, а для «внутреннего», партийного пользования, и многие годы хранившегося в ГАПО[323] под «грифом секретно». Это – воспоминания чекиста М. Ф. Потапова: «(…) и мне Борчанинов говорит: “Тебя Малков знает и он тебя рекомендует”. Сюда привезли Михаила Романова, его нужно будет принять и охранять. Для этой цели будет дано помещение, отряд (…) Я не возражал. Где сейчас бывший клуб Профинтерн, тут была библиотека, а рядом клуб Толмачева, и вот здесь выделили большую комнату, и сюда посадили Михаила Романова, его секретаря Джонсона – американца, с которым он вместе учился в школе, а с ним находился Г-й полковник. Они сидели три месяца, и я их охранял. Был отряд пулеметчиков Медведева.

(…) Я ему задавал вопрос (…): “Долго ли вы думаете так арестованным быть?” Он ответил: “Думаю, что недолго, скоро будут выборы и выберут президентом”. Да как будто бы ранее не давал согласия, чтобы заменить Николая. (…) Впоследствии получилось то, что (…) на Михаила Романова пришло распоряжение отпустить его на волю, т. е. без охраны, под наблюдение Чека, и поместили его в бывшие Королевские номера. Когда поместили его одного, было предложено два-три раза в неделю являться на отметку в Чрезвычайную Комиссию. Вскоре после этого к нему приехала жена, два камердинера, бонна, в общем 8 человек было у него прислуги.

После этого, когда я его сдал, я попросил приехать на родину, в отпуск, я сам Казанской губернии, меня отпустили. А когда я приехал сюда, Михаила Романова здесь не оказалось, он сбежал (выделено Н. Ч.-М.)»[324].

И еще один документ, дающий надежду, что великий князь Михаил Александрович не погиб в далеком 1918 году. Это – приказ барона Унгерн фон Штернберга[325], командира Азиатской дивизии, № 15 (Мая 21 дня н. ст. 1921 г. г. Урга) «русским отрядам на территории Советской Сибири», в котором объявляется о начале похода на советскую территорию. В составлении этого документа приняли участие многие люди, в том числе известный польско-русский журналист и писатель Фердинанд Оссендовский[326]. В приказе есть следующие строки: «…Пришли большевики, носители идеи уничтожения самобытных культур народных, и дело разрушения было доведено до конца. Россию надо строить заново, по частям. Но в народе мы видим разочарование, недоверие к людям. Ему нужны имена, имена всем известные, дорогие и чтимые. Такое имя лишь одно – законный хозяин Земли Русской ИМПЕРАТОР ВСЕРОССИЙСКИЙ МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ, видевший шатанье народное и словами своего ВЫСОЧАЙШЕГО Манифеста мудро воздержавшийся от осуществления своих державных прав до времени опамятования и выздоровления народа русского…».

20 августа 1921 года барона Унгерна пленили «красные», которые, следуя указанию В. И. Ленина «…добиться проверки солидности обвинения, и в случае если доказанность полнейшая… устроить публичный суд, провести его с максимальной скоростью и расстрелять», уже 15 сентября устроили в Новониколаевске[327], в летнем театре в парке «Сосновка», показательный процесс над Унгерном. Главный обвинитель – Е. М. Ярославский[328]. Всё дело заняло 5 часов 20 минут. Барону Унгерну предъявили обвинение по трём пунктам: во-первых, действия в интересах Японии, что выразилось в планах создания «центральноазиатского государства»; во-вторых, вооружённая борьба против советской власти с целью реставрации династии Романовых; в-третьих, террор и зверства.

Барон Унгерн во время суда и следствия держал себя с большим достоинством и всячески подчёркивал отрицательное отношение к большевикам и советской власти. Ни одно из предъявленных обвинений он не опроверг. И ни слова – о пощаде. А ведь ему было всего 35 лет.

В тот же день барона Унгерна расстреляли.

Невольно напрашивается вопрос: значит он, как и пермский чекист М. Ф. Потапов, знал, что великий князь Михаил Александрович был, по всей видимости, ранен, но спасся в 1918 году? В противном же случае, зачем Унгерну писать в 1921 году (!) в приказе о «законном хозяине Земли Русской ИМПЕРАТОРЕ ВСЕРОССИЙСКОМ МИХАИЛЕ АЛЕКСАНДРОВИЧЕ», в значительной степени стоившем ему самому жизни?

…Доподлинно известно лишь то, что в ночь с 12 на 13 июня 1918 года пермские чекисты похитили великого князя Михаила Александровича и его секретаря Николая Николаевича Джонсона из гостиницы «Королевские номера». Больше их никто никогда не видел: ни живыми, ни мертвыми. Очень хочется верить, что судьба первых жертв «красного террора» оказалась к ним милостивой, и мы когда-нибудь узнаем правду, какой бы шокирующей она ни была. Ведь недаром существует афоризм: «Россия – страна с непредсказуемым прошлым».

В 1981 году великий князь Михаил Александрович был канонизирован в числе новомучеников российских Русской Православной Церковью за границей[329]. 8 июня 2009 года Генпрокуратура РФ реабилитировала нескольких членов императорской фамилии, в том числе великого князя Михаила Александровича, а также его секретаря Николая Николаевича Джонсона, которые до этого времени считались «врагами народа».

Основные даты жизни и деятельности великого князя Михаила Александровича Романова (императора Михаила II)

1878, 22 ноября – рождение в Аничковом дворце (Санкт-Петербург) в семье Цесаревича Александра Александровича и Цесаревны Марии Федоровны младшего сына Михаила.

10 декабря – крестины новорожденного.

1881, 1 марта – убийство императора Александра II. Восшествие на престол императора Александра III, отца великого князя Михаила Александровича.

1884, 6 мая – присвоение великому князю чина подпоручика.

1886 – начало регулярных занятий (домашнее образование).

1888, 17 октября – крушение царского поезда возле станции Борки (Харьковская губерния).

1894, 20 октября – смерть отца, императора Александра III. В этот же день был обнародован Манифест о восшествии на Российский Престол императора Николая II, старшего брата Михаила.

21 октября – великий князь Георгий Александрович объявлен высочайшим Манифестом Цесаревичем.

1897, 22 ноября – начало военной службы в гвардейской конной артиллерии.

1898, 22 ноября – совершеннолетие великого князя. Присвоение чина корнета лейб-гвардии кирасирского Е. И. В. полка.

1899, 6 мая – принятие присяги. Назначение флигель-адъютантом в Свиту императора.

28 июня – смерть Цесаревича Георгия Александровича. Великий князь Михаил Александрович объявлен высочайшим Манифестом наследником Престола Всероссийского.

1900, 28 апреля – начало службы в 5-й гвардейской конно-артиллерийской бригаде (командир 1 взвода).

1901, апрель – окончание Михайловского артиллерийского училища.

7 мая – назначение членом Государственного Совета.

22 ноября – присвоение чина поручика.

1902, 24 ноября – назначение членом Комитета министров.

27 ноября – назначение командиром роты Е. И. В. лейб-гвардии Преображенского полка.

1904, 1 августа – назначение Правителем страны и опекуном на случай кончины императора до совершеннолетия Наследника Цесаревича Алексея.

11 ноября – назначение старшим офицером эскадрона Е. И. В. лейб-гвардии Кирасирского Е. И. В. Императрицы Марии Федоровны полка.

22 ноября – присвоение чина штабс-капитана.

1905, 9 января – разгон мирного шествия петербургских рабочих к Зимнему дворцу, имевшего целью вручить царю Николаю II коллективную Петицию о рабочих нуждах. Этот день вошел в историю как «Кровавое воскресенье».

4 февраля – в Москве от бомбы эсера И. П. Каляева погиб великий князь Сергей Александрович.

19–26 июля – участие в заседаниях «Совещания под личным Е. И. В. председательством для обсуждения предначертаний, указанных в Высочайшем рескрипте 28 февраля 1905 г.» («Петергофское совещание»); «Совещания под личным Е. И. В. председательством для рассмотрения предложений Совета Министров и способов осуществления… Манифеста 17 октября 1905 г.»

1906, 21 марта – назначение командиром эскадрона Е. И. В. лейб-гвардии Кирасирского Е. И. В. Императрицы Марии Федоровны полка.

27 апреля – открытие I Государственной думы.

1908, 6 мая – присвоение чина ротмистра.

1909, 29 марта – присвоение звания полковник.

8 мая – назначение командиром 17-го гусарского Черниговского полка в г. Орле.

4 декабря – присвоение звания почетного гражданина города Елец.

20 декабря – присвоение звания почетного гражданина города Орел.

1910, 24 июля – рождение в Москве сына Георгия.

13 ноября – сын Георгий Высочайшим Указом возведен «в потомственное дворянское Российской империи достоинство с предоставлением ему фамилии Брасов и отчества Михайлович».

1911, 3 апреля – назначение командиром Кавалергардского полка в Санкт-Петербурге.

23 июня – присвоение звания почетного гражданина города Севск.

1912, 30 октября – венчание в сербской православной церкви св. Саввы (Вена) великого князя Михаила Александровича и Наталии Сергеевны Брасовой (урожд. Шереметьевской, по первому браку Мамонтовой, по второму – Вульферт). Брак морганатический.

15 декабря – Указом Правительствующему Сенату имущество Михаила Александровича передано под опеку (в комитет по опеке, возглавляемый самим императором, входили еще три человека: князь В. С. Кочубей, флигель-адъютант А. А. Мордвинов и камергер А. А. Сиверс).

17 декабря – увольнение в отпуск с отчислением от командования Кавалергардским полком.

30 декабря – Указом Правительствующему Сенату с великого князя сняты обязанности «Правителя государства».

1914, 19 июля – объявление Германией войны Российской империи.

23 августа – присвоение звания «генерал-майор» с зачислением в свиту императора; назначение командующим Кавказской туземной конной дивизии (Дикой дивизии).

1915, 5 марта – награждение орденом Св. Георгия 4-й степени.

23 августа – принятие Николаем II обязанностей Верховного главнокомандующего.

29 сентября – Указом Правительствующему Сенату опека над личностью великого князя Михаила Александровича, его имуществом и делами снята.

1916, 17 января – назначение председателем Георгиевского комитета.

4 февраля – назначение командующим 2-м кавалерийским корпусом.

27 июня – награждение Георгиевским оружием.

2 июля – присвоение звания «генерал-лейтенант».

1 сентября – назначение генерал-адъютантом Свиты императора.

17 декабря – убийство Г. Е. Распутина.

1917, 6 января – опубликование Высочайшего Указа об отсрочке возобновления занятий Государственной Думы и Государственного Совета до 14 февраля.

19 января – 7 февраля – работа Петроградской конференции союзников, созванной для согласования военно-политических мероприятий и уточнения стратегического плана кампании 1917 года в Первой мировой войне (участвовали делегации России, Великобритании, Франции и Италии). Конференция союзников продемонстрировала возросшую зависимость царизма от Великобритании и Франции.

19 января – назначение генерал-инспектором кавалерии.

8–9 февраля – забастовки на ряде заводов Петрограда и Колпино (Ижорский завод). Командующий петроградским военным округом генерал

С. С. Хабалов обратился к рабочим с требованием не бастовать и с угрозой применения оружия.

23 февраля – начало уличных беспорядков и Февральской революции в Петрограде.

27 февраля – прибытие Михаила Александровича из Гатчины в Петроград по просьбе председателя Государственной Думы М. В. Родзянко. Попытка великого князя связаться с императором, находящимся в Ставке, по прямому проводу. В столице образуется двоевластие: Временный комитет Государственной Думы и Совет рабочих и солдатских депутатов.

28 февраля – в Петроград направлен с фронта для подавления мятежа Георгиевский батальон под командованием генерала Н. И. Иванова. Отъезд императора из Ставки в Царское Село.

1 марта – прибытие Николая II в Псков. Создание в Петрограде Временного правительства. Издание Петросоветом «Приказа № 1» о демократизации в армии.

2 марта – подписание Николаем II отречения от Престола сначала в пользу Цесаревича Алексея, а затем – в пользу младшего брата, Михаила.

3 марта – заседание на Миллионной, 12 в квартире князей Путятиных, отказ великого князя Михаила Александровича от восприятия Верховной власти до решения вопроса об «образе правления» Учредительным собранием. Возвращение Николая II в Ставку в Могилев. Решение Петросовета об аресте членов Дома Романовых.

4 марта – возвращение из Петрограда в Гатчину.

6 марта – принятие Временным правительством общей политической амнистии.

7 марта – принятие Временным правительством решения «О лишении свободы отрекшегося императора Николая II и его супруги».

8 марта – арест Николая II в Ставке и объявление о домашнем аресте императрицы Александры Федоровны в Александровском дворце Царского Села.

31 марта – увольнение в отставку с воинской службы.

Май – отказ Министерства иностранных дел Британии принять на территории своей страны Царскую семью и других членов Дома Романовых.

1–6 августа – перевод Царской семьи в ссылку, в сибирский город Тобольск.

21 августа – приказ об аресте «бывшего великого князя Михаила Александровича» и его супруги.

25–31 августа – неудачная попытка установления военной диктатуры Верховным главнокомандующим Русской Армией, генералом от инфантерии Л. Г. Корниловым.

1 сентября – провозглашение в России республики постановлением Временного правительства.

13 сентября – Михаил Александрович и Наталия Сергеевна освобождены из-под ареста.

25–26 октября – вооруженное восстание большевиков в Петрограде с целью захвата власти (октябрьский переворот).

25 октября – увольнение из Государственного Совета.

1 ноября – неудачная попытка бегства семьи из Гатчины.

10 ноября – Центральный Исполнительный Комитет Советов рабочих и солдатских депутатов утвердил Декрет «Об уничтожении сословий и гражданских чинов» (одобрен Советом Народных Комиссаров 11 ноября).

12 ноября – начало выборов в Учредительное собрание.

ноябрь – согласно решению Петроградского Военно-революционного комитета Михаил Александрович был переведен в Петроград, где прожил 10 дней вместе с супругой в квартире князей Путятиных (дети с гувернанткой находились в это время в квартире А. Матвеева). Вскоре семья вернулась в Гатчину, где находилась «под домашним арестом».

20 ноября – открытие в Брест-Литовске переговоров о перемирии между представителями России и держав Центрального блока: Германией, Австро-Венгрией, Болгарией, Турцией.

1918, 5 января – открытие Учредительного собрания в Таврическом дворце. Большевики, набравшие менее четверти голосов, приняли решение применить силу. В результате они расстреляли демонстрацию сторонников Учредительного собрания.

6 января – роспуск декретом ВЦИК Учредительного собрания.

1/14 февраля – введение в России Декретом Совнаркома григорианского календаря (согласно ему в 1918 году после 31 января следовало 14 февраля).

3 марта – подписание в Брест-Литовске представителями Советской России, с одной стороны, и Центральных держав – с другой, сепаратного мирного договора, ознаменовавшего поражение России и ее выход из Первой мировой войны.

7 марта – арест Михаила Александровича Гатчинским Совдепом, после чего его доставили в Смольный.

9 марта – Совнаркомом принято постановление о высылке «бывшего великого князя Михаила Александровича Романова, его секретаря Николая Николаевича Джонсона» в Пермскую губернию впредь «до особого распоряжения».

16 марта – Чрезвычайный IV Всероссийский съезд Советов санкционировал резолюцией решение правительства временно, «в условиях того кризиса, который переживает русская революция в данный момент», перенести столицу из Петрограда в Москву. Тем не менее, Москва осталась столицей РСФСР (а далее – СССР и России) и после окончания Первой мировой и Гражданской войн.

19 марта – прибытие Михаила Романова и Николая Джонсона под конвоем в Пермь и передача их местным властям.

25 марта – телеграмма управляющего делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевича в Пермский Совдеп о праве свободного проживания Михаила Романова.

25 апреля – отъезд Георгия Брасова с гувернанткой мисс Ним (инкогнито) в Данию, к родственникам отца.

30 апреля – семья отрекшегося от престола императора доставлена в Екатеринбург и позднее помещена в Ипатьевский дом (Дом особого назначения).

20 мая – предписание Пермской ЧК о ежедневной регистрации Михаила Романова.

