Невеста для Бессмертного

Константин Фрес

Глава 1. Явление Черного Властелина

Марьванна, приличная женщина побитой жизнью наружности, крепко за сорок — где-то в районе семидесяти, — стояла перед зеркалом в призывной позе, вздернув мощную задницу вверх, максимально прогнувшись в пояснице, откровенно и дерзко расставив в разные стороны ноги, как крупная порно-звезда в предвкушении оргазма. Она даже постанывала — томно и беспомощно, — что как нельзя лучше подчеркивало ее чувственную женскую слабую сущность. Но увы, не половая распущенность и не ожидание горячего самца поставили приличную женщину в эту интересную и откровенную позу, а разбушевавшийся радикулит, будь он неладен.

И народная медицина была бессильна!

От нагретого кирпича закипало и бурлило в кишках, пчелы всего лишь оставляли на дебелой пояснице страдалицы волдыри, а от лопухов у Марьванны была изжога и нарушение сна. И облегчения никакого не было!

А все из-за Петровича, чтоб ему пусто было.

Марьванна, женщина дерзкая, решительная, была молода душой, даже местами юна, как завсегдатай яслей, но бренная плоть подводила ее все чаще, и потому развлечений, оставшихся на ее долю, было все меньше. И чертов ишиас она заработала, почти целый день таясь на балконе, на сквозняке и в вынужденном согбенном положении, выглядывая из-за горшков с бегониями, как партизан из чащи. Притаранив на балкон тазик с презервативом, щедро наполненным водой, она лелеяла месть Петровичу и любовно поглаживала изделие № 2, раздутое как ее непомерные амбиции.

Петрович был мужичонкой вредным, старым и желчным. Он пинал соседских котов, ругался на соседских детей, уничтожал соседские посевы цветов на клумбах и тайно — тайно! — посещал любовницу, Клавдию Петровну из соседнего двора. Срамота!

Интимно нашвыркавшись с нею чая, он вечерами, в потемках, возвращался, хмельной от любви и забродившего третьегодичного варенья, и его бычок а-ля козья ножка падающей звездой чертил огненную дугу над взошедшими вопреки всем его стараниям георгинами и прочей петрушкой.

Разумеется, ему надо было непременно отомстить! А то как же.

Но в тот день Петрович, вопреки всем чаяниям Марьванны, вернулся не в положенное время, а намного позже, и вовсе не от любовницы, не разомлевший и не умиротворенный, а злой и раздраженный, и не один, а с сыном. Из матерных междометий, которые Петрович изрыгал аки Диавол богохульства, неукротимая, как Анжелика, народная мстительница поняла, что Петрович изволил помогать сыну на даче, но был так неловок, что долбанул себе молотком по пальцам. Два раза. Вселенная подсуетилась раньше Марьванны, и куда злее приложила, чем презерватив с нагретой на солнце водой. Вселенная тоже любила обижаемых Петровичем котиков.

Сын почтительно поддерживал стенающего и мечущегося в агонии Петровича под руку, и точечный бомбовый удар по врагу народа был категорически невозможен. Поэтому Марьванна, тоскливо вздохнув, тазик с водой и печально булькающим презервативом потаранила обратно в ванную, где ее и прихватило, сковав в неприличной позе. Вселенная была строга и справедлива.

И из-за своей пошлейшей несостоявшейся мести наказанная Вселенной Марьванна в данный момент страдала, потому что ее подружка, Анька, позвала ее на каноническое место встречи — на лавку в теньке, обсудить старинного поклонника Марьванны, крепкого старика Андрюху, за которым до сих пор, еще со школьной скамьи, волочилась кривоногая Колесничиха. Но выйти в такой нелепой, вызывающей позе Марьванна не могла. Не ровен час, Андрюха увидит. А разговаривать с ним снизу вверх Марьванна уже отвыкла. Давно она с ним этак не разговаривала, навык был потерян…

И так, и этак она рассматривала свое отражение в потемневшем от времени зеркале, и горестные вздохи рвались из ее мощной груди пятого размера. Это был позор!

— Докатилась, — прошептала Марьванна трясущимися губами, едва не плача, потом что, несмотря на все ее усилия, спина разгибаться не хотела. А зеркало, старое огромное зеркало, в прекрасной раме из красного дерева, зеркало, помнившее ее еще хорошенькой девчушечкой, а затем — прекрасной юной девушкой с богатой русой косой, ныне отражало не ее бренное тело, нет. Оно отразило ее сущность — жалкую больную одинокую старость, — и Марьванна с грустью понимала, что все ее молодецкие язвительные забавы, приведшие к позорной болезни — это от одиночества и ненужности.

Марьванна еще постояла бы, пострадала, рассматривая согбенную спину, оплакивая свою давно минувшую молодость и коварного сердцееда Андрюху, который морочил ей голову больше полвека, как, впрочем, и Колесничихе, но тут старое зеркало повело себя странно. Серебряная амальгама за мутным стеклом вдруг закипела, вздуваясь ртутно-поблескивающими шарами, отражение Марьванны лопнуло, потеряв жопу, и сама Марьванна отпрянула, ожидая, что в ее темноватую прихожую сейчас ступит — ни много, ни мало, — сам Джон Константин. Да, храбрые и сильные мужчины все еще волновали воображение Марьванны, она такая.

Но вместо мечты всей женской половины дома, вместо отчаянного брутального борца с нечистью из блестящих, ртутно кипящих пузырей был выплюнут на светлый линолеум какой-то старый, невзрачный тип, худой, как сушеная вобла, длинноносый и бледный, желтый, с колючими маленькими глазками. Разодет этот престаревший пижон был гладко, стильно: в бархатный пиджачок, в узкие штаны в облипочку, в блестящие востроносые ботинки. На лысой голове, как прибитая, сидела соломенная шляпка-канотье, на крючковатом длинном носу — очки в круглой тонкой оправе. Рот с тонкими губами был полон зубов — настоящих, своих, а не фарфоровых, — и Марьванна невольно прониклась уважением и завистью к несостоявшемуся Джону Константину.

При нелепом старике был чемодан, грохотавший, будто нагружен он был кирпичами и стеклом, а на согбенной годами спине попаданца, отчаянно завывая и ссась, вздыбив шесть, вцепившись всеми лапами в тертый бархат, сидел огромный черный котище.

Старичило, пересчитав тощей костлявой жопой все тапки и башмаки Марьванны, рассыпавшиеся с полки, с кряхтением поднялся на кривые тощие ножки, сверля недобрым взглядом онемевшую хозяйку квартиры. Кот его, прекратив орать, некоторое время смотрел обалдевшими раскосыми глазами на женщину, безмолвно застывшую перед незваными гостями, и одновременно в выплюнувшее их зеркало, а потом выдал такой витиеватый, я бы сказал — изысканный, — мат, что спина изумленной Марьванны сама выпрямилась по стойке «смирно» с чуть слышным хрустом.

— А что, мать, — злым голосом выдал засушенный красавец в канотье, все так же буравя Марьванну недобрым взглядом. — В городе невесты-то есть?

— Кому и кобыла — невеста, — огрызнулась культурно подкованная Марьванна, обидевшись на «мать». Понтовый старичило был явно старше, и его пренебрежение больно кольнуло самолюбие Марьванны. Резко захотелось рассказать про себя и Андрюху, в лучшие свои годы-то. — Какая я тебе мать, старый ты пень!?

— Ну, ты и не кобыла, и не невеста, — хамовато заметил раскосый кот, осторожно спускаясь со спины попаданца и небрежно метя ближайший угол. — Значит, ни на что не годишься. Ни поржать, ни женится.

Глава 2. Кощей Трепетович

Кощей Трепетович отчаянно хотел жениться. Просто держите всемером — не то женится на первом, что попадется под руку. С особой жестокостью.

Жизнь его тысячу лет шла по проторенной дорожке, и Кощей справедливо полагал, что он — мужчина в самом расцвете сил, — давным-давно должен был бы обзавестись подругой; но беда была в том, что в его отношения, даже самые невинные, только что зародившиеся, вмешивались все, кому не лень.

У Кощея была подмоченная злыми и завистливыми языками репутация отчаянного злодея, тирана, склонного к домашнему насилию, плохого семьянина и жадного стяжателя, чахнущего над семейным бюджетом вопреки всякому здравому смыслу. Однако, его утонченный, возвышенный вкус на слабый пол был безупречен; стоило ему лишь покоситься на деву, как ее портрет тотчас печатали на развороте берестяного журнала «Плэй Колобок». Его внимание было словно знак качества, словно клеймо на золотом изделии, и мужское население ТриДевятого в этом вопросе к мнению Кощея Трепетовича прислушивалось. А потому беззастенчиво воровало облюбованных невест у разъяренного Кощея из-под носа. И время в одиночестве шло, время овевало его голову, выщипывая кощеевский череп до блестящей гладкости, проходила молодость, растворялась в небытии яркая мужская кощеева красота, а любовь так и не приходила…

Его даже как-то звали как-то возглавить жюри одного из конкурсов, чтобы он своим наметанным взглядом выбрал самую-самую, но, конечно, с корыстной целью. Рассчитывали, что победительница получит от восхищенного Кощея богато украшенный кокошник и шелковый сарафан, что сделает ее выгодной партией, девицей с приданым. Но подковерная возня не укрылась от бдительного ока Кощея, о корыстных планах конкурсанток и их женишков Кощей узнал, и никаких кокошников дарить не стал, в очередной раз подтвердив свою репутацию жмота. Так вот! Знай наших!

Стоило на горизонте замаячить подходящей партии, интересной блондиночке с толстой косой и длинной царской родословной, как следом за ней — освобождать, — тотчас являлся какой-нибудь сильный, но тупой Алешенька, победитель конкурса «Мистер богатырь Вселенной», снабженный всякими магическими девайсами типа контрабандного меча-кладенца. Этот стероидный недоумок отчего-то сразу решал, что дева жутко страдает в компании Кощея, и спасал ее старым дедовским способом, расфигачив утиное озеро в поисках нужной утки с заветным яйцом.

Когда отлежавшийся после очередного коварного нападения Кощей приходил в себя, девушка, которой он читал стихи под луной, оказывалась давно и прочно замужем, толста и окружена вопящими ребятишками. О пылком романтичном воздыхателе в царской кроне и в черных латах она вспоминала, может быть, темными ночами, когда золотом наливалась полная луна, но к старому возврата не было — супружеская верность!

— Живодеры! — ругался Кощей Трепетович, зашивая распотрошенных уток, поливая их живой и мертвой водой и распихивая по ним яйца с иглами. — Я вам яйца в медведя засуну, вот тогда вы попрыгаете!

Но провернуть такую штуку с медведем Кощей не спешил. Во-первых, в патриархальном, традиционном и консервативном ТриДевятом не поняли бы этого интереса Кощея с яйцами к медведям, и не одобрили бы — даже сильнее, чем воровство невест. А еще одно позорное пятно на репутации Кощею не было нужно.

Во-вторых, от медведя можно было огрести еще больше, чем от Алешеньки, а Кощей мазохистом не был.

И в-третьих, Кощей здорово подозревал, что шутка с яйцом уже устарела, а значит, надо что-нибудь новенькое придумать. Для чего в один прекрасный день и была призвана Баба Яга. По деловому вопросу сотрудничества, так сказать.

Бабу Ягу Кощей не любил. Во-первых, штуку с яйцом придумала ему именно она — и сама же всем растрепала по пьяной лавочке. Во-вторых, будучи трехсотлетней, крепкой еще старухой, Баба Яга очень, о-о-очень любила выпить. И тогда мысли ее путались под цветастым платком, повязанным на ее голову, а Яга несла такое…

Одно время Кощей, воющий от одиночества, даже подумывал на ней жениться, все ж таки и женщина, и живая душа, и интересы у нее с Кощеевыми схожие. Нечисть все ж… Но и этому союзу не суждено было сбыться. Феминизм, широко шагающий по мирам, добрался и до ТриДевятого и поразил все своим тлетворным влиянием.

Баба Яга была ярким образчиком феминистки. Сильная и независимая женщина, живущая с котами. Во-вторых, как бы ни был Кощей хорош собой — а были и такие времена, — и как бы ни был он материально обеспечен, но это не перекрывало любви Бабы Яги к молоденьким царевичам. В свете этих откровенных знаний слова Яги «на Ивашкиных косточках покатаюсь» принимали срамной оттенок. Ну да ладно.

Черт знает, чем старая завлекала краснощеких юных красавцев, да только за нею в баньку вприпрыжку мчался даже Финист Ясный Сокол, известный ловелас и первый красавец ТриДевятого.

— В женщине должна быть загадка, — кокетливо отвечала старая на все вопросы и заливалась сатанинским хохотом.

Ну, опять же, употребляла Яга… очень сильно закладывала за воротник настойки с мухоморами, а этого Кощей терпеть не мог. Вынести общество старой ведьмы день мог, но всю жизнь, которая у него длилась веками?..

Яга была стара, неимоверно худа, прокопчена на солнце, как дохлая лягушка, забытая на берегу, и одета несуразно — словно одевалась впотьмах, глядя одним глазом. Ела она как не в себя — в три горла, что явно указывало на то, что у Яги наступил алкогольный жор. По случаю того, что Кощей Трепетович пригласил ее в гости, Яга расчесала свои косы, и была точь-в-точь похожа на заморскую чародейку Версаче — те же белые патлы, истощенное, жилистое, как у старой лысой курицы тело и бесформенно вспухшие от постоянных возлияний губы…

— Значиццо, все ж жениться надумал? — спросила нетрезвая хихикающая Яга у Кощея Трепетовича. — Что ж, дело хорошее, дело верное… Мужику без жены-то нельзя. Давно пора. Что ж ты раньше-то не сказал?!

Кощей Трепетович, охренев от слов Яги и от неоднозначности ситуации, принял каноническую позу чахнущего над златом скупердяя. Он неодобрительно глянул на престарелую чародейку, которая слишком поспешно заедала чем-то очередную чарочку, и брезгливо поморщился. Женский алкоголизм по-прежнему вызывал у Кощея резкое отторжение.

— А то до этого не понятно было, — сварливо отозвался он, — зачем мне девицы нужны! То-то забот у меня нет больше, как баб воровать, чтоб обеспечивать работу добрым молодцам. Хобби у меня такое. Ага.

— Но ты ж злодей, — развела руками Яга. — Все думали, что ты имидж свой так поддерживаешь. Неволишь и тиранишь, страданиями невинных голубок упиваисся. А работенка богатырская… Ну, кто тебя знает, может, у вас с богатырями договор заключен, оплата сдельная… Да, а гонорары за спасение сейчас у всех царей-батюшек ого-го, — с уважением отметила Яга. — Ну, хоть бы взять вон того, Царя Митрофана. Василиса у него на выданье. Мож, скрадешь? Девка ладная.

Кощей неодобрительно покосился на Ягу и злобно плюнул на пол.

— Не буду! — грубо ответил он, прекрасно зная, зачем Яга ему предлагает этот план. За Василисой давно приударял юный Елисей, поигрывающий мышцой амбал с белесыми усиками. Так как путь к спасению Василисы из лап Кощеевых лежал как раз мимо избушки Яги, то у старой явно был шанс заманить свежего, недалекого, но племенного красавца в свою баню, а там…

Впрочем, что там, брезгливый Кощей даже думать не хотел. Наверняка разврат и срамота. Ни для кого не секрет, что Баба Яга баню растапливала бесстыжими берестяными «Плей Колобками». Знаем мы, чем они там, в банях, занимаются…

Нет, конечно, можно вот здесь и сейчас с Ягой договориться, чтоб она Василисиного женишка запарила «Колобками» вусмерть, и не выпускала подольше. Годика три. За это время и девица привыкнет, и Кощей определится, подходит ему эта девица или нет. Может, уже и свадьбу сыграют. А наскачет Елисей — так дама уже замужем, дети, и к прошлому возврата нет, но…

— Не хочу! — еще более грубо сказал Кощей. — Я знаю, чем все это кончится. Эта Василиска, — Кощей желчно сморщился, будто сам предмет разговора вызывал у него несварение желудка и приступ печеночной колики, — будет лопать мои пряники, хихикать и строить мне глазки. Сказки будет слушать, стишки. Подарки принимать. Цветы, опять же. Прогулки в облаках на Горыныче. А как только явится ее Елисей, она тут же сделает вид, что ей плохо, что истосковалась, залезет на самую высокую башню и станет оттуда криком кричать, будто Горыныч ее жует. Они все так поступают. А я хочу, чтоб сама она решилась, и чтоб на башне концерты не устраивала.

— Что поделаешь, традиции, — поддакнула Яга. — Воспитание агрхр! Ахрга!

— Будь здорова! — сказал вежливый Кощей, полагая, что прожорливой Яге угощение пошло не в то горло. Но Яга продолжала пучить глаза с таким видом, будто что-то застряло в ее туловище, прямо посередине, и душит. И если она это сию минуту не выплюнет — прямо помрет.

— Агрхаичное, — выплюнула Яга, поднатужившись и напрягая нетрезвые мозги изо всех сил. — Принято так, короче. И менять никто ничего не собирается. А ты у нас мужчина проррррр… — Яга снова забуксовала на трудном иностранном словечке, зарычала низким страшным голосом, недобро глядя на Кощея исподлобья налитыми кровью глазами, — пррррр… прогрррр… прогрессивный! Во! Стишки эти… ухаживания… Кто так делает?! Ты вообще знаешь, как добрые молодцы на девках женятся?! Три дня на коне вместе поскакали — все, считай женатая пара! В этой тряске день она свое имя пытается выговорить, день — он свое. На третий день предложение руки и сердца! Коротко и по делу. А ты чего?!

— А я чего?! — ошарашенный внезапным откровением, пробормотал озадаченный Кощей.

— А ты тянешь! — торжествующе и зловредно ответила Яга, тыча в Кощея узловатым сушеным пальцем. — Стишки про высокую любовь со смертельным исходом читаешь? Да читаешь, не прячь свои глаза бесстыжие!

— А надо как?! — удивился Кощей, даже не пытаясь отрицать свою вину.

— А надо сразу заявить о своих намерениях! — торжественно ответила Яга. — А не пугать девок сочетаниями слов любовь-кровь! Сказал бы, мол, женимся поутру, и точка! Девы все замуж хотят, Кокоша. Хучь за кого, но в честный взамуж. Богатыри им это сразу предлагают, потому что честные! Просто, без рррревсвр… ревераррр… — Ягу снова затошнило труднопроизносимыми незнакомыми словами, — реверансов! Во! А ты — такой грозный, такой опасный и властный, являешься с громом и молнией, черным коршуном похищать белую голубицу… и потом читаешь стишки?!.. Твои стишки сбивают дев с толку, Кокоша. Они не понимают, чего ты от них хочешь, то ли полюбить, то ли четвертовать в подвале с особой жестокостью. Хошь бы за титьки пожамкал, намекнул как-то, что ли… А то — стишки. Ты женись сначала, а потом читай, чего хочешь, хоть настенные календари вслух! Морочит головы девушкам, злодей, а потом не понимает, что не так!

— А как же любовь?! — пробормотал потрясенный до глубины своей злодейской души Кощей, который искренне полагал, что за титьки надо тискать только с обоюдного согласия. — А если она мне по характеру не подойдет, ну, я не знаю, сорту зодиаку она не того?! Может, она в носу колупать любит, или, не знаю, вроде тебя — больно до молодцев добрых охоча, что тогда?! Всю жизнь потом мучайся, сделав скоропалительное предложение!? А если я ей совсем не понравлюсь?!

— Жизнь — боль, — замогильным голосом ответила Яга Версаче. — А одни только радости вкушать недостойно. А ты как хотел!?

Это было откровением века. Да что века — тысячелетия! Вот так, без подготовки, узнать, что все попытки понравиться девушке — напрасны, и все добрые семьсот лет после наступления половой кощеевой зрелости он занимался ерундой!.. Кощей испустил крик раненной навылет волчицы. Яга невозмутимо жевала пирог с холодной телятиной.

— А как же любовь, я тебя спрашиваю?! — страшным голосом, исступленно, прокричал Кощей. — Как же кхарактеров совпадение?!

— Любовь, — презрительно ответила Яга. — Кхарактер… Слово-то какое придумал тоже… Это кто ж тебя так по темечку огрел-то? Извращенец ты старый! Сказано ж тебе — проще надо быть, девки к тебе и потянутся! Хотя теперь какие тебе девки, — Яга критически оглядела Кощея. — Лет пятьсот назад еще б да, а сейчас тебе в самый раз старушки что покрепче…

- Но-но-но! — возопил Кощей, подскакивая с места и величественно запахиваясь в мантию. — Какие еще старушки?! Я царь Кощей Трепетович!

— Дурень ты престарелый, — желчно хихикнула язвительная Яга. — Бабам спуску давать нельзя! Кто ее спрашивает, нравишься ты ей или нет? Женился — муж, значит, она слушаться должна и помалкивать, и точка! И раньше так надо было выкаблучиваться, нравится-не нравится, теперь-то, пень сушеный, ты точно никому даром не нать! Девки-то молодых да красивых любят! — Баба Яга вдруг задумалась, замолкла, оборвав свои злобные речи на полуслове. — Впрочем, есть шанс у тебя один, Коша… Есть, чего уж греха таить. Надо б тебе пойти туда, не знаю куда. Там все, как ты любишь — ухаживания, кхарактеры, девки умные сильно, сами себе мужичков выбирают… Авось, обольстится кто. Уж я тебя снаряжу, я тебе помогу.

Несостоявшийся Джон Константин с носатым желчным лицом, почесав ушибленный зад и подняв свой громыхающий понтовый чемодан — мечту хиппи, — повел себя на редкость нахально, можно даже сказать — хамовато.

— Тут остановлюсь, — сварливо заявил он онемевшей от его наглости Марьванне, оглядывая ее хоромы недобрым взглядом круглых злых глазок. Говорил он это таким тоном, будто делал одолжение, и Марьванна, которая всегда сама выбирала, кто из мужчин будет спать на ее раскладушке, вскипела. — Пока невесту себе не найду. Мне помоложе надо, да покрасивее. Знаешь таких?

Притом сам «жених» красотой не блистал.

Как уже отметила Марьванна, старик был худ, сгорблен годами, и, кажется, абсолютно лыс под своей модной шляпой. Длинноносое лицо его было нервным, желчным, и таким сморщенным, что трудно было угадать, а был ли этот просроченный пижон когда-нибудь красив. Глядя в его недобрые глазки, Марьванна остро испытала то, что испытывают все супруги после сорока лет брака, глядящие в бесстыжие очи мужа, решившего надраться на старости лет в дымину. То есть непреодолимое желание сжать руками тощую цыплячью шейку старика и трясти его, пока не вытрясется вся дурь.

— А ты, старая ведьма, обеды мне готовить будешь, — попирая основы феминизма в отдельно взятой квартире, меж тем продолжал нахальный старик, презрительно оглядывая Марьванну с ног до головы. — Стряпать-то умеешь, али нет? Горе-то тоже… ну и баба, ни волос, ни тела! Хуже Яги…

От всего вышесказанного у Марьванны под седыми, круто наверченными кудрями пробежали мурашки, тонко выщипанные брови покарабкались на лоб, собирая гармошкою кожу и отслаиваясь от нанесенных черным карандашом рисунков идеальных дуг.

— Да ты офонарел, носатый?! — прошептала Марьванна, хватаясь дрожащей рукой за то место, где у нее должны были располагаться грудь и сердце. Но ни того, ни другого нащупать ей не удалось, несмотря на пятый размер первой и усиленную пульсацию второго. Пальцы Марьванны колотились как у лютого алкоголика с будунища. Никогда Марьванна еще не была так близка к позорнейшему обмороку. — Кыш, кыш! Ты вообще кто такой?! Что значит — невесту?! Ты сюда баб таскать собрался?! У меня здесь не публичный дом!

— А зря, — веско заметил старикашка и, отодвинув окаменевшую от изумления хозяйку дома бархатным тощим плечиком, прошествовал из прихожей в комнаты, виляя задницей так, будто модные узкие джинсовые штаны с него соскальзывали, а он своими нервными телодвижениями забирался в них обратно, да поглубже. Черный толстый котище, еще раз прицельно цыкнув мочой в угол, побежал за ним, нахально задрав пушистый хвост.

Эффектное появление нарядного незнакомца навело Марьванну на мысль, что это — ни больше и ни меньше, — иностранный шпион, и гнать его надо в три шеи, пока он не завербовал ее и не начал пытать. Или нет; не гнать. Пленить и сдать в соответствующие органы!

Вся кипучая, неукротимая, как Анжелика в любви, натура Марьванны тотчас встряхнулась от тягостного скучного существования и потребовала немедленных действий, желательно — с летальным исходом. Зловредный ловелас-вредитель Петрович был мгновенно забыт. Вся неизрасходованная кипучая страсть, вся практически коммунистическая ненависть были безраздельно отданы ему — американскому шпиону в нарядном пиджачке. И теперь, перед лицом настоящей опасности, старый добрый Петрович воспринимался чем-то незначительным, мелким и рутинным, вроде армейской учебки в сравнении с настоящим боем. Это был звездный час Марьванны! Судьба готовила ее именно к этому!

«Смелей!» — отважно подумала Марьванна и бросилась спасать Родину.

Прокравшись на кухню, покуда странный шпион привередливо разглядывал ее скромные апартаменты, Марьванна запаслась скалкой покрепче, из дуба, потемневшей и залоснившейся за долгие годы службы. Неслышно и коварно, как финский лыжник-партизан, зашла она к очкастому незнакомцу со спины, и, решительно развернувшись, треснула его скалкой в темя с криком:

— Прочь из моего дома, порочное дитя капитализма!

В свой великолепный удар Марьванна вложила все свое мнение об угнетателях вообще, и о бархатном красавце — в частности. Голова его, покрытая модной шляпой, от соприкосновения со скалкой издала грозное «бам!» и дважды лихо обернулась вокруг своей оси, лупая на застывшую Марьванну изумленными глазами и ревматично хрустя шейным позвонками.

Но вместо желанного летального исхода старикашка, ухватив себя за нос и этим прекратив вращение головы, только нервно вздрогнул, а Марьванна, охнув, выронила скалку из ослабевших патриотических рук.

«Терминатор!» — подумала в необъяснимом восторге и ужасе Марьванна, когда старикашка медленно и злобно оборачивался к ней, почесывая ушибленное место желтоватыми старческими ногтями. Сняв кокетливую шляпу из светлой соломки, старик явил перепуганной Марьванне золотой обруч с рожками, ни дать, ни взять — корону. Или вражескую антенну, кто их разберет.

— Убить Кощея Бессмертного — такое себе решение, — бархатным голосом прожженного ловеласа и дамского угодника произнес черный котище, прерывая свою речь оглушительным мурлыканием и путаясь в ногах Марьванны. — Не делай резких движений, мать, и будет тебе счастье. Что ты всполошилась-то?

— Заплачу, — с ненавистью прошипел старик, щедро сыпанув Марьванне под ноги горсть желтых монет. Те рассыпались, запрыгали по линолеуму, и Марьванна всплеснула руками, поняв, что это настоящее золото. — Так что с невестами?

Глава 3. Секрет Яги

Марьванна сердито гремела на кухне кастрюлями. Пахло чем-то невкусным, пересоленным и даже немного сожженным, но Кощею Трепетовичу это было безразлично. К Марьванне был приставлен кот Баюн — при каждом ее шаге он ужом вился у нее меж ног, как будто его Куклачев отдрессировал, и беспардонно совал свою жирную усатую рожу во все кастрюльки. Озлобленная нашествием самовольных постояльцев Марванна пыталась дать коту пинка, но промахивалась мимо его верткой задницы. Так что шансов насыпать яду и устроить Кощею несварение у нее не было.

Кощею было важно другое. Ему не терпелось привести себя в божеский вид, ибо Баба Яга снарядила его в путь-дорогу не близкую по чесноку, ото всей своей злодейской души раскрыв томящемуся без любви Кощею свою тайну…

— Хороший мужик ты, Кощей, — щедро заявила нетрезвая Яга. — Все думали, что ты плохой, злой, а ты-то ведь хороший! Дурной, правда, немножко, но это потому, что по голове тебя били часто. Хоть и властный господин, да… За сердце твое чистое, за душу твою непорочную, бабами не изгаженную, за стишки твои убийственные открою я тебе тайну свою великую, так и быть — поделюсь… Будешь?

В костлявом кулаке Яги, щедро протянутом Кощею, была зажата четырехгранная бутылка зеленого стекла. В таких бутылках обычно хранится яд — вона же череп черный с перекрещенными костями, порядком затертые от времени, выглядывают из-под ладони Яги. Плещущееся в бутылке пойло остро пахло алкоголем.

— Благодарствую, — сухо отказался Кощей.

— Ну, а я выпью, — кокетливо ответила Яга и бухнула прямо из горла.

Пила, вроде, Яга, а Кощею почему-то казалось, что он. Потому что с каждым глотком Яга становилась все моложе, все полнее, все завлекательнее. Морщинистые дряблые щеки ее белели, разглаживались, наливались румянцем, сочные груди натягивали ветхую ткань сарафана, под аппетитной задницей затрещал стул.

— Ну, как тебе фокус? — отбросив опустевшую бутылку, ликуя, прокричала Яга нетрезвым голосом, упирая руки в боки. Кощей на миг онемел, от изумления пуская слюни и чуть привстав на трясущихся ножках. — Вот эдак я богатырей и заманиваю!

— Бабубы, — сказал Кощей на языке неандертальцев, дико и ненормально вращая глазами.

Яга была диво как хороша. Богата бедрами, тонка станом, бела лицом. О союзности ее бровей говорить не приходилось. Союзны!

Глядя на нее, Кощей понимал, что «Плэй Колобками» можно было б не только баню истопить, но и подтереться, если б они не были такими жесткими, — вот так хороша была Яга!

Молода, хороша и нетрезва. Сильная женщина в бане без комплексов и предрассудков — это же мечта любого Финиста!

— Как баня-то твоя стоит до сих пор, — выдохнул Кощей, которого от вида красоты такой вот-вот хватит апоплексический удар.

— Илюха Муромской правит ее каждое лето, — усмехнулась Яга, кокетливо поводя плечами. — Иначе б давно завалилась.

— Это что, винище из яблок молодильных? — догадался Кощей, указав дрожащим пальцем на опустевшую бутылку.

— Оно самое, — гордясь собой, подтвердила Яга, кивнув головой. — Красота требует жертв, Кокоша. Приходится бухать по-черному, чтоб получить любви.

И Яга снова сатанински, нетрезво, захохотала.

Дело в том, что молодильные яблоки в ТриДевятом были таким же чудом, как в любом среднестатистическом холодильнике. Однажды сильно не вовремя ударил мороз, и яблоки забродили. Налетевшие жар-птицы алкоголя отведали — им понравилось. Хмельные, они наклевались яблок безо всякой меры до состояния Фениксов — то есть, яйцами попадали в траву, — а яблоню разломали. Спроси их, алкашей, зачем. Какой-то мичуринец-садовод вроде бы как будто бы выращивал новую яблоню. Но когда она еще начнет плодоносить!

А тут такое.

— Где взяла? — строго спросил Кощей.

— Законсервировала, — недобро ответила Яга, без запинки, как на допросе в КГБ, выговорив трудное слово. Под взглядом ее прекрасных глаз Кощей смутился и спорить не стал. — Насолила, наморозила, впрок запасла.