Май – август – вооружённое выступление Чехословацкого корпуса в Поволжье, на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке, создавшее благоприятную ситуацию для ликвидации советских органов власти, образования антисоветских правительств (Комитет членов Учредительного собрания, Временное Сибирское правительство, позднее – Временное Всероссийское правительство) и начала широкомасштабных «вооружённых действий “белых” войск» против советской власти.

Ночь с 12 на 13 июня – похищение из гостиницы «Королевские номера» Михаила Александровича и его секретаря Николая Джонсона. Больше их никто никогда не видел: ни живыми, ни мертвыми.

Список использованной литературы:

Книги на русском языке:

1. Абрикосов Дмитрий. Судьба русского дипломата. М., 2008.

2. Аксакова-Сиверс Т. А. Семейная хроника: в 2 т. Париж, 1988.

3. Александр III: Воспоминания. Дневники. Письма. СПб, 2001.

4. Алексеев М.В. Истоки антимонархического заговора. СПб, 1998.

5. Артемов С. «Михаил Романов: «Побег» и его последствия», журнал «Зеркало», 1990 г., № 9, 12.

6. Бахревский В.А. Савва Мамонтов. М., 2000.

7. Белецкий С.П. Записки // Падение царского режима. Л., 1925.

8. Бенуа Александр. Мои воспоминания. М., 1980.

9. Бессонова А. Прадед Пушкина Ганнибал и его потомки. Родословная роспись. СПб, 2003.

10. Блок Александр. Последние дни императорской власти / Проза поэта. М.: ВАГРИУС, 2000.

11. Большая Советская Энциклопедия / Михаил Александрович. Т. 16. М., 1974.

12. Боханов А. Николай II. М., 1997.

13. Брешко-Брешковский Н. Н. Дикая дивизия. М., 1991.

14. Брусилов А.А. Мои воспоминания. Минск, 2003.

15. Буранов Ю., Хрусталев В. Гибель императорского дома: 1917–1919 гг. М., 1992.

16. Быков П.М. Последние дни Романовых. М.-Л.: ГИЗ, 1930.

17. Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М.: ACT; Минск: Харвест, 2001. 18. Великий князь Гавриил Константинович. В Мраморном дворце. М., 2005.

19. Великий князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. М., 2006.

20. Весь Петроград / Справочник. 1916.

21. Вильтон Роберт. Злодеяние над Царской семьей, совершенное большевиками и немцами. М., 2006.

22. Витте С.Ю. Воспоминания. Т. I. М., 1960.

23. Витте, С.Ю. Воспоминания, мемуары. Москва: АСТ, Минск: Харвест, 2001.

24. Воейков В. Н. С царем и без царя. М., 1995.

25. Воспоминания великого князя Александра Михайловича. М., 2004. 26. Воспоминания великой княгини Марии Павловны: Мемуары. М., 2003.

27. Воспоминания о великом князе Михаиле Александровиче. Белград, 1929.

28. Врангель П.Н. Воспоминания. 1916–1920. М., 2006.

29. Гайда Ф. Либеральная оппозиция на путях к власти (1914 – весна 1917 г.). М., 2003.

30. Галич Юрий. Синие кирасиры. Лейб-Регимент. Рига: Издательство «Лукоморье», 1936.

31. Галушкин Н. В. Собственный Его императорского Величества Конвой, М., 2004.

32. Ганелин Р.Ш. Вел. кн. Михаил Александрович и Николай II // Дом Романовых в истории России. СПб., 1995.

33. Ганелин Р.Ш. Проект манифеста Николая II, подготовленный великими князьями 1 марта 1917 г. / Сб.: Страницы российской истории. Проблемы, события, люди. СПб, 2003.

34. Гладышев В.Ф. Что-то крупное назревает / Уральская Голгофа. Вып. 5. Материалы V международной научно-практической конференции «Русская цивилизация: эпоха конца и вновь начала. Пермь, 10–11 июня 2010.

35. Глинка Я.В. Одиннадцать лет в Государственной Думе. 1906–1917. Дневник и воспоминания. М., 2001.

36. Головин Н. Н. Военные усилия России в Мировой войне. М., 2001.

37. Григорьев С. Л. Балет Дягилева. 1909–1929. М., 1993.

38. Гуль Р. Я унес Россию. Апология эмиграции. В 3-х т. Т. II: Россия во Франции. М.: Б.С.Г. Пресс, 2001.

39. Гущик В. Тайна Гатчинского дворца. Рига, 1927.

40. Данилов Ю.Н. Мои воспоминания об императоре Николае II-ом и Вел. Князе Михаиле Александровиче //Архив Русской революции. Т. XIX. Берлин, 1928.

41. Данилов Ю. На пути к крушению. М., 2000.

42. Деникин А.И. Очерки русской смуты. Минск, 2002.

43. Дитерихс М.К. Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале. Владивосток, 1922.

44. Дневники императора Николая II. М., 1991.

45. Думова Н.Г., Трухановский В.Г. Черчилль и Милюков против Советской России. М.: «Наука», 1989.

46. Епанчин Н.А. На службе трех императоров. М., 1996.

47. Жильяр Пьер. Император Николай и его семья (Петергоф, сент. 1905 – Екатеринбург, май 1918 г.): По лич. воспоминаниям П. Жильяра. М., 1991.

48. Зубов В.П. Страдные годы России (1917–1925). М., 2004.

49. Иванов Р.Н. Генерал-адъютант Его Величества. Сказание о Гуссейн-Хане Нахичеванском. М.: Герои Отечества, 2006.

50. Игумен Серафим. Православный Царь-Мученик. М., 1997.

51. Император Николай II и его семья. Вена, 1921; репринт: М., 1991.

52. Исаков С.Г. Русские в Эстонии (1918–1940). Историко-культурные очерки. Тарту, 1996.

53. Исчезнувшая Россия. Воспоминания княгини Лидии Леонидовны Васильчиковой. 1886–1919. СПб, 1995.

54. Карсавина Т. Театральная улица: Воспоминания. М., 2004.

55. Катков Г.М. Февральская революция. Париж: YMCA-Press, 1984.

56. Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993.

57. Кинг Г., Вильсон П. Романовы. Судьба царской династии. М.: ЭКСМО, 2005.

58. Клейнмихель М.Э. Из затонувшего мира. Пг; М., 1923.

59. Княгиня Ольга Палей. Воспоминания о России. М., 2005.

60. Князь Давид Чавчавадзе. Великие князья. Екатеринбург, 1998.

61. Князь Феликс Юсупов. Убийство Распутина: Воспоминания. Л., 1990.

62. Комитет по увековечению памяти Ф.Ф.Кокошкина и А.И.Шингарева Как это было. Дневник А.И.Шингарева – 1-e. М.: Тов. И.И.Кушнерев и K°, 1918.

63. Краснов В. «Памяти Михаила Романова. Похвальное слово», газета «Московские новости», 29.06.2007 г.

64. Краснов Владислав. Пермский крест: Михаил Романов. М., 2011.

65. Краснов П.Н. На внутреннем фронте. М., 2003.

66. Краткий очерк Брасовского имения Его императорского Высочества… Георгия Александровича / Орловский вестник. Орел, 1895.

67. Куняев Станислав, Куняев Сергей. Сергей Есенин. М.: Молодая гвардия, 2010.

68. Куприн А.И. Купол святого Исаакия Далматского. М., 2005.

69. Курт Питер. Анастасия: Загадка великой княжны. М., 2005.

70. Мейлунас А., Мироненко С. Николай и Александра. Любовь и жизнь. М., 1998.

71. Мельгунов С.П. Мартовские дни 1917 года. М., 2006.

72. Мемуары великой княгини Ольги Александровны / Запись Я. Ворреса / М., 2004.

73. Мемуары графа С.Д.Шереметева. М., 2001.

74. Мещерская Екатерина. Жизнь некрасивой женщины. М., 2007.

75. Милюков П. Воспоминания. М., 1991.

76. Минцлов С.Р. Прошлое. Очерки из жизни Царской Семьи. София: Зарницы. 1926.

77. Монархия перед крушением. 1914–1917. Бумаги Николая II и другие документы. Статьи В.П. Семенникова. М.-Л.: Госиздат, 1927.

78. Мордвинов А.А. Последние дни императора / Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев. Л., 1927.

79. Мосолов А.А. При дворе последнего царя. Воспоминания начальника дворцовой канцелярии. 1900–1916. М., 2006.

80. Мультатули П.В. Император Николай II во главе действующей армии и заговор генералов. СПб, 2000.

81. Мэсси Р. Николай и Александра. М., 1992.

82. Мясников Г. И. Философия убийства, или Почему и как я убил Михаила Романова / публ. Б. И. Беленкина и В. К. Виноградова // Минувшее: Ист. альм. [Вып. ] 18. М.: Atheneum; СПб.: Феникс, 1995.

83. Набоков В. Д. Временное правительство. Архив русской революции. М., 1991.

84. Наука и научные работники СССР: справочник. Ч. 6. Л., 1928.

85. Никитин Б.В. Роковые годы. Париж, 1937.

86. Николай II и великие князья. Родственные письма к последнему царю. М.-Л., 1925.

87. Нольде Б. Временное правительство. Архив русской революции. М., 1991.

88. Ольденбург С. Царствование Николая II. М., 2003.

89. Опрышко О.Л. Кавказская конная дивизия. Возвращение из забвения… Нальчик, 1999.

90. Охранка. Воспоминания руководителей политического сыска. Т. I, II. М., 2004.

91. Палеолог Морис. Царская Россия накануне революции. М., 1991.

92. Переписка Вильгельма II с Николаем II. 1894–1914 гг. М.; Пг., 1923.

93. Переписка Николая и Александры Романовых. Т. 5. М.-Л., 1927.

94. Половцов А.А. Дневник. Т. II. 1887–1892. М., 1966.

95. Пронин В. М. «Последние дни Царской Ставки», Нью-Йорк; Париж, 1991 г., № 55–56.

96. Пуришкевич В. Дневник “Как я убил Распутина”. М., 1990.

97. Радзинский Э.С.Господи, спаси и сохрани… М., 1993.

98. Радзинский Э.С. Николай II: жизнь и смерть. М.: ВАГРИУС, 1997.

99. Родзянко М. Крушение империи, и Государственная Дума и февральская 1917 года революция. М., 2002.

100. Родичев Николай. Домотканая жизнь. Орел, 1999.

101. Ротиков К.К. Другой Петербург. СПБ, 2000.

102. Савич Н. Воспоминания. Киев, 1993.

103. Сазонов С.Д. Воспоминания. Париж, 1927.

104. Самосуд: Убийство великого князя Михаила Романова в Перми в июне 1918 г.: Документы и публикации / Сост. Г. И. Быстрых, подг. к публ. В. Г. Светлаков, Т. С. Волынская. Пермь, 1992.

105. Сейерс М., Канн А. Тайная война против Советской России. М.: ГИИЛ, 1947.

106. Соколов Н.А. Убийство Царской Семьи. М., 1991.

107. Станкевич В. Б. Воспоминания 1914–1919 гг. Л.: Прибой, 1926.

108. Стаффан Скотт. Романовы. Екатеринбург, 1993.

109. «Судьба Михаила Романова»: Публикация документов / Подг. и пред. И. А. Миркиной и В. М. Хрусталева // Вопросы истории. 1990. N 9.

110. Сургучев И. Д. Детство императора Николая II / Николай II. Книга первая. М., 1995.

111. Сурский И. К. Отец Иоанн Кронштадтский. Т. I. Белград, 1938.

112. Суханов Н. Н. Записки о революции: В 3 т. М., 1992.

113. Тальберг Н. Д. Русская быль. Очерки истории Императорской России. М., 2000.

114. Тарасов-Родионов А. И. 10 / 1-26. Минувшее: Исторический альманах. Т. 11. Париж: «Atheneum», 1990.

115. Трубецкой В. С. Записки кирасира. М., 1991.

116. Успенский Лев. Записки старого петербуржца. Л., 1970.

117. Фрейлина Ее Величества. «Дневник» и воспоминания Анны Вырубовой. М., 1990.

118. Хрусталев В. М., Лыкова Л. А. Скорбный путь Михаила Романова: от Престола до Голгофы. Пермь, 1996.

119. В. Хрусталев, В. Осин «Скандал в Императорской семье» (Из переписки великого князя Михаила Александровича, императора Николая II, императрицы Марии Федоровны. 1912 год), журнал «Октябрь» 1998, № 11.

120. Цветаева М. Записные книжки. М., 2002.

121. Шелохаев В. В. Федор Федорович Кокошкин // Международный исторический журнал: Сб. М., 2000, № 8.

122. Шиллинг Н. Н. Из моих воспоминаний с 3 марта 1917 г. по 1 января 1919 г. / 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция. От новых источников к новому осмыслению. М., 1997.

123. Шульгин В. Дни. 1920. М., 1989.

124. Якобий И. П. Император Николай II и революция. Таллин, 1938.

Книги на иностранных языках:

125. Abrikossow, Dmitrii I. Revelations of a Russian Diplomat: The Memoirs of Dmitrii I. Abrikossow, University of Washington, Seattle, 1964.

126. Alexandrov, V. The End of the Romanovs / Translated by W. Sutcliffe / Boston; Toronto, 1966.

127. Almanac de Gotha. 1900–1936.

128. Cantacuzene, Princess. Revolutionary Days. London: Chapman & Hall, 1920.

129. Churchill, W.S. The World Crisis 1916–1918. Vol. 1. New York, 1927. 130. Clarke, William. The Lost Fortune of the Tsars. London: Weidenfeld & Nicolson, 1994.

131. Crankshaw, Edward. The Shadow of the Winter Palace. London: Macmillan, 1976.

132. Crawford, Rosemary and Donald. Michael and Natasha: The Life and Love of Michael II, the last of the Romanov Tsars. New York, 1997.

133. Florinsky, Michael T. The End of the Russian Empire. N. Y.: Collier, 1961.

134. Francis, David R. Russia from the American Embassy, 1916–1918. New-York: Charles scribner’s sons, 1921.

135. Freeman, Gillian and Thorpe, Edward. Ballet Genius. England: Thorsons, Wellingborough, 1988.

136. George, Grand Duchess (Marie Georgievna). Memoirs. N.Y.: Atlantic International Publications, 1988.

137. Gray, Pauline. The Grand Duke”s Woman. London: Macdonald, 1976. 138. Harmer, Michael. The Forgotten Hospital. Springwood, Chichester, 1982.

139. Kleinmichel, Countess. Memoirs of a Shipwrecked World. London: Brentano”s, 1935

140. Knox, Major-General Sir Alfred. With the Russian Army. London: Hutchinson, 1921.

141. Kournakoff, Sergei. Savage Squadrons. Boston, New York: Hale, Cusman & Flint, 1935.

142. Lincoln, B. Passage Trough Armageddon. The Russians in War and Revolution 1914–1918. N.Y., 1986.

143. Lincoln, W. Bruce. The Romanovs. London: Weidenfeld & Nicolson, 1981.

144. Lockhart, R. H. Bruce. Memoirs of a British Agent. New York, 1932.

145. Majolier, Natalie. Stepdaughter to Imperial Russia. London: Stanley Paul, 1940.

146. Occleshaw, Michael. The Romanov Conspiracies. London: Chapmans, 1993.

147. Palmer, Alan. The Kaiser. London: Weidenfeld & Nicolson, 1978.

148. Salisbury, Harrison. Black Knight. N.Y.: White Snow, Doubleday, 1977. 149. The Russian Provisional Government, 1917. Documents. Vol. 1.

Stanford, 1961.

150. Walker, Robert. Rachmaninoff: His Life and Times. Midas Books, 1980.

151. Wolnar-Larsky, Nadine. The Russia That I Loved. London: MacSwinney, 1937.

Газеты и журналы:

152. Артемов С. Михаил Романов: “Побег” и его последствия // Зеркало. 1990, № 9, 12.

153. Беленкин Б.И. Ганька // Огонек. 1990, № 21 (май).

154. Буранов Ю., Хрусталев В. Похищение претендента: Неизвестный дневник Михаила Романова // Совершенно секретно. 1990. № 9.

155. Виноградов В.К. Я часто думаю, за что его казнили… // Независимая газета. 1994, 29 апреля.

156. Князь В.Палей. Мы все таим в душе свой мир необычайный… // Кадетская перекличка. 1986, № 40.

157. Коблова Н., Овчарова Н. 100 лет Великокняжескому храму // Красное знамя. 2011, 10 февраля.

158. Кончин Е. Брасовские сокровища // Московский журнал. 1999, 01.11.

159. Краеведы мечтают восстановить липецкую Триумфальную арку // Gorod48.ru. 2011, 21 марта.

160. Краснов В. Памяти Михаила Романова. Похвальное слово // Московские новости. 2007, 29.06.

161. Краснов В.Г., Серебренников В.Б. Манифест Михаила II – завещание русскому народу // Медный всадник. 2008, № 29.

162. Краснова Е.И. Великий князь Михаил Александрович в дни Февральской революции // История Петербурга. 2008, № 4 (44).

163. Кулль Раймонд. In memoriam // Paevaleht. 1939, 03.01.

164. Куприн Александр. Михаил Александрович // Молва. 1918, 22 июня (№ 15).

165. Лукоянов И.В. Тайный корреспондент Николая II А.А.Клопов // Из глубины времен. СПб, 1996. № 6.

166. Манухин И.И. // Новый журнал. Нью-Йорк. 1958, № 54.

167. Матвеев А.С. Великий Князь Михаил Александрович в дни переворота // Возрождение. Париж, 1952. № 24.

168. Мордвинов А.А. Великий князь Михаил Александрович // Возрождение. (Париж). 1938, 9 декабря.

169. Наша Родина, 1918, 21 июля.

170. Новое Время (Белград), 1929, 12, 14 марта (№ 2357, 2359).

171. Платонов О. Цареубийцы // Литературная Россия. 1990, 21 сентября.

172. Полевой Н.К. Император Александр III в Беловеже // Исторический вестник. 1909. № 2.

173. Положение о временном устройстве государственной власти в России, утвержденное советом министров 18 ноября 1918 г. // Русская Армия. 1918, 20 ноября. № 2.

174. Пронин В. М. Последние дни Царской Ставки // Русское возрождение. Нью-Йорк; Париж. 1991. № 55–56.

175. Рощин Иван. Красноармеец из Нью-Йорка // Вечерняя Москва. 2004, 17.12. № 238 (24036).

176. Русский инвалид, 1915, 5 марта.

177. Русский спорт, 1911, № 32.

178. Салахлы Чингиз. Туземная конная дивизия // Биржа Plus. 2004, 3, 10 декабря.

179. Сикорская Надежда. История русской царской семьи продолжается в Женеве // Nashagazeta.ch, 07.12.2011.

180. Старцев В.И., Гальперина Б.Д. Письма чиновника А.А.Клопова царской семье // Вопросы истории. 1991. № 2–3.

181. Стюарт, Уилл. Реабилитирован верный слуга-англичанин, расстрелянный большевиками // The Mail on Sunday (Лондон). 2009, 10 июня.

182. Судьба Михаила Романова: Публикация документов / Подг. и пред. И.А.Миркиной и В.М.Хрусталева // Вопросы истории. 1990, № 9.

183. Тихонов Александр. Кто Вы, господин Фердинанд Тормейер? // Nashagazeta.ch, 23.12.2010.

184. Торопов С. Самомуд / Вечерняя Пермь. 1990, 15 января.

185. Фельдман Д., Щербина А. Грани скандала: повесть А.И. Тарасова-Родионова «Шоколад» в политическом контексте 1920-х годов // Вопросы литературы. 2007, № 5.

186. Хрусталев В., Осин В. Скандал в Императорской семье (Из переписки великого князя Михаила Александровича, императора Николая II, императрицы Марии Федоровны. 1912 год) // Октябрь. 1998, № 11.

187. Черных Евгений. Сергея Есенина убили за телеграмму царю // Комсомольская правда. 2010, 02.10.

188. Observer, 1906, 24 сентября.

189. Poutiatine, Princesse Olga. Les Derniers Jours du Grand-Duc Michel Alexandrovitch // Revue des Deux Mondes. Paris, 1923, November 1 & 15.

190. The Times, 1918, 27 июня.

191. The Times, 1918, 3 июля.

Архивы:

192. ГАРФ. Ф. 668 (вел. кн. Михаил Александрович); Ф. Varia. Д. 392. Л. 1–6.

193. РГИА. Ф. 1162. Оп. 6. Д. 470 (Дело о службе члена Гос. совета вел. кн. Михаила Александровича); Ф. 472. Оп. 40. № 109 (о великом князе Михаиле Александровиче); Ф. 472. Оп. 40 (194/2682). № 141 (о разводе госпожи Вульферт).

194. ГАПО. Ф. Р. – 1595. Оп. 1. Д. 26. Л. 69.

195. ОР РНБ. Ф. 152, арх. Военского К.А. Оп. 2. Ед. хр. 25; Ф. 585, арх. С.Ф. Платонова. Оп. 1. Ед. хр. 2771; Ед. хр. 3564; Ед. хр. 4371.

Примечания

1

Александр III Александрович (1845–1894) – император всероссийский, царь польский и великий князь финляндский с 1 / 13 марта 1881 года. Сын императора Александра II и внук Николая I. В царствование Александра III Россия не вела ни одной войны. За поддержание мира монарх получил от народа почетное прозвание царь-миротворец.

2

Мария Фёдоровна (Феодоровна) (при рождении Мария София Фридерика Дагмар (Да́гмара); 1847–1928) – российская императрица, супруга Александра III (с 28 октября 1866). Дочь Кристиана, принца Глюксбургского, впоследствии Кристиана IX, короля Дании. Её родная сестра – Александра Датская, супруга британского короля Эдуарда VII.

3

До 1918 года все даты указаны в соответствии с юлианским календарем (старый стиль), до введения Декретом Совнаркома григорианского календаря (новый стиль), согласно которому, начиная с 1918 года, после 31 января следовало 14 февраля.

4

Николай II Александрович (1868–1918) – император всероссийский, царь польский и великий князь финляндский (1894–1917). Из императорского дома Романовых. Полковник (1892); кроме того, от британских монархов имел чины адмирала флота (1908) и фельдмаршала британской армии (1915).

5

Минцлов Сергей Рудольфович (1870–1933) – русский писатель, автор ряда исторических романов, ценитель и знаток русской книги, библиограф, участник нескольких археологических экспедиций. Собрал и систематизировал крупную библиотеку русской книги.

6

Александра Фёдоровна (Феодоровна, урождённая принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская; 1872–1918) – российская императрица, супруга Николая II (c 1894). Четвёртая дочь великого герцога Гессенского и Рейнского Людвига IV и герцогини Алисы, дочери английской королевы Виктории.

7

Великий князь Сергей Михайлович (1869–1918) – пятый из шести сыновей великого князя Михаила Николаевича и Ольги Фёдоровны, внук Николая I; генерал-адъютант (1908), генерал от артиллерии (1914), полевой генерал-инспектор артиллерии при Верховном Главнокомандующем (1916–1917), член Совета государственной обороны (1905–1908).

8

Алексей Николаевич (Романов) (1904–1918) – наследник цесаревич и великий князь, пятый ребёнок и единственный сын Николая II и Александры Фёдоровны. Расстрелян 17 июля 1918 вместе с родителями, сёстрами и слугами. Канонизирован Русской православной церковью как страстотерпец (память – 4 июля по юлианскому календарю).

9

Тормейер Фердинанд Яковлевич (1858–1944) – швейцарский учитель, наставник и советник семьи императора Александра III. В течение трех лет Тормейер был учителем при цесаревиче Николае Александровиче и великом князе Георгии Александровиче, обучая их французскому языку и литературе. Впоследствии он стал наставником Ксении, Михаила и Ольги.

10

Великий князь Константин Константинович, поэтический псевдоним К. Р. (1858–1915) – член Российского императорского дома, генерал-адъютант (1901), генерал от инфантерии (1907), генерал-инспектор военно-учебных заведений, президент императорской Санкт-Петербургской Академии наук (1889), поэт, переводчик и драматург.

11

Прокудин-Горский Сергей Михайлович (1863–1944) – русский фотограф, химик, изобретатель, издатель, педагог и общественный деятель, член императорского Русского географического, императорского Русского технического и Русского фотографического обществ. Внёс значительный вклад в развитие фотографии и кинематографии. Пионер цветной фотографии в России, создатель «Коллекции достопримечательностей Российской империи».

12

Репин Илья Ефимович (1844–1930) – русский художник, живописец, мастер портретов, исторических и бытовых сцен; мемуарист, автор ряда очерков, составивших книгу воспоминаний «Далёкое близкое»; преподаватель, профессор – руководитель мастерской (1894–1907) и ректор (1898–1899) императорской Академии художеств, одновременно преподавал в школе-мастерской Тенишевой.

13

Создана в 1903 году. Холст, масло. 400 x 877. Находится в Государственном Русском музее, в Санкт Петербурге.

14

Мещерский Александр Васильевич (1822–1903) – князь, офицер лейб-гвардии Гусарского полка, шталмейстер императорского двора. Автор «Воспоминаний князя Александра Васильевича Мещерского». Москва: Университетская типография, 1901.

15

Лажечников Иван Иванович (1790–1869) – русский писатель, один из зачинателей русского исторического романа.

16

Военский Константин Адамович (де Брезе) (1860–1928) – русский генерал и историк, один из составителей издания «Отечественная война и русское общество».

17

Половцов (Половцев) Александр Александрович (1832–1909) – видный государственный и общественный деятель Российской империи, меценат, промышленник.

18

Серов Валентин Александрович (1865–1911) – знаменитый русский живописец и график, мастер портрета.

19

Вплоть до Октябрьского переворота 1917 года он хранился в здании Харьковского дворянского собрания, а после революции бесследно исчез.

20

Мамонтов Савва Иванович (1841–1918) – русский предприниматель и меценат.

21

Епанчин Николай Алексеевич (1857–1941) – русский генерал, участник Первой мировой войны, военный писатель.

22

Георг Греческий и Датский (1869–1957) – член греческой королевской семьи, стоявший во главе автономного Крита, (1897), Принц Candia (Принц Острова Крит).

23

Граф Витте Сергей Юльевич (1849–1915) – российский государственный деятель, министр финансов России (1892–1903), председатель комитета министров (1903–1905), председатель Совета министров Российской империи (1905–1906).

24

Великий князь Сергей Александрович (1857–1905) – пятый сын Александра II; Московский градоначальник, генерал-губернатор. Погиб от бомбы террориста Каляева.

25

Великая княгиня Елизавета Фёдоровна (Елизавета Александра Луиза Алиса; в семье её звали Элла; официально в России – Елисавета Феодоровна (1864–1918) – принцесса Гессен-Дармштадтская; в супружестве великая княгиня царствующего дома Романовых. Основательница Марфо-Мариинской обители в Москве. Почётный член императорской Казанской духовной академии (звание Высочайше утверждено 6 июня 1913 года). Прославлена в лике святых Русской православной церкви в 1992 году.

26

Берейтор, берейтер (от нем. Bereiter) – специалист по обучению лошадей и верховой езде; учитель, обучающий верховой езде, «объездчик» верховых лошадей, заезжающий лошадей, помощник дрессировщика лошадей в цирке.

27

Великая княгиня Ольга Александровна (1882–1960) – младшая дочь императора Александра III Александровича и императрицы Марии Федоровны. Художница.

28

Генерал от инфантерии Данилович Григорий Григорьевич (1825 – после 1894) – воспитатель детей императора Александра III.

29

Платонов Сергей Фёдорович (1860–1933) – русский историк, академик Российской академии наук (1920).

30

После замужества – великими княгинями.

31

Перидот (Хризолит) – прозрачная ювелирная разновидность минерала оливина (Mg,Fe)2SiO4. Название камня произошло от греческого слова peridona – дающий изобилие. Цвет перидота варьирует от жёлто-зелёного и оливкового до коричнево-зелёного, но самый ценный оттенок – блестящий зеленый лайм. Иногда перидот называют вечерним изумрудом, так как при искусственном освещении желтоватый оттенок исчезает, и камень кажется чисто-зеленым.

32

Па-де-Патинер – парный бальный танец, построенный на скользящих движениях, имитирующих движения конькобежцев.

33

Кристиан IX (дат. Christian 9, 1818–1906) – король Дании (1863–1906), из династии Глюксбургов.

34

Луиза Гессен-Кассельская (нем. Luise Wilhelmine Friederike Caroline Auguste Julie von Hessen-Kassel, дат. Louise Wilhelmine Frederikke Caroline Auguste Julie) (1817–1898) – королева Дании (с 15 ноября 1863), супруга короля Дании Кристиана IX.

35

Иоанн Кронштадтский (Иван Ильич Сергиев; 1829–1908 / 1909) – священник Русской Православной Церкви, митрофорный протоиерей; настоятель Андреевского собора в Кронштадте; член Святейшего правительствующего синода с 1906 года (от участия в заседаниях уклонился), член Союза русского народа. Проповедник, духовный писатель, церковно-общественный и социальный деятель правоконсервативных монархических взглядов, Почётный член императорского Православного Палестинского Общества. Канонизирован в лике праведных Русской Православной Церковью заграницей 19 октября (1 ноября) 1964; впоследствии, 8 июня 1990 года, – Русской Православной Церковью (святой праведный Иоанн Кронштадтский).

36

Виктория (англ. Victoria, имя при крещении Александрина Виктория; 1819–1901) – королева Соединённого Королевства Великобритании и Ирландии с 20 июня 1837 года и до смерти. Императрица Индии с 1 мая 1876 года (провозглашение в Индии – 1 января 1877 года).

37

Почтеннейший орден Бани (англ. The Most Honourable Order of the Bath) – британский рыцарский орден, основанный Георгом I 18 мая 1725 года. Имя происходит от древнего обряда, когда претендентов подвергали ночному бодрствованию с постом, молитвой и купанием накануне получения рыцарства (церемония прекратилась в 1815 году). Орден состоит из Суверена (британского монарха), великого Магистра (или Гроссмейстера; Е. В. принца Уэльского) и трёх классов рыцарей: Рыцари или дамы Большого Креста (GCB) Рыцари или дамы Командоры (KCB или DCB) Кавалеры ордена (англ. Companions) (CB) Девиз ордена – Tria juncta in uno (с лат. – «Три в одном»), что отсылает одновременно к союзу Англии, Шотландии и Ирландии и к Святой Троице. Первое наиболее вероятно; в ордене часто повторяется символ трёх корон. Второй девиз, Ich dien (с нем. – «Служу») тоже иногда используется, но только членами ордена, служащими в вооружённых силах, а также является девизом принца Уэльского – великого магистра ордена. По старшинству в Британской системе наград орден занимает четвёртое место после Ордена Подвязки, Ордена Чертополоха и Ордена св. Патрика. Последний относится к Ирландии, и после получения ею независимости не используется (орден не принимал новых членов с 1934 года).

38

Эдуард VII (англ. Edward VII) (1841–1910) – король Великобритании и Ирландии, император Индии с 22 января 1901, австрийский фельдмаршал (1 мая 1904), первый из Саксен-Кобург-Готской (ныне Виндзорской) династии.

39

Благороднейший орден Подвязки (англ. The Most Noble Order ofthe Garter) – высший рыцарский орден Великобритании. Является одним из старейших орденов в мире. Всего по уставу рыцарей ордена Подвязки не может быть больше 24 человек, помимо монарха, принца Уэльского, членов королевской семьи и иностранных монархов.

40

Данилов Юрий Никифорович (1866–1937) – российский военный деятель, генерал от инфантерии (1914).

41

Город на севере Эстонии, современное название – Раквере.

42

Великий князь Андрей Владимирович (1879–1956) – четвёртый сын великого князя Владимира Александровича и Марии Павловны, внук Александра II. После смерти в 1943 году старшего брата Бориса Владимировича на протяжении 13 лет оставался последним великим князем дома Романовых.

43

Николай I Павлович (Незабвенный) (1796–1855) – император всероссийский с 14 декабря (26 декабря) 1825 по 18 февраля (2 марта) 1855 года, царь польский и великий князь финляндский. Из императорского дома Романовых, Гольштейн-Готторп-Романовской династии, третий сын императора Павла I и Марии Фёдоровны, родной брат императора Александра I, отец императора Александра II.