— Самогону нагнала…

— Так ценность продукту лучше всего сохраняется! — голосом базарной торговки заспорила Яга, и очарование ее вмиг сползло. Кощей подтер катящиеся слюни и вздохнул. Яга это заметила и озлилась. — Вот за что не люблю вас, интеллигентов, романтиков, чистоплюев — реальная жизнь вас пугает. Все вам, понимаешь, образ бесплотный подавай! Статуй мраморный, идеал красоты! А настоящую-то, живую бабу вы ж не цените! В душу-то не глядите! Ты вот тоже воровал все больше царских дочек да красавиц, а гусятницу Таньку не видел в упор! А девка какая — золото! Работящща! Добрая! А Аленка? Ребятишек любит! Огород тяпает! Эх, Кокошка, тыщщу лет тебе, а все капризничаешь, как Ивашка на лопате! Взял бы любую, да кого хошь, только с душой, — зачем тебе царевны?! Ладно… воспитанием твоим пусть другие дуры занимаются.

И Яга протянула брезгливому Кощею диво дивное — настоящее яблоко молодильное. Сорта «белый налив».

— Это тебе, Кокоша, — наставляя Кощея, проговорила Яга. — Съешь и помолодеешь. Яблоко, правда, староватое, в подполе долго лежало. Магия коротить может. Разоденешься покрасивше, по последней моде тамошней, золотишком побрякаешь, девок поразвлекаешь — глядишь, и выловишь рыбку свою золотую… А это, — Яга недобро сощурилась, решительно ткнув под нос Кащею еще одну бутылочку зелена стекла, — выпьешь сам, и избраннице своей нальешь! Но тока той, с какой точно вернуться сюда пожелаешь. Обратной дороги-то не будет.

****

Выпроводив сопротивляющуюся хозяйку на кухню и приставив к ней кота, оставшись один, Кощей приступил к осуществлению своего плана. Перво-наперво он разделся, аккуратно сложив на шатком стуле свои непривычно яркие одежды — узкие и скользкие, как лягушачья кожа, штаны, бархатный пиджачок, жилет с серебряной цепочкой и рубашонку.

Оставшись почти голышом, подтянув сползающие с выпуклого пузика трусики от Дольче и Габбаны, Кощей достал из своего чемодана чудо-яблоко и с остервенением вгрызся в его глянцевый бок. Яблоко было сочное, вкусное, но отчего-то не срабатывало. Магия искрила; в воздухе запахло горелой изоляцией.

— Ты чего там удумал?! — подала голос с кухни сердитая Марьванна. — Электричество мое тратишь на свои шпионские нужды?!

— Молчи, женщина! — задушенным страшным голосом отпетого негодяя ответил Кощей, пожирая яблоко с кожурой и косточками. Магия искрила пуще прежнего, где-то что-то трещало и коротило, но превращения все равно не происходило. Обсосав яблочный черешок, сыто отрыгиваясь, Кощей почесал в затылке, размышляя, как быть.

Магия была вещью ненадежной. С ней такое — замыкания не вовремя, — часто случалось. И в битвах, и в колдовстве. Отсюда и рождались в былинах внезапные вот это повороты типа «исхитрился Никита Кожемяка, да и сшиб все двенадцать голов змею поганому!»

Ага. Исхитрился он. Просто у змея коротнуло не вовремя.

Частенько Кощей в образе черного коршуна, как аварийный лайнер, заходил на посадку раз пять, никак не перекидываясь в человека. Исправить это дело можно было лишь одним проверенным дедовским способом — ударившись оземь. Этим способом пользовались все — злодеи, волки, зачарованные красны девицы. Ну, что делать.

И Кощей, конечно, тоже не гнушался.

Видя, что магия не работает, Кощей, не долго думая, вскарабкался на кровать Марьванны, предательски заскрипевшей на весь дом, дрожащими ногами, словно неумелый эквилибрист, ступил на расшатанную спинку, и, раскинув руки в разные стороны, ничком рухнул на пол.

М-дя…

Мать — сыра земля принимала Кощея поласковей, чем паркетный пол. Было очень, очень больно, и, что самое обидное, не помогло.

Возделанная любящими руками, воспетая былинными песенниками, земля ТриДевятого была мягка, как перина из лебяжьего пуха. Даже если оземь со всего размаху и от отчаяния билась красна девица, это не вредило ее красоте нисколько. И Кощей сейчас, молча корчась от боли и пыхтя в пакетную доску, понял свою ошибку как нельзя лучше.

«Этого-то я не учел, бабкины полы — не мать сыра земля…» — раскаивался нетерпеливый Кощей.

Грохот его упавшего тела слился в едином порыве с треском старой кровати и с истошным криком экзальтированной Марьванны, которая была очень заинтересована, зачем это бесстыжий старикашка в голом виде полез на ее койку, лет уж двадцать как не видавшей мужчин в исподнем, и почему упал оттуда.

— Бес-с-с-стыжий, — стыдливо и радостно краснея, как девица, шипела Марьванна, ворвавшись в комнату и пытаясь соскрести Кощея, немного контуженного ударом, с пола. — Ты чего тут устраиваешь, чего имя мое честное позоришь! За стеной Анька живет, у нее бессонница! У нее слух обостренный! Она слышит, как тараканы в карты играют, а тут такое… Она же меня на весь двор ославит! Скажет — «знаю я, какой у тебя радикулит, слышала, как койка твоя скрипит!»

Впрочем, кажется, перспектива прослыть среди прочих старушек развратной самкой, завлекшей под свое одеяло бодрого старичка, Марьванну не смущала, а только наоборот.

— Поди вон, женщина, — прохрипел Кощей, когда силы вывернулись к нему настолько, что он смог встать на четвереньки.

— Я — поди, а ты мебель тут мою ломать станешь?! — возмутилась Марьванна. — Ага! Щас.

— Женщина, слушайся, — сладким, как мед, голосом пропел черный котище, следом за ней втискиваясь в узкую щель между дверью и косяком. — Не то я кошечку твою снасильничаю. Котят потом не обересся. От меня меньше дюжины не родится. И все черненькие. Хочешь?

Это был наглый, жуткий, террористический и бесчеловечный шантаж. Марьванна даже взвизгнула от ужаса, представив свою кошечку, этого нежного персикового вислоухого ангела с доверчивым взглядом, в лапах черного коварного соблазнителя и насильника, цинично щурящего свои янтарно-желтые глазища.

Словно черти из преисподней, повсюду мерещились Марьванне кучи мохнатых черных прожорливых кошенят, нахально задирающих хвостишки и метящих углы. Это наваждение воспламеняло разум и терзало душу Марьванны леденящим ужасом.

…До тех самых пор, пока Марьванна не сообразила, что ее кошечка стерилизована, и такого кошмара произойти априори не может.

От пришельцев кроткая любимица Марьванны спряталась под диваном и зыркала оттуда испуганными глазками, но черный котище, ясно-понятно, учуял ее, наверное, с самого начала. И план жестокого изнасилования тоже созрел в его кошачьей голове заранее. Это озвучил котище его только что…

Допустить этого было никак нельзя. Матильда, доверчивая девочка, надругательства над собой не вынесла бы, нет!

— Я т-тебе задам сейчас! — переключаясь на наглого котища Марьванна, замахнувшись на него полотенцем, и кот прыснул со всех лап прочь из комнаты. Откуда-то из недр квартиры раздался жуткий утробный вой — кажется, кот решил привести свои угрозы в действие сию минуту и забрался к персиковой красавице под диван.

— Обоссыт сейчас все! — ахнула Марьванна, вспомнив привычку дикого, невоспитанного кота метить углы. А это означало, что ей, Марьванне, придется двигать диван и мыть с хлоркой все под ним…

Два жутких, кровожадых, утробных ворчания слились любовно воедино, и Марьванна, забыв напрочь про распростертого на полу Кощея, ринулась за шваброй — спасать свою любимицу. Вскоре раздались темпераментные крики Марьванны, грохот, кошачий ор, усугубленный угрозой шваброй, и мерзкое хихиканье черного котищи, который швабр не боялся и был слишком вертким, чтоб Марьванна могла по нему попасть.

Оставшись один, Кощей, кое-как отойдя от удара, потряс для просветления рассудка лысой головой, поднялся с четверенек и ринулся к балкону, раскрытому по поводу летней жары. Начатое дело нужно было довести до конца!

На улице звенело сияющее, прекрасное лето; в воздухе носилась мелодия беззаботного счастья, сотканная из радостных детских голосов, и плыли ароматы цветущих под балконом цветов. Кощей, перевесившись через ограждение, критически оглядел выжившие после многочисленных атак Петровича георгины, поблескивающие капельками воды после поливки, и нашел, что мать-земля достаточно сыра…

«Так вернее будет», — лихорадочно решил отчаянный Кощей, оценивая высоту предстоящего полета. Подтянув трусики и дряблую старческую кожу, он отважно полез через перила. Раз яблоко было съедено, а магия капризничала, Кощей решил биться оземь до победного конца.

Миг — и его голое, худое тело плашмя сверзилось вниз, со смачным шлепком прихлопнув цветы и петрушку, перепугав играющих неподалеку ребятишек и всполошив сидящих на лавке старух. Мать-земля под окнами жилого многоэтажного дома была недавно полита и, конечно, достаточно сыра, но утрамбована тяготами городской жизни до твердости железобетона, а потому Кощея приняла еще неласковей, чем паркет Марьванны. Корчась в поломанных зарослях, среди бесчисленных окурков Петровича и засохших какашек местных котов, несчастный страдалец шипел и подвывал, уткнувшись длинным носом в розетку из глянцевых листьев. В воздухе остро пахло горелой изоляцией и коротнувшей магией.

— Иванна!!! А что это у тебя из окон мужики голые выбрасываются?!? У тебя их много, что ль, разбрасываться-то? Так ты поделись! А?!

Марьванна, с волосами дыбом, стоящая на карачках у дивана, разгоряченная битвой с котом, вся опутанная выуженной паутиной и серой пышной пылью, не сразу расслышала ни шлепок, воспроизведенный рухнувшим телом, ни крики подружек, призывающих ее к ответу.

— Ась?! — испуганно выкрикнула Марьванна, когда ехидные вопли старушек долетели до ее сознания. Она шустро, по-молодому, разогнулась — и куда только ишиас девался, — подскочила на ноги и рванула в комнату, где оставила Кощея… Но та была пуста. Только белая тюлевая занавеска над распахнутым трагично и страшно балконом печально колыхалась, как прощальный платочек на ветру…

Не помня себя, рванула Марьванна на балкон и внизу, под своим окном, увидела это — голого неподвижного мужика в зарослях. Выпавшего из ее окна. Как любовник из анекдота.

Все ее знакомые, все подружки, Петрович, Колесничиха, Анька и даже суровый Андрюха — все повылазили из своих щелей и собрались вокруг распростертого голого мужицкого тела. Женщины прижимали к щекам ладони, качали сочувственно и осуждающе головами и завистливо ахали. Мужики многозначительно переглядывались и с интересом смотрели на балкон, на котором трагично, как Дульсинея в мечтах Дон Кихота, застыла раскрасневшаяся, растрепанная, запыхавшаяся после борьбы с паршивым котом Марьванна. Картина рисовалась понятная и срамная.

Заездила мужика…

Вмиг Марьванна, среднестатистическая пенсионерка, предстала в глазах соседей развратной секс-бомбой массового поражения, этакой фемин фаталь, коварной соблазнительницей. В глазах мужиков под окнами Марьванны забрезжил неподдельный игривый интерес. Петрович даже грязно и ревниво выругался. Это был оглушительный успех!

Меж тем сверзившийся со второго этажа мужик подал признаки жизни, заворочался, и толпа, ахнув, схлынула.

— Ты забирать-то своего буйнопомешанного ухажера будешь, али как? — раздался ехидный голос торжествующей Колесничихи, почуявшей, что в ее многолетнем противостоянии с Марьванной за сердце ловеласа-Андрюхи забрезжила финишная черта и замаячила победа.

Марьванна терпеть оскорблений не собиралась, и уж за честь-то свою и странного своего кавалера постоять могла. Пылающим взором орлицы вычленив соперницу из толпы, звонче деревенских петухов она выкрикнула:

— Чего это буйнопомешаный?! Он, может, спортсмен. Он, может, тренирует прыжок без парашюта?! И не ухажер это, а родственник…

— Родственник! Откель это у тебя родственники такие молодые да красивые нарисовались, интересно?!

Молодой и красивый?! А вот это было ново!

Тапочки Марьванны шустро пересчитали серые ступени лестницы, дверь дрогнула под напором ее тела и выпустила в жаркое лето.

Ворочающийся в палисаднике мужик в белых трусах от Дольче и Габбаны медленно приходил в себя, и Марьванна, склонившаяся было над ним, чуть снова не заклинила в призывной позе, потому что мужик был тот — и не тот одновременно.

Ну вот же, те самые трусы. Носки в тонкую жилочку; а содержимое носков и трусов не то!

Ловко сунувшись под руку очухавшемуся мужику, Марьванна подняла его, ахая и охая от изумления. И чем дольше она рассматривала странного пришельца, тем больше ударов пропускало ее дрогнувшее от внезапно нахлынувшей пламенной любви сердце.

Кощей, слопавший молодильное яблоко и вторично героически ударившийся оземь, был чудо как хорош собой. Молод, высок, строен, хорошо сложен. Худощав, пожалуй — но все равно хорош. Его помолодевшее мрачно лицо было красиво притягательной, загадочной, темной красотой, тонкие губы выразительно и упрямо сжаты, черные глаза под соболиыми бровями глубоки и печальны, а на темных кудрях его, никем не замеченный, возлежал царский золотой венец. Кощей так и остался носатым, но теперь нос его Марьванну не раздражал, скорее наоборот. В этом носе Марьвана угадывала намек на мужскую силу Кощея, и находила его очень привлекательным.

Таща контуженного полетом с балкона Кощея к себе, Марьванна обнимала его как родного, чувствуя, как сердце ее тает и безоговорочно капитулирует в битве с чувствами.

Никогда Марьванна за собой не замечала тяги к молодым парням, а тут с ней приключилось вдруг такое. Любовь сразила ее верее ишиасу, и Марьванна не могла дышать, захлебываясь от восторга и нахлынувших к упавшему с балкона красавцу чувств. Словно падающая звезда, комета, он озарил ее одинокую жизнь и наполнил ее смыслом. Душа Марьванны пылала, глаза ее рыдали, сердце рвалось наружу. Помолодевший Кощей захватил единолично все думы и помыслы темпераментной, как Анжелика в любви, дамы, и теперь она видела в нем только одни достоинства. И даже придурковатость, осмеянная Колесничихой, казалась ей неоспоримым мужеством и отвагой.

— Ты зачем же с балкона-то, милай?! — пропыхтела жалостливо Марьванна, таща контуженного Кощея по лестнице и краснея от натуги, ибо даже при общей худощавости и жилистости помолодевший Кощей весил килограммов этак восемьдесят.

— Чтоб помолодеть, — злобно буркнул Кощей. — Магия яблока не сработала.

— А звать-то тебя как, сокол мой ясный? — восполняя пробелы и упущения, вдруг поинтересовалась Марьванна, преданно заглядывая в носатое любимое лицо.

— Кощей Трепетович, — зло процедил сквозь чудом уцелевшие зубы Кощей, и Марьванна все сразу поняла и возликовала — свой! Не шпион! Родной, русский!

Вернувшаяся такой дорогой ценой молодость отчего-то Кощея не радовала, он оставался все таким же мрачным, каким Марьванна его подобрала в цветах. Он хмурил соболиные брови, недобро посматривал на Марьванну очами ясными, и эта суровая молчаливая отстраненность от мира еще больше влюбила пенсионерку в экстремально помолодевшего эпичного красавца. Марьванна, женщина старой закалки, была воспитана на образах гордых рыцарей печального образа, и отбитый оземь суровый Кощей как нельзя лучше подходил под эти образы. Овод! Капитан Немо! Хоакин Мурьета! Жоффрей де Пейрак!

Штирлиц!

Кроме того, Марьванна вдруг мигом сообразила, что даже в старом состоянии Кощей мог дать фору и Петровичу, и даже ловеласу-Андрюхе. Он был, конечно, старше их обоих вместе взятых, но держался с достоинством, высокомерно, не то, что эти доминошники. Одет был чисто, опрятно, нарядно, можно сказать, элегантно — не то, что Петрович в его замурзанных, залоснившихся на коленках и на заднице штанах. Аккуратен — это Марьванна оценила по стопочке одежды на стуле. Богат и щедр — пол в квартире Марьванны был по-прежнему засыпан златом-серебром.

И псиной и зверьем от него, как от заядлого охотника-Андрюхи, не воняло.

К тому же, Кощей Трепетович искал себе невесту; не любовницу, как похотливый, неразборчивый в половых связях и в варенье Петрович, и не море поклонниц, как тщеславный болтун Андрюха, а невесту. А это говорило в пользу серьезности его намерений. Приличный человек, богатый — и хочет жениться! Это тебе не голову морочить пятьдесят лет…

Но вот незадача: втащенный в родную квартиру, оттряхнутый от окурков и какашек, усаженный в красный угол и напоенный чаем с медом, от которого на бледные мужественные щеки лег румянец, Кощей оставался, конечно, неописуемым красавцем, да только вот чужим красавцем. Ибо он сразу дал понять, что ему, при его богатстве и красоте, невеста нужна молодая, здоровая и красивая. И Марьванна со своим ишиасом, двойным подбородком, слабыми коленями и лишним весом понимала, что юным чаровницам она проигрывает, здорово проигрывает. Нету практически шансов у нее никаких против свежих бедер и упругих задниц.

— Так, говоришь, касатик, невеста тебе нужна? — суетясь и подливая Кощею кипяточку, приветливо щебетала Марьванна.

— Хозяйка в мой замок, — брутально рявкнул суровый Кощей, громко швыркая чаем. — Верная подруга. Жена, словом. Есть тут у вас девки на выданье?

— Есть, милый, есть…

Кощей недобро сверлил Марьванну взглядом темных глаз, и та обмирала, ощущая снова и снова перебои в сердцебиении и непреодолимое желание, чтобы этот сногсшибательный властный господин черным хищным коршуном накинулся на нее, растрепал ее косы русые и надругался над ее беззащитным телом со всей молодецкой удалью несколько раз. Тело, как и сердце, готово было предать Марьванну в любой момент с буржуазным легкомыслием.

Несмотря на возникшую разницу в возрасте — не в ее пользу, — несмотря на непролетарское происхождение своего возлюбленного, Марьванна уже точно знала, твердо решила для себя — просто так, без боя, она никому Кощея не отдаст. Ни в коем разе. Ни одна юная, упругожопая профурсетка так просто не получит его!

— Яблочко, говоришь, съел молодильное? — ласковым голосом поинтересовалась Марьванна, делая вид, что спрашивает просто так, чтобы поддержать разговор. Кто ее знает, где она ловко так притворяться научилась, да только Кощей ни на миг не заподозрил в ее равнодушном вопросе подвох. — А долго ли оно действует, касатик? Или навсегда? Аль есть у тебя еще?

— Недолго, — буркнул Кощей. — Скоро действие кончится, а значит, мне поторопиться надо. Чертова старуха, зачем сюда-то меня закинула, неужто не могда сразу к девице какой?!..

— Ага, конечно, — угодливо поддакнула коварная Марьванна, потирая ручки. — Поторопишься, конечно поторопишься.

«Ой, что ж делается, — в ужасе и в любовном восторге думала Марьванна, прижимая ладони к пылающим щекам. — Дура старая, что ж я удумала себе?! Никак, наследственный блуд на старости лет проснулся, рецессивный ген зашевелился вместе с камнями в почках…»

В семье Марьванны все были люди приличные, кроме двоюродной пра-пра-пра-бабки по материнской линии, Ядвиги. Говорят, сия дама была очень бесстыжая. Будучи невероятно красивой, в девках почему-то засиделась, а потом, созрев в роскошную зеленоглазую, златоволосую женщину, вдруг пошла пить-гулять, да лютым блудом на молодых парней. Совращала всех подряд, деревнями. Выпить, сплясать любила. Говорили — ведьма она, потому как ни один перед нею устоять не мог. Кому вечером подмигнет — с утра уже на сеновале у нее находили.

На костре ее обиженные деревенские бабы сжечь хотели, да вот куда-то она запропастилась; то ли сбежала, то ли все ж женился на ней кто, да увез от греха подальше — того никто не знал. Только пропала она бесследно, вот и все. И остались от нее одни только тетрадки со старинными рецептами куличей, да травки разные сушеные в бутыльках зелена стекла.

Черт знает, почему старинный сундук с ее барахлом не выкидывал никто. Сколько раз сама Марьванна хотела странное наследство, зря занимающее угол, вывалить в помойку, но все не решалась. А теперь вдруг, глядя на Кощея, четко поняла — вот он, ее звездный час!

Да и когда, если не сейчас?! Больше судьба шанса не подкинет…

В отличие от разгульной родственницы, не к ночи помянутой, Марьванна блудовать не умела. При всем ее бойком нраве всю свою жизнь она хранила верность трепачу-Андрюхе, лелея в душе мечты о том, что вот-вот он сделает выбор в ее пользу и обретут они с ним долгожданное счастье. Но годы шли, русые косы Марьванны побелели, а затем и поредели, Андрюха со свистом сменил три жены, которые проносились по его жизни словно скорый поезд — шумно, пестро, непонятно, — и подкравшаяся старость, глянувшая на Марьванну из зеркала, ехидно намекнула, что поздно вить гнезда, когда гузка облысела. Жизнь прошла, и отношения как-то нелепо и странно не построились. Отважная, как Чапаев с пулеметом, Марьванна на деле оказалась неумелой обольстительницей, неловкой и неприкаянной, слишком стеснительной, чтобы бороться за свое счастье, да и помощи ей ждать было неоткуда. Никто не поддержал ни делом, ни словом ласковым, ни мудрым советом. Да и четвертым скорым поездом она быть уж не захотела. Так и простояла, как старая телега с соломой за шлагбаумом на переезде. И чувства угасли, пришел блаженый покой и смирение.

А тут вдруг — Кощей. Серьезный, основательный. С серьезными намерениями на официально скрепленные отншения. Все, как Марьванне надо. Его к ней словно чья-то заботливая и дружеская рука забросила — попытать счастья. А вдруг?..

Всколыхнувший чем-то все существо Марьванны, ожививший и взбодривший ее не хуже живой воды, заставивший ее душу выть — вот оно, позднее счастье твое! Только б дождаться, когда яблочное действие пройдет, и никуда он, красавец, не денется…

«Ядвига точно ведьмой была. Привороты, поди, варила! Надо в тетрадочке-то ее посмотреть! Да и напоить Кощеюшку-то», — решила Марьванна с несвойственной ей ранее ведьминской хитрой лютостью, ласково и с вожделением поглядывая на Кощея. Тот пил чай, как ни в чем ни бывало, даже не подозревая, какая грозная опасность нависла над его головой, ибо Марьванна действительно была никудышная стряпуха, и по рецепту готовить категорически не умела. Так что несварение Кощею от стряпни влюбленной дамы было обеспечено железно. А если Марьванна постаралась бы, проявила креатив — то и преставиться Бессмертный от старинных рецептов Ядвиги запросто мог бы.

Глава 4. Девушка с косой

Марьванне опасно хотела за Кощея взамуж. Держите вдесятером — не удержите. Так, как не хотела никогда. Даже на выпускном вечере за юного красавца Андрюху — неа, не так хотела. И даже как в тридцать лет, в жаркой баньке, на полке за него же — совсем не похоже.

Опасный ловелас Петрович совсем был в пролете со своими старческо-пенсионными шалостями.

Все самые острые и горячие любовные переживания, желания и чаяния Марьванны растаяли, померкли в памяти в сравнении со всепоглощающей страстью и неуемным влечением к Кощею.

И казалось Марьванне, что до сих пор она не любила никого и никогда, а так, мышцы перед долгой дистанцией разминала. Замуж — это ведь долго, практически навсегда, не так ли?!

Вот так поразил истосковавшееся в одиночестве сердце Марьиванны носатый бессмертный подлец!

Поэтому когда Кощей вспомнил, что надо б идти на поиски суженой, вместо одной таблетки снотворного в чай с медом Марьванной было нечаянно закачено целых три колеса с ловкостью отпетой клофелинщицы. Ничего, небось не помрет, Бессмертный… И Кощей начал отчаянно зевать еще на подходе к своему чемодану — в нем он рассчитывал найти более подходящий для знакомства с невестой прикид, нежели трусы и носки.

Нервный стресс и снотворное сделали свое дело, Бессмертный пал. И уснул богатырским сном на маленькой кроватке Марьванны, поджав длинные тощие волосатые ноги в носках, сладко причмокивая во сне.

— Вот и ладушки, вот и славненько, — коварным голосом людоедки ворковала Марьванна, заботливо подтыкая Кощею одеялко. — Успеешь еще, набегаешься по бабам-то…

Желание взамуж едва не уложило Марьванну рядом с предметом ее воздыханий. Проснувшийся рецессивный ген коварного блядства беспокоил намного больше, чем камни в почках. Он пищал страшным демоническим голосом в каждой клеточке тела Марьванны, уча ее плохому и соблазняя на смертный грех. Какое-то новое, незнакомое ранее Марьванне подлое и коварное существо, вдруг родившееся в ней, нашептывало ей в оба уха сразу, что поутру можно было б убедить носатого красавца, что ночью, в беспамятстве, он таки соблазнил Марьванну, овладел ею, и все у них было. Женись теперь, сладенький мой негодяй… бери меня еще, великий нехочуха…

Но Марьванна последним, поистине героическим усилием воли сдержалась от этого опрометчивого развратного шага. Во-первых, от таких новостей как бы строгий Кощей с перепуга и стыда не облез до лыса, а во-вторых, припоминая его отвагу в плане беспарашютных прыжков, Марьванна не была уверена, что он не попытается повторить их, увидав поутру храпящую рядом на подушке блаженно сплющенную физиономию влюбленной в него престарелой фемины. А внизу балкон Колесничихи. Не ровен час, во время прыжка ей ветерком Марьванны счастье задует. Тьфу-тьфу-тьфу.

Нет, сначала подготовка! Чтоб уж наверняка…

С трудом дождавшись первого богатырского храпа из комнаты Кощея, Марьванна, нервно притулившаяся под простыней на диване, подскочила и бросилась творить страшные дела. Словно тать в ночи, осторожно ступая по лунным квадратам, кралась Марьванна в кладовку, завернувшись в свою простыню. Рецессивный ген зудел, и ликующей в предвкушении злодейства Марьванне хотелось выгнуться грудями кверху, раскинуть руки с вострыми когтями и зловеще захохотать страшным голодно-желудочным низким хохотом под гром и молнии.

В кладовке было темно, тесно и душно, и никаких условий для комфортного колдовства, разумеется, не было, как и электрического освещения. Надежно затворив за собой дверь, в темноте и тесноте отбив локоть и зад о какие-то острые углы, едва не своротив пустые банки спод варенья, отчаянно матерясь шепотом, Марьванна добралась до сундука и, откинув тяжелую темную крышку, зажгла огарочек свечи, такой старый и вывалянный в пыли и крошках, что казался он зловеще черным.

В сундуке было много странных вещей. Склянки с пахучими травами, рассыпавшимися от старости в пыль, карты с непонятными символами и пугающие своей зловещей конструкцией инструменты. На самом дне сундука, тяжелая и пыльная, лежала та самая тетрадь, своей торжественной монументальностью больше похожая на праздничный юбилейный альбом к пятидесятилетию Пердысь-Куминского комбината по замешиванию глины. К ней Марьванна потянула дрожащие преступные руки, и едва не вскрикнула, когда над темным краем сундука, коварно и внезапно, словно перископ советской атомной подводной лодки у берегов США, возникла лохматая черная голова наглого кота. А ведь Марьванна могла поклясться в том, что кота под ногами не было, когда она, соблюдая все меры предосторожности и тишину, закрывала за собой двери!

Нечистая сила!..

— Так-так-так, — захихикал кот, щуря ярко горящие очи. — Что это у нас тут? Корешки, травки, черная магия? Приворот варить задумала, клизма ты старая?

Он сунул наглую толстую усатую рожу в сундук, и жестокая новоявленная Марьванна, не раздумывая, безжалостно захлопнула крышку, намереваясь ею оттяпать наглому котищще голову. Но как всегда промахнулась; кот лишь сощурил желтые глаза и затрясся в язвительном хохоте, еще больше зля осатаневшую Марьванну.

— Хе-хе-хе-хе, — сказал кот. — Неразделенная любовь абсолютно всех женщин превращает в ведьм. Закон природы.

— Что надо, блохастый? — преступным ведьминским голосом некромантки-рецидивистки прохрипела Марьванна, пойманная с поличным, лихорадочно припоминая, в каком углу стоит у нее тяпка. Кот мог наябедничать поутру Кощею, растрепать все ее коварные планы, а значит, от усатого надо было избавляться.

«А Кощею скажу, — хладнокровно подумала безжалостная ведьма Марьванна, глядя в нахальные желтые глаза, — что кота зеркало обратно засосало… или что по кошкам убежал шляться…»

От плана своего по привороту Кощея Марьванна отказываться не собиралась; рецессивный ген, зараза, оказался на редкость упертым и безбашенным. Близкая опасность не заставляла его в испуге отступить, а наоборот — понуждала идти вперед, в самое пекло. И Марьванна подчинялась этим проснувшимся в ней диким инстинктам безоговорочно.

Однако кот повел себя неожиданно, даже на редкость миролюбиво и даже дружественно.

— Как это — что надо? — искренне удивился он. — Ты ж колдовать собралась. А я — ведьмин кот, помощник верный. Как без меня-то? Ты ж сейчас наколдуешь по неопытности чего попало… Вот, приглядеть надо, помочь.

— Не переживай за то, — хладнокровно парировала Марьванна, — у меня прабабка ведьмой была. В крови это. Справлюсь!

— А у меня прадед львицу снасильничал, — в тон ей ответил наглый кот. — А я вот не думаю, что справлюсь. То прабабка, а то ты. В каждом деле талант и умение нужно. Ты вона чай не умеешь толком заваривать, куда уж тебе колдовать без сноровки!

— А чего это ты мне помогать удумал? — хитро сощурила глаз Марьванна.

— Злые беззаконные дела поддерживаю из солидарности, — ответил кот важно. — Ну? Колдовать будем, али лясы до рассвета точить станем? Да не боись ты, Кощей спит сном богатырским, вернее Фениста Ясна Сокола, — тут кот снова мерзко захихикал, щуря мерцающие глазки. — Давай это все барахло на кухню, на свет, там удобнее будет.

На белом кухонном столе Марьванны, под глухим абажуром, была разложена старая тетрадь прабабки, склянки и прочая колдовская утварь, и кот, сидя на табурете, шевеля усами и чихая от пыли, потыкался мордой в выцветшие строки рецептов.

— Квасок «Ядреный хрен», — задумчиво прочитал он. — Нет, это немного для другого. Это потом варить станешь. Может быть. Пирог «Сладкая лисе… писе…»…Тьфу ты! Срамота! А ты уверена, — с сомнением в голосе произнес усатый, повернув косматую башку к Марьванне, — что именно с приворота начать надо?

— А то с чего же?! — с возмущением поинтересовалась злая Марьванна.