44

Вильгельм I (нем. Wilhelm I. Friedrich Ludwig, 1797–1888) – германский император (кайзер), с 18 января 1871 года, регент прусского королевства с 7 октября 1858 года, король Пруссии со 2 января 1861 года. Прусский генерал-фельдмаршал. Первый правитель возникшей после объединения страны Германской империи (Второго рейха).

45

Вильгельм II (Фридрих Вильгельм Виктор Альберт Прусский; нем. Wilhelm II., Friedrich Wilhelm Viktor Albert von Preußen, 1859–1941) – германский император и король Пруссии с 15 июня 1888 года по 9 ноября 1918 года. Сын принца Фридриха Прусского (впоследствии императора Фридриха III) и принцессы Виктории, старшей дочери тёзки-королевы. Приходился кузеном королю Великобритании и императору Индии Георгу V, а также императору Российской империи Николаю II. Царствование Вильгельма II ознаменовано усилением роли Германии как мировой промышленной, военной и колониальной державы и завершилось Первой мировой войной, одновременно с поражением в которой Вторая империя была свергнута Ноябрьской революцией.

46

Великий князь Александр Михайлович (Сандро́; 1866–1933) – русский государственный и военный деятель, четвёртый сын великого князя Михаила Николаевича и Ольги Фёдоровны, внук Николая I.

47

Принцесса Беатриса Великобританская и Ирландская принцесса Саксен-Кобург-Готская, инфанта Испанская (1884–1966) – супруга принца Альфонса Орлеанского Инфанта Испанского (1884–1966). В 1893, по вступлении супруга на Саксен-Кобург-Готский великогерцогский престол, стала великой герцогиней Саксен-Кобург-Готской.

48

Альфред-Эрнест-Альберт (1844–1900) – герцог Эдинбургский, граф Ольстерский и Кентский с 24 мая 1866 по 23 августа 1893 года, затем герцог Саксен-Кобург-Готский с 22 августа 1893 года. Сын королевы Великобритании Виктории и её мужа Альберта. Известный филателист. Адмирал флота (3 июня 1893 года).

49

Великая княжна Мария Александровна (1853–1920) – дочь российского императора Александра II и императрицы Марии Александровны.

50

Альфонсо XIII (1886–1941) – король Испании (1886–1931), дед короля Хуана Карлоса I.

51

Здесь: совершенство (итал.)

52

Кшесинская Матильда Феликсовна (Мария-Матильда Адамовна-Феликсовна-Валериевна Кржезинская, 1872–1971) – известная русская балерина.

53

Римский-Корсаков Николай Андреевич (1844–1908) – русский композитор, педагог, дирижёр, общественный деятель, музыкальный критик; участник «Могучей кучки». Среди его сочинений – 15 опер, 3 симфонии, симфонические произведения, инструментальные концерты, кантаты, камерно-инструментальная, вокальная и духовная музыка.

54

Принцесса Патриция Коннаутская (англ. Princess Patricia ofConnaught, при рождении Виктория Патриция Елена Элизабет – англ. Victoria Patricia Helena Elizabeth, 1886–1974) – член британской королевской семьи, внучка королевы Виктории. Чтобы выйти замуж за простолюдина Александра Ремзея (1881–1972, свадьба состоялась 27 февраля 1919 года в Вестминстерском аббатстве), отказалась от титула её королевское высочество.

55

Артур Уильям Патрик, принц Великобритании, герцог Коннаутский и Страхарнский (с 24 мая 1874) (1850–1942) – третий сын королевы Великобритании Виктории, британский фельдмаршал (26 июня 1902), германский генерал-фельдмаршал (9 сентября 1906), Генерал-губернатор Канады (1911–1911). Его титул происходит от ирландского графства Коннахт.

56

Рейтер.

57

Столыпин Пётр Аркадьевич (1862–1911) – государственный деятель Российской империи. В разные годы занимал посты уездного предводителя дворянства в Ковно, Гродненского и Саратовского губернатора, министра внутренних дел, премьер-министра.

58

Ольденбургский Пётр Александрович (герцог Георг Фридрих Петер Ольденбургский; 1868–1924) – первый муж великой княгини Ольги Александровны, сестры императора Николая II.

59

Абрикосов Дмитрий Иванович (1876 – не ранее 1938) – дипломат, эмигрант. Окончил юридический факультет Московского университета (1899). В 1900 году поступил на службу в МИД с причислением к Главному архиву МИД в Москве. В 1902–1908 годах работал переводчиком во Втором департаменте министерства. В 1908 назначен вторым секретарём российской миссий в Пекине, а в 1912 – вторым секретарём посольства в Токио. В 1914–1917 годах работал в Дальневосточном отделе МИД. В 1917 – первый секретарь посольства в Токио, затем – советник миссии в Пекине. В 1919 году вновь первый секретарь посольства в Токио, с 1921 – поверенный в делах. В Россию не вернулся, в дальнейшем проживал в Токио.

60

Рахманинов Сергей Васильевич (1873–1943) – русский композитор, пианист-виртуоз и дирижёр. Синтезировал в своём творчестве принципы петербургской и московской композиторских школ (а также традиции западно-европейской музыки) и создал оригинальный стиль, оказавший впоследствии влияние как на русскую, так и на мировую музыку XX века.

61

Шаляпин Фёдор Иванович (1873–1938) – русский оперный и камерный певец (высокий бас), в разное время солист Большого и Мариинского театров, а также театра Метрополитен Опера, первый народный артист Республики (1918). Занимался также живописью, графикой и скульптурой. Оказал большое влияние на мировое оперное искусство.

62

Бернов Евгений Иванович (1855–1917) – генерал-майор Свиты Е.И.В. [Его императорского Величества]. Командир лейб-гвардии Кирасирского полка, затем командир 1-й бригады 2-й Гвардейской Кавалерийской дивизии. Упоминается как командир полка синих кирасир в книге В. С. Трубецкого «Записки кирасира», а также в «Дневнике полкового священника» С. Серебрянского.

63

Самокиш Николай Семёнович (1860–1944) – русский и советский художник-баталист и педагог украинского происхождения, работавший также в области анималистического жанра и книжной графики. Академик (1890) и Действительный член императорской Академии художеств (1913), Заслуженный деятель искусств РСФСР (1937), Лауреат Сталинской премии второй степени (1941).

64

Граф Бурхард Кристоф фон Мюнних (в России был известен как Христофор Антонович Миних; 1683–1767) – российский генерал-фельдмаршал (1732), наиболее активный период деятельности которого пришёлся на правление Анны Иоанновны, гвардии подполковник Преображенского лейб-гвардии полка (с 1739 за победу над Турцией). Отец мемуариста Иоганна Эрнста Миниха.

65

Елизавета I Петровна (1709–1762) – российская императрица из династии Романовых с 25 ноября / 6 декабря 1741 года, младшая дочь Петра I и Екатерины I, рождённая за два года до их вступления в брак.

66

Мария Александровна (1824–1880) – принцесса Гессенского дома, российская императрица, супруга императора Александра II и мать императора Александра III.

67

Анна Иоанновна (1693–1740) – российская императрица из династии Романовых.

68

Екатермна II Алексеевна Великая (в православии Екатерина Алексеевна; 1729–1796) – императрица всероссийская с 1762 по 1796 год.

69

Павел Петрович (1754–1801) – император всероссийский с 6 / 17 ноября 1796 года, великий магистр Мальтийского ордена, сын Петра III Фёдоровича и Екатерины II Алексеевны.

70

Мария Феодоровна (1759–1828) – принцесса Вюртембергского дома, вторая супруга российского императора Павла I. Мать императоров Александра I и Николая I.

71

Маленькие Синие Ее Величества – (фр.)

72

Граф Фредерикс Владимир Борисович (Адольф Антон Владимир) (1838–1927) – российский государственный деятель; Министр императорского двора (1897–1917); Канцлер российских императорских и царских орденов; генерал от кавалерии, генерал-адъютант. Присутствовал в Государственном совете с 6 мая 1897 года.

73

Бунин Иван Алексеевич (1870–1953) – русский писатель и поэт, первый лауреат Нобелевской премии по литературе из России (1933 год).

74

Majolier, Natalie. Stepdaughter to Imperial Russia. London: Stanley Paul, 1940. В книге «Падчерица Императорской России» автор описывает свое детство и юность, с большой теплотой вспоминая отчима – «дядю Мишу».

75

Мордвинов Анатолий Александрович (1870-?) – полковник Лейб-гвардии Кирасирского ее величества императрицы Марии Федоровны полка, бывший адъютант великого князя Михаила Александровича, флигель-адъютант императора Николая II. В тяжелые дни предал государя, покинув его сразу же после отречения. В эмиграции с 1920 года.

76

Бинт, Генри (1853–1929) – гражданин Франции, с 1881 г. наблюдательный агент «Святой лиги», затем заграничной агентуры Департамента полиции в Париже (до 1917); в 1913–1917 гг. владелец частного розыскного бюро «Бинт и Самбэн», осуществлявшего наблюдение за русскими эмигрантами. В советское время Г. Бинт – сотрудник чрезвычайной комиссии при полномочном представительстве СССР в Париже (в настоящее время документы Г. Бинта находятся в ГАРФ, значительная часть – на французском языке).

77

Барон Врангель Николай Александрович (1869–1927) – русский генерал, управляющий делами и адъютант великого князя Михаила Александровича, прапраправнук А. П. Ганнибала; двоюродный брат барона Врангеля Петра Николаевича (1878–1928) – генерал-лейтенанта, Георгиевского кавалера, одного из главных руководителей (1918-1920) Белого движения в годы Гражданской войны, Главнокомандующего Русской Армии в Крыму и Польше (1920), а также барона Врангеля Николая Николаевича (1880–1915) – русского искусствоведа.

78

Георг V (англ. George V; 3 июня 1865 – 20 января 1936) – король Соединённого Королевства Великобритании и Ирландии и Соединённого Королевства Великобритании и Северной Ирландии с 6 мая 1910 года до своей смерти; второй сын принца и принцессы Уэльских (позднее Эдуарда VII и королевы Александры).

79

Великий князь Борис Владимирович (1877–1943) – Свиты Его Величества генерал-майор, третий сын великого князя Владимира Александровича и великой княгини Марии Павловны, внук императора Александра II. Во время Первой мировой войны командовал лейб-гвардии Атаманским полком, затем являлся Походным атаманом всех казачьих войск при императоре Николае II.

80

Острогорский Сергей Алексеевич (1867–1934) – почетный лейб-медик товарищ председателя Общества детских врачей в Санкт-Петербурге. Эмигрировал в Чехословакию, был первым председателем (1923–1927) Общества русских врачей в Праге.

81

Раухфус Карл Андреевич (1835–1915) – русский педиатр и организатор больничного дела. Создал образцовые детские больницы в Петербурге (1864–1869) и Москве (1872–1876, ныне им. А. В. Русакова).

82

Фёдоров Сергей Петрович (1869–1936) – хирург, создатель научной школы, основоположник отечественной урологии.

83

Деревенко Владимир Николаевич (1879–1936 (?)) – доктор медицины, лейб-хирург и врач цесаревича Алексея.

84

Распутин Григорий Ефимович (Новых; 1869–1916) – крестьянин села Покровское Тобольской губернии. Приобрёл всемирную известность благодаря тому, что был другом семьи российского императора Николая II. В 1900-е среди определённых кругов петербургского общества имел репутацию «царского друга», «старца», прозорливца и целителя. Негативный образ Распутина использовался в революционной, позднее в советской пропаганде, до сих пор ходит множество слухов о Распутине и его влиянии на судьбу Российской империи.

85

Вырубова Анна Александровна (урожд. Танеева; 1884–1964) – фрейлина, ближайшая и преданнейшая подруга императрицы Александры Фёдоровны, мемуаристка. Считалась одной из самых горячих почитательниц Григория Распутина.

86

Граф Воронцов-Дашков Илларион Илларионович (Ларька) (1877–1932) – полковник, адъютант великого князя Михаила Александровича. Награжден несколькими орденами. После большевистского переворота служил в Добровольческой армии.

87

Князь Кочубей Виктор Сергеевич (1860–1923) – русский генерал, адъютант наследника цесаревича Николая (впоследствии – император Николай II), начальник Главного управления уделов Министерства императорского двора и Уделов.

88

Сиверс Александр Александрович (1866–1954) – генеалог и нумизмат, до революции 1917 года – заместитель начальника Главного управления Уделов, член совета Русского генеалогического общества. В 1920-е годы – старший помощник хранителя Эрмитажа. В 1929 году был арестован. В конце 1950-х годов заведовал нумизматическим отделом Исторического музея в Москве.

89

Палеолог Жорж Морис (1859–1944) – французский политик, дипломат; с января 1914 года работал послом Франции в России (Санкт-Петербург). Как политик, часто высказывался за антигерманскую и пророссийскую позиции. Писатель, пожизненный Член Французской академии в кресле № 19 с 1928 года до 1944 года.

90

Джонсон Николай Николаевич (Брайан) (англ. Brian Johnson; годы жизни неизвестны) – последний личный секретарь и друг великого князя Михаила Александровича. Отправился добровольно вместе с ним в ссылку в Пермь. Согласно официальной версии, был убит вместе с ним пермскими чекистами.

91

Великий князь Михаил Михайлович (1861–1929) – второй сын великого князя Михаила Николаевича и великой княгини Ольги Федоровны, внук Николая I.

92

Великая княгиня Ольга Фёдоровна (1839–1891) – супруга великого князя Михаила Николаевича. Младшая дочь великого герцога Леопольда Баденского и Софии Вильгельмины Шведской, племянница императрицы Елизаветы Алексеевны.

93

С любезного разрешения нынешнего владельца замка, потомка графа Литтона, автору удалось познакомиться с некоторыми из них.

94

Здесь: вечера, встречи (англ.).

95

Яворская Лидия Борисовна (по мужу – княгиня Барятинская; 1871–1921) – русская актриса.

96

Дягилев Сергей Павлович (1872–1929) – русский театральный и художественный деятель, антрепренёр, основатель и редактор журнала «Мир Искусства» и одноименного художественного объединения, организатор «Русских сезонов» в Париже и труппы «Русский балет Дягилева». Первый русский импресарио мирового уровня.

97

Карсавина Тамара Платоновна (1885–1978) – русская балерина. Солировала в Мариинском театре, входила в состав антрепризы «Русский балет Дягилева» и часто танцевала в паре с Вацлавом Нижинским. После революции жила и работала в Великобритании. Сестра историка и философа Л. П. Карсавина.

98

Нижинский Вацлав Фомич (1889–1950) – русский танцовщик и хореограф польского происхождения, новатор танца. Один из ведущих участников антрепризы «Русский балет Дягилева». Брат танцовщицы Брониславы Нижинской. Хореограф балетов «Весна священная», «Послеполуденный отдых фавна», «Игры» и «Тиль Уленшпигель».

99

Романова Ирина Александровна (1895–1970) – княжна императорской крови, в замужестве княгиня Юсупова графиня Сумарокова-Эльстон.

100

Князь Юсупов Феликс Феликсович, граф Сумароков-Эльстон (1887–1967) – последний из князей Юсуповых, известен как участник убийства Г. Распутина и автор двух книг воспоминаний – «Конец Распутина» (1927) и «Мемуары» (1953).

101

Мария Георгиевна, урожденная принцесса Греческая и Датская (1876–1940) – дочь короля Греции Георга I и великой княжны Ольги Константиновны, внучка короля Дании Кристиана IX; супруга великого князя Георгия Михайловича, затем – греческого адмирала Периклеса Иоаннидиса.

102

Принцип Гаврило (1894–1918) – сербско-боснийский революционер, член тайной организации Млада Босна, получивший известность тем, что 28 июня 1914 года в Сараево застрелил австро-венгерского престолонаследника эрцгерцога Франца-Фердинанда и его жену Софию, что послужило поводом к началу Первой мировой войны.

103

Франц Иосиф I (1830–1916) – император Австрийской империи и король Богемии со 2 декабря 1848 года, апостолический король Венгрии со 2 декабря 1848 по 14 апреля 1849 года (1-й раз) и с 13 августа 1849 (2-й раз). С 15 марта 1867 года – глава двуединого государства – Австро-Венгерской монархии. Правил 68 лет, его царствование стало эпохой в истории народов, входивших в Дунайскую монархию.