— Ведьма ты старая, — злобным голосом змея подколодного ответил наглый кот, прижимая на всякий случай уши, — клизьма ты дряблая, на себя-то посмотри! Жабье ты рыло! Кощей хучь и старый, а все ж таки царь! Царица ему нужна красивая, важная, дебелая, статная. Мож, ради приличия и для начала красоту попробуешь навести?!

Марьванна, не раздумывая, за грубость огрела кота свернутым в жгут полотенцем — но снова промахнулась, удар пришелся по пустой табуретке, а зловредный кот, увернувшись, похабно хихикал из-под стола.

Нет, конечно, оскорбленная до глубины души Марьванна была не молода — но и не страшна, как утверждал мохнатый похабник. Но как бы Марьванна на него не злилась, в словах кота была крупица истины.

«Небось, будь я помоложе, да покрасивее, — размышляла Марьванна, разглядывая в зеркало свои белые кудри, — Кощей бы и задумался насчет моей кандидатуры…»

— Вона компот сварить можно, — подсказал зловредный кот из-под стола. — На развороте рецепт написан. Называется — «Очарование осени».

Пока Марьванна ставила на огонь чайник и подыскивала подходящую посуду — глубокую фарфоровую тарелку, — чтоб смешать ингредиенты, кот, усевшись на столе, раскидывал картишки, найденные в старом сундуке. Марьванне, мельком глянувшей на его развлечение, показалось, что это был просто набор картинок, собранных из разрозненных колод. У кота выпадало сразу две дамы червей, и одна из них была невероятного вида красоткой, а вторая — лягушка-царевна в жемчужной кокошнике, со стрелой в зеленой лапе.

— Да уж, — озадаченный своим гаданием, произнес, наконец, кот, быстренько, как продавец в мясном отделе, обвесивший покупателя, сгребая карты и надеясь, что Марьванна не заметила его манипуляций. — Ну, готово у тебя там?

У Марьванны было все готово. На голову ее была повязана косынка, чтоб ни единый лишний волос не попал в колдовское варево, на столе стояли чашка и старая фаянсовая круглая солонка с уныло громыхающим внутри соляным камнем. Этой солонкой предполагалось толочь травы, и кот, обнюхав ее, недовольно пошевелил усами, а Марьванна под его строгим взглядом вытянулась в струнку, как семиклассница-двоечница на уроке домоводства, которой в первый раз в жизни предстояло приготовить борщ. Она заметно волновалась; кот был предельно серьезен — значит, варево действительно могло помочь ей похорошеть. В душе Марьванны забрезжила надежда. А вдруг?..

«Анька, конечно, тотчас всем растреплет, что это я от любви и комплиментов похорошела, а Колесничиха просто позеленеет от зависти!» — размышляла готовая на все Марьванна.

— Ничего другого нету? — строго спросил кот, прислушиваясь к громыханию внутри солонки. — Что ж за хозяйство такое, чего не спросишь — ничего нету! А яду чем растолочь, если сильно понадобится? А соль попадет в варево — это ж другой совсем рецепт! Ладно; что ж теперь… Давай по порядку начнем, — Кот с умным видом уткнулся в книгу и принялся читать. — Щепоть лепестков одуванчика, щепоть корешков… щепоть! Не горсть, а щепоть! Куда ты столько цапаешь своими лапами! Корешков!!!! Крылья майского жука — майского, а не хруща! Я покажу тебе кузькину мать! А говоришь, справилась бы… темнота!

Марьванна в ужасе металась по кухне, вся взопрев от нервов и стараний. Кот оказался лютым зверем, почище иных строгих учителей, и даже сахар, который Марьванна добавила в свое опасное варево, пересчитал по крупинкам. И, казалось бы, что можно было все это перетолочь в серую колдовскую пыль и поставить на жаркий огонь, но последней строкой рецепта внезапно означился цветок желтой хризантемы, и Марьванна так и села на табурет, бессильно и беспомощно уронив натруженные черным колдовством руки. Не было в склянках хризантемовых цветов; только один высохший до прозрачности лепесток болтался. Мечта о внеземной красоте улетучивалась, как роса поутру.

— Да ладно, — сказала потрясенная до глубины души Марьванна. — Какие, к черту, хризантемы?!

— Демонов потом поминать будешь, — зашипел кот, вздыбив верную шерсть. — В свой черед! Чего ты мне рецептуру нарушаешь?! Понаберут дилетантов по объявлению… Сказано тебе — хризантему давай! Дава-а-а-у-у-у! Мя-а-у-у-у!

— Откуда на Руси хризантемы?! — возмутилась Марьванна. — Опечатка там. Производственный брак. Не могет такого быть. Где б Ядвига в деревне глухой хризантемы добывала?!

— Хризантему! — яростно ворчал и рычал кот, дыбя шерсть и деря когтями скатерть. — Написано четко! От руки! Извела напрасно ингредиенты редкие! Жука-а-а-у-у!

Российским пенсионерам нельзя, ни в коем случае нельзя говорить эти два волшебных и страшных слова — «извела напрасно». Они сработают похлеще любой черной магии. Они поднимают болезных вернее колдовства вуду и заставляют пенсионерский мозг работать на запредельных мощностях. Никакой восмиядерный компьютер не просчитает вариантов выхода из ситуации быстрее, чем мозг пенсионера, потратившего что-то впустую.

Эти волшебные слова заставляют восполнять нехватку запчастей к пластиковым евроокнам веревочками, и отсутствующий шланг на сливе в кухонной раковине — баночкой. Они помогают принимать такие решения, что никакому Илону Маску и не снились. Если повторять эти страшные слова, да со злым умыслом, да почаще, любой среднестатистический Петрович окажется на Марсе намного раньше харизматичного американского ученого.

Эти жуткие слова всех понуждают действовать. И Марьванна, вынырнувшая из пучины отчаяния, тотчас ощутила прилив сил и творческое вдохновение, словно колдун вуду кольнул ее иголкой куда пониже спины. С одной стороны, можно было пробежаться до круглосуточного цветочного ларька — это всего в паре кварталов, делов-то! — и там раздобыть цветочек аленький. Но доминантная врожденная девичья гордость подавила рецессивный блядский ген и надругалась над его трупом, исполнив пляску мести. Еще мужика ради Марьванна на старости лет заморских дорогих цветов не покупала! Что это за срамота еще такая?! Не слишком ли много знаков внимания сразу!? Они с Кощеем и знакомы-то всего один день, какие хризантемы?! Нет, покупку цветов Марьванна тотчас же решительно отмела. Но из положения как-то надо было выходить, ибо зловредный кот порчу особо редкого майского жука не простил бы Марьванне никогда.

— Да полыни надеру, всего-то делов! — сообразила находчивая Марьванна. — Да побольше.

Кот встретил эту идею яростным ором.

— Не нарушать! — верещал он. — Не нарушать мне рецептуру! Какая еще полынь, ты в своем уме?! Ты отвар от блох варишь или для красоты компот?! Где полынь — и где царский японский цветок! Деревня! Ты еще коровью лепешку для улучшения цвету лица сюда шлепни!

Но тут восьмиядерный комп Марьиванны, поднатужившись, начал проводить такие параллели, что у кота рот раскрылся и глаз нервно задергался.

— Вот смотри, кот, — страшным, плотоядным голосом проговорила Марьванна. — Например, есть у тебя рецепты с Ивашками всякими?

— Ну а как же, — на всякий случай осторожно подтвердил кот, не понимая, куда клонит Марьванна. — Классика. Ивашка пареный на лопате.

— Ну а если Ивашку этого заменить, — сверкая преступными глазами, продолжала гнуть свою линию Марьванна, — на кого-то из его семьи, скажем, на сестрицу его, Аленку, то кто лучше?

— Аленка, конечно, — недоумевал кот. — Она на лопате эстетичнее смотрится.

— Ну а магическая разница есть? — продолжала прошаренная Марьванна.

— Нет, конечно, — по-прежнему недоумевал кот.

— Вот и с полынью не будет! — ликуя, заключила Марьванна. — Они ж родственники!

— Кто?! — вытаращил глаза ничего не понимающий кот.

— Хризантема твоя и полынь, — ликуя крикнула Марьванна. — Из одного семейства, астровые!

— Ась? — переспросил подозрительный кот с уважением в голосе. — Ты ученая травница, чтоль?

— Ботанику в школе преподавала я, — сухо ответила Марьванна. — Ну, идем, что ли, пока не расцвело?

Она потрясла пустой банкой у кота перед носом. Кот задумчиво почесал ухо задней лапой.

— Ну, вообще, может ты и права, — после некоторых колебаний ответил он. — Может, и выйдет. Пошли.

***

В сером плаще с атласным подбоем, шаркающей нетвердой походкой, с видом убийцы сжимая в руке остро отточенный серп, обнаруженный в сундуке, Марьванна глухой ночью вывалилась из подъезда во двор вслед за юрким котом. Оглушительно трещали ночные насекомые, цикады и прочая мошкара. Пахло листьями и дымом — кто-то курил в ночной тишине на балконе.

— Да куда ты потопала, — ругнулся на Марьванну из темноты кот, которого обозначали в пространстве только желтые блестящие глаза. — Ты что, не знаешь, где цветы для зелий рвать надо?! Только на севере! Строго в луне под Водолеем!

— Ихма, — взгрустнула Марьванна, — где ж я тебе его возьму, Водолея-то? Я ж не астроном, а ботаник!

— В ведьминской профессии надо быть универсалом! А если нет, то я на что? — гордясь собой, ответил кот. Одним желтым оком он уставился на Луну, а второй его косящий глаз острым взглядом стрельнул в другую часть звездного неба. — Я — точный астрономический прибор! Вот он, Водолей, — промявкал довольный кот, у которого, казалось, разъехавшиеся в разные стороны глаза сейчас морду напополам разорвут. — Значит, север у нас там. Что, растет полынь в той стороне?

Полынь там росла; за трансформаторной будкой, возле стола под старым кленом, на котором доминошники забивали «козла» и пили пиво. И тропинка, по которой загулявший Петрович обычно возвращался от свой пассии, тоже лежала там же, мимо пышных, остро пахнущих зарослей полыни. Ею же, родимой и горькой, заедал он перегар, если случалось где-то причаститься. И ее же в качестве цветов дарил супруге.

Глава 5. Девушка с косой. Искушение Марьванны

Марьванна была нашим человеком, и привычная работа поглотила ее целиком. Остро отточенным серпом она кромсала заросли, сопя и фыркая в них, как жестокий носорог на берегу Нила, и так увлеклась, что все происходящее ей уже не казалось чем-то странным и необычным. Ну, полынь, ну отвар — что такого?

Где-то в темноте фыркал кот, обнюхивая местные кошачьи столбы объявлений, и в целом царила идиллия, пока в едко пахнущих горечью кущах не появился еще один, вражеский и жестокий, носорог, хрустящий сухостоем и крадущийся в темноте как армия Колчака по широкому полю в лунную ночь. Марьванна прекратила свои разрушительные сельхозработы и затаилась, словно Чапаев с пулеметом в засаде. В воздухе приторно запахло дешевыми духами «Незабудка», соперничающими своей ядреностью с забористым дихлофосом. Зловещий запах этот родил в сердце Марьванны тоску и жестокость, в приближающемся человеке она учуяла врага. Явно назревал бой.

Светила луна.

— Ты чего это, Маш, на ночь глядя, — раздался из темноты коварный и подлый, слащаво-приторный голос кривоногой Колесничихи, которая прокралась за Марьванной естественно шпионить. — Никак пустырь решила облагородить? Бурьян порубить, цветы посадить? Ну да, ну да… это верно, это правильно, это хорошо. Кавалер-то твой все цветы переломал… Тебе за него отвечать, огрехи его исправлять.

Колесничиха явно злорадствовала; в каждое слово она влила яду и нехорошего, снисходительного и высокомерного удовлетворения очень щедро, так щедро, будто собралась писать свою книгу «Преступление и наказание» с Марьванной в главной роли.

Марьванна, малодушно не вынеся первой же провокации, пылая от праведного гнева, с громким хрустом разогнулась, выдав место своей засады и испепеляя взглядом заросли, где по ее мнению, скрывалась Колесничиха, вещающая о правильности вещей сладким голосом крокодила-людоеда.

Марьванна Колесничиху не любила. И не только из-за извечного соперничества за сердце ловеласа-Андрюхи, но и за повышенную ядовитость соперницы, замаскированную под добродетель. Вот, вроде, говорит Колесничиха все верно и правильно, но отчего-то от ее слов всегда изжога возникает и нервы трещат, как канаты в шторм.

Еще интеллигентка-Колесничиха, словно тля, выделяющая сладкий сок для муравьев, любила лебезить передо всеми соседями, особенно почему-то перед зловредным Петровичем. Ему патоки ее речей перепадало больше всех. Некоторое время Петрович даже с интересом поглядывал на приветливо улыбающуюся Колесничиху, как мартышка на приманку в силке. За ним подуманная Колесничиха даже окурки подметала. И здоровалась с ним так вежливо-сладко, что одно время Марьванна подумала, что половой гигант Петрович купится на ее приветливость, бросит свою любовницу, переметнется на одинокую Колесничиху.

Вечерами, думая, что никто не слышит, они долго и интимно беседовали на всяческие отвлеченные темы, Петрович — снизу, растаптывая остатки георгинов и дымя своим отвратительным табаком, Колесничиха — сверху, с балкона, прижимая ручки к груди и дрожа от переполнивших ее чувств искусственными цветами на шляпе. Марьванна, на своем балконе затаившись в зарослях цветов, покатывалась со смеху. Их можно было слушать как оперу о любви двух тоскующих сердец. «Аида» и «Тоска» были в пролете.

Но отчего-то соития двух трепетных душ не произошло. Прелести кривых ног Петровича не завлекли, рецепты яблочных пирогов не возымели действия, а может, у Петровича кой-где слиплось от писклявого ласкового сладкого голоска. Да только однажды вместо очередной арии Дидо Петрович шарахнулся от своей подруги, как от прокаженной, и больше восторженных дифирамбов под окнами не выл.

И оттого речь Колесничихи стала еще слаще и еще ядовитее — примерно как мышьяк.

«Ему ни слова поперек не сказала! — зло подумала Марьванна, припоминая нежные ростки по весне, которые Петрович намеренно топтал грязными сапожищами. — А моему Коше стоило нечаянно разок упасть — все, я должна обществу больше, чем внешний долг Америки!»

Колесничиха же от несправедливости судьбы страдала. Она искренне не понимала, почему люди от нее шарахаются, это ее обижало. Андрюха, Петрович…

А вот с Марьванной у обоих стариков была химия. Это было заметно, ясно не только Колесничихе — всем. А теперь еще и молодой ухажер у Марьванны появился! Конечно, этак можно и от зависти помереть. Яд надо было срочно слить. Сцедить излишки в бурьян.

И Колесничиха, преисполненная древней, как мир, жаждой мести пошла в ночь, в дикие шумящие заросли, чтоб сжечь нафиг Марьванну своим злословием, как мстительный вьетнамец американскую армию напалмом. Сжечь насмерть, дотла, заставив ее корчиться в предсмертных муках. Словно убийца-ниндзя, ловкий как обезьяна, выступила она против Марьванны, и та встала, как бесстрашный самурай, ищущий смерти, против луны, зловеще опустив свое оружие и ожидая нападения врага.

Светила луна.

— Вот тут, Маш, еще и репей растет, — угодливо подсказывала Колесничиха, хрустя в темноте кривыми ногами и быльем. — Руби его. И клены вон, молодая поросль. Ну, чего встала-то? Трава сама себя не вырвет.

— Нет, — хриплым кровожадным голосом ответила непокорная Марьванна, сжимая свой серп с видом убийцы и молясь, чтобы Колесничиха сию минуту замолкла. Воображение рисовало ей кровавые картины расправы, в которых серп вспарывал раз за разом тощее дряблое горло ехидной старухи и неспешно, как нож матерого наемника Рэмбо, вытирался о потоптанную шляпу с цветами… — Мне нужна только полынь.

— Ой, а чего это? — наивно защелкала веками Колесничиха. Это щелкание, наверное, и на окраине города слышно было. — Зачем это?

— Кошечка заблохастела, — в воображении Марьванны свирепо лязгнуло скрестившееся оружие противниц. — Отварить хочу полыни и выкупать.

— Откуда ж блохи у твоей кошечки, — ядовито поинтересовалась Колесничиха, полагая, что ловит Марьванну на лжи и оттого торжествуя, — она ж на улице не была!

— Ты вот тоже замужем не была, — жестоко парировала беспощадная Марьванна, — а сын у тебя есть! Откуда б?

Бесстрашный самурай умело отбил первую атаку; сюрикэны ниндзя ударились об острый меч его злословия и вернулись, поразив самого ниндзя.

Колесничиха во тьме предсмертно захрипела, давясь ядом и воображаемой кровью от смертельной раны, нанесенной ей Марьванной. Это был удар ниже пояса. Все отлично знали, что сына добродетельная Колесничиха, прикидывающаяся кроткой целомудренной овечкой, нагуляла и вдруг родила как-то внезапно для самой себя. Кто был отцом — неизвестно. Он испарился из жизни наивной Колесничихи быстрее Андрюхи, не простившего своей поклоннице такого коварства и измены.

Всю приветливость с Колесничихи как ветром сдуло.

— Старая дура! — нервно выкрикнула во мраке страдающая Колесничиха. Ее топорный удар был слишком прямым, Марьванна отразила его недрогнувшей рукой.

— Сама дура! — выкрикнула она, кровожадно потрясая серпом. Наверное, только его опасное сверкание спасло ее от немедленного нападения Колесничихи, не то бабка, уличенная во блуде, набросилась бы на Марьванну и проредила ей кудри.

— Ведьма! — восхитился злобностью Марьванны кот, сидящий в кустах и с радостью наблюдающий перепалку.

Крики сражающихся разносились над полем брани в целом и над всем спящим микрорайоном в частности. Они просто не могли не привлечь постороннего внимания, и скоро на дорожке, ведущей к месту боя, заскрипели чьи-то шаги.

Колесничиха, которой терять было нечего, подхватив юбку, бросилась прочь, не желая быть застигнутой и уличенной в ночной ругани. Марьванна же бежать не могла. Нарубленная полынь ворохом лежала на земле, и кинуть ее означало отказаться от задуманного. А это в планы Марьванны не входило.

Светила луна.

Собирая горько воняющие стебли, пыхтящая, как голодный бегемот Марьванна по характерному шарканию по дорожке опознала Андрюху. Он хромал с тех самых пор, как молодым еще получил заряд соли в задницу, убегая голышом от чужой жены. Соль рассосалась, шок — никогда. И Андрюха волочил ногу лет этак тридцать. Но даже этот судьбоносный выстрел не поубавил в нем желания до чужих женщин. Вероятно, в детстве ему не объяснили, что брать чужое не хорошо, вот он и отрывался по полной всю свою жизнь.

— Кто тут? — строго, словно часовой на границе, крикнул он, останавливаясь и приглядываясь. — Что шумите? Мария — ты, что ли?

Марьванна ответила суровым сопением, которое Андрюха не мог спутать ни с каким другим. Звуки родного голоса тотчас запустили сложную химическую реакцию в его организме, вследствие чего Андрюха приосанился и частично перестал хромать.

— Какая ты темпераментная, Маша, — воркуя голубем, продолжил Андрюха, косолапо подгребая к Марьванне. Глазки его в свете луны блестели масляно, похотливо. — Все воюешь, неугомонная… Чего с Иркой-то опять не поделили? Обижает она тебя, да? Так ты только скажи, мы ее пропесочим на общедомовом собрании… не дадим уж небось тебя в обиду-то. А хочешь, — Андрюха интимно понизил голос до регистра Элвиса Пресли, — я к тебе на чай загляну? Поддержу, так сказать…

«Чтоб тебе пусто было, — со злостью подумала Марьванна, сгребая свою добычу. — Что вас всех сейчас-то прорвало, когда мне личную жизнь налаживать приспичило?!»

Вообще, предложение Андрюхи было более чем заманчивым и более чем понятным. Все его визиты на чай в молодости оканчивались бурной любовью с криками и странной, загадочной связью на полгода, год. Он возникал внезапно, как айсберг перед «Титаником», и, упившись страстью, так же внезапно исчезал на несколько лет, оставив Марьванну в недоумении у разбитого корыта. И сейчас он, по сути, предлагал ей то же самое — тряхнуть стариной напоследок.

Раззадоренный внезапным появлением в жизни Марьванны постороннего мужика, Андрюха тотчас решил, что надо отбить свою женщину у чужака — а он таки считал Марьванну своей женщиной, — чтоб показать, кто в доме хозяин. Посостязаться, значит, с пришельцем, полностью уверенный в своем превосходстве.

И Марьванна это прекрасно понимала.

Соображая, что, вероятно, таких предложений больше не поступит, Марьванна совершенно четко поняла, что ей уж совсем скоро семьдесят. И впереди — одинокая старость, тихие вечера и тишина, которую разбавляет только бормотание телевизора. А предложение Андрюхи — это впрыск адреналина, это минимум полгода, гарантированно отнятых у безжалостного одиночества. Полгода времени, потраченного на новые платья, на помаду и кручение-верчение перед зеркалом. Полгода…

А Кощей не факт что приворожится. Совсем не факт. Отвар, ради которого Марьванна ночью бесстрашно вышла на пустырь, мог не сработать, красавчик-Кощей и вовсе мог подцепить себе молодку и свалить в зеркало прям завтра, и все кончилось бы так же стремительно, как и началось, но… а как же все-таки Кощей? Как же его неприветливая, суровая и строгая красота, как же его серьезные намерения?! Как же любовь всей ее, Марьванны, жизни?! Неужто можно ее предать?! За банальный, ни к чему не обязывающий перепихон со старым потаскуном?!

К девичьей гордости присоединился ген добродетельной верности. Раньше он срабатывал только на Андрюху, но теперь, оказавшись ночью лицом к лицу с коварным соблазнителем и встав перед выбором, ген этот почему-то поддержал верность и помог добить поверженный ген рецессивного блядства, вероятно даже ногами. Андрюхе он при этом цинично показывал оскорбительные факовые комбинации из пальцев, и Марьванна, прислушавшись к этой борьбе в своей душе, лишь тоскливо вздохнула.

— Нет уж, — грубо ответила она. — Есть теперь кому мои чаи распивать. Благодарствую.

Ничто так не заводит мужчину, как отказ желанной женщины.

Это как бутерброд с колбасой, который проносят мимо твоего рта. Это как самая тонкая интимная игра. Как вызов; как объявление войны. Ответ Марьванны, этой соблазнительной сердитой чертовки, завел Андрюху как откровенный танец Джениффер Лопез своим лопезом. Это было ново и маняще; старые чресла бывалого ловеласа воспламенились от желания поставить негодяйку к стенке и расстрелять ее без права на помилование.

— Ты это о прыгуне? — небрежно поинтересовался Андрюха, заходя к Марьванне с тыла и пытаясь прихватить ее за несговорчивый лопез. — Да брось ты, Маняша… какой там чай… Хочу прямо сейчас, прямо здесь…

Марьванна от растерянности окаменела. Еще никогда ее не пытались изнасиловать на пустыре в полыни, и тело ее предало — окаменело, превратившись в бесчувственное полено. Марьванна и руки не могла поднять. Вот это предательство так предательство! Засада!

Светила луна.

— Слышь, отец, — раздался из зарослей страшный, хриплый и преступный голос. — Закурить есть? А если найду?

Слова эти возымели волшебное действие. В миг горячий альфа-самец- перестарок испуганно скукожился, убрал похотливые потные руки от задницы Марьванны и припустил с такой скоростью по дорожке, что стало совершенно ясно, что он чудесным образом вылечился от хромоты. Клин клином, как говорится…

С громким криком Марьванна отошла от ступора и махнула в сторону с предполагаемым нападающим своим серпом, но в ответ услышала лишь знакомое гаденькое хихиканье.

— Ты чего, — покатываясь со смеху, стонал черный кот, утирая слезящиеся глаза лапой, — это ж я! Ну, развоевалась, чисто валькирия! Собирай давай свое сено, пошли до дома, что ли…

Глава 6. Суп с котом

— Маша, не горячись! Одумайся, Маша! Возьми себя в руки! Маняша-а-а!!

Кот, мелко тряся хвостом и беспомощно помявкивая, бежал со всех ног за Марьванной, но не поспевал.

Обозленная столкновением с соседями, Марьванна воспылала ненавистью ко всему роду человеческому и в таком состоянии неслась домой, устилая свой путь переломанными стеблями полыни. А это было совсем не то настроение, чтоб варить целебные маски красоты.

Об этом кот пытался втолковать Марьванне, чуть не плача от отчаяния и не поспевая за ней. Об этом он орал хриплым мявом, убеждая разъяренную женщину в том, что с колдовством не шутят, но услышан он не был. Все существо Марьванны было захвачено разрушительным, как Инферно, гневом. Марьванна хотела сейчас одного — мстить, или хотя бы от души выматериться.

В этом гневе она внеслась домой, сжимая несчастный пучок полыни. В этом праведном гневе она подергала меленьких желтых невзрачных цветков, сыпля их в колдовские ингредиенты горстями — вместе с изодранными мятыми листьями и зазевавшимися несчастными обезглавленными букашками.

Утробно рыча, словно Волк, переваривающий Красную Шапочку, с хрустом перетолкла она все солонкой, притом действовала так решительно и грубо, что камень в солонке громыхать перестал, не вынеся гнева Марьванны и рассыпавшись. Хорошо хоть тарелка выдержала.

Кот, убоявшись ярости ведьмы, засел под столом, прижав уши и высунув лишь самый кончик носа, к которому скатились вытаращенные от ужаса желтые глаза.

— Маняша, зачем же так грубо… — в последней попытке предотвратить Армагеддон мяукнул он, но было поздно. Все это, измельченное, растерзанное и перемолотое в жерновах страстной ярости Марьванны, отправилось в кастрюлю, было залито кипятком и безжалостно потыкано деревянной лопаткой. Вслед за этим Марьванна буквально выплюнула долгое нецензурное ругательство, в котором она высказала самую концентрированную суть того, что она думает о соседях в целом и о каждом по отдельности в частности.

Зелье, приобретшее благодаря полыни приятный зеленоватый оттенок, тотчас же вскипело ключом, как целебные грязи на минеральных водах, вспенилось мелкими пузырьками, и кот припал к полу, закрыв голову лапами. Демоны, к которым взывала Марьванна на ночь глядя, были пробуждены. Ее изрыгающий проклятья голос был словно громыхающий будильник над их головами, и они собирались творить зло спешно, как пожарная команда, поднятая по тревоге.

— Маняша, остановись! — молил кот, но Марьванна, разбушевавшаяся не на шутку, ответила ему адским хохотом, яростно намешивая свое варево, которое с каждым поворотом ложки становилось все гуще, вроде зеленой вонючей карамели. При этом оно выглядело омерзительно, как сопли мамонта, тряслось как желе и противно, как голос Колесничихи, булькало.

— Маняша!

Кот был ученый, поэтому считать умел. С замиранием сердца он отсчитывал зловещий скрежет деревянной лопатки по дну кастрюли и молился красну солнышку, чтоб Марьванна хотя б тут не успела, не провернула в стремительно густеющем вареве ложку положенное количество раз. Но не тут-то было: с шестьдесят шестым поворотом ложки кастрюля сыто и зловеще булькнула, оповещая, что зелье готово, и почти тотчас же пропел заспанный петух, подгоняя наступающий рассвет. Но было поздно; втянув в себя воздуха побольше, кастрюля раздулась, как резиновая, и со свистом подлетела к потолку, обдав все кругом недобрым канализационным запахом, накрывшим кухню, словно ядерный гриб.

— Дело сделано! — замогильным голосом произнес кот. Петух, спеша все исправить, проорал второй раз, отгоняя силы зла, в комнате за стеной заворочался, просыпаясь, Кощей. Подлая кастрюля, неспешно покрутившись под потолком, грохнулась на плиту, и зеленая жижа, пузырясь и чавкая, осторожно полезла наружу, словно инопланетянин-разведчик, покидающий свой корабль.

— Это что за гадость?! — упавшим голосом произнесла Марьванна, ухватив торчащую из жижи ложку и стараясь запихать зеленую субстанцию обратно в кастрюлю. О красоте, разумеется, можно было позабыть. Никакой мужик в мире не стоил того, чтобы попытаться съесть это в себя. Или даже намазать на какую-то часть тела. Фиаско было налицо.

Зеленая гадость ложку не отдала; более того — она нахально выдернула инструмент у Марьванны из рук и с циничным видом переломила ее у перепуганной женщины перед лицом, опасно, как гопник в подворотне, цыкнув лопающимися пузырями. Марьванна могла поклясться, что расслышала в зловещем кипении гоповатую наглую фразочку «а если найду?». И звучала она так, что кровь стыла в жилах. Компот Марьванны, магическим способом наделенный разумом, отчего-то вел себя как матерый уголовник-рецидивист в синих куполах, оттянувший двадцать лет по совокупности. И на достигнутом он явно не собирался останавливаться…

— Ты, Маняша, тоску зеленую сварила, — пятясь назад, ворча и дыбя шерсть, прокричал кот хриплым мявом. — Тоску зеленую да лютое лихо одноглазое. Зло страшное… Говорил тебе — не нервничай! Вот он, темперамент твой, вот они — способности! Лучше б я львицу попробовал…

Меж тем петух проорал трижды, и Кощей проснулся. Это было совершенно понятно, потому что он сладко почмокивал и молодецки потягивался до хруста.

— Маняша, от этого надо избавиться, — простонал кот таким несчастным голосом, будто на кухне у Марьванны лежал расчлененный труп. — Кощей Трепетович не любит, когда против него дела черные замышляют. Добро б у тебя вышло все, а вот этот холодец ему как объяснишь?! Осерчает, и конец тогда нам с тобой!

— А что он сделает-то, что, — хорохорясь, слабо вякнула Марьванна.

— Запрет, замурует обоих в башне, и гадость эту подкинет, — ответил кот умирающим голосом под столом. — И будем мы век свой в слезах и соплях коротать.

Старая кровать затрещала под поднимающимся Кощеем, и Марьванна, сообразив быстрее восьмиядерного компа, ухватила крепкий желтый мешок с логотипом местного супермаркета и вывалила свое варево туда, намертво завязав узлом прочные ручки.

Жижа, оказавшаяся взаперти, недовольно заворочалась. С ужасом, словно в фильме-хорроре про пришельцев, Марьванна видела, как оно тычет деревянной ложкой изнутри, стараясь найти выход. Это было так же жутко, как Хайлайновские кукловоды. Как мозговые слизни из Футурамы! Теплое и явно живое, оно ворочалось в руках Марьванны, и кот смотрел на пляшущий мешок с благоговейным ужасом.

— На балкон его, быстро!

Марьванна твердой недрогнувшей рукой ухватила кота за шкирку, и в следующий момент он очутился за окном, висящим на полотенце, с мешком, зажатым в зубах, с тоской в глазах и с отчаянием в сердце, словно Мориарти над водопадом.

— М-м-м… — попытался завопить кот, изо всех сил цепляясь когтями за полотенце, но Марьванна страшно цыкнула на него, и он обреченно затих, покоряясь ее злой воле.

— Раз… Два…

До трех Марьванна досчитать не успела: раскачивая кота на полотенце, стараясь забросить его на свой же балкон из окна кухни, она набрала нехилую амплитуду, и кот, зажмурившийся и ссущийся по своему обыкновению, мешок в зубах не удержал. С треском резанулись об острые котовые зубы ручки пластикового мешка, и жижа с чавканьем приземлилась прямо на балкон Колесничихе. Кот же, черным снарядом перелетев через ограждение, теперь с виноватым видом выглядывал, как перископ пристыженной светской атомной подводной лодки, с балкона Марьванны. Впрочем, несмотря на то, что кот изображал отчаяние и раскаяние, он все же был рад, что мозговой слизень, сваренный Марьванной, оказался на отдельной от него, от кота, территории, и Марьванна яростно погрозила ему кулаком.

— Что делать теперь?! — прокричала она страшным шепотом коту. — Как это добыть обратно?!

— Потом придумаем! — так же шепотом прокричал кот, и перископ ушел на глубину.

Кощей, зевая и почесываясь, бродил по квартире Марьванны, пытаясь совершить утренний туалет. Кот надежно спрятался на балконе в зарослях экзотических цветов; Марьванну терзало запоздалое раскаяние и недобрые предчувствия. Максимально высунувшись из окна, она заглянула пристальнее на балкон Колесничихи, и в свете серенького рассвета с ужасом увидела, что мешок с жижей разбился аккурат об приоткрытое по случаю летней духоты окно. Бренные останки пакета трепетали на ветру, зацепившись об угол рамы, а сама жижа-рецидивист, крепко зажав обломок ложки, распласталась на подоконнике Колесничихи, слегка контуженная падением. Выглядело это так, будто Колесничихе на подоконник пьяную Кикимору вырвало. Но это было не самое страшное. Намного страшнее было то, что жижа потихоньку очухивалась и медленно сползалась в плотный ком, оглядываясь по сторонам и намереваясь творить зло…

Глава 7. "Кто это сде-елал?! Ай-я-яй!"

Зеленая жижа, она же Тоска, она же Лихо, была зла, как маленькая слюнявая болонка, захлебывающаяся истеричным лаем и пытающаяся укусить себя самое за хвост. Ей было совершенно все равно, кому портить жизнь, и беззащитная спящая тощая Колесничиха подходила на эту роль как нельзя лучше. Придя в себя и как-то сориентировавшись в пространстве, жижа ткнула своей ложкой раму, небрежно стряхивая печально колышащийся на ветру пакет, уничтожая следы своего проникновения в дом, и тихо-тихо, по-рецидивистски умело сползла по батарее на пол.

Тут нужно особо отметить, что в качестве коварного соперника Колесничиха ничуть не уступала ни новоявленной жиже, ни даже пришельцам, если б таковые посмели все-таки высадиться на Земле. Перелаявшись с Марьванной в кустах полыни, Колесничиха твердо решила с утра выследить ее нового ухажера прям с утра, подкараулить его у дверей и построить ему глазки, чтобы злая ревность изглодала сердце Марьванны до дыр. Таинственный незнакомец-прыгун был человеком новым, ничего о ней, о Колесничихе, знать не мог. В то, что Марьванна станет ему перво-наперво рассказывать о грехах своей соперницы, Колесничиха не верила. Значит, шанс понравиться молодому ухажеру соседки был. Ласковыми речами, воспитанием, безупречным внешним видом.

С утра ей надо было быть во всеоружии. Поэтому сразу после перепалки с Марьванной Колесничиха ворвалась домой и рухнула спать.

Когда жижа врезалась в ее окно, Колесничиха, тонко посвистывая носом, храпела в своей постели в изящной позе Тутанхамона. Не услышала она жирного шлепка, с которым жижа украсила ее подоконник, потому что спать укладывалась, воткнув беруши, чтоб уж наверняка ничто не потревожил ее сон.

Для улучшения цвету лица с вечера Колесничиха намазала лицо кремом пожирнее, чтоб блестело, как у сытого тюленя. На тощенькие узловатые руки натянула нитяные перчатки — тоже с кремом, — и, надвинув на лицо маску, чтоб нечаянный свет не разбудил ее раньше будильника, торжественно сложила руки на худой грудке и медленно опустилась на постель как в золотой саркофаг. На лице ее блуждала мягкая мечтательная улыбка, словно она слушала прекрасную классическую музыку, но на самом деле она просто воображала, как с утра будет дрожать шляпочными цветами перед новым соседом.

Колесничиха была женщиной аккуратной, это правда. Мало того, что она во сне умудрялась не пошевелиться ни разу за ночь, не ткнуться в белоснежную подушку масляной рожей, так еще и вещи в ее доме стояли все на своих местах, по полочкам и по линеечке. Даже кота Колесничиха не заводила потому, что тот наверняка не сумеет ходить строем, и, гадя, будет закапывать свои дела не по фен шую. И пахнуть от него будет наверняка не розами.

Чтобы отравить Колесничихе жизнь и довести ее до нервного срыва, достаточно было просто раскидать все, или поменять местами томики Гоголя и Катаева, кои поблескивали позолотой за стеклом книжного шкафа. Но жижа, хоть и не имела головы, была существом куда более злобным и изобретательным.

— Гы-гы-гы, — сказала гадкая злобная жижа, вскарабкавшись на постель к мирно спящей, как тихий ангел, Колесничихе и оглядывая все кругом. — Ы-ы-ы-ы-ы…

Осторожно шлепая пузом, она наползла на спящую и осторожно, по миллиметру, словно белорусский партизан под колючей проволокой, наползла Колесничихе на желтеющее в полутьме лицо, аккуратно сдвинув маску выше удивленно-морщинистого лобика. Длинный острый нос спящей старухи разорвал зеленого слизня и торчал из жижи, словно опасный акулий плавник. Спящая улыбалась сквозь полынную зелень; жижа была мягкой и все еще теплой, и Колесничихе снилось, что она прижимается к чьей-то мужественной груди своей дряблой щекой.

Но жижа наползла не просто так, не посмотреть, как старуха будет выглядеть с плевком гриппующего мамонта на лице. Тщательно, словно шершавым кошачьим языком сметану, будто тонким наждаком — деревянную пыль, слизала она своим мягким пузом весь крем, и уползла по подушке, пачкая ее белоснежную крахмальную наволочку жирным следом и усеивая свой путь трупами дохлых сваренных козявок.

Колесничиха недовольно поморщилась; в ее снах мужественная грудь отстранилась от нее, стало отчего-то холодно и неуютно. То кожа ее после облизывания жижей стала сухая, как пустыня Сахара, стянулась, покрылась трещинами и порядком позеленела. На лбу вспухла старухи огромная коричневая бородавка, тотчас же расцветшая пучком жестких седых волос.

— Гы-гы-гы, — сказала негодная жижа, радуясь устроенной гадости.

Воинственно размахивая деревянной ложкой, немного подросшая жижа продолжила свое путешествие по дому аккуратной Колесничихи. Она заползала на столы и на тумбочки, оставляя неряшливые отпечатки, словно пыль протирали масляными блинами. Она залезла в шкаф, в крахмальное белье старухи, и все там перерыла, перепачкала и усеяла трупами мошек. Побывав в прихожей и ощупав все карманы, жижа нашла шляпу Колесничихи и оставила там немного бурой слизи, обсосала искусственные цветы, превратив их в жалкие грязные тряпочки на тонкой голой проволоке.

В ванную жижа заползла уже размером со спаниеля от набившихся в нее тряпочной пыли, мусора, дохлых мух, крошек хлеба, остатков помидорок из салата и ядреной вытяжки из глубины помойного ведра.

— Ы-ы-ы-ы, — радовалась жижа, почти благоговейно ползя по белоснежному кафелю, к фаянсовому цветку высокого умывальника, над которым на стеклянной полочке красовались старушачьи крема и шампуни — секрет неувядающей красы и молодости. И крем дневной, и крем ночной, и утренняя маска для увлажнения, и вытяжка смородины для надресничного пространства верхнего века, и спей для устранения эффекта высохшего ногтя, и бальзам для внутренней поверхности ноздрей… Тут было всего так много, что позавидовала бы и Мэрилин Монро.

Красивые баночки, пузатые и плоские, высокие флаконы манили жижу. Вскарабкавшись в умывальник, наполнив своей грязно-зеленой, почти бурой тушей белоснежную чашу, зловредная жижа свесила не вмещающиеся части своего тела, словно ноги, и потянула гибкие ложноножки к баночкам. Сворачивая крышечки ловко, как алкаш водочные пробки, жижа одним надавливанием выпрыскивала в образовавшееся в ее теле отверстие приятно пахнущие ароматические масла. Ложкой щедро черпала жирный крем из жестяной банки и отправляла туда же, в импровизированный рот. И, сыто икая, словно мартини, лениво лила в свое толстое пузо дорогие шампуни и бальзамы. Неспешно и деловито воткнув в свое пузо ложку, потом она долго и с толком перемешивала все это внутри себя, ну, вы понимаете. Крема, шампуни, помидорки, мошек, помои…

Затем, деловито и цинично подбирая в хаотичном порядке выдавленные пустые тюбики, она отрыгивала наполнитель своей туши, наливая красочные упаковки до краев сомнительно пахнущим содержимым, и небрежно заталкивала обратно на полку, устряпав все кругом жирными пятнами и залив мутной мыльной водой.

Устав и испытав удовлетворение и чувство выполненного долга, жижа прямо в раковине умывальника неторопливо приняла ванну, ложкой выковыривая из себя всякую гадость и посасывая новый, только что распечатанный кусок мыла «Дав». Все кругом было залито водой и забросано ошметками мусора, когда отмытая до прозрачности бутылочного стекла жижа выпустила струю мутной грязной воды в зеркало и покинула раковину, икая пузырями.

Спать жижа забралась под кровать Колесничихи. Она очень хотела послушать с утра, как опаршивевшая после ее компресса старуха будет орать. Кроме того, в доме было еще много неиспорченных предметов, и жижа, уютно устроившись на блестящем паркете, задремала, грезя о том, как будет портить книги и мерить старухину обувь.

***

Ровно в семь ноль пять, по звонку будильника, Тутанхамон восстал ото сна, резко сев в постели и с хрустом разогнув скрещенные на груди руки. Глаза Колесничихи распахнулись, и она увидела свет — само по себе событие ужасное, потрясшее ее до глубины души. Ведь поутру первое, что она обычно видела — это была темная ткань маски для сна.

Стащив с рук перчатки, Колесничиха ухватилась за трясущиеся от испуга щеки, и ее пальцы разве что не утонули в песке. Кожа ее шелушилась, сухо шуршала и местами чесалась, и Колесничиха, стеная, вцепилась в лоб ногтями, отчаянно зудясь. Все ясно, все совершенно ясно! Это вчера, в полыни, она поймала какой-то аллерген, и ночью, во сне, исчесалась и сдвинула маску!

— Чтоб ты провалилась! — завопила Колесничиха, подняв злые глаза под отекшими веками вверх, к потолку. От стараний жижи все ее лицо было жутко красным, саднило, словно кто-то ее провез щеками по асфальту, и распухло так, что Колесничиха здорово смахивала на обгоревшего на солнце китайца непонятного пола и возраста.

Стеная и ругаясь, хватаясь за сердце, Колесничиха в одной рубашонке заскочила в ванную комнату, и тут ее ждал еще один неприятный сюрприз. Все выглядело так, словно кто-то помыл собаку после прогулки по помойке, и оторопевшей, падающей в обморок по косяку Колесничихе показалось, что она попала в какое-то другое измерение, в иной мир, в котором она все-таки окрутила Андрюху и вышла за него замуж. И вот он, паршивец, вернулся с охоты, надраил свою шавку ее, Колесничихи, шампунями, и оставил в ванной полный разгром.

— Так, так, хорошо, — бормотала Колесничиха, в полуобморочном состоянии соображая, что вероятнее — попадание ею в другой мир или все же то, что какая-то чужая псина проникла в ее дом случайно. А закрыла ли Колесничиха за собой дверь после схватки с Марьванной?!

На мутном-мутном зеркале висели прилипшие помидорьи шкурки и селедочный скелет. Близоруко вглядываясь в маячащее за ними отражение, Колесничиха нервными узловатыми пальцами отыскала на полочке, залитой грязной серой водой, баночку с вазелиново-димедроловой мазью. Отек и аллергический зуд нужно было устранять! Но стоило ей ткнуть пальцем в спасительную мякоть мази, как Колесничиха по ядреному запаху зарождающихся опарышей, шибанувшему ей в ноздри, поняла, что никаким димедролом тут и не пахнет. Вытаращив глаза, в ужасе она уставилась в баночку, на свои пальцы, перепачканные черт знает чем, и завопила громче, чем аварийная сирена.

Этот крик в муках гибнущего существа перебудил весь дом — и злобную жижу в том числе. Чуть высунувшись из-под кровати, она гнусно гыгыкала, слушая, как в ванной льется вода, гремят откупоренные банки и бутылочки, и как орет исступленно и отчаянно Колесничиха, ополоснувшая, наконец, из душа зеркало.

Злобная жижа потирала ручки, упиваясь воплями старухи, а та металась на тощих полусогнутых ногах по дому, расставив руки, словно желая поймать кого-то невидимого. Если бы сейчас Колесничиху увидел Кощей Трепетович, то он мог бы поклясться всеми яблоками ТриДевятого, что перед ним стоит обезумевшая Кикимора, или ее ближайшая уродливая и юродивая родственница.

Распухшее, перекошенное от ужаса лицо позеленевшей Колесничихи было сплошь покрыто волосатыми бородавками. От изумления глаза ее выскочили из орбит, протиснулись кое-как между вспухших век, и обратно вернуться не смогли. Колесничиха, с ее дрожащим от крика горлом и зеленой, глянцевой от отека кожей, была вылитая жаба.

В двери ее звонили и колотили, и мечущаяся Колесничиха краешком ускользающего разума поняла, что дверь она вчера закрыла, и никакого Андрюхи с собакой из параллельного мира у нее не живет. А значит, ей становилось еще более непонятно, кто мог навести такой бардак у нее дома и отравить ее. Да, да, отравить!

— Отравили-и-и! — выла Колесничиха, кое-как справившись с замком и вываливаясь в одном исподнем на лестничную площадку. Народ, увидев чудовище вместо интеллигентной, приличной соседки, ахнул и схлынул, мигов образовав вакуум вокруг потенциальной разносчицы чумы.

— «Скорую», живо! — скомандовал кто-то твердым голосом. Выпученные глаза Колесничихи с натугой вращались в глазницах, рассматривая знакомые лица, расплывающиеся в цветные пятна.

— Отравили-и-и, — хрипела страдалица, бия себя в грудь и картинно падая на бетонный пол. Но так как вид у нее был не очень, да подозрительный у нее был вид, скажем прямо, никто на помощь ей не поспешил, и ей пришлось брякнуться всеми своим костями.

Среди сочувствующих были и Марьванна с котом. Они-то мигом сообразили, что произошло, но даже их потряс вид несчастной Колесничихи, изуродованной злобным Лихом.

— Кто это сдела-ал? Ай-ай-ай, кто это сде-ела-ал? — дуэтом тянули они, изображая высшую степень изумления и невинно тараща глаза.

Пока ждали медиков и переговаривались над неподвижно валяющимся телом Колесничихи, кот с мешком в зубах проскользнул в раскрытые двери. Вернулся оттуда быстро, волоча за собой брыкающийся пакет, зажав в зубах его ручки. Встревоженные люди, напуганные перспективой чумы, не обратили внимания на его передвижения. Марьванна ждала его на лестничной площадке выше.

— Держи, Маняша, — тяжело дыша, проговорил охотник, выплюнув свою добычу. — Его бы надо как-то угомонить…

— В холодильник! — сообразила восьмиядерная Марьванна. — В морозилку!

На том и порешили.

Глава 8. Бой за сердце черного властелина

Кощей, нежась в пузырях и пене, распевал в ванной приятным голосом какую-то песню из народного фольклора. Что-то милое, всем знакомое, вроде «жили у бабуси». Правда, иногда его приятный баритон срывался на хищное, скрежещущее металлом «хе-хе-хе», и красноречивое молчание, следующее за этим смешком, как бы говорило, что судьба у героических гусей была на редкость незавидная.

Белый гусь отважно бросил вызов Кощею, вызвал его на бой честной, один на один, и погиб геройски на реке Смородинке, на Калиновом мосту. То ли голову ему отрубил налетевший черным вороном Кощей, то ли пал геройский гусь с моста в огненную реку, да там и сварился. В собственном соку.

Серого гуся однозначно порубили на куски в бою под дубом с сундуком и утко-зайцем. Порубили и раскидали по чистому полю. Зверье обглодало его белые косточки. Вороны прах развеяли.

И так будет с каждым незваным гостем, явившимся в царство Кощеево! Хе-хе…

Впрочем, Марьванне некогда было особо вникать в героическую гусиную сагу. Вихрем ворвавшись в дом, она как можно скорее бухнула мешок с шевелящейся жижей в еще один мешок, да покрепче. И еще в один. И еще. Пока она натуго завязывала морским двойным узлом ручки четвертого мешка над бесящейся, глухо бубнящей жижей, кот внимательно следил за тем, чтобы рецидивистская заточенная ложка не прорвала пакет.

— Матрешка, — сказал он, наконец, когда перед упакованной жижей разверзлись двери, ведущие прямиком в дышащий холодным облаком пара ледяной ад. — Должно сработать.

Жижа глухо ругалась на четком жаргоне, гремела куполами на спине и опасно, как пером, тыкала своей ложкой в окутывающие ее пакеты. Марьванна с треском захлопнула дверцу холодильника и подперла ее стулом. Сердце ее отчаянно колотилось. Глухие зловещие удары в ледяных недрах становились все реже, все тише и слабее, пока, наконец, совсем не стихли.

Марьванна и кот еще немного послушали, пытаясь уловить хоть звук из-за запертой дверцы, но зловещая мертвая тишина была им ответом.

— Кончено, — замогильным голосом произнес кот. — Ты вот что, Маняша. Давай живенько Кощею Трепетовичу пирогов напеки, ватрушек там разных… Все ж царь. Все ж некрасиво его без завтрака отправлять за невестами. А то он выйдет сейчас из баньки — осерчает! И тогда-а-а…

Что тогда, Марьванна даже знать не хотела.

Кот, избавившийся от жижи, тотчас переключился на Кощея и на санкции, который помолодевший, но жестокий царь мог наложить на нерадивую свиту, в число которых входил кот, и куда Марьванна причислялась автоматически.

Марьванне это не понравилось; неодобрительно глядя на кота, она заподозрила его в трусости, двуличие и двурушничестве. Только что кот был ее пособником, помогая Кощея приворожить, очаровать, и вдруг перекинулся в стан его верных слуг!

Пирогов ему, чтоб невесту было ловчее искать?! Щас.

— Я ему плюшки печь не нанималась! — строптиво выпалила Марьванна, уперев руки в боки и даже ногой топнув. Кот наморщил рыло, неодобрительно прикрыл глаза, замотал лохматой головой и зловеще зацокал, словно во рту у него был золотой зуб, как у цыганского беспощадного наркобарона. Или даже как у протестующего американского репера.

— Строптива, — протянул опасный, хищный кот масляным голосом, обходя остолбеневшую Марьванну кругом с угрожающе задранным хвостом. — Упряма, капризна… ничего, и не таких Кощеюшка обламывал, не такие воле его злой покорялись, становились смирными да ласковыми… Не такие пироги ставили, а потом слезы горючие лили с башни, Кощея домой поджидая да наряды-жемчуга дорогие меряя, алмазы пересчитывая за злато от серебра отбирая…

Марьванна упала на стул, прижимая руку к груди, к сильно бьющемуся от волнения сердцу. Если перевести сказочные угрозы кота на русский язык и посчитать все по текущему курсу, то из всего выходило, что Кощей был редкостным мерзавцем. Тем еще властным господином, богатеньким мажором, бабником и гнусным бытовым абъюзером. Но отчего список его злодеяний так волновал кровь Марьиванны, доводя ее практически до экстаза?..

— И никакой Андрюха тебя не спасет, — взгромоздившись на стол, интимно и зловеще мурчал кот, голосом Рэтта Батлера, соблазняющего Скарлетт, тыкая котовое мокрое рыло прямо в ухо Марьванне. — И никакой Петрович тебя не вызволит…

— Ах! — выдохнула Марьванна. Глаза ее закатились, руки дрожали, на щеках лежал румянец. А голос бесстыжего кота становился все гуще, все ниже, все интимнее и зловещее.

— Богатыри не выстаивали против могучего Кощея Трепетовича, — меж тем эротично вещал кот, и его реттобатлеровский голос все беспардоннее смахивал то ли на голос Кощея, то ли на Элвиса Пресли, — а твоему старому худому потаскуну куда с ним тягаться?.. Есть у Кощея меч волшебный, в пятьсот пудов, и никто поднять его не может, кроме Кощея самого! Вот такой силач, Кощей-то Трепетович… Голову Андрюхе твоему с плеч!!! — кровожадно рыкнул кот, доведя подпрыгнувшую на стуле Марьванну практически до экстаза жуткой металлической вибрацией связок. — На спицу ее посадить, да под окошечко светлицы твоей поставить! Пусть стоит да прочих богатырей от тебя отпугивает… хе-хе…

— Ах! — шумно выкрикнула взволнованная Марьванна, искренне желающая Андрюхе чего-то подобного после его выходки на пустыре. Злобные слова кота поразили ее в самое сердце, красавец Кощей рисовался в воображении неукротимой и строптивой Марьванны самыми брутальными красками жирными и грубыми мазками.

— А Петровича твоего ненаглядного, — тихо и яростно зашептал кот, опасно стреляя глазами в сторону двери, где в облаках пара мог появиться беспощадный злодей, — Кощей Трепетович обернет в собаку серую, сутулую. И будет собака та сидеть на двенадцати цепях, с горя брехать да двор охранять, пока смерть за ней лютая не придет!

— Ох! — выкрикнула Марьванна в полнейшем восторге. — А Колесничиху?..

— А ее, голубушку, — хихикнул кот, — голубку белую, закинет он на болото! И будет она там слезы горькие лить, стрелы заветной дожидаясь, и квакать, покуда не полюбит ее добрый молодец, да не женится на ней. В общем, — кот почесал лапой ухо, — так жабой и помрет она. Хэппи энда не будет. Так что давай, давай, Маняша! Кудри-то буйные накрути, что ли. Губы алые намажь! Щеки румяные натри до живого цвета! Платье, что ли, новое, праздничное, надень. И живее, живее пирогов! Да можно с рыбой! С семгой больно я уважаю!

Марьванна расторопной молодкой сорвалась со стула, с топотом понеслась по коридору. Хлопнула входная дверь — и это порядком озадачило искусного соблазнителя-кота, который отчего-то подумал, что сумел растопить своими коварными речами черствое сердце Марьванны и обеспечил сытный завтрак себе и Кощею.

Испугалась, что ли? В ужасе помчалась на край света? Стал противен Кощей? Странно… а в книжонках срамных, что бабы тайком от мужей-богатырей читать любят, иное написано…

Завтрака не будет?!

— Эх, вот они, женщины, — вздыхал кот, осторожно слезая со стола как Ленин с броневика после пламенной речи об вреде империализму. — Падкие на внешнюю красоту, а как дело до трудностей доходит, так и в кусты! Сложностей кхарактера ни одна не хочет!

Однако еще больше кот удивился, когда с таким же дробным топотом Марьванна залетела обратно в дом, и на стол из пакета — черт, еще одного?! — вытряхнула целую гору разнообразных плюшек, еще горячих, пахнущих невероятно, и буханку белого хлеба, горячего, с хрустящей корочкой. Плюшки были разные: из ржаной темной муки, с яблоками и корицей, и с сосисками в пышном тесте, и даже с килькой. Как раз к чаю.

— Это что?! — потрясенный, прошептал кот, тыкаясь усатой рожей в выпечку и получая по балде меж ушей. — Это когда успела?! Никак, рукавами махала?! Как Лягушка-царевна!?! Ох и хитра, мать, ох, и проворна…

— Карманами хлопала, — таинственно ответила Марьванна, озвучивая коту неизвестный ему вид магии. — Давай, говори, мохнатый изверг, как Кощей собирается искать невест себе? Он тут не ориентируется. Куда собрался идти? Где искать?

— Так я и сказал, — фыркнул кот, изображая кремень, и Марьванна тотчас, без предупреждения, перешла к пыткам.

Перед носом моментально окосевшего кота, потерявшего всякий человеческий облик, скалящего пасть, болтался свежий, горячий еще пирог с килькой или даже с минтаем. Кот свернул язык трубочкой и раскосо, до слюней, мечтал о лакомстве, тычась мордой как любой неразумный кот этого мира. Но пирог ускользал от него, и кот выл, стараясь поймать лакомство лапой — и не поспевая за ним.

— Ну?! — цинично прикрикнула садистка Марьванна, отрывая жадными руками кусок от нежнейшего белого пирога и пихая его в свою зубастую пасть на глазах у онемевшего от голода и вожделения кота. — Как он невест искать станет?! Где?!

— Мау, — сказал кот шепотом, маскируя нецензурное слово из трех букв, которым он обозвал жадную и беспощадную Марьванну.

— Что «мау»? Не понимаю, — хладнокровно и цинично сказала прожорливая Марьванна, разбирая хвост минтая по членикам и закидывая в рот белые волоконца вкусного рыбьего мясца.

— У Кощея в чемодане клубок есть! — не выдерживая яростной пытки, заверещал кот, скрежеща стальными когтями и одержимым взглядом глядя на исчезающий в прожорливой пасти Марьванны пирог. — Волшебный! Скажешь только — «дорогу покажи», и он выведет!

— Дорогу куда?

— Ну, к месту, где самые красивые красны девицы бывают, вестимо!

— В клуб, к блядям, значит, — задумчиво сказала грубая Марьванна. — Ладно… это мы еще посмотрим!

Кощей зловеще вышел из ванной в облаке пара, красноглазый, как непоколебимый Терминатор из будущего. К столу он явился при всем параде, красивый, свежеотмытый, румяный и статный, решительный, как Цезарь, идущий к своим бесстрашным легионерам.

Марьванна даже дышать перестала. Кощеева красота лютая бесчеловечно поражала Марьванну в сердце с каждым взглядом, все глубже и все летальнее. Особенно умилили Марьванну белые носочки Темного Властелина, застенчиво напяленные на длинные, как лыжи, тонкие ступни сорок шестого размера. Они — носки — были первозданной, почти святой белизны, и Марьванна испытала некоторый стыд, увидев на них рыжие шерстинки своей кошки и волоса черного котищщи.

На красавце-Кощее, помимо потрясших воображение влюбленной женщины носков, был надет ультрамодный пиджачок актуального в этом сезоне горчичного цвета. Габбановые брючки были натянуты, такие тугие, что кривоватые от природы волосатые мужицкие ноги Кощея были выправлены этими штанами до идеальной прямоты супермодели; под тугим воротом яркой сорочки пестрел галстук бабочкой. На темных, аккуратно причесанных на сторону, влажных после ванны кудрях лежал королевский золотой венец, смотревшийся так органично, что представить Кощея без него Марьванна просто не могла.

Все новое, чистое, хрустящее, как гренки в рекламе, как пакет с крахмалом. Своей педантичной любовью к аккуратности Кощей поразил Марьванну еще глубже, стрелы Амура-пулеметчика проникли до самой печени, перебили стратегический сосуд и обрекли несчастную на лютую смерть от любовного истощения. Марьванна испытала острое желание остаток жизни гладить габбановые штаны и кипятить в тазу носки до ослепительного сияния. Это была любовь однозначно.

Кощей, эпично появившийся на кухне, смотрел куда-то вдаль, поверх голов своей замершей в глубоком почтительном трепете свиты, и Марьванна, тайком проследив за его огненным взглядом, заметила, что тот в окно жадно и зловеще рассматривает разгуливающих по улице девушек.

Кобелина.

Марьванна тоже по случаю первого совместного чаепития принарядилась, спешно привела себя в более подобающий вид. Она намазала губы самой яркой помадой, с дымом и не без потерь наплоила седые кудри до состояния свежего каракуля, надела белый сарафан в голубых разводах. Ни дать, ни взять — красавица из Гжели. Если бы сейчас Марьванну увидел любвеобильный Петрович, он точно бы провел весь вечер у нее под окном, многозначительно покашливая и нет-нет, да подзывая ее выйти.

Но Кощей, зажравшаяся зараза, не оценил стараний, и ее отшлифованные румянами до состояния персика-нектарина щеки его не пленили. Видимо, он давно освоился с новым, помолодевшим телом, вволю навертевшись перед запотевшим зеркалом в ванной, оценив налив мускулов и разворот плеч, а так же ровность спины, густоту волос и… прочие вернувшиеся к нему стратегически нужные мужские качества. Поэтому сейчас, перед подающей ему хлеб-соль улыбающейся Марьванной, Кощей был как истинный альфа-самец — высокомерен, надменен и холоден, как статуя Деда Мороза из снега. Он явно думал, что достоин самого лучшего, хотя действие молодильного яблока уже начинало проходить, и виски Кощея немного обрызгало сединой. Но все равно он был хорош, как черт знает что, и хотел в невесты именно девицу юную, первой свежести.

Пожирая свежую выпечку с хищностью оголодавшего коршуна, едва ли не скребя от удовольствия длинными пальцами по столу, Кощей оглядывал маленькую кухонку, принюхиваясь своим длинным носом к запахам, пропитавшим ее. Ему, тонко улавливающему даже ненавистный пресловутый аромат русского неистребимого духа, не составило труда унюхать и вареную полынь.

Тут он недовольно заводил длинным носом, заподозрив что-то неладное, что-то коварное, вроде тех неловких моментов, когда упомянутым русским духом (немытых мужицких ног, пятеро суток не вылезавших из сапог), начинало почему-то пахнуть у него в спальне. А недавно обретенная подруга, от которой русским духом и самогоном с салом смердело отчего-то больше всего, прятала глаза и фальшиво убеждала, что это Кощей сам впопыхах на Руси чьи-то носки по ошибке напялил.

И просила не заходить в гостевую спальню. Мол, ремонт там затеяла и перестановку. Пыльно там и беспорядочно…

Но кот, на которого в поисках правды Кощей сейчас посмотрел строго, пламенно и страшно, принял вид абсолютной безмятежной невинности, и Кощей пылающий взгляд погасил из соображений экономии электричеству. Не мог трусливый кот-зассанец делать такое благостное, ни в чем не виноватое лицо, когда б в чашке с чаем Кощея не чай плескался, а приворотное зелье, или какая другая опасная отрава.

— Вот такую б невесту мне, — после чая и плюшек Кощей подобрел, откинулся на спинку стула, поглаживая сытое пузо. На стене, закрывая собой извечную проблему русского ремонта — дыру в обоях, — висел, украшая собой серую действительность, лакированный портрет девицы невероятной красоты, с дерзким взглядом колдовских синих глаз, с толстой русой косой через плечо. Картинка была словно вынута из модного журнала, на страницах которого разные девицы без трусов демонстрировали природное здоровье кожи и румянца, нанесенного светящимися средствами на выпуклые части тела. И насытившийся Кощей вдруг неожиданно прикипел к красавице огненным страстным взглядом, словно зачарованный. В женщинах он толк знал — а эта красавица показалась ему идеалом и совершенством. — Хороша-а-а, чертовка… надо же… Этаких у нас в ТриДевятом не водится… Хороша…

Что там, в ТриДевятом? Все одним миром мазаны. Цари — все сплошь бывшие Емели с печи и Иваны-дураки из народа. Славны разумом да щедростью богаты, но породы, вишь, нету в них ни на грош. Оттого и дочери их, румяные, кровь с молоком, толстопятые, тоже росли крепкими и здоровыми, но — беспородными, как сытые Буренки в хлеву.