104

Уимблдон – юго-западный пригород Лондона. Входит в состав административного района (боро) Мертон и расположен в 11,3 км от Чаринг-Кросса. Известен как место проведения Уимблдонского теннисного турнира и (до 2002 года) база одноимённого клуба футбольной Премьер-лиги.

105

Генрих Альберт Вильгельм, принц Прусский (1862–1929) – сын императора Германии Фридриха III и Виктории Великобританской, брат германского иимператора Вильгельма II, гросс-адмирал (4 сентября 1909).

106

Принц Наполеон (Луи-Наполеон) Ахилович Мюрат (1872–1943 года) – русский военачальник, генерал-майор русской армии (1917).

107

Каджар Файзулла-Мирза (1872–1920) – персидский принц, сын Шахи-хана. Состоял на русской службе.

108

Готский альманах (Almanach de Gotha) – самый авторитетный справочник по генеалогии европейской аристократии, ежегодно издававшийся на немецком и французском языках в 1763–1944 годах в городе Гота (герцогство Саксен-Кобург-Гота). Включал родословные росписи правящих домов и наиболее значительных родов титулованного (преимущественно медиатизованного) дворянства Европы. Начиная с 1997 года предпринято несколько попыток возобновить издание альманаха.

109

Ураза, ас-саум – мусульманский пост. Может совершаться в любой день, кроме праздничного (Ураза-байрам, Курбан-байрам). В 9-й месяц исламского календаря мусульмане обязаны соблюдать 30-дневный пост.

110

Ламанова (Каютова) Надежда Петровна (1861–1941) – известный российский и советский модельер, художник театрального костюма. Имела звание «Поставщик двора Ея императорского Величества». Стояла у истоков российской и советской моды XX века.

111

Сиверс Татьяна Александровна (в браке Аксакова; 1892–1981) – русская мемуаристка дворянского происхождения. Дочь историка и генеалога Александра Сиверса.

112

Абдул-Хамид II (1842–1918) – султан Османской империи и 99-й халиф, правил в 1876–1909 годах. Последний самодержавный правитель Османской империи. Второй сын султана Абдул-Меджида I.

113

Половцов Пётр Александрович (также Половцев; 1874–1964) – русский военачальник, военный востоковед, генерал-лейтенант, автор ряда военно-востоковедных работ.

114

Брусилов Алексей Алексеевич (1853–1926) – выдающийся русский и советский военачальник и военный педагог, генерал от кавалерии (с 6 декабря 1912), генерал-адъютант (с 10 апреля 1915), главный инспектор кавалерии РККА (1923).

115

Стэнли Уошбурн (1878–1950) – американский военный журналист.

116

Юзефович Яков Давыдович (1872–1929) – генерал-лейтенант, эмигрант. Окончил Михайловской артиллерийское училище и Николаевскую академию Генерального штаба. Участник русско-японской и Первой мировой войн. Первую мировую войну начал начальником штаба Кавказской туземной конной дивизии. В 1917 г. – командир 26 армейского корпуса. С 1918 г. в Добровольческой армии. С 1920 г. в эмиграции в Германии, затем в Польше и Эстонии.

117

Великий князь Николай Николаевич (Младший) (1856–1929) – первый сын великого князя Николая Николаевича (Старшего) и великой княгини Александры Петровны (урожденной принцессы Ольденбургской), внук Николая I; генерал-адъютант (1904), генерал от кавалерии (6 декабря 1900). Верховный Главнокомандующий всеми сухопутными и морскими силами Российской империи в начале Первой мировой войны (1914–1915); с 23 августа 1915 года до марта 1917 года – наместник Его императорского Величества на Кавказе, главнокомандующий Кавказской армией и войсковой наказный атаман Кавказских казачьих войск.

118

Гуль Роман Борисович (1896–1986) – русский писатель, эмигрант, журналист, публицист, историк, критик, мемуарист, общественный деятель. Участник Гражданской войны и Белого движения.

119

Великий князь Алексей Александрович (1850–1908) – четвёртый сын императора Александра II и императрицы Марии Александровны. Член Государственного совета (с 1 января 1881), генерал-адмирал (15 мая 1883; последний чин в Российской империи), адмирал (1 января 1888), генерал-адъютант (19 февраля 1880), почётный член императорского Православного Палестинского Общества.

120

Путятин Павел Павлович (1872–1943) – шталмейстер, кавалергард, полковник (на 1917 год), служил при этапно-хозяйственном отделе штаба войск гвардии.

121

Великий князь Дмитрий Павлович (1891–1942) – первый сын великого князя Павла Александровича и греческой принцессы великой княгини Александры Георгиевны, внук Александра II, двоюродный брат императора Николая II и великого князя Михаила Александровича. Воспитывался в семье великого князя Сергея Александровича (его мать умерла 12 сентября 1891 года вследствие преждевременных родов). Один из убийц Григория Распутина.

122

Великий князь Павел Александрович (1860–1919) – шестой сын императора Александра II и его супруги императрицы Марии Александровны; генерал-адъютант, генерал от кавалерии.

123

Великая княгиня Александра Георгиевна (1870–1891) – принцесса Греческая и Датская, после замужества – российская великая княгиня.

124

Великая княжна Ольга Николаевна (1895–1918; после февраля 1917 официально именовалась по фамилии Романова) – старшая дочь императора Николая II и императрицы Александры Фёдоровны. После Февральской революции вместе с семьёй находилась под арестом. В ночь с 16 на 17 июля 1918 года была расстреляна вместе со своей семьёй в полуподвальном помещении дома Ипатьева в Екатеринбурге. Прославлена вместе с родителями, сёстрами великими княжнами Татьяной, Марией, Анастасией и братом Цесаревичем Алексеем в сонме новомучеников Российских на юбилейном Архиерейском соборе Русской православной церкви в августе 2000 года. Ранее, в 1981 году, они же были канонизированы Русской православной церковью за границей.

125

Куприн Александр Иванович (1870–1938) – русский писатель. Наиболее известные произведения: «Олеся», «Поединок», «Яма», «Гранатовый браслет» и другие.

126

Щербов Павел Егорович (1866–1938) – русский художник-карикатурист. Основная тема его творчества – люди, жизнь которых он хорошо знал – художники, художественные критики, меценаты. Самая знаменитая карикатура художника – «Базар XX века», на которой представлено более 100 портретов известных скульпторов, художников, коллекционеров, издателей и критиков Санкт-Петербурга. Все они изображены на базаре торгующими и показывающими свой товар, что образно передаёт состояние художественной жизни города в начале XX века. Картина была приобретена для Третьяковской галереи по совету известного художника В. А. Серова. Европейскую известность П.Е. Щербов получил благодаря участию в Первом Русском сезоне С.П. Дягилева в Париже в 1906 году.

127

Саша Чёрный (настоящее имя Гликберг Александр Михайлович; 1880–1932) – русский поэт Серебряного века, прозаик, получивший широкую известность как автор популярных лирико-сатирических стихотворных фельетонов.

128

Робеспьер Максимилиан (1758–1794, или 10 термидора II года Республики) – французский революционер, один из наиболее известных и влиятельных политических деятелей великой Французской революции.

129

Станиславов – современное название: Ивано-Франковск. Областной центр в Западной Украине.

130

Брешко-Брешковский Николай Николаевич (1874–1943) – русский писатель, журналист, художественный критик.

131

Капнист (2-й) Дмитрий Павлович (1879–1926). Из дворян Полтавской губ., землевладелец. По окончании юридического факультета Санкт-Петербургского университета с 1903 г. служил по Министерству юстиции. Титулярный советник. Член IV Думы, октябрист, после раскола фракции вошел во фракцию земцев-октябристов. 1 марта 1917 назначен Временным комитетом Государственной Думы комиссаром над Министерством внутренних дел. С 8 марта – председатель Особой комиссии по ликвидации Главного управления по делам печати (комиссар Временного правительства по делам печати).

132

Фаберже Петер Карл Густавович (1846–1920) – известный русский ювелир. Глава семейной фирмы и династии мастеров ювелирного искусства. Является создателем яиц Фаберже, которые высоко ценятся у коллекционеров всего мира.

133

Сухомлинов Владимир Александрович (1848–1926) – русский генерал от кавалерии, военный министр.

134

Поливанов Алексей Андреевич (1855–1920) – русский военный деятель, генерал от инфантерии (с 1911), член Государственного совета (с 1912). Участник русско-турецкой войны (1877–1878), главный редактор журнала «Военный сборник» и газеты «Русский инвалид» (1899–1904).

135

Жильяр Пьер (1879–1962) – педагог, швейцарец (из Женевы), наставник цесаревича Алексея, также преподавал французский язык всем детям императора Николая II (1905–1918). Жил в Александровском дворце, постоянно был с царской семьей, вплоть до Тобольска и Екатеринбурга, где был с нею разлучен. Вернувшись на родину, опубликовал мемуары. В 1922 в Женеве женился на няне детей Николая II Александре Александровне Теглевой (1884—?), которая также была с царской семьей от Александровского дворца до Екатеринбурга.

136

Локхарт Роберт Гамильтон Брюс (англ. Sir Robert Hamilton Bruce Lockhart; 1887–1970) – британский дипломат, тайный агент, журналист, писатель.

137

Джунковский Владимир Фёдорович (1865–1938) – российский политический, государственный и военный деятель; адъютант великого князя Сергея Александровича, московский вице-губернатор (1905–1908), московский губернатор (1908–1913), командир Отдельного корпуса жандармов и товарищ министра внутренних дел (1913–1915), командир 8-й Сибирской стрелковой дивизии, генерал-лейтенант (апрель 1917).

138

Имеется в виду великий князь Дмитрий, в дальнейшем один из убийц Распутина.

139

Хвостов Алексей Николаевич (1872–1918) – российский государственный деятель, занимал пост министра внутренних дел в 1915–1916 годах.

140

Пуришкевич Владимир Митрофанович (1870–1920) – русский политический деятель ультраправого толка, монархист, черносотенец.

141

Алексеев Михаил Васильевич (1857–1918) – крупнейший русский военачальник периода Первой мировой войны. Генерального штаба генерал от инфантерии (24 сентября 1914), генерал-адъютант (1916). Активный участник Белого движения в годы Гражданской войны. Создатель и Верховный руководитель Добровольческой армии.

142

Протопопов Александр Дмитриевич (1866–1918) – российский политик, крупный помещик и промышленник, последний министр внутренних дел Российской империи.

143

Трепов Александр Фёдорович (1862–1928) – российский государственный политический деятель, министр путей сообщения, председатель Совета Министров (10 ноября (23 ноября) 1916 – 27 декабря 1916 (9 января 1917).

144

Блок Александр Александрович (1880–1921) – знаменитый русский поэт.

145

Прогрессивный блок – объединение депутатских фракций IV Государственной Думы и Госсовета Российской империи в годы Первой мировой войны 1914–1918 гг. Образован в августе 1915, когда патриотический подъём первых месяцев войны сменился тревогой, вызванной весенне-летним отступлением русских войск. Состоял преимущественно из представителей парламентских партий прогрессистов, кадетов, октябристов и «прогрессивных русских националистов». После Февральской революции лидеры объединения вошли во Временное правительство России – так называемое «правительство народного доверия».

146

Сазонов Сергей Дмитриевич (1860–1927) – российский государственный деятель, Министр иностранных дел Российской империи в 1910–1916 годы.

147

Князь Щербатов Николай Борисович (1868–1943) – русский государственный деятель, занимал пост министра внутренних дел в 1915 году.

148

Кривошеин Александр Васильевич (1857–1921) – российский государственный деятель. Гофмейстер, действительный тайный советник. Главноуправляющий земледелием и землеустройством (1908–1915); Председатель правительства Юга России (1920).

149

Горемыкин Иван Логгинович (1839–1917) – русский государственный деятель, председатель Совета министров Российской империи в 1906 и в 1914–1916, министр внутренних дел в 1895–1899.

150

Мария Павловна (Младшая) (1890–1958) – великая княжна, позже великая княгиня, дочь великого князя Павла Александровича и греческой принцессы Александры Георгиевны. Внучка Александра II по отцовской линии и праправнучка Николая I по материнской линии (через свою бабку Ольгу Константиновну).

151

Успенский Лев Васильевич (1900–1978) – русский писатель, прозаик, филолог.

152

Гучков Александр Иванович (1862–1936) – русский политический деятель, лидер партии «Союз 17 октября». Председатель III Государственной Думы (1910–1911), депутат Думы (1907–1912), член Государственного совета Российской империи (1907 и 1915–1917). Военный и морской министр Временного правительства России (1917).

153

Керенский Александр Фёдорович (1881–1970) – видный русский политический и общественный деятель; министр, затем министр-председатель Временного правительства (1917), дворянин (c 1885), масон.

154

Штюрмер Борис Владимирович (1848–1917) – российский государственный деятель, из обрусевших немцев; действительный статский советник (20 апреля 1891), обер-камергер двора Е.И.В. (10 ноября 1916). В 1916 году (с 20 января по 10 ноября) был Председателем Совета министров Российской империи, одновременно, до 7 июля того же года, был министром внутренних дел, а затем министром иностранных дел.

155

Милюков Павел Николаевич (1859–1943) – русский политический деятель, историк и публицист. Лидер Конституционно-демократической партии (Партии народной свободы, кадеты). Министр иностранных дел Временного правительства в 1917 году.

156

Щербачев Дмитрий Григорьевич (1857–1932) – русский военачальник, генерал от инфантерии. Участник Первой мировой войны. В годы Гражданской войны – видный деятель Белого движения.

157

Великий князь Георгий Михайлович (1863–1919) – третий сын великого князя Михаила Николаевича и великой княгини Ольги Федоровны, внук Николая I. Выдающийся русский нумизмат, один из создателей многотомного Корпуса Русских монет, первый Управляющий Русского музея императора Александра III (в настоящее время – Государственный Русский музей).

158

Жуковский Станислав Юлианович (1873–1944) – русский художник польского происхождения. К началу XX века стал одним из самых известных в России пейзажистов импрессионистического направления. Участвовал в выставках художественного объединения «Мир искусства».

159

Левитан Исаак Ильич (1860–1900) – выдающийся русский художник еврейского происхождения, мастер «пейзажа настроения».

160

На копии письма, которую через много лет, уже находясь в эмиграции, Наталия Сергеевна передала бывшему сослуживцу мужа, полковнику Б. В. Никитину, есть пометка: «Письмо послано в Ставку из Гатчины 11 ноября 1916 г.».

161

Великий князь Николай Михайлович (1859–1919) – старший сын великого князя Михаила Николаевича и великой княгини Ольги Федоровны, внук Николая I; военачальник, генерал-лейтенант; лепидоптеролог и историк.

162

Бадмаев (Жамсаран) Пётр Александрович (1851(?)–1920) – врач тибетской медицины; крестник императора Александра III; лечил членов семьи Николая II и Григория Распутина; убеждал российских императоров включить в состав России Тибет, Монголию и Китай.

163

Янки-дудл (англ. Yankee Doodle) – национальная песня в США, в настоящее время понимаемая в патриотическом ключе (хотя первоначально возникшая в качестве юмористической). Также является гимном штата Коннектикут.

164

Се́ргиевский дворец – находится Санкт-Петербурге, на Невском проспекте, в месте его пересечения с рекой Фонтанкой. Автор проекта – архитектор А. И. Штакеншнейдер, осуществивший строительство в стиле так называемого «второго барокко» (в начале XXI века зданию вернули его историческое название – дворец Белосельских-Белозерских).

165

Гавриил Константинович (Романов) (1887–1955) – князь императорской крови, второй сын великого князя Константина Константиновича и великой княгини Елизаветы Маврикиевны. Он родился, когда Александр III уже ограничил круг великих князей внуками царствующих императоров. Поэтому, как правнук Николая I, Гавриил Константинович носил титул князя императорской крови. Вероятно, эта несправедливость, от которой он пострадал одним из первых, оставила неприятный осадок в его душе. 15 мая 1939 года Владимир Кириллович Романов (с 1938 года являлся претендентом на российский престол и главой Российского императорского Дома), пожаловал родственнику титул великого князя. Однако большинство членов Дома Романовых за князем нового титула не признали. Оставил воспоминания «В Мраморном дворце».