А тут… какая тонкость черт, какая благородная бледность! И какие огромные, умные, манящие глаза…

В голосе Кощея, рассматривающего и нахваливающего диву, послышались хищные, металлические, практически неприкрыто-эротические нотки и готовность действовать по вновь утвержденному плану — найти, закинуть на плечо и скрасть, как обычно. В его изрядно помолодевшей голове вдруг закопошились бесстыдные мысли, в частности — слова Яги о том, что надо бы деву за сиськи пожамкать, тогда она поймет, что к чему, и сориентирует свое сердце.

Вот этакую девицу Кощей пожамкал бы безо всяких предисловий. Без стишков и прогулок на Горыныче в облаках. Прям сразу. Даже невзирая на все ее ухищрения, которые она применила, чтоб волосы ее блестели, а губы напоминали спелую вишню.

Плотские желания накатили на Кощея сильно, как никогда до этого — безжалостно воспламеняя жаждущую любви плоть. Кощей, яростно сопя, тиская ручищами край стола, пялился на девушку, проклиная и Ягу, которая уже давно могла б направить его в край, где водится такая красота небесная, и дольче-габбановые узкие штаны, которые стали еще уже и под нехилым напором растопырили несгибаемые ноги Кощея в разные стороны.

— И-эх, — вдруг жалостливо и тоскливо подала голос взгрустнувшая Марьванна, явно заревновавшая Кощея к портретной молодости и красоте. — Где ж ты ее возьмешь теперь, милай…

— Ну, не ее, так другую какую, — хищно и напористо ответил Кощей, так властно и решительно, что у Марьванны ноги подогнулись, а глаза налились слезами. — Похожую только… Красота!

— Да они сейчас все проститутки, молодые-то, — гневно вспыхнула ревнивая Марьванна, бухнув безо всякой жалости кощееву чашку в мойку и драя ее с такой силой, будто стараясь с нее смыть радиацию и удалить лишние электроны на атомных орбиталях. — И наркоманы! Натянут юбки коротенькие, аж весь срам с-под них видно! Размалюются, полночи скачут с парнями, бесстыжие! Вино без меры пьют, курят, дымят сигаретами как паровозы! Эх, вот раньше девушки были — скромные, красивые, работящие, послушные! А теперь что? Кобылы бесстыжие!

Кощей с ухмылкой слушал злобные речи сердито гремящей посудой Марьванны.

— А принеси-ка мне, бабка, — прищурив пылающие порочной страстью очи, произнес беспощадный Кощей, все еще не в состоянии встать на ноги из-за повысившейся узости проклятых штанов и тщательно скрывающий это, — клубок мой зачарованный. Пойду туда, не знаю куда, счастье свое искать… сразу, как отек спадет.

Кот суфлерски шевельнул ушами — мол, действуй, Маняша, — и Марьванна, готовая было взорваться и наговорить Кощею язвительных феминистких лозунгов типа «неси сам, не развалишься!» и «я тебе в служанки не нанималась!», прикусила язычок. Кощей сам допускал ее до своего навигатора — это ли не удача?! Быть может, удастся как-то испортить клубок, чтоб Кощей никуда не ушел?

— С ней пойду, — важно сказал кот Кощею, неспешно направляясь за стартанувшей удачнее Усейна Болта Марьванной. — Пригляжу, чтоб как бы не стащила чего.

Финишируя на две сотых быстрее Болта, ворвавшись в комнату, где был чемоданчик Кощеевый, Марьванна поплотнее дверь за собой притворила — и чуть не навернулась, запутавшись ногами в коте, который проник в комнату следом за нею не иначе как магией.

— Что надо, что надо, блохастый! — снова зашипела она точно так же, как в каморке с сундуком Ядвиги. — Кто звал тебя сюда!

— Ну как же, — вкрадчиво промурлыкал кот, щуря янтарные наглые глаза. — Мы же теперь с тобой заодно, Маняша… Ты — ведьма, я — кот твой верный. Колдуем вместе. Да и делов по природной темпераментности своей ты наворотить собралась, я вижу, а кто остановит тебя кроме меня-то. Клубок-то не порти, Маня. Брось дурковать. Опусти оружие, Маняша. Кощей осерчает.

Только сейчас воспаленная, возбужденная до невероятности Марьванна заметила, что склоняется над наспех расстегнутым Кощеевым чемоданом, преступно зажав в руке непонятно откуда взявшиеся острые портняжные ножницы, удерживая трясущейся ладонью клубок из неприметной черной, чуть волнистой пряжи, как голову врага под водой.

— Я извиняюсь, — вдруг подал испуганный картавый голос клубок, — но шо такое вы собрались таки со мной делать?! Эти ножницы выглядят так, будто я должен вам тур в Египет, но вместо этого проводил до Конотопа за те же деньги.

От неожиданности Марьванна отбросила от себя говорящий клубок и вскрикнула, но кот мужественной лапой зажал ее громко визжащий рот, не позволяя ни звуку просочиться меж его волосатых пальцев.

— Тиш-ше, — пошипел кот, — не то Кощей услышит, и конец нам тогда! Тиш-ше…

— И они еще кричат! — меж тем темпераментно возмущался клубок, чуть подпрыгивая. — Кричать надо мне, притом громко и безутешно, потому что за века безупречной службы вместо отдыха и сна я имею это — безумную женщину, которая таки хочет сделать мне глубокое обрезание. Ой-вэй, прошу — не стоит беспокоиться о моих миллиметрах, меня моя длина очень устаивает, и в коррекции не нуждается.

— Я тебя сейчас на помпоны, осликам на седла, покрошу! — пригрозила страшная Марьванна, оттолкнув кота. Решимость вернулась к ней, она прихватила клубок снова, впилась в его овечью мягкую пряжу когтями и приставила к его темному боку ножницы. — Говори, негодный: как Кощея Трепетовича остановить, не пустить никуда?!

— Постойте с вашими претензиями и угрозами, — дрожащим голосом прокартавил клубок. — Давайте таки все обсудим, как серьезные деловые люди, а не Одесская босота… Что вы мне можете сказать за мои обязанности, я шо, плохо их исполняю?! Нет, конечно! Я исправно вожу людей туда, куда их все время посылают, даже если место это мне не нравится! Но оспаривать конечный пункт назначения я таки не имею права, — если б у клубка были руки, он бы клятвенно прижал их к груди. — Да и шо я могу предложить многоуважаемому Кощею Трепетовичу вместо развратных женщин, к которым его тянет с непреодолимой силой?! Кто я такой, шоб решать, куда вести такого уважаемого человека? Я клубок маленький, от меня не зависит ровным счетом ничего.

— То есть, — зловеще щелкая ножницами, подытожила Марьванна, — отказываешься нам помочь?

— Мы, русские, должны помогать друг другу, — сделав честные глаза, сказал бессовестный кот.

— Погодите! Погодите! Да чем же я могу помочь?! — извивался скользкий клубок, отирая градом катящийся по ниткам пот и уворачиваясь от щелкающих ножниц. — Что же вы опаснее Израиля Соломоновича, которому Мойша год не возвращает его пять шекелей…

— Не туда веди, куда он просит! — велела зловещая и ревнивая Марьванна. — В библиотеку его, родимого! Во! Пущай там ищет любовь, хы-хы-хы…

В местной городской библиотеке, в тишине и пыли, женщин не было уж давно. Заправляла этим хозяйством древнейшая, как крестоносец-тамплиер, Зоя Пална. Истовый и верный паладин от литературы, она спокойно дремала в лучах почти святого света, в котором плясали безмолвные пылинки и витал дух просвещения. Изредка скрипели и хлопали тяжелые советские деревянные двери на пружине, призраки пионеров-должников робко возвращали просроченные книги, и Зоя Пална, испепелив очередного грешника суровым взглядом из-под очков, снова погружалась во многовековой сон. В библиотеке найти свою любовь мог только египтолог, специалист по мумиям.

— Что вы такое говорите, — клубок готов был рвать на себе торчащую жесткую ость от отчаяния. — Чтоб я так жил!.. Как же это возможно?! Я даже не Моисей, и водить по пустыне сорок лет, чтобы мне потом не набили лицо — такого таланта таки у меня нет! Увести не туда… Это все равно, что вы купили бы дорогие билеты, сели бы в самолет до Дубаи, а я вас высадил бы под Житомиром, на сомнительного вида даче тети Сони. И вместо леопардового бикини вы таки смотрели бы на колорадские полосы. Это надежный, проверенный веками туроператор, спрашиваю я у вас?!

— Что-то ты врешь, кругломордый, — нахально вклинился в процесс допроса кот. — Так-таки и не водишь ты людей куда попало? То-то сказок полно, где богатырь то в топь непроходимую забредает, то в чащу непролазную…

— Так это не я! — радостно отозвался клубок. — Не я это, мамой клянусь!

— А кто же?

— Подделки дешевые! Не я это! Не я! Мамой клянусь!

Как делать дешевки-подделки, Марьванну никто не учил. Подделки волшебных туроператоров — тем более. И она в беспомощном отчаянии готова была уже рвать пучками волоса, ибо Кощей уплывал из её рук в чужие — цепкие, молодые и когтистые. И помощи Марьванне ждать было не от кого.

Но только рецессивный ген блядства, битый ногами добродетели и верности, позабыв обо всех обидах, отозвался первым на молчаливый отчаянный призыв Марьванны, не желающей терять свою любовь. Как настоящий верный друг, он вытащил из тёмных закоулков генетической информации ещё какой-то ущербный полудохлый рецессивный ген, то ли сообразительности, то ли древних ведьминских знаний. И тот, поправляя очки на нелепом конопатом носу, шепелявым зубастым ртом подсказал верный выход, словно ботаник-заучка двоечнику на экзамене.

Пока говорливый сын земли обетованной доверительно делился с развесившим уши котом своими переживаниями и наболевшим, Марьванна мигом отыскала в старом секретере похожий клубок — только чуть светлее, скорее, темно-серый, чем черный, — и вернулась к чемодану Кощея. Ни слова не говоря, она ухватила страшными преступными руками волшебный клубок, едва сдерживая недавно приобретенный желудочный хохот, дернула волшебную нить, разматывая ту с загадочным свистом метров на пять, и ее зловещие ножницы чикнули в воздухе неумолимее ножниц мойры Атропос.

— А-а-а-а-а! — заорал не своим голосом клубок, только что переживший обрезание явно не в первый раз в своей жизни. — Чтоб я так жил! Шо вы мне укорачиваете смысл моей жизни?! За шо?! Вы думаете, мне таки легко жить?! Меня била моль, меня таки жевали богатырские кони, я трижды рвался в чаще! Я прополз на брюхе все грязные тропинки ТриДевятого! Я был во всех его горячих точках, и во всех мокрых — таки да! В моей нелегкой жизни среди смертельных опасностей такая конкуренция, шо если вы хотите меня убить, вам придется встать в очередь! Но вам того мало, вы таки делаете мне больно и короче из своих эгоистичных побуждений!

Однако Марьванна не слушала шерстяного болтуна. Ловкими пальцами хитрой ведьмы она привязала волшебную нитку к обычному клубку и аккуратно смотала его. Получилось два магических туроператора. Только тот, что был в руках Марьванны, был молод, неопытен, молчалив, зол и опасен, как затюканный младший менеджер среднего звена в обглоданном крысами бэджике в темном тесном сыром офисе.

Магический клубок замер в глубочайшем изумлении, позабыв о перенесенной только что насильственной инициализации.

— Это таки вы плодите мне конкурентов? — не веря своим клубковым глазам, ревниво произнес он, даже дрожа от возмущения, разглядывая хмурого товарища по бизнесу. — Шо там может знать этот без году неделя стажер, что он умеет, он даже за границей ни разу не был!

— Мэйд ин Чайна, — грубым русским голосом ответил суровый младший менеджер.

— Ты скажи! — поразился клубок. — И шо же вы могёте с вашим кротким, но скрученным у меня пробегом?

— Отведу по запросу, но недалеко, — грубо ответил младший менеджер.

Эти грубые слова невоспитанного менеджера должны были означать, что на запрос Кощея "хочу к красивым девушкам" менеджер отвёл бы его на место дислокации искомых девушек, но только не самых красивых. И вероятно, не девушек вовсе… Словом, как повезёт.

— А-а, — понимая, протянул клубок. — А-а-а, пытаетесь продать два билета на одно таки место?! Вы таки убиваете мою репутацию?! Оно вам надо?! Чтобы потом такие же проходимцы, как вы, спрашивали с меня за утонувших в болоте царевичей?! Вы же первые и спросите! Вы подлецы и мошенники, таких нет даже на Дерибасовой!

Однако, Марьванна уже не обращала внимание на истерику клубка, и, подхватив свою мастерскую подделку, помчалась к ожидающему ее Кощею.

***

Меж тем Кощей был даже рад, что Марьванна отсутствует так долго, ибо из-нахлынувших, как весенний бурный паводок, чувств и непомерной узости новых модных штанов у него возникла серьёзная проблема. Плотина рисковала не справиться с напором.

Несгибаемые ноги его по-прежнему топырщились в разные стороны, и ходить Кощей Трепетович мог только как циркуль землемера, шагая широко, словно меж коленей ему кто вбил поперечную планку. А это было неприлично и неудобно, да и медленно. Кроме того, кто-нибудь мог подумать, что Кощей Трепетович необоснованно хвастается.

Ждать, когда паводок схлынет, Кощей уже не мог — так сильно хотел жениться. Значит, внезапно возникшие, неуместные в данный момент чувства к бесплотному идеалу надо было как-то остудить.

Стараясь не смотреть на портрет взволновавшей его чаровницы, Кощей поначалу, постанывая, хотел штаны немного растянуть, но те не поддавались. Они навязчиво прилипли к ногам кощеевым, будто намазанные суперклеем. Кощей, которому снять штаны не удалось, испытав приступ клаустрофобии, на миг частично раскаялся в своих злодеяниях, ощутив себя немного лягушкой-царевной в навязанной чужой злой волей тесной шкурке.

О том, чтобы присесть или хотя бы просто согнуть колени, разговора не было: могло либо что-то где-то лопнуть, либо кое-что взорваться. Выход оставался один — охладить. Но чем?

Кощей, может, и страдал бы дальше, если б не кошечка Марьванны, о которой все впопыхах позабыли. Персиковая красавица от голода насмелилась вылезти из своего убежища и теперь сидела под холодильником, тараща глубокие, как космос, глазки и жалобно мяуча. Она посматривала на холодильник с таким вожделением и надеждой, что Кощей счёл это добрым знаком. Добрая кошечка пришла спасти его! Как верный конь, как серый волк. Только кошечка.

Кое-как поднявшись с табуретки, Кощей решительно, в один шаг, намерил метр до холодильника своими растопыренными ногами. Колени его жалобно захрустели, штаны предательски затрещали. Оставив левую ногу как Цискаридзе во второй позиции, Кощей изящным неуловимым движением рванул на себя дверцу холодильника, и персиковая кошечка, обратившись в похабного наглого демона, злобно рыча, вспрыгнула на его плечо, больно вцепившись когтями в первое, что попалось под лапу.

— Пошла вон! — завопил Кощей, извиваясь под пиджаком от боли, исполняя с впившейся в него чертовкой жаркое па-де-де, чертя своим циркулем идеальный круг на паркете. Проклятые модные штаны, которые чёртова Яга нашла в заморском журнальчике и наколдовала Кощею в качестве приданого, опасно стиснули жесткое, но нежное кощеево мужество, и тот, побагровев, попытался оспорить ещё и лавры Баскова и взять верхнее ля. Кошка, утробно ворча, как оголодавший вурдалак, прыгнула в холодильник, и тотчас же с сосиской в зубах рванула наружу, бесцеремонно стартовав по кощеевым плечам и вытянутой в них голове. Раскоряченный страдалец, чтоб не упасть, ухватился за первое попавшееся, и это тоже оказалось дверцей холодильника. Только нижней.

Она распахнулась.

Благостная прохлада полилась из морозильной камеры по белым носкам, и Кощей, подвывая от счастья, дёрнул первый попавшийся ящик…

…Застывшая жижа в пакете выглядела невинно и прекрасно, как огромный неогранёный изумруд. От неё приятно пахло парфюмом Колесничихи и мылом "Дав", и Кощей не заподозрил ничего дурного, когда с воплем облегчения прикладывал её к проблемной зоне бикини.

Через некоторое время ему стало холодно и легче.

Счастливо дыша разинутым ртом и даже закатывая глаза от блаженства, Кощей стискивал хрустящие пакеты, прижимая холодный комок к себе плотнее, и не замечал, как от тепла его жаркого молодого тела холодное нечто в пакете становится все мягче, все жиже…

… Жижа не то, чтобы очень сильно застыла. Нет. Холод прихватил её нежно-зеленое тело лишь слегка, обездвижив её и запечатлев в самой отчаянно позе, в борьбе. В страстных руках Кощея она отошла в минуту, став мягкой, податливой, прохладной, но шопипец какой злой. Кощеевы длинные жесткие пальцы тискали и мяли жижу, как руки похотливого насильника грудь несчастной жертвы. А жижа, молча терпя незапланированный харассмент, злясь, уворачиваясь и жмуря от острых кощеевых пальцев места предполагаемых глаз — да, жижа решила, что у нее на этом месте будут глаза! — молча и зловеще потихоньку пилила своей ложкой пакеты, стараясь вырваться на свободу и напасть на извращенца, который сексуально терзал ее невинное тело и надругивался над ним.

К моменту, когда Кощею стало совсем хорошо, дело было сделано. Пакеты были продырявлены с ловкостью многоопытного Монте-Кристо. Жижа вставила в прореху ложку, чтоб подкоп не завалило, и тяжелой каплей, неуловимая как ртуть, полезла наружу, пылая жаждой мести.

Кощею это не понравилось.

Жижа лилась, противно обволакивая его пыльцы и ускользая меж них же, стоило Кощею ухватить ее с целью затолкать обратно. Обломок ложки царапал его ладони. Жижа дралась как Д,Артаньян, стараясь своей ложкой уязвить подвески Кощея.

Это Кощею совсем не понравилось!

Желания возиться с непонятным слизняком у него не было; тем более, что за дверями он уже слышал тяжелую, но решительную поступь Марьванны. Желание жениться никуда не исчезло, а только лишь окрепло и приобрело весьма конкретные очертания. Кощей уже видел в своих мечтах, как встречает прекрасную царевну… а потому, в нетерпении психанув, он обернул растрепанными пакетами свою руку с насевшей на ней озлобленной жижей, стащил ее как рваную перчатку, и одним взмахом послал ее к черту в окно.

Где-то внизу, в офигевших от последних событий георгинах, раздался смачный шлепок.

Встряхиваясь, словно щипаный петух после схватки с гусями, Кощей осторожно распределил ноги в правильное положение, прекратив подражать Цискаридзе. А тут и улыбающаяся Марьванна подоспела, протягивая ему клубок, словно подношение Куку от гавайских туземцев.

Кощей встретил ее улыбки холодно и сдержанно. Ни слова не говоря, он ухватил клубок за нить, встряхнул его, и магический неразговорчивый менеджер-туроператор, выпрыгнув из рук Марьванны, уверенно потянул Кощея за собой. Раскрылся портал и поглотил обоих в один миг, Марьванна и охнуть не успела.

На тихой кухне осталась только она — хозяйка, — ворчащая кошечка, поедающая под столом сосиску, и распахнутый холодильник с выпотрошенной морозилкой…

***

Кот и клубок пришли на страшный крик Марьванны на кухню практически одновременно, финишировав вместе. Марьванна стояла на коленях перед распахнутым холодильником и выла, протягивая руки к выпотрошенному ящику в морозилке, как к разоренному гнезду. На глазах ее дрожали слезы.

— Коша, — выдохнула она голосом дырявой старой шины, — Коша забрал ее с собой!

И Марьванна горько зарыдала, закрыв лицо руками.

Ее пылкое, живое воображение рисовало ей поистине жуткие, хайнлайновские картины. Вот злобная жижа проникает Кощею под его нарядный пиджак, вот влезает ему на плечи и подчиняет его своей злобной воле… Да на уже подчинила, коль он ругаться не стал! Впилась в загривок и наставила там мерзких бородавок!

— Погубит, — выла безутешная, как мать, женившая сына, как бабка, потерявшая Колобка, Марьванна, — погубит его жижа проклятая-а-а…

— Ну уж и погубит, — фыркнул кот, дрогнув усами, отходя от испуга, в который вверг его рев Марьванны. — Кощей, небось, с ней справится. Это ж Кощей.

— Где же справится, где?! — с отчаянием выкрикнула Марьванна, с усилием поднимаясь на ноги. — Ты видел, чего она с Колесничихой натворила?!

Больше всего Марьванна не хотела, чтоб Кощей повторил судьбу ее заклятой соседки. Гноящиеся красные глаза, волосатые бородавки, красная шелушащаяся кожа… если сильно хочется, фото прокаженных можно и в интернете найти. А Марьванна хотела любоваться Кощеем без вредных апгрейдов!

— Она уже его пленила! — ахнула Марьванна, представляя, как жижа уже уродует покорного Кощея. — Она утащила его черт знает куда, чтоб издеваться над ним! И я, дура, сама клубок ему дала!..

Марьванна снова забилась в истерике и раскаянии.

— Ну, чего воешь, — дрогнувшим голосом произнес Кот, который и сам жижу порядком побаивался. — Вот же у нас есть клубок настоящий. Вмиг догоним! Далеко-то Кощей уйти не мог.

— Догнали бы, если б не шаббат, — подал нахальный голос клубок. — Я не имею работать по субботам! Это против моих правил!

Однако, Марьванна была на народ Израилев, ее шаббатом было не остановить. Слова кота родили в ее сердце надежду, а русская надежда сильнее еврейского шаббата!

— Мерзавец! — прорычала безутешная заплаканная женщина, хватая посмевшего ей перечить клубка. — Или ты сейчас меня отведешь вслед за ним, или я прокипячу тебя до состояния войлока!

— Да понял, понял, не чешите мне вашими нОгтями мои пейсы, — сердито ответил растрепанный клубок. — Только быстро не получится.

— Это почему?! — в слезах прокричала неукротимая Марьванна.

— Нужная нам линия занята другим туроператром, — ядовито, безжалостно терзая совесть Марьванны, ответил мстительный обрезанный клубок. — Придется воспользоваться свободными обходными путями! Подлиннее и подороже! — многозначительно сказал шерстяной вымогатель.

— Согласная! — вскричала страстно Марьванна, прижимая руки к груди. — Возьми золото Кощеево, только веди!

— А вы таки уверены, — не унимался язвительный, не в меру мстительный сын израилев, потерпев фиаско в борьбе с молодым и резвым конкурентом на рынке эксклюзивных услуг и теперь решивший воспитать тех грубиянов, что порушили ему весь бизнес, — шо таки вам надо вслед за Кощеем Трепетовичем? Может, ну его? Махнете за те же деньги в Конотоп? В Житомир? Или на станцию Джурун в неприветливой степи в Казахстане? Вы таки мне предлагали провернуть это с ним, так отчего вам не попробовать вашей мацы самим? Это, наверное, очень весело.

Отчаявшаяся Марьванна тотчас все поняла. Клубок предстал перед нею не столько туроператором, сколько каретой «скорой помощи», которую она по наивности своей пыталась сбить с истинного пути и вместо помощи больному направить за картошкой в погреб. Раскаяние потрясло ее еще сильнее, она зарыдала громче, совсем расклеившись, но тут на помощь ей пришел кот.

— Да поняли мы все, поняли, кучерявый, — грубо ответил он, положив свою лапу на клубок и выпуская стальные когти. — Ты над беззащитной женщиной издеваться прекрати. Или я тебе покажу, почем тур в лабиринты Греции.

Он скрежетал когтями так красноречиво, что клубок, глубоко вздохнув, сдался.

— Таки если надо идти, — грубо ответил он, — то шо вы льете слезы и стоите на месте? Держитесь за нить…

Глава 9. Первый отбор невест

Место, куда суровый клубок-менеджер (халтурщик и аферист), между прочим, за честный золотой вывел Кощея, было очень странным. Одновременно темным и светлым — яркие вспышки разноцветных огней разукрашивали его. Раздавались какие-то неприятные ритмичные звуки, который Кощей после некоторых раздумий обозначил как музыку. Но музыка странная. Она звучала так, словно с дикой икотой тошнит Горыныча, съевшего добра молодца вместе с доспехами.

И красны девицы тут тоже были очень странными.

Их тут было очень много, так много, что у Кощея глаза разбежались! Девицы сновали туда-сюда, явно суетясь и готовясь к чему-то, виляя длинными стройными бедрами, иногда задевая Кощея плечами, и цокот их туфелек стоял такой, будто целый табун маленьких кавалерийских лошадей мчался в атаку. Кощей даже обалдел от обилия красоток, ярких, как жар-птицы, в пышных перьях — и при этом совершенно голых.

Ну, как — голых…

Никакой человеческой одежды на девушках надето не было, ни тебе сарафана, ни лаптей. Тела чаровниц обтягивала какая-то странная, разноцветная блестящая кожа, держащаяся между ног на честном слове. Кожа эта была такая тесная, что повторяла всякий изгиб тела, но на ноги ее не хватало. Да что там на ноги — на заднице она явно треснула, притом у всех разом, и чудом застряла меж дрыгающихся при ходьбе ягодиц, которых обомлевший Кощей насмотрелся за пять минут пребывания в этом странном месте предостаточно. Странно, что кожа сия оставалась цела на грудях — огромных, как сопки Манчжурии. Грудей Кощей тоже насмотрелся, и сказать честно — это были отличные груди, пышные и налитые.

Волосы всех цветов — белые, черные, рыжие, даже фиолетовые, желтые и красные — этих бесстыжих девиц были красиво уложены волнами и торчали дыбом, но при этом не шевелились, даже когда чаровницы крутили головами. Что за чудо?!

Лица красавиц были набелены до меловой мертвенной неподвижности, огромные губы — накрашены алым блестящим лаком, веки насинены до глубочайшей голубизны неба над Берлином, а от взмахов ресниц поднимались ураганы, колышущих даже каменно-неподвижные волосы…

Словом, ассортимент гипотетических невест был огромный, товар лицом, но отчего-то Кощею, рассматривающему это изобилие тел, стало как-то не по себе. Стоя посередине этого цветника в своих девственно-белых носках, Кощей стыдливо поджимал пальцы на ногах, словно отчаянно не хотел куда-то вляпаться. Девушки улыбались ему, походя мимо и легко порхая, как стайка бабочек, а у Кощея противно крутило живот и ныли зубы, все разом. Что-то настораживало его в этих беленых лицах, в зазывных и оценивающих взглядах, в походке девиц, двигающихся гибко и соблазнительно. Что-то было не так.

То ли грубые слишком тяжелые для девиц подбородки, то ли выпирающие кадыки на тонких шейках, то ли щетина, пробивающаяся сквозь толстый слой белил… то ли мужественность, то и дело порывающаяся кокетливо выскользнуть из-за узкой полоски межу ног, и которую чудо-девицы ловко поправляли умелым движением бедра.

К такому Кощей точно был не готов.

Желание жениться как-то очень резко рассосалось в его организме, и Кощей с ужасом подумал, что бухая Баба Яга закинула его в какой-то неправильный мир. Может, по рассеянности, а может, чисто чтоб поржать, когда Кощей явится обратно в ТриДевятое с этакой вот невестой, которая сама может стать самым завидным женихом по понятным причинам. А может, из чувства мести за весь женский род. С Яги станется.

В голове у него с треском рвались представления о людях, его перепуганные глаза метались с маньчжурских сопок на выглядывающего из засады бойца девицы, строящей ему глазки и всячески изображающей глянцево-блестящими алыми губами симпатию. Ряженых Кощей в своей жизни повидал немало, случалось, что шуты и скоморохи рядились и в девок, румяня щеки и напихав за пазуху тряпок, но чтоб свои титьки у мужика отрасли — такого злого колдовства и обмана Кощей не видел никогда. Как и мужественность у девки — тоже.

— Красавчик, ты новенький? — кокетливо поинтересовалась чаровница противным неестественным мужским голосом, всячески сигналя остолбеневшему от ужаса Кощею глазами, сжимая бедра и маскируя присутствие между ними кой-чего лишнего. — Ну, в кордебалет? В шоу?

Кощей молча щелкал глазами, в ярости соображая, куда укатился довольный аферист, бессовестно сцапавший его золото и притащивший его в логово демонов.

— Странный какой-то, — загадочно протянула девица, оглядывая обомлевшего, притворившегося мертвым, Кощея Бессмертного, накручивая на пальчик жесткий локон.

Кто бы говорил о странности!!!

Впервые в жизни Кощей почувствовал свою беспомощность, и впервые же за многие века пожалел, что он — бессмертный. Потому что от всего происходящего ему очень хотелось умереть тотчас, упасть оземь и обратиться в прах. Но он вовремя вспоминал, как неласкова тут мать-сыра земля, и уверенности в обращении не было никакой. А ещё Кощей очень не хотел бы, чтобы на его потерпевшее фиаско с обращением беззащитное, ослабевшее распростертое тело накинулись эти демоны. Что-то подсказывает ему, что в этом случае смерть его была бы не только мучительной, но ещё и позорной. Нет, лучше драться… И тут Кощей снова чуть не завыл, соображая, что нет у него против чудища многоглавого ни меча, ни верного коня, ни доспехов.

Магия коротила.

Ситуация складывалось патовая. Кощей отступал. Девы, изящно виляя своими замаскированными мужскими телами, на него наступали. Горыныча по-прежнему громко и ритмично тошнило непереваренными доспехами.

Чудовища, притворяющиеся девами, наступали на Кощея, похотливо и плотоядно облизывая алые страшные губы, раздутые от желания кощеева тела. Они окружили его и медленно, словно в хорошем фильме ужасов, шли — чтобы рассмотреть поближе, наверняка, но Кощей думал о куда более жутких вещах. И непонятно было, чем бы это все кончилось, если б темноту зала, наполненную икотой несварения, не порезал страшный экзальтированый крик человека, несущего людям добрую весть:

— Мужики! Там новые сапоги для шоу привезли!!

Голос этот был задорнее и возбужденнее голоса деревенского петуха на рассвете и рассеивал злые чары с тем же успехом. Вмиг хищные горящие очи вокруг Кощея погасли, алчущее выражение лиц сменилось на раздосадовано-безысходное, и страшные девы превратились в тех, кем по сути и были — в размалеванных ряженых мужиков.

— Опять этот трансвестит Серёга, — почти в ярости рыкнула красотка, устало упирая руки в боки, чтобы не дать своему туловища, лишенному злых чар, рассыпается в куски. — Сколько можно повторять — не мужики мы!

Она стояла очень близко к Кощею, съежившемуся до состояния катышка из жеваной бумаги, и почти касалась его. У неё были все шансы причинить ему незаживающую душевную травму первой. Теперь же, благодаря трансвеститу Серёге, этого не произойдёт.

Что такое трансвестит, Кощей не знал, но был глубоко благодарен этому доброму человеку.

Громко топоча каблуками порядком ободранных туфель, на кривых, мосластых, волосатых ногах и с порядком потрепанными перьями, торчащими откуда-то сзади уныло и нелепо, через весь зал, вытянув тощую шею, словно паршивый тщедушный страус через пустыню несся еще один участник кордебалета, размахивая длинными голенищами новеньких блестящих сапог сорок восьмого размера. И если прочие были демонами, то при взгляде на этого красавца Кощей определился сразу — ряженый. Свой среди чужих, чужой среди своих. Засланец. Шпион. Лазутчик в стан врага. Мужественный человек!..

— Вот! — растрепанный, словно его драла стая бездомных собак, со свежей царапиной через все неравномерно набеленное щетинистое лицо, он подскочил к чудо-девице, высказавшей свое неудовольствие, и, торжествуя, всучил ей с боем раздобытые сапоги. — Твой размер. Не благодари.

Девица фыркнула, но дар приняла. Покуда она рассматривала трофей трансвестита Сереги, остальные девы, ахая и завидуя, вмиг рассосались из поля зрения, и Кощей остался наедине со своим нелепым спасителем.

— Серега, — солидно представился тот, протягивая широкую мужскую ладонь, мозолистую и в меру крепкую. Кощей вцепился в нее и несколько раз встряхнул, выражая всю глубину своей благодарности.

— Кош… — Кощей закашлялся, соображая, что его имя не вполне годится для этого мира и надо как-то мимикрировать. — Константин. А куда это они?.. — робко спросил он, провожая взглядом последних демониц, скрывающихся во мраке.

— Известно куда, — снисходительно ответил трансвестит Серега, чувствуя себя если не дрессировщиком, то повелителем женщин. — За обновками, пока все не расхватали. Бабы же.

— Как же это, — неуверенно произнес Кощей, указывая на уверенно выраженную мужественность Сереги, которая иногда очень сильно ему мешала танцевать. Тот задумчиво, с хрустом поскреб волосатую тощую ляжку, на миг опечалившись о своей нелегкой судьбе засланца и о принесенных жертвах.

— Да главное не это, — как можно небрежнее ответил Серега, взяв себя в руки и втянув обратно скупую мужскую слезу, — а вот тут!

И он многозначительно постучал заскорузлым пальцем рабочего человека по виску.

Вообще, надо признать, что трансвестит Серега — пройдоха, грубиян, плут, враль и негодяй, — был паршивой овцой в стаде кордебалета. Жулик и аферист был Серега.

Совсем недавно он работал электриком, разговаривал междометиями и матом, носил синий комбинезон и бейсболку с поломанным козырьком. Зарабатывал честным трудом на хлеб, жевал бутерброды на обед, колупал пальцем в носу и менял перегоревшие лампочки.

Но будучи приглашен в клуб «Голубая устрица», он засмотрелся с раскрытым ртом на лихо расплясывающих за огромные деньги не-девиц, был безжалостно дернут током, сверзился с раскладной лестницы, треснулся головой и впал в бессознательное состояние, которое длилось двадцать семь минут.

За этот сравнительно небольшой отрезок времени Серега, будучи в нирване, сумел полностью переосмыслить бытие, пересмотреть свои взгляды на жизнь и принять судьбоносное и смелое решение. Из комы он вышел не электриком второго разряда, а трансвеститом, желающим связать свою жизнь с прекрасным миром шоу-бизнеса.

Притом внешних данных у Сереги для шоу-бизнеса не было ну никаких. Он был мосласт, сутул, длиннорук, но невысок. Его волосатая костлявая грудь была впалой, как у чахоточного сапожника со стажем, острые лопатки торчали на спине, как крылья нетопыря, а коленки были просто мечтой голодной собаки. Словом, Серега был не красавец. И ему даже попытались отказать, втолковывая, что он страшен даже для классического мужика. Что уж говорить о женщинах, под которых рядились нежные участницы кордебалета.

Но они не на того напали! Получив отказ, хитрый Серега, негодуя, разорался, сыпля угрозами и новомодными словечками, из которых следовало, что ему отказывают в рабочем месте из-за нетолератного отношения к транс-людям. Он жаловаться будет и засудит всех к чертовой матери. Сексисты, эйджисты и негодяи!

Так внезапно откуда-то появившееся знание буквы закона помогло Сереге пробиться в мир шоу-бизнеса, и он с гордостью надел свои первые в жизни сценические стринги.

Днем он лихо отплясывал всяческие па на заднем плане, ближе к занавесу, а вечером, переодевшись в чистое и смыв с лица макияж, шел домой, где у него были жена и дети. Получал теперь Серега в несколько раз больше, током его больше не било, и жизнь удалась.

От прежней профессии у трансвестита Сереги осталась только тяга к острым ощущением и любовь к опасностям. Он привык жить, рискуя, и потому часто ходил по грани. Иногда он приходил на репетицию с похмелья, и тогда его мосластые ноги задирались грустно, без огонька, он сбивал всех с ритму и валил весь канкан, а от самого него разило перегаром за версту так, что дохли в полете мухи.

Коллеги по танцам тогда злились и собирались бить Серегу, но он закатывал фееричный скандал, бия себя в гулкую волосатую грудь и со слезами рассказывая какую-нибудь только что сочиненную историю про то, как он уступил домогательствам богатого мецената, и за эту его жертву кордебалет бесплатно пустят всем составом в солярий. Это были, конечно, враки, но кордебалетные велись и некоторое время потом ждали и предвкушали, забыв побить Серегу.

Поганец Серега злорадствовал и чувствовал себя тем еще манипулятором.

— Ты, что ли, новенький? — деловито осведомился Серега, рассматривая Кощея с головы до ног. — Натурал? На роль принца, поди? Хлебная должность, да… Меня держись, а то местные ведьмы тебя загрызут. Главную роль натуралу, ну-у-у… Это ты смело замахнулся. Или вот что — скажи, что тоже трансвестит. Морду тяпкой и стой на своем.

— Да как же… — бормотал ошеломленный Кощей, изображая руками в воздухе сопки Маньчжурии. — Мне ж не поверят…

— Фигня, — уверенно и снисходительно ответил трансвестит Серега. — Скажешь, что тебе нравится аккуратная маленькая грудь. Чтоб в ладонь помещалась. А станут приставать с расспросами — ори, что до тебя домогаются, как до женщины, и грози судом.

— Это что ж за место такое странное? — удивленно произнес Кощей, оглядываясь по сторонам.

— Да чо ж в нем странного? — в свою очередь удивился трансвестит Серега, и-за пазухи вынимая плоскую фляжку и предлагая Кощею. — Будешь?

— Ну, я думал, — стыдливо ответил Кощей, припадая к фляжке, — что тут девушки…

— А, пришел сюда, рассчитывая на бабский коллектив! — заржал грубый невоспитанный скот-трансвестит Серега. — Романы, поди, хотел крутить налево и направо с красотками, а? — и он заржал еще грубее, как дикий жеребец в прериях. — Гы-гы-гы… тогда ты точно не по адресу.

— Это плохо, — печально и тяжело произнес Кощей. Коньяк в предложенной ему фляжке нисколько не опьянил его, но придал румянца его щекам. — Мне б девушку… невесту…

Серега, глотнув из своей фляжки, с любопытством покосился на Кощея.

— Ты, никак, не местный? — жалостливо спросил он. — Дурень же ты, кто ж по таким местам приличных девушек ищет! Ну, не местный?

— Вчера приехал, — грустно признался Кощей.

— Тю! — сказал беспечный Серега, панибратски хлопнув Кощея по плечу. — Не раскисай! Сегодня отработаем как есть, а завтра я тебя отведу к настоящим девочкам. Безо всяких подвохов, — многозначительно подчеркнул он, стрельнув нетрезвыми глазками в строну темноты, поглотившей танцовщиц. — Только денег с собой надо взять побольше, понимаешь? Есть деньги-то?

— Есть, — все так же нехотя признался Кощей. — Золотом возьмут?

— Еще как! Ну, будем корешами?

Кощей не успел скрепить дружбу с этим замечательным и находчивым человеком ритуальным рукопожатием. Шипя и едва ли не плюясь ядом, из темноты вынырнула давешняя девица, скалясь, как Медуза Горгона, как невеста Дракулы, оставшаяся без первой брачной ночи.

— Вы посмотрите на эту сучку мелкую, — шипела она на трансвестита Серегу, покуда ее тело ломали судороги ярости. — Нас спровадила, а сама хорошенького новичка с денежками окучивает?! Гадина ты, трансвестит Серега, хитрая гадина!

— Геннадий, держите себя в руках, — задиристо, но хладнокровно процедил Серега, нахохлившись, как битый воробей, встав против огромного, длинного Геннадия. — Не то я вам оторву кой-чего, и тратиться на операцию не придется.

— Ш-шкура, — шипело из всех углов. Страшнее восставших зомби, изо всех углов появлялись участницы кордебалета, блестя побелевшими от злости глазами. Словно вампиры на запах крови, они сползались со всего заведения, и Кощей понял, что сейчас будут убивать.

— Руки прочь, стервы, — выкрикнул отчаянный Серега, ощутив распирающий его азарт, закипающий в крови. — Он мой!

Серега ухватил близлежащий высокий барный стул, словно палицу, и примеряясь к его весу, подвинул его в руках.

— Подходи по одному, чучела размалеванные, — рыкнул Серега отважно. — Всем ринопластику устрою…

И тут бы и случиться великому побоищу, но внезапно раскрылась дверь, впустив в это страшное царство ночи яркий дневной свет. На пороге возникла запыхавшаяся Марьванна с трагической позе матроса с гранатой, и грубый бас, перекрывая икоту Горыныча, рявкнул на весь зал:

— Всем лежать мордой в пол, руки за голову! Работает израильский ЯСАМ!*

***

*ЯСАМ — спецподразделение полиции Израиля. Основное назначение ЯСАМа — подавление локальных беспорядков.

Глава 10. Кощеева бывшая

Магический туроператор ругался. Очень сильно он ругался, на иностранном языке, но все его понимали и даже краснели, когда клубок вворачивал особо непристойные обороты в свою речь. Из слов его следовало, что опрометчиво сотворенный Марьванной предприимчивый конкурентный туроператор подсуетился и единолично захватил все наиболее популярные и удобные маршруты и даже открыл на них патент, перекрыв к ним доступ клубку. И сыну израилеву реально грозил поход лет этак на сорок, чтобы добраться туда, куда суровый прохвост-менеджер закинул Кощея. Пусть даже это место находится всего в паре кварталов.

— Ну, вот что, — дрожащим голосом устало выдохнул в конец размотанный клубок с истрепанными в лоскуты нервами. — Пойдем таки другим путем… возьмем след Кощеев на тех тропинках, где хаживали его ноженьки. Хотя бы последний километр. Надо настроиться за индивидуума, чтоб он был здоров. Тогда мы мигом его нагоним по ещё не открытому, но кратчайшему пути.

— Нигде он не хаживал, кроме дома этого, — сварливо ответила Марьванна. — Вон еще в окно выкидывался, об палисадник убился… и все! Иди, в кустах покатайся.

— Хе-хе-хе, — сказал клубок зловеще. — А я сейчас не о твоей хате говорю, бабка.

— А о чем же? — насторожился кот, который внимательно вслушивался в препирательства клубка и Марьванны.

— Я таки имею в виду дороженьки ТриДевятого, — еще более зловеще и ещё более гаденько ответил клубок. — Да, крюк придется дать немалый, но шо поделать — вы таки хотели насладиться пешей экскурсией с эротическим уклоном, я вас так понял. Это немного незаконно, и немножко больно карается смертью лютою, если вас накроют стражи ТриДевятого за ваш русский дух. Но вы же не против красиво пострадать за любовь, уважаемая?!

Марьванна была не против.

Мысли о том, что какие-то распутные красавицы вот уже сейчас лобызают ее Кощеюшку, причиняла ей невероятные страдания, такие, что уж лучше смерть лютая. На том и порешили. И клубок повёл.

Места, по которым в последний раз ходили ноженьки Кощея, сложно было назвать живописными и приветливыми туристическими маршрутами. Провалившись вслед за клубком в портал, Марьванна, насилу справившаяся с головокружением и кое-как устоявшая на ногах, очутилась вдруг в самом загнивающем, как западный капитализм, лесу, какой только мог восприять ее разум.

Повсюду топорщились старые, выбеленные временем и переломанные бурей, уродливые замшелые деревья. Кто-то невидимый впотьмах кого-то страшно, с хрустом, пожирал в дремучей чаще в назидание потомкам. А тропка, по которой когда-то ступали ноженьки Кощеевы, была не самая широкая и безопасная. Словом, Кощеюшка любил экстремальные маршруты, сопряжённые с опасными восхождениями и трудностями.

— Какая любовь! — гундел клубок, бодро катаясь по жуткой чаще. — Это же надо же, какая любовь!.. Ради не самого свежего мужского экспоната такие жертвы!..

— Жуть-то какая, — боязливо произнесла Марьванна, скользя тапочками и озираясь по сторонам взглядом загнанной лани.

— А ты что думала, в сказку попала?! — сказал грубый кот. — Добро пожаловать в реальность!

— Только тихо, только тихо! — трусливо гундел под ногами клубок, когда под неосторожным ногами Марьванны с треском пистолетного выстрела ломался сучок, и все зловещие филины в округе разражались издевательским хохотом китайских пограничников. — Нам не надо таки совершать пеший кругосветный поход Суворова по Альпам, нам всего-то надо выйти к озеру! Там водичка, там перекресток дорог, там…

Что там, клубок договорить не умел, ибо выкатился к озеру, и Марьванна ахнула, всплеснув руками. Это было самое гадкое, самое затхлое, самое дурно пахнущее болото из всех, которые она только видела на своем веку. Хуже только разноцветные сточные воды химкомбината. Лягушки в камышах переквакивались голосами отпетых доносчиков. На островке посередине этого миазменного водоема почему-то возвышался большой деревянный стул, больше похожий на резной трон. Ножки его были зеленые и прогнившие, отчего стул неловко завалился на одну сторону.

Посередине водоема плавало нечто.

Некто.

Мужик, судя по грубым чертам оплывшего лица, но баба, судя по длине нечёсаных патл и размеру голой груди.

Нечто купалось топлес, было зеленым, грустным и одиноким. Оно чесало толстое волосатое пузо, то и дело вздымавшееся из зацветшей воды подобно хребту ныряющего кита, тоскливо вздыхало и шумно плескалось в зеленой воде, колотя по ряске огромным рыбьим хвостом.

— Картина Репина «Приплыли», таки, — обреченным голосом прокартавил клубок. — Водяной. Злопамятный и алчный поц… За что… Ну за что мне все это?! Почему не русалка, не мавка?! Почему Водяной?! Шо я ему могу предложить, шоб он был здоров?!

— Что-то не так? — осторожно поинтересовался кот.

— Конечно, не так! — сварливо отозвался клубок. — Шо может быть так, когда на таможне стоит жирный жадный неудачник, а не весёлая приятная девочка, а у меня чемодан, полный марихуаны?! Вы таки имели дело с неудачниками? Они мечтают об океане, но всю жизнь проводят в болоте. Чувствуете разверзающуюся пропасть? Шоб из своего болота через эту пропасть таки перебраться и нырнуть в океан, неудачники кидают в туда трепещущие тела своих клиентов! И теперь его проблемы плавно становятся нашими проблемами. Мы все теперь пострадаем за океан. Вот что не так!

— Может, убежать? — малодушно предложила Марьванна.

— Куда, куда бежать?! — озлобленно гундел клубок. — Вы таки видели лес позади? Вы таки слышали трапезу? Вы уверены, что вас ещё в меню нет, и никто не захочет отведать выдержанной зрелой женщины не в самом приятном смысле этого слова?!

— Что ж делать?!

— Попытаться договориться с Водяным, может, за гроши он согласится показать то, куда Кощей тут совершал моцион…

— Интересно, — протянул кот, — а что за дела у Кощея были с этим любителем погружений без акваланга?..

Меж тем Водяной заметил, наконец, посетителей, и бурля и отплевываясь, живо поплыл к берегу, изображая на своей неприятном лице гадкую пошлую радость.

— Дело пытаете аль от дела лытаете? — задал он вопрос, строго следуя сервисном диалогу. — Не вижу среди вас ни девицы красной, ни добра молодца отважного… Кто таковы? Зачем пожаловали?

— Судить по внешности и возрасту — это оскорбление таки, — дрожащий голосом ответил клубок. — Красота вообще дело вкуса, а я, к примеру, очень храбрый для клубка такого размера. Мы таки по важному делу сюда пришли. По поручению Кощея Трепетовича, значит…

В ответ на эту наглую ложь Водяной радостно забил хвостом по воде и выпустил фонтан грязной воды изо рта. Он гудел, словно гибнущий "Титаник", делая и без того мрачную обстановку совсем угнетающей.

— Мне Кощей Трепетовича велел только с Марьей Моревной разговаривать! — торжествуя, пробулькал он. — Остальных, забредших сюда, велел просто есть без разговоров… Ох, и наваристый суп будет из ершиков с котом! А из бабки холодец сварю. У вас соли с собой случайно нету?

— Постойте, — дрожащий голосом заблеял клубок, соображая, что если его спутников сожрут, то сам он сиротливо сгниет на берегу, если, конечно, кто-нибудь не забредет сюда ещё раз. — Что за шовинизм?! Если Кощею Трепетовичу нравится таки имя Мария, то это не значит, шо остальные не имеют право на жизнь! Это какое-то недоразумение! Не могут одни Марии обслуживать все потребности Кощея… Хотя нет, могут, конечно. Но…

— Замолчи, болван, — суфлерски мяукнул кот. — Марья Моревна — это Кощеева бывшая, об этом все ТриДевятое гудело в свое время.

С Марьей Моревной у Кощея давным-давно случился бурный роман, так давно, что все подробности уже мало кто помнил. Причём роман этот выбивался за рамки обычных кощеевых увлечений.

Воительница могучая Марья, опрометчиво побежденная в бою и украденная молодым Кощеем по пьянке, оказалась феминисткой почище Яги, и к тому же бодибилдершей и ненормальной сталкершей. Да-да, после расставания она ещё долго Кощея преследовала.

Поначалу ответив Кощею на его страсть, Марья Моревна как-то очень быстро его разочаровала, особенно когда Кощей окончательно протрезвел, и никак не могла понять в чем же дело.

То ли отпугивали Кощея её быстро растущие мускулы, которые для красоты Марья мазала маслом и чем-то коричневым, то ли не нравилась Кощею её медвежья походка. Да только Кощей начал воротить нос от влюблённой в него женщины. И предложения не делал. Да ещё и к спиртному стал относиться резко негативно. Капли больше в рот не взял, а значит, стал чрезмерно разборчив в бабах.

Время шло.

Марья Моревна, прекрасная королева, силой взяла титул "Мисс ТриДевятое", избавилась от привычки ложиться в постель в сапогах и доспехах и даже прекратила по воскресеньям тренировки с Илюшей Муромцем, полагая, что Кощей бесится от ревности. Но несмотря на все эти жертвы Кощей вдруг почему-то предложил расстаться, а на следующей неделе и вовсе притащил новую пассию в дом.

Обманутая Марья этого стереть не могла.

Пока наивный Кощей, полагающий, что с Марьей он расставил все точки над i, почивал, Марья его сковала и бросила без средств к существованию в подвал на очень долгий срок, откуда незадачливого Кощея вызволил из мужской солидарности Ваня-дурачок.

В отместку злопамятный Кощей сорвал Марье свадьбу с Ваней — дурачком (услуга за услугу, бро!), и, говорят, лишил Марью силы её дивной, утопив в болоте её штангу и гантели.

Марья этого не забыла. И время от времени нападала на Кощея, устраивая ему мелкие неприятности. Но в глазах ТриДевятого эти стычки выглядели как отблески былой страсти. Так что кот искренне верил, что Кощей мог сделать послабление для бывшей, наказывая Водяному хранить в тайне его маршрут.

— Эй, любезный. Пропусти нас. Клянусь всеми своими лапами — вот же с нами Марья. Маш, скажи? — уверено заявил кот.

— Ага, — сказала потрясенная Марьванна, напуганная перспективой стать на старости лет холодцом.

— Что-то старовата, — сказал недоверчивый Водяной, рассматривая лицо онемевшей с перепугу Марьванны.

— Вы скажите! — возмутился клубок. — А шо вы хотите иметь с человеком через что лет?! Девочку в испачканном памперсе?

Но Водяной изобразил ещё более бурную радость, и даже захлопал своими жирными скользкими ладошками.

— А Марье Моревне, — зловеще пробулькал он, глядя на помертвевшую от страна Марьванну, — велел Кощей Трепетович задание выполнить. Коли выполнит — свободна, пусть идёт на все четыре стороны. А коли не выполнит — висеть ей на двенадцати цепях сорок сроков лет, томиться без воды и света белого!

— Окей, — покладисто отозвался впавший в отчаяние кот, — у меня с собой соль и перец. Надо!?

— Что ты сразу бьёшь панику, — возмутился клубок, вступаясь за Марьванну. — Какая ещё соль?! Видно же, что ей висеть намного меньше, чем сорок сороков! Пусть делает что может и не впутывает нас в свои семейные скандалы!

— Так будете испытание проходить, или я уже начинаю тесто на пельмени месить? — возмутился нетерпеливый Водяной.

Кот обернул лицо со следами отчаяния к Марьванне.

— Маш, — трагически зашептал он трясущимися губами, — ну, надо попробовать, Маша!

— Вам выпала редкая возможность страдать за любовь, так що вы не удивляете своего Ромео, — подзудел клубок. И Марьванна, подкованная теоретически, решилась.

— Давай задание свое, — решительно сказала она. — Справлюсь!

— Я дам вам пять минут форы, — голосом прожженого шоумена рявкнул на все болото Водяной, бабахнув прямо перед Марьванной какой-то странный длинный ларец, — чтобы не открывать этот ящик!

Водяной был настроен решительно и в предвкушении злодейства потирал свои ласты.

— Давным-давно, — голосом гаденького негодяя-сказочника, — Кощей Трепетович отнял у Марьи Моревны силу ее дивную, волшебную, да и схоронил ее на дне этого озера, а само озеро заколдовал, спрятал в чаще непроходимой, чтобы невозможно найти его было…

— Короче, Склифосовский! — решительно велел кот. — Только не говори, что ты нам головы из-за штанги с гантелями морочишь.

— …и сказал тогда Кощей, — недобро покосившись на кота, многозначительно и зловеще встряхивая пустой солонкой, продолжил Водяной, — что только сердце чистое да любовь искренняя поможет Марье Моревне силу свою волшебную обратно обресть, да любовь настоящую разыскать!

Булькающие завывания Водяного, искусно смешивающего в одном котле такие слова как Кощей, Марья Моревна и любовь, породили в душе Марьванны монстра. Зверь сей был страшен, могуч, волосат и кровожаден, и имя ему было — ревность.

В погребенных на дне артефактах Марьи Моревны с издевательским назиданием от Кощея пылающая жаждой мести, неукротимая и ревнивая Марьванна углядела якобы предоставленный прекрасной богатырше второй шанс. Ну, мало ли. Жили же вместе, хозяйство вели. Семья, то есть, была. Почти. Вдруг не поверил Кощей в чувства Марьи Моревны, вдруг недрогнувшей рукой смел в этот странный длинный ящик ее косметику и бусы, да и выкинул подальше да поглубже. А ключ, может, от ларца вообще проглотил.

Мол, вот докажешь, что любишь — верну тебе твои помады и сережки.

Мужики — они ж все абъюзеры в душе.

В этом нехитром условии Марьванна ревниво усмотрела так много семейного, по-настоящему близкого и интимного, что ревность ее волколаком взвыла в душе и с ворчанием полезла наружу. Марьванна билась уже не за жизнь свою, а чисто из вредности. Сокровища соперницы ей нафиг не были нужны; древне-русские бусики Марьванна носить точно не собиралась. И отнять их у Водяного она хотела только затем, чтобы закинуть их поглубже, и наложить свое, беспощадное и невыполнимое, заклятье.

«Любовь! Сердце чистое! — рычал волколак, опасно разглядывая наивного Водяного, даже не подозревающего, какая опасность нависла над ним. — Это барахло у меня тот получит, кто сопромат, биохимию, и теорему Пифагора сдаст без запинки! Вот это я понимаю — условие…»

— А угадай-ка, девица красная, — меж тем ворковал оживившийся Водяной, истосковавшийся по хорошему шоу и адреналину, — что ж за вещицы отнял Кощей Трепетович у Марьи Моревны? Смотри, ошибешься — назад уж не вернешься! Не простой это ларец, с секретом. Неверный ответ — и он схлопнется на веки вечные, и огнем его не пожечь, и мечом его не посечь!

— Ну, это просто возмутительно нечестно! — подал голос клубок, болеющий за Марьванну. — Это таки похоже на жульничество! Как любовь, такое конкретное плотское чувство, и сердце чистое, могут подсказать, что таки в черном ящике?! Эта вещь формы фаллической, или я таки ничего не смыслю в любви?!

— Вот-вот, — поддержал клубка кот, отчаянно не хотящий становиться пельменем. — Почему влюбленная женщина должна разгадывать шарады?! Как вопрос из разряда «что у меня в кармане» докажет любовь?!

— Таки конь богатырский там поместиться не может, — уверенно заявил клубок. — И гантели — тоже…

— Да и для меча богатырского маловат он, — заметил кот, приглядываясь к размерам ларца. — Там что-то маленькое. Может, пистолет?

Голоса группы поддержки предательски дрожали, почти срываясь в рыдания. Отчаяние сквозило в каждом слове кота и клубка, но Марьванна, перечитавшая в детстве множество сказок и опасно обуянная волколаком, лишь цинично усмехнулась, носком тапочки поколупав мокрый, осклизлый от опутавших его водорослей ларец.

— Все там может поместиться, — сказала она насмешливо, глядя в желтые, как болотные огни, глаза Водяного. — Вещи-то заговоренные, зачарованные!

Старый ларец, больше похожий на зализанный волнами гладкий округлый камень, вдруг треснул и без предисловий откинул крышку, чем до полусмерти напугал клубка и Водяного. Последний, отпрянувший от неожиданности от берега, запутался в водорослях и чуть не потонул.

У кота глаза разъехались в разные стороны разъехались, будто он искал луну в Водолее.

— Ну, знаете, — пробормотал Водяной, вынырнув из опасного омута и обрывком ламинарии, как носовым платком, утирая свою шею. — О таких вещах предупреждать надо!..

Тут гром да стук над лесом пошел, да такой грозный, будто на поляне «Рамштайн» металл залабал, одновременно с этим извращенно девок портя да гитары о камни расхлестывая. Воронье черной стаей взлетело, да с криком, будто полопались от увиденного глаза их, заметались над притихшими деревьями.

— Так-так-так, — испуганно зачастил Водяной, подбираясь к ларцу и силой пытаясь крышку прикрыть. — Поигрались — и хватит. Ведь видел же, что мошенники и проходимцы!.. Надо было сразу суп варить… Сигнализация сработала! Сейчас, значит, Кощей примчится, или сама Марья… ох, быть беде! Кто ж знал-то, что бабка угадает?!

Но упрямый ларец теперь закрываться не желал.

— Поздно пить боржоми когда почки отказали, — недобро посмеиваясь, ответила Марьванна. — Ты давай, не отлынивай! Сказано ж тебе было — от Кощея мы.

— А как будто Марья Моревна обрадуется, что от Кощея вы, — огрызнулся незадачливый Водяной, прекратив свои попытки закрыть ларец. — Чу! Слышу: конь ее богатырский храпит, ноздри пламенные раздувает, копытами в землю бьет! Марья Моревна услышала шум, сюда спешит!

— Значит, в ларце не конь, — заключил хитрый кот. — Круг поисков сужается.

— Ты, бабка, давай вот что, — запыхавшись, пробулькал несчастный Водяной, профукавший чужое добро, вверенное ему для сохранности. — Ты угадывай дальше, что лежит тут. Неверно угадаешь — и ларчик закроется, и я, значит, миссию свою выполню, слопаю тебя. А Моревне скажу, что ты обманула меня, глаза отвела.

— Держи карман шире, пресноводный, — хладнокровно ответила начитанная Марьванна. — Не ошибусь я. Что, кроме меча волшебного, отнять и спрятать еще можно? Это самый первый кандидат.

Гром потряс тихую лощину, воронье разоралось еще громче, так, будто «Рамштайн» закончил с девками и переключился на парней. Водяной с бульканьем сорвался в свое болото, подняв целый столб брызг. Еще одна крышка отскочила, явив взору неумолимой, как босс мафии, Марьванне содержимое ларца, и тут она на миг растерялась, признаться.

Кое-как, сикось-накось, в ларце лежали вовсе не мечи, а всякие разные другие предметы. Старые детские грабельки, лопатка для снега, красивый скипетр, украшенный стразами, тросточка… Была даже ржавая гибкая рапира, едва ли не кренделем свернутая. Ну, и упомянутый предмет фаллической формы.

— Выбирай, бабка, — пробулькал Водяной, тряся ушами и выглядывая из воды точь-в-точь, как бегемот, — который тут меч зачарованный Кощеев, каким только и можно его победить!

— А, так эта стероидная телка на допинге и победить его смогла только супероружием, — надменно усмехнулась Марьванна, оглядывая сваленный в ларце хлам и чувствуя свое мозговое превосходство над соперницей. — Недолго я знакома с Кощеем, однако знаю, что обманщиц и притворщиц он не любит…

— Пора подключать любовь? Сердце чистое? — подпрыгивая и заглядывая в ларец, спросил клубок. — Таки не поймите меня неправильно, я вже только хочу видеть, как это работает.

— Маняша, только не промахнись, — провыл тоскливо кот, прижав уши и глядя на предоставленные для выбора предметы. — Ужас как в суп не хочется…

Но Марьванна была теоретически подкована и сильна логикой. Ее любящее сердце, видящее суть вещей, подсказывало ей, что Кощей-то уже старый, и больше всего из этих вещей ему нужна палка, чтоб опираться на нее и таскать свое дряхлое тело.

«На прогулку в парк», — подумала довольная Марьванна, выбирая недрогнувшей рукой трость. Трость была красивая — из черного лакированного дерева, с серебряной ручкой-уточкой.

Вороны не стали орать от очередного громового удара лишь потому, что уже немного попривыкли и полюбили творчество «Рамштайна».

— Угадала! — засипел испуганный Водяной из тины голосом утопленника. Лягушки-доносчики вразнобой захохотали адскими голосами, глядя, как Марьванна элегантно опирается на присвоенную трость. — Ну, бабка, ну, догада!

— Маняша, фигачь этого любителя шарад мечом кощеевым и бежим, — суфлерски свистнул кот. — А как Марья Моревна наскачет, пусть с барахлом своим сама разберется.

— Нет уж, — Марьванна ткнула в ларец, — давай соберем все. Что там еще осталось? Сила Моревны? А вдруг пригодится она нам?

— Ну, сила, — скептически заметил клубок. — Шо эта сила, не Змей Горыныч же. Вот это было бы…

Как это было бы — он договорить не успел. Вороны глухо подпели «Рамштайну», пока тряслась земля и с мертвых деревьев сыпались сучья. Водяной кусал себя за хвост и блажил, словно поиграл свое болото в покер.

— Да ладно?! — восхитился клубок, чувствуя невероятный подъем в связи с посетившим его откровением. — Не может быть! Ой-вэй, а я знал, что тут нечисто! С мечом или без, как бы она справилась одна с полчищами Кощеевыми!