166

Добровольский Николай Александрович (1854–1918) – русский государственный деятель, последний Министр юстиции Российской империи.

167

Нестеровская Антонина Рафаиловна (1890–1950) – первая супруга Гавриила Константиновича Романова (свадьба состоялась 9 апреля 1917 года), балерина.

168

Великая княгиня Мария Павловна (Старшая) (урождённая Мария Александрина Элизабета Элеонора, 1854–1920) – супруга великого князя Владимира Александровича (1847–1909), третьего сына императора Александра II.

169

Великий князь Кирилл Владимирович (1876–1938) – второй сын великого князя Владимира Александровича, третьего сына императора Александра II, и великой княгини Марии Павловны (Старшей); двоюродный брат Николая II и великого князя Михаила Александровича. В 1924 году, в эмиграции, провозгласил себя императором всероссийским Кириллом I.

170

Великий князь Владимир Александрович (1847–1909) – третий сын императора Александра II и императрицы Марии Александровны; сенатор, член Государственного совета (с 16 апреля 1872 года); генерал-адъютант, генерал от инфантерии (30 ноября 1880).

171

Родзянко Михаил Владимирович (1859–1924) – русский политический деятель, лидер партии Союз 17 октября (октябристов); действительный статский советник (1906), гофмейстер Высочайшего двора (1899). Председатель Государственной Думы третьего и четвёртого созывов. Один из лидеров Февральской революции 1917 года, в ходе которой возглавил Временный комитет Государственной Думы.

172

Сэр Бьюкенен Джордж Уильям (1854–1924) – британский дипломат, посол Великобритании в России в годы Первой мировой войны.

173

Некрасов Николай Виссарионович (1879–1940) – российский политический деятель, инженер. Член Государственной Думы III и IV созывов. Министр путей сообщения и министр финансов Временного правительства (1917). Последний генерал-губернатор Финляндии (сентябрь-ноябрь 1917).

174

Терещенко Михаил Иванович (1886–1956) – крупный российский предприниматель, владелец сахарорафинадных заводов, землевладелец. В 1917 – министр финансов, позднее – министр иностранных дел Временного правительства России.

175

Князь Львов Георгий Евгеньевич (1861–1925) – русский общественный и политический деятель, последний председатель Совета Министров Российской империи (один день); после Февральской революции был назначен временным комитетом Госдумы председателем Временного правительства (фактически главой государства).

176

Крымов Александр Михайлович (1871–1917) – русский генерал, участник заговора А. И. Гучкова с целью дворцового переворота.

177

Шингарёв Андрей Иванович (1869–1918) – земский, общественный, политический и государственный деятель, специалист в области государственного хозяйства и бюджета от либеральной общественности, врач общей практики, публицист.

178

Шидловский Сергей Илиодорович (1861–1922) – русский политический деятель, член Государственной Думы 3-го и 4-го созывов от Воронежской губернии. Товарищ председателя 3-й Государственной Думы.

179

Князь Голицын Николай Дмитриевич (1850–1925) – русский государственный политический деятель, последний председатель Совета Министров Российской империи (27 декабря 1916 / 9 января 1917 – 27 февраля / 12 марта 1917).

180

28.01.1909 года на Знаменской площади Санкт-Петербурга, перед зданием Николаевского вокзала (нынешняя площадь Восстания) состоялось торжественное открытие памятника Александру III (автор – скульптор Паоло Трубецкой). По этому случаю здесь собрался весь двор, выстроились войска Петербургского гарнизона. Суждения о монументе оказались полярными – от восхищения до убийственной критики. Многие видели в нем карикатуру на Александра III, считая, что лошадь – символ России, которая «упирается» неумелым и неумным «понуканиям» царя. После революции 1917 года, когда памятники царям стали убирать с площадей и улиц бывшей столицы, «странный» монумент сняли с пьедестала (1937) и отправили на хранение во двор Русского музея. Только в 1994 году памятник «вернулся из ссылки» в центр Санкт-Петербурга: его установили во дворе Мраморного дворца.

181

Хабалов Сергей Семёнович (1858–1924) – российский генерал-лейтенант. Во время Февральских событий был арестован и заключён в Петропавловскую крепость. Его допрашивали члены Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства. После Октябрьской революции он был освобожден, уволен со службы с мундиром и пенсией.

182

Иванов Николай Иудович (1851–1919) – русский военный деятель, генерал-адъютант (1907), генерал от артиллерии (с 13 апреля 1908).

183

Мейерхольд Всеволод Эмильевич (1874–1940) – режиссёр, актёр и педагог. Теоретик и практик театрального гротеска и создатель знаменитой актёрской системы, получившей название «биомеханика». Народный артист Республики (1923).

184

Кирпичников Тимофей Иванович (1892– конец 1917 или начало 1918) – деятель Февральской революции 1917 в России. Произведён Временным правительством в подпрапорщики и награждён Георгиевским крестом 4-й степени, вручённым лично генералом Л. Г. Корниловым. Кирпичников был избран от Волынского полка в состав Петроградского совета.

185

Лейб-гвардии Преображенский Его Величества полк – старейший и один из наиболее элитных полков гвардии Российской империи.

186

Вечером число солдат, перешедших на сторону революции, достигло 66 тысяч, на следующий день – 127, а 1 марта – 170 тысяч, то есть весь гарнизон Петрограда.

187

«Кресты» – следственный изолятор в Санкт-Петербурге, один из наиболее известных и крупных в России.

В 1868 создан комплекс сооружений (спланирован архитектором В. П. Львовым) для краткосрочного содержания арестантов (центральная пересыльная тюрьма, т. н. «централ»). Существующая в настоящее время тюрьма построена в кирпичном стиле в 1884–1892 по проекту архитектора А. О. Томишко. Её комплекс включил два пятиэтажных крестообразных в плане корпуса (традиционная для того времени планировка тюремных зданий, их форма определила название тюрьмы), в которых было 960 камер, рассчитанных на 1150 человек. В одном из корпусов на верхнем этаже изначально находилась пятиглавая церковь Святого Александра Невского.

В «Крестах» содержались уголовные преступники, а также политические, приговорённые к одиночному заключению.

Современное официальное название – следственный изолятор № 1 (ИЗ № 47/1) УФСИН по г. Санкт-Петербургу. Расположен по адресу Арсенальная набережная, 7.

188

Литовский замок – бывшая тюрьма в Санкт-Петербурге, в округе Коломна, у пересечения реки Мойка и Крюкова канала. Оригинальное в плане здание – неправильный 5-угольник с круглыми башнями на углах, было возведено в 1798–1799 по проекту архитектора И. Е. Старова, известного мастера классицизма. Название оно получило от разместившегося в нем Литовского мушкетерского полка.

189

Дом предварительного заключения, ДПЗ, Шпалерная тюрьма, «Шпалерка» – первая в России следственная тюрьма. Находится в Петербурге, на Шпалерной улице, 25. В настоящее время Дом предварительного заключения официально называется СИЗО-3.

190

Шульгин Василий Витальевич (1878–1976) – русский политический и общественный деятель, публицист. Из потомственных дворян Волынской губернии. Депутат Второй, Третьей и Четвёртой Государственных Дум, принявший отречение из рук Николая II. Один из организаторов и идеологов Белого движения. Русский националист и монархист.

191

Беляев Михаил Алексеевич (1863–1918) – русский генерал, государственный деятель, последний военный министр Российской империи.

192

Занкевич Михаил Ипполитович (1872–1942) – генерал-майор (07.09.1914). Участник Первой Мировой войны: генерал-квартирмейстер Генштаба (07.1916–02.1917), начальник военной охраны Петрограда (02.–04.1917). Представитель русской армии во Франции (07.1917–12.1918). Участник Белого движения. 02.1920 попал в плен, содержался в Покровском лагере ГУЛАГа; расстрелян.

193

Князь Путятин Павел Павлович (1872–1943) – шталмейстер, кавалергард, полковник (на 1917 год), служил при этапно-хозяйственном отделе штаба войск гвардии.

194

Князь Путятин Павел Арсеньевич (1837–1919) – русский антрополог, этнограф, археолог, коллекционер из рода Путятиных.

195

Княгиня Ольга Павловна Путятина (Зеленая) (1877–1967) – супруга князя П. П. Путятина, дочь П. А. Зеленого.

196

Зеленой Павел Алексеевич (1833–1909) – русский военачальник и государственный деятель, полный генерал по Адмиралтейству (1902).

197

Киплинг Джозеф Редьярд (англ. Joseph Rudyard Kipling, 1865–1936) – английский писатель, поэт и новеллист. Его лучшими произведениями считаются «Книга джунглей» (The Jungle Book), «Ким» (Kim), а также многочисленные стихотворения. В 1907 году Киплинг стал первым англичанином, получившим Нобелевскую премию по литературе. Богатый язык произведений Киплинга, полный метафор, внёс большой вклад в сокровищницу английского языка.

198

Великая княжна Мария Николаевна (1899–1918) – третья дочь императора Николая II и императрицы Александры Фёдоровны.

199

Рузский Николай Владимирович (1854–1918) – генерал-адъютант (с 22 сентября 1914), генерал от инфантерии (с 29 марта 1909), член Военного (с 31 января 1909) и Государственного (с 17 марта 1915) советов. Участник русско-турецкой (1877–1878), русско-японской (1904–1905) и Первой мировой войн. Активный участник Февральской революции.

200

Керенский Александр Фёдорович (1881–1970) – русский политический и общественный деятель; министр, затем министр-председатель Временного правительства (1917), один из лидеров русского политического масонства.

201

Щегловитов Иван Григорьевич (1861–1918) – русский государственный деятель, министр юстиции Российской империи (1906–1915).

202

Митрополит Питирим (в миру Нечаев Константин Владимирович, 1926–2003) – епископ Русской Церкви, митрополит Волоколамский и Юрьевский.

203

Графиня Клейнмихель Мария Эдуардовна (урождённая графиня Келлер; 1846–1931) – хозяйка великосветского салона в Санкт-Петербурге, который посещали государственные деятели и крупные чиновники конца XIX – начала XX века. После революции опубликовала воспоминания «Из потонувшего мира» (1923).

204

Граф Стакельберг (Штакельберг) фон, Густав Эрнестович (1853–1917) – генерал-лейтенант.

205

Клопов Анатолий Алексеевич (1841–1927) – сын купца. Окончил физико-математический факультет Московского университета. С 1865 служил учителем, затем был домашним воспитателем. С 1872 – в Министерстве путей сообщения, где занимался железнодорожной статистикой. Титулярный советник (1876). В 1881 покинул службу, оставаясь причисленным к министерству, и занимался статистическими исследованиями хлебной торговли и др. в различных местностях России. С 1898 исполнял статистические исследования причин неурожаев по поручению Николая II, которому был рекомендован великим князем Александром Михайловичем. С этого времени вплоть до февраля 1917 посылал письма и записки по различным вопросам непосредственно императору, выступая, таким образом, в качестве его негласного советника. После Февральской революции жил в своем имении в Новгородской губернии, с 1920 – в Петрограде.

206

Данилов Юрий (Георгий) Никифорович (1866–1937) – русский военный деятель, генерал от инфантерии (1914). Имел в армии прозвище Данилов-чёрный, чтобы отличать его от сослуживцев – генералов Данилова-рыжего и Данилова-белого.

207

Болдырев Василий Георгиевич (1875–1933) – русский военный и государственный деятель, генерал-лейтенант. Участник Белого движения на Востоке России.

208

Эверт Алексей Ермолаевич (1857-(1918?)) – русский генерал. Участник русско-японской войны 1904–1905. За боевые отличия награждён Золотым оружием (1906). Генерал от инфантерии (1911). С 19 июня 1912 – командующий войсками Иркутского военного округа и войсковой наказной атаман Забайкальского казачьего войска. С 11 августа 1914 командующий 10-й армией. После Февральской революции, 11.03.1917 был снят с поста главнокомандующего, а 22 марта уволен от службы с мундиром и пенсией.

209

Сахаров Константин Вячеславович (1881–1941) – генерал-лейтенант (1919). Участвовал в работе Московского совещания в августе 1917 как представитель Союза Георгиевских кавалеров. После выступления генерала Л. Г. Корнилова в конце августа 1917 был арестован в Могилёве, но вскоре освобождён. Видный деятель Белого движения в Сибири.

210

Непенин Адриан (Андриан) Иванович (1871–1917) – вице-адмирал, последний командующий императорским Балтийским флотом, Георгиевский кавалер, основатель военно-морской службы разведки и связи.

211

Колчак Александр Васильевич (1874–1920) – российский политический деятель, вице-адмирал Российского императорского флота (1916) и адмирал Сибирской флотилии (1918). Полярный исследователь и учёный-океанограф, участник экспедиций 1900–1903 годов (награждён императорским Русским географическим обществом Большой Константиновской медалью, 1906). Участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. Вождь и руководитель Белого движения. Верховный правитель России (1918–1920), был признан на этом посту всеми руководителями Белого движения, «де-юре» – Королевством сербов, хорватов и словенцев, «де-факто» – государствами Антанты.

212

Русин Александр Иванович (1861–1956) – российский военно-морской деятель, адмирал (1916). Во время Первой мировой войны возглавлял оперативно-стратегическое руководство боевой деятельностью Российского флота, руководил разработкой военно-морских операций. Последовательно придерживался монархических политических взглядов, отказался поддержать обращения высших военачальников к Николаю II с просьбой об отречении от престола. В 1917 был уволен в отставку.

213

Шульгин Василий Витальевич (1878–1976) – российский политический и общественный деятель, публицист. Депутат второй, третьей и четвёртой Государственной Думы, принявший отречение из рук Николая II. Один из организаторов и идеологов Белого движения. Русский националист и монархист.

214

Федоров Сергей Петрович Фёдоров (1869–1936) – выдающийся русский и советский хирург, доктор медицинских наук, профессор, основатель крупнейшей отечественной хирургической школы, «отец русской урологии».

215

Сэр Спенсер-Черчилль Уинстон Леонард (1874–1965) – британский государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании в 1940–1945 и 1951–1955 годах; военный, журналист, писатель, почётный член Британской академии (1952), лауреат Нобелевской премии по литературе (1953). По данным опроса, проведённого в 2002 году вещательной компанией Би-би-си, был назван величайшим британцем в истории.

216

Галушкин Николай Васильевич (1893–1964) – офицер Собственного Е [го] и [мператорского] В [еличества] Конвоя, герой Первой мировой войны, участник Белого движения.

217

Милюков Павел Николаевич (1859–1943) – русский политический деятель, историк и публицист. Лидер Конституционно-демократической партии (Партии народной свободы, кадетской партии). Министр иностранных дел Временного правительства в 1917 году. С 1916 г. почётный доктор Кембриджского университета.

218

Улисс Симпсон Грант (англ. Ulysses Simpson Grant, урождённый Hiram Ulysses Grant, то есть Хайрем Улисс Грант; 1822–1885) – американский политический и военный деятель, полководец северян в годы Гражданской войны в США, генерал армии (25 июля 1866 – 4 марта 1869). С 4 марта 1869 по 4 марта 1877 – 18-й президент США. Портрет Гранта с 1913 года изображён на банкноте в 50 долларов.

219

Марфо-Мариинская обитель милосердия – община сестер милосердия, по своему уставу приближающаяся к монастырю. Располагается в Москве, на улице Большая Ордынка. Основана великой княгиней Елизаветой Фёдоровной в 1909 году.

220

Бубликов Александр Александрович (1875–1941) – инженер путей сообщения, член IV Государственной Думы, прогрессист, после Февральской революции – комиссар в Министерстве путей сообщения.

221

Набоков Владимир Дмитриевич (1869–1922) – русский политик, криминалист, публицист, один из организаторов и лидеров партии кадетов, товарищ (заместитель) председателя её ЦК. Сын министра юстиции Д. Н. Набокова и Марии фон Корф, отец писателя В. В. Набокова. Трагически погиб, личным вмешательством предотвратив намерение эмигранта-монархиста убить П. Н. Милюкова.

222

Больдескул Лев Иванович (1872-?) – полковник. В 1917 был назначен командиром формирующегося тяжелого арт. дивизиона. Командир 206-й арт. бригады. Участник Белого движения на востоке России (с лета 1918 в Симбирске). Взят в плен красными в Нижнеудинске. До 1923 служил в РККА.

223

Савич Никанор Васильевич (1869–1942) – российский политический деятель. Депутат Государственной Думы III и IV созывов (1907–1917).

224

Некрасов Николай Виссарионович (1879–1940) – русский политический деятель, инженер. Деятель левого крыла партии кадетов. Член Государственной Думы III и IV созывов. Министр путей сообщения и министр финансов Временного правительства (1917). Последний генерал-губернатор Финляндии (сентябрь-ноябрь 1917). Генеральный секретарь Верховного совета великого востока народов России.

225

Кромвель Оливер (1599–1658) – английский государственный деятель и полководец, вождь индепендентов, руководитель Английской революции, в 1643–1650 годах – генерал-лейтенант парламентской армии, в 1650–1653 годах – лорд-генерал, в 1653–1658 годах – лорд-протектор Англии, Шотландии и Ирландии.

226

Манакин Михаил Михайлович (1862–1932) – русский военачальник, генерал-лейтенант. С 3 января 1914 по 1917 год начальник Азиатской части Главного штаба. Во время Гражданской войны – в белых войсках Восточного фронта. В эмиграции большей частью проживал в США. Член Общества ветеранов Великой войны в Сан-Франциско.

227

Впервые текст этой телеграммы был опубликован спустя 65 лет в «Новом журнале» (книга №149).

228

Барон Нольде Борис Эммануилович (1876–1948) – русский юрист, специалист в области международного права, историк.

229

Вильтон Роберт Арчибальд (1868–1925) – английский журналист, работавший в России в годы Первой мировой войны, Октябрьской революции и Гражданской войны. Автор книг «Агония России» и «Последние дни Романовых».

230

Маклаков Василий Алексеевич (1869–1957) – русский адвокат, политический деятель. Член Государственной Думы II, III и IV созывов.

231

Мосолов Александр Александрович (1854–1939) – генерал-лейтенант лейб-гвардии конного полка, в 1900–1917 гг. – начальник Канцелярии Министерства императорского двора и Уделов. С января 1917 г. – чрезвычайный посланник и полномочный министр в Бухаресте. Будучи в числе тех, кто принадлежал к ближайшему окружению императора Николая II, пытался спасти царскую семью в 1918 г., был одним из организаторов Общероссийского монархического съезда в баварском городе Рейхенгале в мае 1921 г. С 1933 г. жил в Болгарии, где написал записки «При Дворе последнего Императора» (СПб., 1992).

232

Шиллинг Николай Николаевич (1870–1946) – русский военачальник, генерал-лейтенант. Участник Белого движения.

233

Краснов Пётр Николаевич (1869–1947) – генерал Русской императорской армии, атаман Всевеликого Войска Донского, военный и политический деятель, известный писатель и публицист. Во время Второй мировой войны сотрудничал с властями Третьего рейха.

234

Граф (1789), затем князь (1799) Суворов Александр Васильевич (1730–1800) – великий русский полководец, военный теоретик, национальный герой России. Генералиссимус российских сухопутных и морских сил, генерал-фельдмаршал австрийских и сардинских войск, кавалер всех российских орденов своего времени, вручавшихся мужчинам, а также многих иностранных военных орденов. С 1789 года носил почётное прозвание Рымникский, а в 1799 году был возведён в достоинство князя Италийского.

235

Симонов Константин (Кирилл) Михайлович (1915–1979) – русский советский писатель, поэт, общественный деятель. Герой Социалистического Труда (1974); лауреат Ленинской (1974) и шести Сталинских премий (1942, 1943, 1946, 1947, 1949, 1950); заместитель генерального секретаря СП СССР. Член ВКП(б) с 1942 года.

236

Александра Датская (дат. Alexandra af Danmark, англ. Alexandra ofDenmark, королева Александра, англ. Queen Alexandra, 1844–1925) – датская принцесса, королева Великобритании и Ирландии, а также императрица Индии (1901), с 1910 года – вдовствующая королева. Александра была сестрой российской императрицы Марии Фёдоровны, тёткой императора Николая II и великого князя Михаила Александровича.

237

Его письма опубликованы в книге мемуаров великой княгини Марии Георгиевны.

238

Ллойд Джордж Дэвид, 1-й граф Дуйвор, виконт Гвинед (1863–1945) – британский политический деятель, последний премьер-министр Великобритании от Либеральной партии (1916–1922). Близкий друг Уинстона Черчилля.

239

Так назывался в то время Мурманск.

240

Мария Текская (королева Мария, полное имя – Виктория Мария Августа Луиза Ольга Паулина Клодина Агнесса; 1867–1953) – супруга британского короля Георга V, мать Эдуарда VIII и Георга VI. Королева Мария была также императрицей Индии и королевой Ирландии (с 1910).

241

Темпл Генри Джон, лорд Палмерстон; с 1802 виконт (1784–1865) – знаменитый английский государственный деятель, долгие годы руководил обороной, затем внешней политикой государства, а в 1855–1865 (с небольшим перерывом) был премьер-министром Британии.

242

Князь Палей Владимир Павлович (1897–1918) – сын великого князя Павла Александровича от его морганатического брака с Ольгой Валерьяновной Пистолькорс (урождённой Карнович), внук Александра II, граф Гогенфельзен (1904), князь (1915); поручик Лейб-Гвардии Гусарского полка, поэт.

243

Кобылинский Евгений Степанович (1875–1927) – полковник, начальник Царскосельского караула и особого отряда по охране царской семьи в Тобольске.

244

Савинков Борис Викторович (1879–1925) – террорист, русский политический деятель, революционер, один из лидеров партии эсеров, руководитель Боевой организации партии эсеров, участник Белого движения, писатель (прозаик, поэт, публицист, мемуарист; литературный псевдоним – В. Ропшин).

245

Хитрово Маргарита Сергеевна (1895–1952) – фрейлина Высочайшего двора. Окончила Смольный институт с шифром. Работала сестрой милосердия в Собственном Ее Величества лазарете в Царском Селе вместе с великими княжнами. После революции – в эмиграции в США.

246

Корнилов Лавр Георгиевич (1870–1918) – русский военачальник, генерал от инфантерии. Военный разведчик, дипломат и путешественник-исследователь. Герой русско-японской и Первой мировой войн. Верховный главнокомандующий Русской армии (август 1917 года). Участник Гражданской войны, один из организаторов и Главнокомандующий Добровольческой армии, вождь Белого движения на Юге России, первопоходник. Кавалер орденов Святого Георгия 3-й и 4-й степеней, ордена Святой Анны 2-й степени, ордена Святого Станислава 3-й степени, Знака 1-го Кубанского (Ледяного) похода (посмертно), обладатель Георгиевского оружия.

247

Фрэнсис Дэвид Роуленд (1850–1927) – посол США в России в 1916–1918 гг. Последний посол США, аккредитованный при российском императорском дворе, и последний посол, работавший в Петрограде. Он стал свидетелем судьбоносных событий – Февральской революции, Октябрьской революции и Гражданской войны. Состоял в Демократической партии США.

248

Львов Владимир Николаевич (1872–1930) – российский политический деятель, член Государственной Думы III и IV созывов. Обер-прокурор Святейшего Синода (1917; в составе Временного правительства). Крупный помещик Бугурусланского уезда Самарской губернии.

249

Сэр Марлинг Чарльз Мюррей (1863–1933) – британский дипломат.

250

Зубов Валентин Платонович (1884–1969) – граф, принадлежал к известному дворянскому роду. В 1912 году основал первый Российский институт истории искусств. Первый директор Гатчинского дворца-музея. В эмиграции написал воспоминания.

251

Бертини (Bertini), Франческа (наст. имя и фамилия – Элена Серачини Витьелло, Seracini Vitiello, 1892–1985) – итальянская актриса. Начала выступать в театрах Неаполя с 11 лет. С 1904 снималась в кино. В 1912 при поддержке режиссёра и продюсера Негрони стала одной из первых итальянских «кинозвёзд», достигла мировой известности. Наибольшую известность получила благодаря исполнению роли актрисы Ассунты Спина в одноимённом фильме (1915, по роману и драме С. Ди Джакомо), в котором правдиво показана жизнь итальянской бедноты. С 1921 Бертини снималась редко, эпизодически выступая до 1957.

252

Набоков Владимир Владимирович (публиковался также под псевдонимом Сирин, 1899–1977) – русский и американский писатель, поэт, переводчик, литературовед и энтомолог.

253

Набокова Надежда Дмитриевна (1882–1954; в первом браке – Вонлярлярская, во втором – Розен). Находясь в эмиграции, в Лондоне, она опубликовала в 1937 году книгу «The Russia that I Loved» / «Россия, которую я любила».

254

Алексей Михайлович Тишайший (1629–1676) – второй русский царь из династии Романовых (14 июля 1645 – 29 января 1676), сын Михаила Фёдоровича и его второй жены Евдокии.

255

Царица Мария Ильинична, урождённая Милославская (1624–1669) – царица, 1-я жена царя Алексея Михайловича, мать Федора III, Ивана V и царевны Софьи Алексеевны.

256

Батово – в настоящее время деревня в Гатчинском районе Ленинградской области. Входит в состав Рождественского сельского поселения. Семьей Набоковых находившееся здесь поместье было приобретено в 1854 году.

257

Рошаль Семён Григорьевич (1896–1917) – русский революционер, член РСДРП(б).

258

Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич (1873–1955) – большевик, советский партийный и государственный деятель, доктор исторических наук, этнограф, писатель.

259

Гущик Владимир Ефимович (1892–1947) – русский писатель, живший в Эстонии (попал туда в составе армии генерала Н.Н. Юденича). Автор не менее 12 книг: стихотворений (1913), рассказов (5 сборников и 1 рассказ отдельным изданием), пьесы, биографических (4). В Таллине сотрудничал в периодических изданиях, участник сборника «Поток Евразии». Весной 1940 стал сотрудником советской разведки, однако в январе 1941 был арестован НКВД, умер в лагере.

260

Имя А. Куприн не называет, но оно не вызывает сомнений: в Гатчине жил всего один великий князь – Михаил Александрович.

261

Шингарёв Андрей Иванович (1869–1918) – земский, общественный, политический и государственный деятель, специалист в области государственного хозяйства и бюджета от либеральной общественности, врач общей практики, публицист.

262

Кокошкин Фёдор Фёдорович (1871–1918) – политический деятель, один из основателей Конституционно-демократической партии (Партии народной свободы), юрист. Депутат Государственной Думы I созыва (1906). Государственный контролёр Временного правительства (1917).

263

Петроградский военно-революционный комитет – орган Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, созданный по инициативе председателя Петросовета Л. Д. Троцкого 12 (25) октября 1917 для защиты революции от «открыто подготавливающейся атаки военных и штатских корниловцев», и фактически руководивший Октябрьским вооружённым восстанием в Петрограде. ВРК позиционировал себя как многопартийный орган Петросовета; в его состав, помимо большевиков, входил также ряд левых эсеров и анархистов.

264

Урицкий Моисей Соломонович (псевдоним Борецкий, 1873–1918) – российский революционный и политический деятель, известный, прежде всего, своей деятельностью на должности председателя Петроградской ЧК. Утром 30 августа 1918 года был убит в вестибюле Народного Комиссариата внутренних дел Петрокоммуны (на Дворцовой площади) Леонидом Каннегисером, членом партии народных социалистов.

265

Ульянов Владимир Ильич (псевдоним Ленин, 1870–1924) – русский и советский политический и государственный деятель, один из организаторов и руководителей Октябрьской революции 1917 года в России, председатель Совета Народных Комиссаров (правительства) РСФСР. Марксист, публицист, основоположник марксизма-ленинизма, идеолог и создатель Третьего (Коммунистического) интернационала.

266

В настоящее время – Московский вокзал. – Примеч. ред.

267

Луначарский Анатолий Васильевич (1875–1933) – русский советский писатель, общественный и политический деятель, переводчик, публицист, критик, искусствовед. Активный участник революции 1905–1907 годов и Октябрьской революции 1917 года. С октября 1917 по сентябрь 1929 – первый нарком просвещения. Академик АН СССР (1930).

268

Вильгельм II (1859–1941) – последний германский император и король Пруссии с 15 июня 1888 года по 9 ноября 1918 года. Сын принца и впоследствии императора Германии Фридриха Прусского и Виктории Великобританской. Царствование Вильгельма было ознаменовано усилением роли Германии как мировой промышленной, военной и колониальной державы и завершилось Первой мировой войной, поражение в которой привело к свержению монархии в ходе Ноябрьской революции.

269

Королевский дворец Амалиенборг (датск. Amalienborg) в Копенгагене – официальная резиденция и место проживания Датской королевской семьи.

270

Знамеровский, Пётр Людвигович (1872–1918) – бывший начальник Гатчинского жандармского железнодорожного управления, полковник. Был выслан в Пермь вместе с великим князем Михаилом Александровичем, после исчезновения великого князя арестован и позднее расстрелян как заложник вместе со своей супругой Верой Михайловной Знамеровской.

271

Ибсен Генрик (Хенрик) Иоган (норв. Henrik Johan Ibsen, (1828, Шиен – 23 мая 1906, Кристиания) – выдающийся норвежский драматург, основатель европейской «новой драмы». Занимался также поэзией и публицистикой. Писал на датском языке (в его норвежском варианте), который в его время был литературным языком Норвегии.

272

Троцкий Лев Давидович (псевдоним, также: Перо, Антид Ото, Л. Седов, Старик и др.; 1879–1940) – деятель международного рабочего и коммунистического движения, теоретик марксизма, идеолог одного из его течений – троцкизма. Один из организаторов Октябрьской революции 1917 и один из создателей Красной армии. Один из основателей и идеологов Коминтерна, член Исполкома Коминтерна. В первом советском правительстве – нарком по иностранным делам; в 1918–1925 – нарком по военным и морским делам и председатель Революционного военного совета РСФСР, затем СССР. С 1923 – лидер внутрипартийной левой оппозиции. Член Политбюро ВКП(б) в 1919–1926. В 1927 снят со всех постов, отправлен в ссылку. В 1929 выслан за пределы СССР. В 1932 лишён советского гражданства. После высылки из СССР – создатель и главный теоретик троцкистского Четвёртого интернационала (1938). Автор работ по истории революционного движения в России, создатель капитальных исторических трудов по революции 1917, литературно-критических статей, воспоминаний «Моя жизнь» (Берлин, 1930). Был смертельно ранен агентом НКВД Рамо-ном Меркадером 20 августа 1940 в Мексике.

273

Свердлов Яков Михайлович (1885–1919) – российский политический и государственный деятель, революционер, большевик. Член ЦК РСДРП(б), РКП(б). Председатель ВЦИК (формальный глава РСФСР) в ноябре 1917 – марте 1919. Партийные псевдонимы: товарищ Андрей, Макс, Михаил Пермяков, Смирнов и др. Как председатель ВЦИК, был одним из организаторов разгона Учредительного собрания.

274

Яблоновский Сергей Викторович (Потресов-Яблоновский, 1870–1953) – журналист, театральный и литературный критик, поэт и эссеист. Эмигрант. В конце 1930-х он подготовил к печати книгу «Карета прошлого». В нее вошли воспоминания об ушедшей России, театре, актерах, писателях, художниках, общественных и политических деятелях, меценатах. Книга была напечатана в Эстонии накануне советского вторжения, в результате которого тираж уничтожили, а издателя арестовали и расстреляли. Однако сохранились гранки страниц предисловия с правками С. В. Яблоновского. В те же годы был подготовлен к изданию и сборник его стихов, выходу которого помешала начавшаяся Вторая мировая война. После 1946 Яблоновский входил в правление воссозданного Союза писателей и журналистов в Париже, был членом Объединения русских писателей во Франции, писал очерки и статьи для «Нового русского слова», «Возрождения», «Русской мысли».

275

Мясников Гавриил Ильич (1889–1945) – рабочий-революционер, публицист, один из лидеров Мотовилихинских большевиков. Инициатор расстрела Михаила Александровича Романова. Член ВЦИК. Эмигрант-«возвращенец». Расстрелян в Москве.