Водяной забился под камень и глухо стенал, обхватив голову руками. У него начался приступ мигрени, и он даже не мог наблюдать, как хитроумно построенный ларец откидывает еще одну крышку и являет миру целую россыпь какой-то странной мелочи. Такую мелочь можно найти в ящике с сокровищами у любого мальчишки. Мелкие стеклянные шарики, поломанные солдатики, блокнотики с нарисованными танками, самолетики…

— Маняш, — позвал кот, тычась рылом в кощеевы сокровища. — Ну, и что тут может быть Горынычем?

Наметанным взглядом учителя, которому на стол вывалили содержимое ранца сорванца, Марьванна включила сердце чистое, строго оглядела все это барахло, желая добра как всякий педагог всякому разгильдяю и лоботрясу, и с победным криком выхватила из мелочевки газовую одноразовую пластиковую розовую зажигалку.

— Вот! — потрясая своей добычей, зажатой в кулаке. — Вот что тут самое опасное, вот он — дракон!

Она опасно чиркнула колесиком, и вместе с лепестком пламени в ладони ее появилась шустрая трехголовая розовая ящерица с умильными детскими глазками, полными любви.

— Самка, — изумленно протянул кот, наблюдая, как та карабкается вверх по рукаву Марьванны. — Маняш, да ты матерь драконов! А чего она мелкая такая?

— Чудовище включило энергосберегающий режим? — предположил клубок. — Откормится, вырастет, и смерть всем. Кстати, что оно кушает? Не скажите только, шо богатырей, это уголовно наказуемо…

— Водяных, — зловеще хихикнула Марьванна, ловя шуструю родственницу Горыныча за хвост.

— А как оно работает? — поинтересовался кот, разглядывая неведомую зверушку со всех сторон.

Скоро выяснилось, что в зажигалку мелкая ящерица была обращена недаром. Она работала по тому же принципу. Если перехватить ее поперек туловища и слегка дернуть за хвост, то одна голова давала искру, вторая срабатывала как фитиль, а третья выдавала бесперебойно струю легковоспламеняющегося газа.

— Огнемет! — восхитился кот, глядя, как драконий ребенок после испытаний икает дымом и гарью. — Портативный ручной переносной огнемет! Круто!

Меж тем мрачные зловещие вороны начали отчего-то распевать «Рамштайн» безо всякого принуждения. «Ду хаст!» — каркали они, пока земля тряслась и деревья с треском валились наземь. Притом эпицентр землетрясения был очень близко, можно сказать в паре километров, и судя по скорости приближения, расхитители гробниц рисковали попасться хозяйке барахла.

— Маняша, когти рвем! — проорал кот, дыбя шерсть, глядя, как вдали шатаются вершины деревьев, словно кто-то огромный и сильный пробирается меж них и валит.

— Постой, не все еще забрали! — ответил ему жадный и любопытный клубок. — А шо там, на дне? Самая мощная вундервафля Марьи Моревны? Шо может быть сильнее меча и Горыныча?

Стараясь не обращать внимания на приближающуюся соперницу, Марьванна зажмурилась и попыталась сосредоточиться на последнем вопросе. Что сильнее оружия и страшнее огнедышащего монстра? Чем Моревна Кощея могла остановить на всем скаку, да пленить?

— Обман, — уверенно ответила Марьванна на поставленный самой себе вопрос. — Обманом взяла Кощеюшку маво… красоту ненастоящую навела, стервь!

Ларец радостно звякнул, прощаясь с надоевшими ему сокровищами, и Марьванна, запустив руку на самое дно, выхватила, как гранату, бутылку водки. Та была чистой, как слеза, стекло запотело и плакало тонкими алмазными каплями холодной росы. Эх, к ней бы еще соленый огурчик, да вареной дымящейся картошечки и кольцо домашней мясной колбаски!..

Но жить Марьванне хотелось сильнее, чем бухать.

Наскоро проорав свое проклятье с Пифагором и сопроматом, Марьванна из последних оставшихся нервов дождалась, пока ларчик захлопнется и ударом ноги столкнула его в воду. Тут и дорожка кощеева показалась — как раз вдоль берега, к кустам.

С воплями и визгом троица мчалась туда, потому как тяжелые удары в землю раздавались все ближе и ближе, а очумевшие вороны фанатели и мотали головами.

— Маняша, жми-и-и! — визжал кот пыхтящей за ним Марьванне. Клубок раскрыл портал — на сей раз с маршрутом проблем не было, — и все расхитители вывалились прямо под дверями «Голубой устрицы», где трансвестит Серега собирался дать бой за Кощея.

Бывшая Кощея, Марья Моревна, была грозна и необъятна, как «Тополь-М». Водруженная на вороного богатырского коня-тяжеловоза, рахитично прогнувшегося в пояснице под ее нехилой тяжестью, она двигалась по пересеченной местности как передвижная пусковая установка по Красной площади во время парада, могучим плечом отодвигая заграждающие ей путь вековые дубы. Конь богатырский под нею натужно сипел. Вывалив язык, он говорил «хи-ха, хи-ха» и давился слюнями и кислородом.

Марья была уже не молода. Ее арбузные груди выпирали из стального бронелифчика, здорово походящего на две четырехлитровые кастрюли. Стальной кокошник, похожий на конус баллистической ракеты, давил на мозг и сдвигам брови Марьи вниз, на глаза, отчего взгляд богатырши был мутным, как у дремучего неандертальца. Ее полное суровое лицо было отделено от туловища пятью рядками красных древне-русских бус и пылало пунцовым румянцем негодования, искусно и щедро нарисованным свекольным соком. Любой, кто б ни посмотрел на богатыршу, сразу понимал, что свою жизнь с нею связать Кощей добровольно не мог. Или Марья его силой заставила, или хитростью взяла. Никому ранее — да и потом тоже, — этот финт не удавался, и потому Марью очень боялись и сторонились.

Сверзившись на сыру землю с седла, Марья Моревна посмотрела не изуродованным интеллектом взглядом на Водяного, трусливо выглядывающего из ряски.

— Н-ну? — мыкнула она, играя бицухой. Водяной, издав неприличный звук в воду, понял, что сейчас его будут бить, вероятно — ногами.

Водяной боязливо потянулся к берегу, потому что удирать было совсем не вариантом. Марья туго соображала, да шустро действовала. Она вполне могла броситься в озеро, настигнуть Водяного, словно вражеская подводная лодка, и вытащить его на берег, вялиться, как какого-нибудь карася. Поэтому лучше было сразу сдаться.

— Где вещи мои? — грубым от древне-русских стероидов голосом спросила Моревна.

— Нету, Марьюшка, — жалобным голосом, как пенсионер у окошка регистратуры поликлиники, пробормотал заискивающийся Водяной, изображая на лице скорбь. — Забрали, ироды прокляты…

На каменном лице Марьи выписалась нехитрая эмоция — досада, Марья пожевала недобро скривленными губами и глянула вдаль. Было совершенно очевидно, что Марья здорово рассчитывала поспеть и оспорить свои сокровища у того, кто осмелился откупорить кубышку, но…

— Кощейка сам, что ли, притащился, — негативно сказала грубая Марья.

— Да если б он! — голосом западлянца и предателя зашептал Водяной, таинственно вращая глазами. — А то ведь бабку послал.

— Ягу, штоле, — грубо сказала Марья, презрительно сплюнув в водоём, в ряску рядом с Водяным. В её грубых, топорных чертах отразилось пренебрежение. Марья готова была вскарабкаться на своего астматично дышащего богатырского коня и нестись к Яге. Уж у этой старой кошелки оспорить скарб не представляло никакого труда.

Тут у Водяного живот свело от тупости Марьи, он не сдержался и снова издал в воду неприличные, полный осуждения звук.

— Кто ж Яге секреты свои рассказывать будет, да меч-кладенец доверять?! — выпалил Водяной опрометчиво, явно горячась и негодуя от марьиной недогадливости. Марья перевела тяжёлый взгляд на Водяного, и тот снова затрепыхался в ряске, как щука в сетях. — Простую бабку.

Повисла тягостная пауза.

Мутные глаза Марьи, придавленные тяжёлыми надбровными дугами и кокошником, медленно налились кровью, широкие ноздри богатырши шумно, по-бычьи, засопели.

— Бабу, штоле, — зло выдохнул богатырша, стискивая кулаки. — Новую бабу, свою, выходит, Кощейка за добром моим послал?!

Загрохотал гром, подул ветер недобрый, вороны привычно грянули "Рамштайн", но Марья точным броском тяжелой рукавицы чуть не насмерть забила солиста, остальные замолкли так.

Предчувствия недоброе, Водяной запресмыкался.

— Ну, — лебезил он, — отчего же сразу бабу свою, Марьюшка. Может, слуга это его.

— Ты из меня дуру-то не делай, — сдержанно рычала Марья Моревна, сатанея с каждой минутой. — То есть, Яге доверить меч-кладенец нельзя, а слуге — можно?!

Марья Моревна зловеще заметалась по или тому берегу, оставляя за собой цепочки глубоких следов, медленно наполняющихся водой.

— Маша, Маша! — брассом не поспевая вдоль берега за ней, булькал Водяной. — Ну, зачем горячиться! Клянусь куриными ногами — ну, какая там бывшая, свет ты мой в цветочек… Старуха, волосы белы, ноги кривы!

— Так и Кощей уж не мальчик, — горько, по-бабьи, поджав губы, проговорила Марья Моревна. — Чай, второе тысячелетие наматывает. Вот и сошёлся… Не с девицей… Тайны ей говорит… Подарки шикарные делает…

На суровых глазах Марьи Моревны блеснула скупая мужская слеза, но богатырша шмыгнула носом и высосала её обратно. Её тонкая, суровая губа задрожала вдруг так жалостно, что Водяной пригорюнился вместе с немолодой уже девицей, которую когда-то угораздило полюбить молодого, лихого Кощея, но удержать — не дано…

— Марьяш, — пробулькал он по-отечески ласково, дрожащий от жалости голосом. — Да может, и не доверял ничего? Поди, угадала старая щука…

Марья Моревна молниеносно обернулась к Водяному, так жутко и жестоко глянула на него своими красными от слез и ярости глазами, что тот заткнул свой рот ластами.

— Это ещё хуже, — зловеще и ласково, как маньяк, произнесла она, не добро поглаживая палицу, болтающуюся на поясе. — Ай ты не понимаешь? Али вид глупый делаешь? Если сама угадала — значит, любит она Кощейку всею душой. Я знаю, Кощейка на любовь заклятие-то накладывал. А с моими сокровищами, да с оборотом, она вмиг его окрутит. Этого мне совсем не надо.

— И что ж делать станешь, Машенька? — спросил жалостливый Водяной.

— Догоню эту щуку старую, — зловеще пробормотал Марья Моревна, стискивая кулачищи могучие до хруста не здорового. — На край света пойду, и за край света тоже! А силу свою да хитрость верну! Мой Кощейка будет. Только мой!

Глава 11. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью

Жижа, выкинутая из окна, была очень, очень зла.

Мало того, что она развалилась как жидкий терминатор и долго выбирала самое себя по частям из окурков Петровича и обломков георгина, меланхолично дожевывая последние погубленные цветы, так еще и магия передернула ее нехилым разрядом, перетянув как оглоблей через плечо. Хлеще, чем Кощея в поисках молодости.

Некоторое время после полета жижа, утратив свою драгоценную ложку, лежала, конвульсивно подрагивая ногами и руками и невидящим взглядом рассматривая небо. От разряда магии, прошедшей через ее скользкое желеобразное тело, в жиже зародился разум, а в разуме зародилась мысль о кровавой и беспощадной мести.

Жижа люто, истово, почти священно возненавидела всех мужиков. Это все угнетатели и тираны! Негодяи! Сатрапы!

И жижа твердо решила мстить, вот прям сию минуту, всем мужикам мира!

Мужицкий ненавистный запах, солоно-горький, приторный, душной, с изысканными нотками самогонного перегара и волосатых немытых ног, манил ее. Кое-как собрав себя и взяв в руки расплывающееся пузо, жижа аки человек-паук покарабкалась по стене здания, не привлекая лишнего внимания, опасной дорогой, которой вела ее ненависть.

…У Андрюхи дома было темно, пыльно и тесно. Андрюха, словно упырь-кровосос, дневной свет не любил, поэтому все его окна были задернуты плотными тяжелыми шторами коричневых оттенков. И мебель светлую он не любил. Старые шкафы у него были все сплошь коричневые, солидно поблескивающие лаком и корешками переплетов. Обои на стенах обогатые, темные, плотные, навевающие мысли о высоком и вечном.

Зато он любил маленькие, тусклые уютные лампы и запах огня и дыма, а потому у него весь потолок был закопчен, желт и местами черен. Да и ладно, все равно никто не видит!

Рабочий стол Андрюхи был стар, скрипуч и затянут зеленым сукном, в пятнах, кое-где протертый до дыр, но солидный и огромный, как теннисный корт.

В комнатах царил хаос разной степени запущенности. В кабинете, например, где Андрюха работал, был почти идеальный, пугающий порядок, словно у кровавого маньяка в хирургическом кабинете. На столике под вытяжкой булькали колбы и пробирки. Зато в гостиной вместо стены были колонны. Да-да, настоящие колонны, толстые, почти как столетние дубы. Зазнавшийся Андрюха в свое время мнил себя едва ли не академиком, а потому решил расширить свой «научный кабинет» путем сноса стены. Стена оказалась несущей, и незадачливого академика соседи и БТИ обязали вернуть все как было. Андрюха почесал тыковку и воздвиг колонны. И гостиная у него теперь официально называлась Колонным Залом Дома Союзов.

Кое-где, по коридорам и в захламленной спальне, книги высокими пирамидами громоздились от пола до потолка, словно раскачивающиеся на ветру стволы деревьев. На полках можно было найти самые различные, даже неожиданные вещи вроде башмака без шнурков или дамский рваный веер. А на стенах, прибитые на дубовые доски, гармонично вписывающиеся в царящий хаос, висели головы животных — трофеи Андрюхи. И в этой книжной тайге, поглотившей руины его квартиры и населенной призраками убиенных животных, и обитал Андрюха, как Голлум в тайных пещерах.

Андрюха был охотником, таксидермистом и варил самогон отличного качества.

Он сам свежевал свою добычу — барсуков, кабанчиков, зайцев, белок, — и сам выделывал их шкурки и набивал их опилками. На данный момент за своим понтовым столом в свете керосиновой лампы он как раз снимал пробу с первача и гадал, как завоевать сердце неприступной Марьванны.

По всему выходило, что Андрюха ужаасно виноват перед нею. Мало того, что начал несанкционированно тискать ее в кустах, так еще и удрал, оставив в опасной близости с гопником, жаждущим покурить. Он, конечно, успокаивал свою кусающуюся, как голодные блохи, совесть самогоном и тем, что Марьванна была вооружена серпом, но совесть даже после поллитра самогона была неумолима. Виновен — и точка!

А самовлюбленный до икоты Андрюха ужас как не любил себя чувствовать виноватым.

К тому же, страсть, внезапно вспыхнувшая в нем, никуда не испарилась. Андрюха просто горел желанием еще раз покорить неукротимую Марьванну, оседлать эту норовистую кобылку, которая почему-то вдруг заартачилась. Как бы пошло это ни звучало. Вот, чтобы убить двух зайцев одним выстрелом, он и решил, что надо бы преподнести ей подарок. А лучший подарок какой? Правильно, сделанный своими руками!

Значит, надо набить свежее чучело. Красивое и модное.

Сначала Андрюха хотел презентовать Марьванне одно из старых, но любимые чучела не проходили по кастингу. Оленя было жаль; этот трофей был красивым и редким. Кабанчик мог быть неверно истолкован. Черт знает, чьи черты Марьванна углядит в нем, самокритично свои или заслуженно его, Андрюхи. Вот этак будет смотреть на него и обзываться свиньей.

Значит, надо набить ей лису или зайчика. А что? Мило, пушисто, в меру дорого.

Андрюха хехекнул, почесал намечающуюся лысину и хлебнул еще первача. Его нос, передавленный дужкой очков, тотчас налился алым, как помидор под солнцем, и Андрюха уткнулся в свою работу. Старый охотничий пес дрых и пердел на вытертом коврике подле стола мастера.

— Моя прелесть, — говорил Андрюха нежно, подразумевая то ли Марьванну, то ли адресуя эти слова своей работе.

Тем временем жижа, ведомая местью и обонянием, достигла его окон и просочилась в приоткрытую раму, тихо, как ангел, на цыпочках бредущий по Раю. Она попала сразу в колонный зал, и, оглядев солидную мебель и хвастливые чучела, сразу отчего-то ужасно обрадовалась.

— Гы-гы-гы-гы, — сказала жижа.

Меж деревами колонн в потемках брезжил слабенький огонек света. На потолке плясали причудливые тени. Андрюха, увлеченный любимым делом до слепоты, здорово подогретый самогоном, мурлыкал песенку. Пердел пес.

Жижа затаилась, соображая, как же отомстить негодяю. Сначала она хотела вскарабкаться на потолок и оттуда десантироваться прямо на макушку угнетателю Андрюхе. Пусть почувствует себя оплеванным! Но шорный нож в его руках отмел напрочь эту мысль. Поползать по дому, как у Колесничихи? Жижа огляделась, испытывая легкое разочарования. Это Колесничиху можно было довести до истерики бардаком, а вот Андрюха мог его и вовсе не заметить…

А жижа очень, очень желала зла незнакомому ей Андрюхе!

Осторожно, стараясь не шуметь и не привлекать внимание мирно спящей толстой собаки, жижа обползла колонный зал, рассмотрев все доступные трофеи и послизав с них черную пенициллиновую плесень. Мелко, мелко, все не то! Мятущаяся душа жижи жаждала масштабной акции. Наплевать в книги? Но, судя по слою пыли, Андрюха их давно не читал, у них, небось, страницы слежались до кирпичной твердости. Выпить его шампунь? Но в некрасивой ванной комнате кроме бритвы и помазка на полке лежал только вонючий кусок хозяйственного ядреного мыла, и стоял такой же дремучий, вонючий, как медвежье говно, одеколон. От хозяйственного мыла жижу вспучило, в ее зеленом животе что-то забурлило, как на дне Гримпенской трясины, и даже завыло, как покойная собака Баскервилей.

Одеколон ударил в неокрепший разум жижи словно баллистическая ракета в сердце Нью-Йорка, и некоторое время окосевшая жижа молча сидела в раковине, потрясенная внезапными открытиями, которые пачками генерировал ее нетрезвый мозг. Нравится ей жгучий алкоголь или нет, жижа понять не могла, но некоторые идеи, рожденные им, ей определенно нравились.

Ядреный Андрюхин одеколон придал жиже смелости и дерзости. Пьяная в сопли жижа решила идти в лобовую атаку и напугать старого таксидермиста до коликов.

Вернувшись в колонный зал, нетрезво икая и шатаясь, как доцент после празднования Нового года, жижа нащупала в углу, под шторами, кучку выделанных, мягких пушистых шкурок, завернутые в рваные лежалые газетки и перевязанные шнурочком. Словно Женя Лукашин в бане, жижа выбрала, не глядя, шкурку и напялила ее на себя, как нетрезвый доцент чужое малое ему пальто. Шкурка с жижи сползала, и та, все та же шатаясь, обползла дом в поисках иголки и нитки.

Нашла.

Иголка с длинной черной суровой нитью была воткнута в щель на доске, к которой была приделана кабанья голова. Жижа выдернула ее и вонзила в шкурный живот, осторожно сползая по стене и оставляя мокрый, пахнущий алкоголем и перегаром след на дорогих обоях.

Алкоголь все не отпускал жижу. Мирно сидя на полу, она неспешно зашила себя в красивую барсучью шкуру вкривь и вкось, сверкая нетрезвыми зелеными глазками в прорезях на голове. Так же неспешно она отыскала старый закопченный фонарь — летучую мышь, и, освещая себе путь в темноте между книжных деревьев, двинула к Андрюхе в обход дубов.

Андрюха многое повидал на своем веку. И атаку осатаневшего кабана, рвущего когти от выстрела, и атаку осатаневшей супруги, рвущей отношения и свидетельство о браке. Видал он и ярость рогатых мужей, ревущих, как маралы в чаще. Но призрак дохлого барсука с фонарем видел в первый раз.

Барсук шел, трагически пошатываясь, скрипя отчаянно раскачивающимся фонарем, освещающим ему путь в ночи, как тыква Джека, блестя подозрительно зелеными глазами. Почему призрак? Даже будучи прилично поддатым, Андрюха не сомневался, что у барсуков не бывает таких колдовских, призрачно-зеленых глаз и призрачно-зеленых разрывов на груди не бывает — ну, неловко сшилось, кто в этом виноват?

К тому же, откинутые задние лапы, вместе с хвостом волочились за барсуком, а сам он шлепал по полу зеленым призрачным брюхом. И пес — старый пес не среагировал на страшного призрака, продолжая пердеть и спать. От барсука пахло привычно — домом, пылью, хозяином и медвежьим говном, — так что причин для беспокойства не было.

Андрюха выронил свой опасный нож, без сил откинулся в кресло. Он прекрасно понял, что это такое. Ко всем приходит белочка — к нему пришел барсук. Перебирая в памяти все свои прегрешения, Андрюха изо всех сил пытался вспомнить какую-то особую вину перед барсуками, какое-то особо зловещее надругательство над трупом или что-то в этом роде, но ничего такого с перепуга вспомнить не мог. Почему же зловещий призрак именно этого животного явился за ним?! За что?!

Барсук, шатаясь и вздыхая, кое-как доковылял до стола Андрюхи, которого вот-вот должен был хватить удар. С трудом вскарабкался в гостевое кресло, размахивая фонарем и грозя все кругом поджечь. Кое-как устроил свою жирную тушу и икнул. Обострившиеся чувства Андрюхи подсказали ему — барсук был мертвецки пьян, так, что даже не мог сфокусировать свои глаза на Андрюхе, и у него отчего-то отлегло от души.

Трясущейся рукой, словно рукоять верного револьвера, Андрюха, все так же неотрывно глядя на барсука, нащупал в верхнем ящике стола стопку и козырем выставил ее на стол, перед поддатым барсуком.

— Будешь? — осторожно и опасно, как укротитель львов в цирке, спросил Андрюха, щедро, до краев наливая барсуку самогона и двигая к нему поближе огурчик на тарелочке. — Помянем твоих сородичей.

Барсук не ответил, как и полагается призраку, но зеленые скользкие лапы к рюмке потянул. Когда барсук опрокинул чистый, как слеза младенца, самогон куда-то в рассохшееся рыло, у Андрюхи окончательно отлегло от сердца, и он для успокоения нервов тоже тяпнул рюмочку.

— Ты закусывай, закусывай! — со знанием дела сказал искуситель-Андрюха, двигая огурцы к барсуку ближе.

— Ы-ы-ы-ы, — сказал нетрезвый барсук, сгребая неповоротливыми зелеными лапами огурцы.

Собутыльником барсук оказался хорошим, заинтересованным и смелым. Более того — после пары рюмок вкус прозрачного, как ручеек в Финляндии, пойла ему наскучил, и он вдруг, ловко ухватив бутылку обеими лапами, опрокинул ее всю себе в рот. Андрюха и крикнуть не успел, как барсук, поднявшись в кресле на нетрезвые лапы, начал вращать полным булькающим пузом, словно раскручивая хулахуп. Затем аккуратно, будто космонавт на орбите, снова взял бутылку и отрыгнул содержимое живота. Содержимое изрядно потемнело и приобрело запах костра, леса, рыбалки, барсучьей норы и коньяка. Небрезгливый Андрюха, полагающий, что призраки не разносят бактерий, пригубил пойло и нашел, что оно очень недурно на вкус.

- Весьма, весьма, — похвалил он барсука, мгновенно косея до космически опасных вершин. То, что его красный нос сморщился и позеленел, как физиономия Колесничихи, Андрюха не видел. И то, что поганки и мухоморы заколосились у него на загривке и на темени, как у Лешего — тоже. — А давай вот что: я через тебя первач гнать буду, а? Это ж эксклюзив! Настойка «Таежная»! Мужики с руками отрвут!

Но барсук не отвечал. Посапывая, он обнял старого толстого пса, и громко храпел с ним наперебой.

…Вид у Марьванны, ворвавшейся в полутемный зал, был решительный и гневный, как у жалобщика в Собесе. Ее грудь пятого размера ходила ходуном, нагнетая в легкие кислорода подобно кузнечным мехам. В волосах ее запутались мелкие литья и веточки, словно сегодняшнюю ночь Марьванна коротала в парке, под кустиком. Словно непобедимый Горец она угрожающе и дерзко, по очереди, направляла щеголеватую тросточку на замерших от неожиданности девиц, словно хотела тюкнуть кого-нибудь ее острым металлическим наконечником и исторгнуть искрящиеся молнии силы и воплей, возмущения и срача, заряжающих ее древнее тело жизнью. Количество пернатых полуголых красавиц не пугало храброе сердце женщины; ведь она точно знала, что для Мастера бой с пятью противниками отдохновение, ибо нападающие будут мешать друг другу.

В кармане ее, словно источник вечного Дзена, предательски плескалась непочатая бутылка водки, которую — вне всякого сомнения! — бабка собиралась раздавить с подружками. Под ногами ее терся огромный тотемный кот, словно символ силы и независимости старухи. О стекло бутылки мелким камешками цокали неизвестно откуда взявшиеся желуди, набившиеся полные карманы — наверное, старухам на закуску. В общем и целом картина была ясная — страдающая от абстинентного синдрома и отсутствия привычной компании бабка ошиблась адресом и готова скандалить и наносить побои. Конкретность жертвы ее не интересовала.

- Бабушкаэ-э-э, — низким капризным голосом понтовой принцессы протянула одна дива в перьях, выступив вперед и заслонив Кощея собой от пылающего страстью и решимостью взгляда Марьванны. — Что вам надо-э-э? Хор пенсионеров «Веселые пенечки» в знании напроти-э-э-эв…

Это вежливое и заботливое, в общем-то, напутствие отчего-то не направило Марьванну по указанному маршруту, а как раз напротив — привело ее в дикую ярость, и она с ненавистью сжала серебряную ручку трости.

Разукрашенная девица была хоть и длинноволосая, но некрасивая, как Валуев, высокая, как телебашня Останкино и здоровая, как последний динозавр. Кривя тонкие губы, она нахально вихлялась перед Марьванной, поправляя яйца в неудобном давящем купальнике и играя бицухой, на которой, словно на белоснежном плече Милели — лилия, полустертая всяческими притираниями, побледневшая и расплывшаяся, виднелась татуировка «За ВДВ!». Оглядев чаровницу с ног до головы, Марьванна с остервенением плюнула ей под ноги, мигом сообразив, что перед ней такое.

— Срамота! — задушенным шепотом старого гордого самурая, познавшего стыд, прошептала Марьванна. На лице ее выписалась твердая готовность сделать харакири, но кому — об этом информации не было.

Кощей за могучей не по-девичьи спиной чаровницы в перьях выглядел испуганно и кротко, как ягненочек на бойне. Его чистый, нездешний, изумленный взгляд проник Марьванне в самую душу, и ей на мгновение стало его очень жаль и так же сильно стыдно. Это ведь она его сюда забросила, это ее ревность завела его в компанию трансвеститов.

— Мать, — крикнул из глубины зала взъерошенный мужик, перепачканный помадой и разодетый почему-то в такие же перья, как остальные трансвеститы. — Спасай, мать, а то упыри нас порвут!

Марьванна успела увидеть отчаянного бойца лишь краешком глаза, и понять, что он защищает её Кощея от гнусных посягательств извращенцев, а потом размалеванные девицы встали плотной стеной, словно лес густой, выросший из пера пролетевшего ворона, и не стало видно ни Кощея, ни помогающего ему добра странна молодца…

Неизвестно, что имел в виду неожиданный помощник. Наверное, он рассчитывал, что Марьванна, оскорбленная до глубины души в своих эстетических чувствах старой закалки, из злобности натуры вызовет участкового, чтоб тот полнотою власти ущемил права и обуздал гнусных извращенцев.

Но в руках у Марьванны был меч-кладенец, честно добытый из запасников Марьи Моревны. Только что Марьванна прибыла из ТриДевятого. Она чувствовала себя не меньше, не больше — валькирией, прошедшей испытание нелегкое. Разве могла она дрогнуть хоть на миг, разве могла отступить, пусть даже и за участковым?! Нет! Она должна была сражаться! Вот только как!? Бить тростью красоток? Этак ей хулиганство пришьют и лёгкие телесные. К тому же, трость трансы могли отнять и поломать. Но как-то же меч трансформировался?

"Вообще, неплохо было б ремнем их отходить, — тоскливо думала Марьванна, которую страшный лес из трансветитов обступал все теснее. — Воспитать, значит…"

В порыве отчаяния прошаренная Марьванна решительно выкинула руку с палкой вперёд, и, мечтая о более привычном оружии, зажмурясь, громко выкрикнула:

— Авада кедавра!

Раздался смачный шлепок и истошный, полный ужаса и отчаяния визг, словно Мисс Мира перед выходом на подиум сломала ноготь.

Распахнув глаза, Марьванна с изумление увидела, что в руке её зажат солдатский ремень со знаменитой пряжкой со звездой, а Останкинская телебашня, до этого храбро преграждавшая Марьванне путь к Кощею, верещит и потирает ляжку, на которой поступают признаки Советского Союза.

Лес из злых ворогов-трансвеститов загомонил, заговорил ломающимися кривляющимися голосами, плотнее и зловещее обступая бесстрашную Марьванну, вышедшую на бой честный.

— О, май гаребел, женщина, что вы себе позволяете?! Это насилие над личностью и угнетение меньшинств! Такая взрослая, могла бы уже научиться уважению!

Непонятно, то ли заклинание было универсальное на все волшебные палки, то ли меч сам как-то узнал о желании Марьванны, но факт остаётся фактом. Палка таки превратилась в вожделенный ремень. И первый же урок меча-кладенца, со свистом приложенного к жопе, пошёл на пользу. Разукрашенная телебашня прекратила ломаться, из её капризного голоса исчезла томность, и рассвирепевший мужик с синяком на ляжке гаркнул молодецким грубым голосом:

— Ты с ума, что ли, старая, сошла?!

Голос этот, его интонации, злость и хамство в нем, показались Марьванне смутно знакомыми. Близоруко вглядываясь в набеленное лицо побитого, мстительная Марьванна сжала ремень покрепче и, взмахнув им, умело саданула извращенца по второй ляжке, да так, что тот подпрыгнул на своих высоченных каблуках, словно необъезженный конь в яблоках. Только в звездах.

— Мать, ты завязывай махач устраивать! — истерично, с претензией, выкрикнул побитый, растеряв мигом весь нежный девичий лоск, и Марьванна его тотчас узнала.

— Генка Пиявочкин?! — изумленно выдохнула она, присмотревшись повнимательнее и разглядев в разукрашенном чучеле своего непутевого выпускника. — Ах ты ж, тунеядец ты хитрый… Ах ты, ирод ты бестолковый! Сколько ж ты крови у меня попил…

«И теперь еще встаешь на пути к моему личному счастью!» — возопило все возмущенное, раненное навылет существо Марьванны.

Когда-то давно Генка Пиявочкин был притчей во языцех всей школы, а Марьванна была его классным руководителем и жертвой по совместительству. Генка вечно что-то затевал и, как правило, опасно, с разушениями вляпывался, только чудом выходя невредимым из передряг, а не очень молодая уже Марьванна, рыдая и прижимая надушенный платочек к заплаканным глазам, бегала к директору на ковер за выволочкой и до поздней ночи поджидала в школе вызванных Генкиных родителей.