276

Лукоянов Фёдор Николаевич (1894–1947) – советский партийный деятель, чекист.

277

Кронштадтский Иоанн (Иван Ильич Сергиев; 1829–1908) – священник Русской Православной Церкви, митрофорный протоиерей; настоятель Андреевского собора в Кронштадте; член Святейшего правительствующего синода с 1906 года (от участия в заседаниях уклонился), член Союза русского народа. Проповедник, духовный писатель, церковно-общественный и социальный деятель правоконсервативных монархических взглядов (крайне негативно оценивался официальной пропагандой в СССР), Почётный член императорского Православного Палестинского Общества. Канонизирован в лике праведных Русской Православной Церковью заграницей 19 октября / 1 ноября 1964; впоследствии, 8 июня 1990 года, – Русской Православной Церковью (святой праведный Иоанн Кронштадтский).

278

Князь императорской крови Иоанн Константинович (1886–1918) – сын племянника Александра II великого князя Константина Константиновича; штабс-ротмистр Лейб-Гвардии Конного полка, флигель-адъютант (1908), награждён Георгиевским оружием за храбрость, проявленную в ходе августовских боёв 1915 года, при выполнении опасных для жизни заданий в качестве ординарца при штабе 1-й Гвардейской кавалерийской дивизии.

279

Князь императорской крови Константин Константинович (Младший) (1890–1918) – сын великого князя Константина Константиновича и великой княгини Елизаветы Маврикиевны, правнук императора Николая I. Капитан лейб-гвардии Измайловского полка, герой Первой мировой войны.

280

Князь императорской крови Игорь Константинович (1894–1918) – сын великого князя Константина Константиновича и великой княгини Елизаветы Маврикиевны, правнук императора Николая I.

281

Белобородов Александр Георгиевич (1891–1938) – советский политический и партийный деятель.

282

Голощёкин Филипп (Шая) Исаевич (1876–1941) – российский революционер и советский государственный и партийный деятель, председатель Самарского губисполкома, секретарь Казахского крайкома РКП(б). Участник борьбы за установление советской власти на Урале и в Сибири. Один из организаторов расстрела царской семьи.

283

Есенин Сергей Александрович (1895–1925) – русский поэт, представитель новокрестьянской поэзии и (в более позднем периоде творчества) имажинизма.

284

Куняев Станислав Юрьевич (р. 1932) – русский поэт, публицист, литературный критик, главный редактор журнала «Наш современник» (с 1989 года).

285

Тарасов-Родионов Александр Игнатьевич (1885–1938) – русский советский писатель. Участник Гражданской войны, начальник полевого штаба армии. Демобилизован в 1922 году. До 1924 года сотрудник Народного комиссариата юстиции, работал следователем в Верховном революционном трибунале при ВЦИК.

286

Каменев Лев Борисович (1883–1936) – советский партийный и государственный деятель, большевик, революционер. В 1936 был осуждён по делу «Троцкистско-зиновьевского центра» и расстрелян. Посмертно реабилитирован в 1988 году.

287

Сталин Иосиф Виссарионович (настоящая фамилия – Джугашвили; 1878 / 1879–1953) – русский революционер, советский политический, государственный, военный и партийный деятель. Деятель международного коммунистического и рабочего движения, теоретик и пропагандист марксизма-ленинизма.

288

Ломан Дмитрий Николаевич (1868–1918) – русский офицер, журналист, писатель.

289

Граф Мирбах, Вильгельм (1871–1918) – германский дипломат, с апреля 1918 посол Германской империи при правительстве РСФСР в Москве. Участник советско-германских мирных переговоров в Брест-Литовске (декабрь 1917 – март 1918). Убит левыми эсерами Яковом Блюмкиным и Николаем Андреевым (скорее всего, застрелен из револьвера последним) по решению ЦК партии левых эсеров с целью спровоцировать возобновление войны с Германией (сначала в посла стреляли, а затем бросили бомбу). Убийство германского посла и российской императорской семьи послужило сигналом к началу восстания левых эсеров против их бывших союзников по Октябрьской революции 1917 года – большевиков.

290

Кроми, Фрэнсис Ньютон Аллан (1882–1918) – кэптен (капитан 1-го ранга) британского Королевского военно-морского флота. Один из первых британских подводников. Кавалер русского ордена святого Георгия 4-й степени.

291

Генрих Альберт Вильгельм, принц Прусский (1862–1929) – сын кайзера Фридриха III и Виктории Великобританской, единственный выживший брат германского императора Вильгельма II (двое других умерли в детстве), гросс-адмирал (1909).

292

Амфитеатров Александр Валентинович (1862–1938) – прозаик, публицист, фельетонист, литературный и театральный критик, драматург, автор сатирических стихотворений (псевдонимы Old Gentleman, Московский Фауст и др.).

293

Газета «Молва» от 22 июня 1918 года.

294

Рощина-Инсарова Екатерина Николаевна (урожд. Пашенная, 1883–1970) – русская драматическая актриса.

295

Сиверс Татьяна Александровна, в браке Аксакова (1892–1981) – русская мемуаристка дворянского происхождения. Дочь историка и генеалога Александра Сиверса и Александры Гастоновны Сиверс, в третьем браке – княгини Вяземской.

296

Манухин, Иван Иванович (1882–1958) – русский общественный деятель, врач. Автор многочисленных научных трудов, в точности по иммунологии и инфекционной патологии. Разработал новые методы лечения легочного туберкулеза и воспаления легких, применял облучение рентгеновскими лучами. Успешно лечил М. Горького от туберкулеза. После Февральской революции 1917 года избран секретарем оргкомитета «Свободной ассоциации для развития и распространения положительных наук». Весной 1917 года стал врачом Чрезвычайной следственной комиссии, созданной Временным правительством (Трубецкого бастиона Петропавловской крепости); оставался на этом посту и после прихода к власти большевиков. Активный деятель политического Красного Креста. Благодаря его вмешательству были освобождены многие представители царского режима.

297

Каннегисер Леонид Иоакимович (1896–1918) – поэт, член партии народных социалистов, студент Петроградского политехнического института, убийца Моисея Урицкого. Расстрелян.

298

Лечицкий Платон Алексеевич (1856–1921) – русский генерал.

299

Рейер фон, Армин Карлович (1876 – после 1938) – полковник. Участник Первой мировой войны. Участник Белого движения на юге России в составе ВСЮР (Вооружённые силы Юга России) и Русской армии до эвакуации Крыма. Галлиполиец.

300

Принц Вильгельм Шведский, Карл Вильгельм Людвиг (1884–1965) – герцог Сёдерманландский, второй сын короля Швеции Густава V и его супруги, королевы Виктории Баденской.

301

Рембрандт Харменс ван Рейн (1606–1669) – голландский художник, рисовальщик и гравёр, великий мастер светотени, крупнейший представитель золотого века голландской живописи.

302

Либкнехт, Карл (нем. Karl Liebknecht, 1871–1919) – деятель германского и международного рабочего и социалистического движения, один из основателей (1918) Коммунистической партии Германии.

303

Люксембург, Роза (нем. Rosa Luxemburg, польск. Róża Luksemburg, настоящее имя Rosalia Luxenburg – Розалия Люксенбург, псевд. Róża Kruszyńska, Maciej Rózga, Spartakus, 1871–1919) – одна из наиболее влиятельных деятелей немецкой и европейской революционной левой социал-демократии, теоретик марксизма, философ, экономист и публицист. Одна из основателей антивоенного Союза Спартака и Коммунистической партии Германии.

304

Временное Всероссийское правительство (неофициальные именования – «Директория», «Уфимская Директория») – высший орган власти Российского государства, образованный в Уфе на Государственном совещании 23 сентября 1918 года.

305

Паулина Грей – внучка Наталии Сергеевны Брасовой, дочь Наталии (Таты) Мамонтовой.

306

Школа Хэрроу (Харроу, англ. Harrow School) – одна из известнейших и старейших британских публичных школ для мальчиков, расположенная в ныне лондонском районе Хэрроу. Школа была основана в 1571 во время правления королевы Англии Елизаветы I, на средства богатого фермера Джона Лиона (ум. в 1592) и в 1615 открыта в небольшом местечке Хэрроу, в нескольких милях к северо-западу от Лондона.

Среди учеников и преподавателей школы Хэрроу было немало тех, кто оставил заметный след не только в английской, но и в мировой политике, науке и культуре. Из них следует особо выделить такие личности, как Уинстон Черчилль, Джордж Г. Байрон, Роберт Пиль, Генри Дж. Пальмерстон-первый, премьер-министр Индии Джавахарлал Неру. В школе Хэрроу также обучались три монарха – король Иордании Хусейн бен Талал, король Ирака Фейсал II и низам Хайдарабада Мукаррам Джа.

307

Гилгуд, Вэл (1900–1981) – британский сценарист, актер, продюсер.

308

Британская широковещательная корпорация, сокр. «Би-би-си» (англ. British Broadcasting Corporation, сокр. BBC) – британская общенациональная общественная телерадиовещательная организация.

309

Кулль, Раймонд (1882–1942) – эстонский дирижёр и композитор.

310

В Санкт-Петербурге около Сенной площади под таким названием был известен притон нищих и бродяг.

311

Ecole des Roches – частная школа-пансион во Франции, расположена в Нормандии в 100 км от французской столицы. Ecole des Roches с 1899 году обучает студентов в стиле частных английских школ. Сегодня это одна из наиболее востребованных частных школ Франции (является ассоциированным членом UNESCO): славится высоким уровнем обучения, качественно организованным досугом студентов, традиционным воспитанием.

312

Сорбонна (фр. Sorbonne) – ряд университетов во Франции, расположенных в Париже и центральном регионе страны – Иль-де-Франс. Один из крупнейших университетских центров мира.

313

Грей, Сесиль (1895–1951) – британский музыковед, критик. Автор книги «A survey of contemporary music» / «Обзор современной музыки» (первое изд. 1922 г.).

314

Благороднейший Орден Подвязки (англ. The Most Noble Order ofthe Garter) – высший рыцарский орден Великобритании, учрежденный королём Эдуардом III 23 апреля 1348 года во славу Бога, Пресвятой Девы и св. мученика Георгия, покровителя Англии, с целью «соединить некоторое число достойных лиц для совершения добрых дел и оживления военного духа».

315

Почтеннейший орден Бани (англ. The Most Honourable Order ofthe Bath) – британский рыцарский орден, основанный Георгом I 18 мая 1725. Имя происходит от древнего обряда, когда претендентов подвергали ночному бодрствованию с постом, молитвой и купанием накануне получения рыцарства (церемония прекратилась в 1815). По старшинству в Британской системе наград, орден занимает четвёртое место после Ордена Подвязки, Ордена Чертополоха и Ордена св. Патрика. Последний относится к Ирландии, и после получения ею независимости не использовался (не принимал новых членов с 1934).

316

Императорский орден Святого апостола Андрея Первозванного – первый по времени учреждения российский орден, высшая награда Российской империи до 1917.

317

Орден Слона (дат. Elefantordenen) – высшая национальная награда Дании.

318

Королевский Норвежский орден Святого Олафа (норв. Den Kongelige Norske St. Olavs Orden) – государственная награда королевства Норвегия. Учреждён 21 августа 1847 года королём Швеции и Норвегии Оскаром I. Вручается за особые заслуги военным и гражданским чинам, подданным Норвегии, а также иностранным монаршим особам и главам государств. Девиз ордена – «Ret og Sandhed» (Право и истина).

319

Рыцарский орден дома Гогенцоллернов – учрежден 5 декабря 1841 года прусскими князьями Фридрихом Константином фон Гогенцоллерн-Хехингеном и Карлом Антоном фон Гогенцоллерн-Зигмарингеном. Вручался за военные и гражданские заслуги.

320

Орден Золотого руна (фр. Ordre de la Toison d’or, исп. Orden del Toisón de Oro, нем. Orden vom Goldenen Vlies, нидерл. Orde van het Gulden Vlies, лат. Aureum Vellus; Vellus yasonis) второе название «Знак Гидеона» (лат. Gedeonis signa) – рыцарский орден, учрежденный Филиппом III Добрым, герцогом Бургундским, в 1430 году, в день своей свадьбы с принцессой Изабеллой Португальской. Династический орден, одна из самых древних и почётных наград Европы.

321

Высший орден Хризантемы (яп. 菊花章, киккасё) – самый старший из японских орденов.

322

Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации.

323

Государственный архив Пермской области (ГАПО) – научно-исследовательское учреждение, осуществляющее комплектование, постоянное хранение, научную разработку и использование документов Архивного фонда Пермской области.

324

ГАПО. ф.р.–1595, оп. 1, д. 26, л. 69. Копия. Воспоминания написаны до 1958 г.

325

Барон фон Унгерн-Штернберг, Роберт-Николай-Максимилиан (Роман Фёдорович) (нем. Nikolai Robert Max Baron von Ungern-Sternberg, 1885–1921) – русский генерал, видный деятель Белого движения на Дальнем Востоке. Восстановил независимость Монголии. Автор идеи реставрации империи Чингис-хана от Тихого океана до Каспия.

326

Оссендовский Антоний Фердинанд (польск. Ferdynand Antoni (Antoni Ferdynand) Ossendowski, Оссендовский Антон Мартынович, 1878–1945) – русский и польский путешественник, журналист, литератор и общественный деятель.

327

Новониколаевск – 12 февраля 1926 года Постановлением ЦИК СССР утверждено постановление I Новониколаевского окружного съезда Советов от 17 ноября 1925 года о переименовании города Новониколаевска в город Новосибирск.

328

Ярославский Емельян Михайлович (настоящие имя и фамилия Губельман Миней Израилевич, 1878–1943) – революционер, деятель Коммунистической партии, идеолог и руководитель антирелигиозной политики в СССР. Председатель «Союза воинствующих безбожников»; Академик АН СССР (1939): лауреат Сталинской премии первой степени (1943); член РСДРП с 1898.

329

Русская Православная Церковь за границей (сокращенно РПЦЗ, другие названия: Русская Зарубежная Церковь, Русская Православная Церковь за рубежом; англ. The Russian Orthodox Church Outside of Russia; ROCOR; фр. Eglise orthodoxe russe hors frontières) – самоуправляемая часть Русской православной церкви (с 17 мая 2007 года).

Content

Наталия Чернышова-Мельник
Последний император. Жизнь и любовь Михаила Романова

Часть I Юность. Встреча. Свадьба

Предисловие

Глава первая Михаил, любимый сын

Глава вторая Несостоявшийся жених

Глава третья Прелестная Наташа

Глава четвертая Синие кирасиры

Глава пятая Встреча

Глава шестая Скандал в Гатчине

Глава седьмая Два романа – две судьбы

Глава восьмая Инкогнито в Дании

Глава девятая В Москве

Глава десятая Рождение Георгия

Глава одиннадцатая Мадам Брасова

Глава двенадцатая Тайная свадьба

Глава тринадцатая Эмигранты поневоле

Глава четырнадцатая В замке Небворт

Часть II Взорванный мир. Война и революция

Глава пятнадцатая Возвращение в Россию

Глава шестнадцатая Встречи и расставания

Глава семнадцатая Любовь или долг?

Глава восемнадцатая На пути к катастрофе

Глава девятнадцатая Два лика ненависти

Глава двадцатая Война на два фронта

Глава двадцать первая Грех или освобождение?

Глава двадцать вторая Кто возьмет на себя ответственность?

Глава двадцать третья Несбывшиеся надежды

Глава двадцать четвертая Запоздавший манифест

Глава двадцать пятая «Мы передаем наследие наше брату…»

Часть III Последний самодержец России

Глава двадцать шестая Император Михаил II

Глава двадцать седьмая Политическая драма на Миллионной, 12

Глава двадцать восьмая Снова в Гатчине

Глава двадцать девятая Гражданин Романов

Глава тридцатая «Пермский пленник»

Глава тридцать первая Обреченный на казнь

Глава тридцать вторая Исход

Часть IV Трагедия одиночества

Глава тридцать третья «О, Миша! О, Джорджи!..»

Послесловие

Основные даты жизни и деятельности великого князя Михаила Александровича Романова (императора Михаила II)

Список использованной литературы:

Примечания