Генка был нахален, ленив, заносчив, жесток и мечтал стать космонавтом.

Учиться он, правда, не хотел, беззастенчиво мечтая, что к тому времени как он окончит школу, интерфейс космических ракет будет не сложнее компьютера. А пока такую ракету не построили, Генка набирал свою бесстрашную команду из числа одноклассников. Он ставил бесчеловечные опыты, заставляя одноклассников поедать школьные цветы, и конструировал свое оружие, которым рассчитывал поработить инопланетную расу.

От оружия этого у всего класса были синяки, ссадины и шишки, а девочки не раз с рыданиями убегали домой, зажимая в мокрых горячих ладошках отстриженные под корень косички. Словом, у инопланетян не было шансов. Пиявочкин готовился к весьма конкретным действиям: всех инопланетных мужиков отлупить и надругаться над всеми инопланетными женщинами.

В кабинете директора Генка сидел, небрежно завалившись на стуле, надув губы и вытянув длинные голенастые ноги, мешая разъяренному директору метаться и читать ему нотацию. Директора и его гневных интеллигентных слов Генка не боялся, так же, как и рыдающей матери. В них он не чувствовал достойных соперников; мать грозилась выдрать, но не могла снять с дерева, и скандал с угрозами кончался тем, что она звездным вечером бегала внизу и умоляла спуститься, клятвенно уверяя, что пальцем не тронет.

И только Марьванна вселяла в Генку почти животный, первобытный ужас, как шаман, обожравшийся грибов и бьющийся в припадке. Ибо если ее допечь, из рыдающей слабой дамочки она превращалась в безбашенного Мстителя, в неукротимого Халка — не меньше. Не хотел бы Генка встретиться с ней на другой планете во время своей исторической миссии!

А все потому, что однажды Марьванна сорвала Генке отработку стыковки и спуска пилотируемого корабля. В качестве краш-манекена в ржавое старинное корыто по приказу властного жестокого Генки посадили мелкого шибздика и спустили и крыш гаражей по трубам теплотрассы. Шибздик орал, корыто гремело, летя в неизвестность и, скорее всего, в реанимацию.

Тут бы и конец настал пробнику пилота, но словно из-под земли вынырнувшая Марьванна на полном ходу настигла и с нечеловеческой силой остановила корыто, набравшее нехилые, как боб на обледеневшей трассе, скорость и массу. Легче остановить на скаку коня, чем шибздика в корыте.

А затем, рыкая словно чужой или хищник, бесстыдно и дерзко разорвав новую юбку до самого пояса, на каблуках, она исступлено гналась за перепуганным Генкой по крышам гаражей и догнала, вследствие чего Генка, чемпион школы по бегу, получил психологическую травму на всю жизнь.

Он был больше не сильнее и отважнее всех.

После того, как дикая неукротимая Марьванна, вопящая, как Тарзан на лианах, силой стащила его с гаражей, и, бесстыдно мелкая обнаженным бедром, за ухо протащила по всей улице, Генка утратил свое гордое звание альфа-самца, и долго реабилитировался дикими выходками перед своей скептически настроенной космической командой.

…Теперь, значит, ВДВ и шоу трансвеститов… Какая причудливая фантазия была у Генки!

— Атас, братва! — прогорланил загнанный в угол Генка могучим, как рев оленя, голосом. — Горгона!

Ее старое школьное прозвище вовсе вывело Марьванну из старческого оцепенения, она снова ощутила драйв, на губах — привкус паров нагретого на солнце гаражного рубероида, приятно подающегося под каблуками ее туфель.

— Кобылкин? — ахнула Марьванна, вглядевшись в еще одно «девичье» перепуганное лицо. — Звёздный? Кацман?!?!?!

Стройный изящный Кацман не ответил. Только застенчиво поправил на интеллигентном носу тонкую оправу очков, и Марьванна поняла, что, наверное, зря тогда остановила его несущийся к краху боб… Словом, вся космическая команда была тут, и даже пробник пилота — тоже. Но сейчас эти перепуганные ряженые мужики были не ее учениками, а она — не их учителем, и, наверное, пришло время поквитаться. Поистине адская улыбка раздвинула губы Марьванны, и она со свистом полоснула ремнем Кацмана по ногам, мстя за все годы школьной жизни чудесной.

— Остолопы! — проревела она, подражая Халку, выгибаясь в своем желудочном неудержимом яростном хохоте. — Неучи! Лентяи!

— Жги, Маняш, — подал мрачный голос кот. — Тут уже ничего не спасти!

Сила чудная заструилась по жилам Марьванны, меч-кладенец волшебный запел в ее руках, делая ее сильнее, мудрее и бесстрашнее.

Словно дембель за новобранцами, гонялась неукротимая Марьванна за перепуганными вопящими жертвами общего образования, оставляя на их филейных частях четкие, как знак качества, звезды, словно на фюзеляже самолета — по количеству сбитых. Вцепившись в роскошные волосы Генки, Марьванна дернула — и попятилась, с изумлением сообразив, что они, кажись, настоящие. Дивные ухоженные локоны до самого пояса…

— Ах ты, паршивец! — взвыла Марьванна, припоминая, как Генка в борьбе за власть и право называться альфой в общем стаде, налил суперклея в ее роскошную косу и приклеил ее к спинке стула… Больше длинных волос Марьванна не носила никогда.

— Мария Ивановна! — в ужасе верещал Генка, когда одичавшая Марьванна, отбросив в сторонку ремень и безжалостно намотав на кулак Генкины буйные кудри, вдруг извлекла из кармана мелкую трехголовую ящерицу и ловко, словно из зажигалки, высекла из нее опасную искру.

Зажигалка Горыновна, радостно пуская огненные сопли, заклацала острыми зубками со всех трех голов, и Марьванна провела ею, как бритвой, Генке против шерсти. Запахло паленым. Ящерица грызла в три горла и радовалась. Генка рыдал, глядя как под ноги постаревшему, но все такому же неукротимому и дикому Халку сыплются его волосы. На голове Генки все больше и больше зияла горящая огнем плешь.

— Не на-а-а!.. — взвыл бесповоротно изуродованный Генка, похожий на лысого японца с древних гравюр. Халк с рыканьем отпихнул его и направил свою ящерицу на Кацмана. С него был спрос особый: Кацман в школе подавал надежды и шел на медаль. Но путешествие в бобе показало ему, что не в учебе счастье, и он забил и примкнул к Генкиной команде.

По заданию Генки Кацман гадил исподтишка, изощренно, с выдумкой, мелко, но остро, обидно и никогда не попадался.

И за это Марьванна с него шкуру готова была спустить.

Его она побрила особо тщательно, налысо. Ее огненная ящерица радостно вылизала его ушастую, круглую, как биллиардный шар, голову до абсолютной блестящей гладкости, не забыв о бровях и волосах в носу. Кацман экзекуцию вынес стоически, молча, всем своим философским видом показывая, что заслужил.

Отыгравшись на Кацмане, Марьванна с видом упыря, испившего крови, отпихнула свою бездыханную жертву и отерла пот трудовой со лба. То, что еще недавно было войском темным, враждебным, несокрушимым, ползало по полу, охая и ахая, собирая остатки своих волос, разбитое наголову. Марьванна, эпичная и могучая, вышла из боя победительницей.

Кощей и его помощник верный сидели потрясенные у барной стойки, когда неукротимая, но слегка запыхавшаяся Марьванна подошла к ним уверенной походкой Буденного и рухнула на стул. Вслед за ней, меж телами поверженных врагов, задом наперед шел кот, подтаскивая к барной стойке меч-ремень, и последним катился оробевший, непривычно молчаливый клубок.

— Ну, сильна, мать, — уважительно протянул трансвестит Серега. — Амазонка! Валькирия! Айда к нам, в импресарио? У тебя знаешь, какая дисциплина будет? Во! Денег заработаем.

Марьванна кинула на Серегу огненный осуждающий взгляд.

— Стыдно должно быть, молодой человек! — укоризненно сказала она, махом опрокидывая рюмку текилы для успокоения.

— А я что, — тут же дал заднюю Серега. — Я ничего. Костян, — он свойски толкнул Кощея в бок локтем, — мамка твоя, что ли?

Красавец Кощей не ответил, пристально глядя на раскрасневшуюся Марьванну. Марьванна молчала, так же пристально глядя на Кощея. Между ними потрескивали робкие искры. Хрустел ишиас.

Впервые Кощей внимательно посмотрел на свою нечаянную домохозяйку, и она показалась ему немного привлекательной. Все то, что так поразило его когда-то в Марье Моревне, было в Марьванне тоже, но без монументальных стероидных излишеств. Марьванна ничем не уступала Марье Моревне, и даже превосходила ее маневренностью, быстротой и внезапностью атак и мозговым превосходством.

«Вот это женщина!» — благоговейно подумал Кощей, глядя в дерзкие синие глаза Марьванны. То, что Марьванна явилась сюда, вооруженная артефактами Марьи Моревны, говорило о многом. В частности о том, что старушенция просто отжала их у богатырши хитростью. Или стащила. А это дорогого стоит! Она была отважна, сильна и решительна. Эти качества Кощей очень ценил. Но стара — ах, какая жалость! О том, что Марьванна могла добыть артефакты силой любви, Кощей как-то не подумал. Точнее, подумал, сразу подумал, но тотчас же отмел эту глупую мысль прочь. Старушки разве умеют любить?.. Кого?!

«Ну, хоть бы пятьдесят лет назад», — словно оправдываясь, подумал он, и взгляд от Марьванны отвел, чем ввел ее в уныние а кота — в оторопь. У него даже уши повяли от расстройства. Все же, кажется, он искренне привязался к Марьванне и болел за нее и ее сердечные дела. Геройская схватка Марьванны за освобождение Кощея по его скромному разумению должна была настроить Кощея на благодарность, а там уж по древне-русски честным пирком, да за свадебку, но нет. Благодарность и любовь были далеки друг от друга. Суровая действительность этого мира не допустила такого простого сближения.

— А что это за девицы такие странные, — вместо слов восхищения, которых Марьванна заслуженно ждала, произнес он. — Вроде, снизу мужики, а сверху бабы?..

— Так век такой, милок, — фыркнула разочарованная Марьванна, краснея. — Чего хошь пришьют, чего хошь отрежут.

— Как же можно хотеть пришивать и отрезать такие вещи?! — изумился Кощей.

— Извращенцы, — небрежно пожала плечами победительница Марьванна.

— Ты вот что, Костян, — оживился трансвестит Серега. — Обожди меня тут пяток минут! Я ща переоденусь и к таким девочкам тебя отведу — закачаешься! Ну, готов?

Глава 12. Золушки отправляются на бал последними

Серега и Кощей ушли, побитые трансвеститы, ругаясь и охая, расползлись, а одинокая Марьванна, как-то враз погрустневшая и уставшая, так и осталась сидеть за барной стойкой. Удрученный, как Иван Васильевич в печали, кот и притихший клубок сидели рядом. Они походили на боевых товарищей, на разгоряченных пожарных, только что героически, с риском для своих жизней потушивших пожар и перепачканных в саже, внезапно вдруг обнаруживших, что их подвиг никому не нужен. И даже коварный рецессивный ген блядства Марьванны приуныл и почти сдался, притих, понимая, что ему так и не суждено реализовать весь свой нерастраченный блядский потенциал.

Кощей на подвиги и на свое спасение из лап извращенцев не прореагировал, проклятущий эгоист.

И даже то, что Марьванна раздобыла меч-кладенец, разрушив сами понимаете какое заклятье, почему-то на Кощея впечатление не произвело, хотя именно на это вся компания подспудно возлагала самые большие надежды. Вот так сильно затуманило ему разум желание жениться на молоденькой!

Зажигалка, сидя на барной стойке на толстой жопке, выплевывала остатки горелых волос двумя маленькими пастями. Третья заправлялась горючкой, тайком лакая раздвоенным змеиным языком текилу из рюмки Марьванны. Марьванна грустно роняла слезу величиной с грецкий орех в рюмку, разбавляя спиртное и понижая качество топлива.

Повисла тягостная пауза.

— Таки это еще не конец, — подал голос клубок, подкатившись к ногам Марьванны. — Это даже не начало, как знаток таких вещей я точно говорю! Возможно, таки Кощей Трепетович слегка напугался вашего напора. «А смогу ли я справиться с этим темпераментом», — спросил он себя. И ответ вряд ли у него вышел положительным. Но всегда же можно попробовать ещё раз, если он с первого раза не понял своего счастья!

Марьванна тяжко вздохнула, махнула еще текилки, отняв ее у мелкой Горыновны, и закусила найденным в кармане желудем, раскусив его твердую кожуру.

— Нет, — горячился клубок, — таки мы зря топтали ТриДевятое, что ли, я вас спрашиваю?! Не ценить такие жертвы!.. Этот поц сам не знает, от чего отказывается!.. Шо он там увидит, в рядах дрыгающихся, как эпилептики на электрическом стуле, куриц?! Это все одинаковое, неразумное и легкомысленное, а тут — эксклюзив! Это ж на всю жизнь приключения и страсть!

— А что мы можем-то? — вздохнула Марьванна, грустно подпирая щеку рукой. — Не нужна Кощею-то такая кошелка старая, как я… Он, поди-ка, царь. Ему королевна нужна. На худой конец принцесса.

— Таки если сидеть здесь и плакать, то шо-то изменится?! — кипятился клубок. — Ваши слезы даже не повысят таки уровня мирового океана!

— Я не плачу, — пробубнила Марьванна сердито, копаясь в кармане и раздобывая платок.

Вслед за платком из кармана Марьванны извлеклись всякие лесные дары белочек и зайчиков в виде желудей, мелкого мусора, дубовых кружевных листьев. В ее карманах оказалось много чего интересного.

— Дубы-колдуны из заповедной чащи, — удивился кот, разглядывая ботанические трофеи Марьванны. — Откуда? Ты, Маняш, никак гербарий собирала из научного интереса?

— Какие гербарии, — огрызнулась Марьванна, вытряхивая из карманов все. — Наверное, само набилось, когда против ветра удирала.

Надо отметить, что удирала Марьванна тяжело, растопырив руки, как Боинг, идущий на взлет в ветреную погоду, ревя и подвывая, словно турбина, полная птиц.

Помимо пары горстей желудей Марьванна обнаружила в кармане позабытую бутылку водки и крохотное, почти незаметное, но сверкающее огненно-золотым перо. Она хотела было сдуть его, катая в руках желуди и стряхивая с них пыль, грязь и мусор, но кот вдруг черной молнией метнулся на стол, хищным ястребом налетел на Марьванну и зажал волосатыми пальцами ее рот.

— Маняша! — зашептал кот жарко, голосом прожжённого, помирающего над златом скупца, и глаза его разгорелись ярче пламени под котлам адскими. — Это ж такая удача, Маняша! Экая ты счастливица, экая умелица! Раздобыла жароптицево перо! Это ж чудо чудное, это ж сокровище какое!

Марьванна, натужно пуча близорукие глаза, недоверчиво рассматривала поблескивающую на свету пуховую козявку, которой так радовался кот. Она переливалась в ее старых ладонях всеми цветами красного спектра, от кипенно-белого до багрово-красного, и с каждым проблеском золотых невесомых пушинок Марьванна явственно слышала древне-русский нарумяненный хор, восславляющий Ярило над хладным трупом Снегурочки. На желтом цвете хор прямо-таки вдаривал со всей древне-русской страстью.

«Слаааав…»

А кто-то один все возрастающим ором пел: «А-а-а-а!»

— Больно маловато, сокровище-то, — скептически заметила Марьванна, слегка разочарованная. Не так она себе представляла перо волшебной жар-птицы, описанное в сказках и воспетое как огромное и прекрасно. Но тут кот почему-то сильно обиделся.

— Вам бы, бабам, только побольше подавай! — сварливо заворчал он. — А тут размер значения не имеет, главное — качество и умение им пользоваться!

— И как же им пользоваться? — язвительно спросила Марьванна. — Это ж не полетать, ни согреться, тока устанешь руками махать.

— А ты не умничай! — рассердился в конец кот. — Не умничай, говорю, а меня слушай! Перо это сильнее одолень-травы! Прорастить его надо, и Кощею цветик преподнести. И тогда он твой навеки!

— Приворотное? — презрительно фыркнула гордая Марьванна. — Это не наши методы! Еще чего!

— Отчего вдруг такая разборчивость в методах? — прищурился кот, словно злой полицейский на допросе. — Мне кажется, или кто-то уже к ним пытался прибегнуть, и даже врага человечества сварил — жижу то есть зеленую?! Одолень-трава и жароптицевы перья не только приворотное. Они беды и напасти всякие решают… Раз — и нет проблемы. Оберёг против жижи хочешь!?

— Вот потому и нет, — отрезала несговорчивая, как Че Гевара перед расстрелом Марьванна. — Потому что не очень из меня зельевар, прямо скажем! Жижу я сварила вместо маски красоты! А из пера этого, поди, кокаин получится? Или еще чего хуже!?

— А тут варить ничего не надо! — парировал кот, наседая на несговорчивую, как налоговой инспектор Марьванну. — Тут вырастить надо! Как капусту, как картошачку. Умеешь ты картошачку растить, поливать? Ты ж ботаник! Уметь должна!

Марьванна умела. Да только…

— Только времени у нас на картошачки нету! — гневно ответила Марьванна. — Это я тебе как ботаник говорю! Картошачку посадить надо, да полить, да прополоть, да окучить, да жуков собрать, да… Словом, пока я с огородом этим разбираться буду, Кощей уже женится, разведется и будет платить алименты!

— … А перо только закопать в землю да полить! — перебил Марьванну вредный кот. — И расти оно будет не дольше, чем ты кудри свои плоишь. Хорош ломаться, Маняша! Я устал. У меня нервы ни к черту. Я хочу отчитаться об успешном завершении дела и получить свою миску со сметаной. Я кошечку твою снасильничаю в качестве компенсации за причинённый мне моральный ущерб.

— Я снасильничаю тебе, я снасильничаю! — зловеще пообещала Марьванна, чувствуя, как снова разом зашевелился рецессивный ген, возрожденный надеждой. — Просто полить, говоришь?

— Да! — радостно подтвердил кот, улыбаясь до ушей по своим, котовым причинам. — Ну, погнали!

Тут оживились все — и клубок, и мелкая Горынышна, тайком вылизывающая опустевшую рюмку в три горла, и даже грубый клубок-стажер осторожно выглянул из-за угла барной стойки. Кажется, движение и всеобщий кипиш, который устраивала неукротимая Марьванна, всем нравился. Богатыри, отправляющиеся в путь дальний, проигрывали Марьванне в скорости и маневренности, а так же по количеству поставленных задач. Кроме того, их путешествия очень часто перемежались банями, застольями и прочими радостями с Ягой. А это могло продолжаться очень, очень долго, и тогда кот недоедал, ибо все продукты Яга переводила на прожорливого богатыря, а клубок в углу серел от паутины и пыли. И лишь влюбленная Марьванна готова была нестись как адская гончая по следу, делая жизнь волшебных зверей и животных насыщенной и разнообразных.

Но тут система дала сбой, Марьванна вдруг заартачилась сильнее Ивашки-дурачка, дорвавшегося до баньки и печи.

— Куда ж погнали, — развела Марьванна руками, ахая и охая. — А жижа-то где?! Кощей с жижей ушел, точно помню. Неужто оседлала его, проклятая?!

Повисло гробовое молчание. Кот даже немного поседел в районе хвоста. Жижа почему-то внушала ему священный трепет. Наверное, потому, что от нее пахло полынью, в отваре которой Яга его иногда купала от блох.

— Не было с ним никакой жижи, — подал грубый голос клубок-стажер. — Один он сюда прибыл. За себя одного заплатил. А была бы жижа, я б заметил. У меня не забалуешь!

— Сюда прибыл! — передразнил язвительный клубок. — Вы смотрите, кто заговорил! Продам от мертвого осла уши? Эх, прокачу? Мошенник!

— Неудачник, — грубо ответил невоспитанный стажер. — Я теперь единоличный эксклюзивный туроператор «ТриДевятое и Пряжа». Без моего разрешения ты так и будешь по окраинам кататься, понял?

— Ах, Пряжа-а-а! — протянул насмешливо клубок. — Котя, держи гада. Я сейчас буду бить ему лицо с тяжкими последствиями.

— Но-но-но! — заверещал стажер, глядя, как кот навостряет когти стальные и вихляет жопкой, прицеливаясь, чтоб поудачнее прыгнуть. — Только попробуйте! Я жаловаться буду! У меня покровители есть! Связи! Мохнатая лапа в правительстве! У нас длинные руки!

Но кот уже налетел на него, яростно ворча и терзая серую пряжу задними лапами. Он катался, сражаясь с мошенником, пока не распустил его на петли, и клубок, налетев в кучу распущенных ниток, с победным воплем ухватил конец собственной отсеченной нити.

— Поймал! — задыхаясь от радости, как астматик над апельсином, выкрикнул он, связываясь с мошенником. — Ну, и у кого таки руки волосатее?! Ха-ха-ха!

— А-а-а-а! — заверещал гибнущий стажер, когда клубок начал бешено вращаться, накручивая на себя новые витки пряжи, становясь все больше, все толще и солиднее.

— Вот так поглощают конкурентов! — с уважением произнес кот, наблюдающий эту беспощадную кровавую расправу. — Вы страшный человек, клубок!

Поглотив конкурента, клубок некоторое время крутился как глобус — большой, тяжелый, толстый, солидный.

— Видели все, да, — довольный, проговорил он, останавливаясь и качаясь, как толстяк, неуверенно держащийся на ногах. — Теперь я монополист! Фирма «Пейсахович и сыновья»! Волшебный туроператор: с нами вы совершите путешествие своей мечты!» Вот теперь и беспокоиться не о чем. Желаете изловить свою убежавшую жижу? Таки идем со мной, я покажу где она прячет свои шекели! Она все же осталась дома, там обитает и творит свои пакостные делишки. Или предпочитаете Кощея Трепетовича догнать? Но они еще в пути, не скоро прибудут…

— Маняша! — подвывал кот в радостном нетерпении. — Решайся! Сейчас мы тебе весь огород перьями засеем, и будет нам всем счастье! Давай, кстати, попробуем последнее стратегическое оружие Марьи Моревны. Вдруг это нам даст бонус?!

Марьванна с сомнением извлекла из кармана своего походного платья, повидавшего больше маскхалата бывалого снайпера, бутылку.

— Думаешь, выпить это? — спросила она. Кот горячо закивал.

— Моревне помогло это Кощея привлечь, — заметил он. — И тебе должно помочь. Вдруг полюбит тебя, и бегать никуда не придется?

— По-моему, наоборот все должно быть, — заметила Марьванна скептически, — чтоб он влюбился-то. Может, она Кощея этим опаивала? Там, небось, спирт медицинский.

— Готов испытать на себе, — мужественно предложил кот. — Наливай!

Прозрачная жидкость полилась в освободившуюся рюмку. Горыновна, унюхав резкий алкогольный запах, кругами обеспокоенно забегала по барной стойке.

— Цыц, мелочь! — важно сказать отважный, как камикадзе, кот. — Желудь дай, Маняш!

Кот взобрался на стойку бара, сел на окорока, как прима из театра Куклачева, и взял лапами наполненную рюмку. Клубок вытаращился, Марьванна замерла, Горыновна облизнулась всеми тремя пастями.

В этот момент двери с грохотом раскрылись, словно по ним наподдали пинка, в помещение ворвался свет и правоохранители.

— …Работает ОМОН!!

Несчастные трансвеститы, которые до того бродили в поисках утраченных частей гардероба и вставных голливудских зубов, словно бесплотные тени в землях Аида оглашая своими горестными стонами мрак, с грохотом рухнувшей поленницы снова попадали мордами в пол. Черные люди с оружием наполнили зал, как черти — глубины ада. Горышынша с писком нырнула в спасительный карман. Кот злобно ощерился.

— Которые тут завязали драку?

Лысый и ушастый Кацман опасливо поднял интеллигентное лицо от пола и шепчущим, как шпионский голос шорох в кустах, быстрым говорком ответил, указывая на Марьванну:

— Вот эта вот, с котом.

Генка, человек служивый, поведения предателя Кацмана не одобрил. Задрав перепачканное в пыли лицо, он выкрикнул в темноту:

— Крыса! — и был грубо заткнут тычком в шею.

Блюстители порядка были бесстрастны и равнодушны, как ангелы смерти.

— Гражданочка, пройдемте. На вас поступило заявление. Котика своего тут оставьте — и идем.

Под берцами бойца, двигающегося к Марьванне, неумолимо хрустели трансвеститские зубы и мелкие украшения. Фигура бойца внушала трепет и дышала уверенной надежностью. Балаклава вселяла ужас в сердца. Стального цвета глаза могли согнуть в дугу американского шпиона одним взглядом и гипнотизировали, словно желтые очи Каа — бандерлогов. Глядя в эти глаза, Марьванна безо всяких документов сообразила, что перед ней капитан Тихонов, и испытала непреодолимое желание заложить руки за спину и проследовать за ним до отделения. Даже в наручниках.

Однако, на кота эти штучки не действовали. Скаля пасть, он, удерживая в лапе рюмку, с хрустом прикусил спелый желудь и прищурил янтарного цвета глаз, вступая в противоборство-гляделки с Тихоновым.

Тихонов был непоколебим. На своем веку он повидал немало аферистов с дрессированными котами, мужьями, и инопланетянами. Его сложно было напугать взрывами и нельзя было смутить тайными беременностями и прочими романтичными историями. Но когда кот злобно ощерился и мявкнул человеческим голосом, глаза капитана Тихонова полезли на лоб.

— Никому не мешаю, — шипел злобный кот, выкладывая козыри, — починяю примус!

Тихонов побледнел так, что стал просвечивать сквозь камуфляж. За спиной его послышался грохот вторично упавшей поленницы.

— Маняш, — скомандовал кот, протягивая рюмку Марьванне, — некогда экспериментировать. Давай сама!

Стальные глаза закатились, ноги резвые Тихонова подогнулись, и он упал без чувств, как голодающая институтка, к ногам Марьванны.

— Маняша, живо давай!

Желуди с прилипшим на них жароптицевым пером кот ссыпал с балаклаву обморочного Тихонова и завязал узлом, пока Марьванна колебалась.

— Маня, они очухаются сейчас! — мявкал кот, таща в зубах тяжелый узелок. — Быстрее!

Марьванна часто и тяжело дышала, как Мария Антуанетта на плахе. Хотелось надышаться впрок, а еще больше хотелось жить. Неизвестного происхождения жидкость плескалась в рюмке, подмигивая Марьванне веселыми бликами, и казалось, что призраки Борджиа обступили барную стойку и потирают истлевшие ручки. Это все могло кончиться ничем хорошим.

Одна только Горынышна не выказывала никаких тревожных знаков, напротив — она была возбуждена, будто электрон в адронном коллайдере и активна аки ртуть. Крутя толстой жопкой, косолапя и шлепая жирненьким хвостом, нетерпеливо нарезая круги по барной стойке, она облизывалась всеми тремя пастями, и в глазах ее, обращенных к Марьванне, тлело вожделение, словно атомный пожар в Хиросиме.

— Ну, — сдалась трусливая Марьванна, — на, пробуй! Только одной пастью!

Однако когда речь шла о топливе, Горынышна не слушала гласа разума Марьванны, заглушенного мощным гласом природы. Как только рюмка оказалась возле нее, мелкая ящерица нырнула в нее всеми тремя головами, оставив снаружи только зад и дрыгающиеся ноги, словно русская синхронистка-чемпионка. Раздалось торопливое «буль-буль-буль», как будто в бассейне с синхронным плаванием открылась течь. Мелкое огнедышащее поглотило топливо в один присест и теперь жадно полировало толстыми раздвоенными языками рюмку изнутри. И плохо ей не делалось. Даже наоборот.

Сыто рыгая, Горынышна уселась на хвост, томно облизываясь, как гурман-гедонист, переваривающий пуд вкусной пищи. Ее раскинутые лапки подрагивали, все еще во власти импульсов наслаждения. Странные всполохи пробегали по ним — словно жар по рдеющим углям. Мелкая розовая Горынынша на глазах темнела, становясь алой, как артериальная кровь, размазанная по золоту. На головах ее, младенчески-круглых, вдруг прорезались хищные высокие гребни, точь-в-точь как у панка времен Советского Союза. Хвост отрос, зазмеился кольцами, конец его завершился изящной острой стрелкой. Крылья расправились и грозно захлопали. Задница мелкой Горынышны стала еще толще, чем у Ким Кардашьян, и кот, молча наблюдая эту трансформацию, максимально округлил и без того круглые глаза.

— Зажигалка, да ты секси! — сказал он, изумленный, глядя, как Горынышна, любуясь собой и кокетничая, толстожопо косолапит по столу. — Вот она, Моревна-то, как Кощея-то взяла! Хитростью! Глотай, Маняша, и погнали! Кощей теперь никуда от нас не уйдет!

Легко сказать — погнали. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Марьванна ощутила это сполна, пригубив пойло от Моревны, точнее отхлебнув добрый глоточек. На вкус это было точь-в точь медицинский чистый спирт. Губы, рот, пищевод Марьванны тотчас ободрало до мяса и безжалостно стянуло в куриную жопку. Жертва доброго колдовства могла только изумленно мычать, задыхаясь и рассматривая причудливый мир вокруг себя, который терял свои привычные очертания и становился враждебным.

Марьванна, шатаясь как подбитый самолет с раненым летчиком на борту, кое-как поднялась на ноги, чувствуя под ногами качку тонущего «Титаника». Хитрый рецессивный ген, сообразив, что волшебное зелье полностью сломило волю Марьванны к сопротивлению, торжествуя, орал похабщину, и подбивал развратно влезть на барную стойку, словно Ленин — на броневик. Оттуда полагалось произнести пламенную речь, назвав всех своими именами, без стеснения и экивоков, и подкрепить ее зажигательным танцем, если кто слов не понимает и предпочитает загадочный язык тела!

Но кот, падла, вцепившись зубами в полу платья Марьванны, повис на ней толстой прищепкой, и заставил ее усесться обратно на стул, который она поймала задницей с превеликим трудом, едва не приземлившись с первых двух попыток на пол. Там, отдышавшись и кое-как сфокусировав зрение, Марьванна тихо пережила первый приход и первую фазу превращения.

— Маняша, ты огонь! — проорал кот, раскрывая рот и срываясь с ее платья. — Маняша! Это ж живая вода, наверное!!!

Зелье работало немного странно и весьма выборочно и точечно, но то, что оно делало, было со знаком качества. Марьванна ощутила неимоверный зуд в ногах, словно треклятый грибок обглодал ее по колено. Опустив взгляд, она увидела, что ее ноги молоды, стройны, как лет этак сорок назад. Ноющий с утра радикулит как будто прошел, а морщины на лице рассосались. Заколосились кудри буйные и вроде как со скрипом и нехотя вернулись на свои места давно павшие бойцы — зубы. Марьванна недобро, привычно-желудочно захохотала, понимая, что с ней происходит. Локально и точечно к ней возвращалась молодость, ее давали в разные части тела как отопление по осени в разные районы — хаотично и непоследовательно. Но ведь давали!

Котовое «Погнали!» звенело в ушах неукротимой Марьванны словно генетичекая программа в мозгу у муравьев, побуждающая их вкалывать. В ответ на это эхом каталось по черепу Маьванны пионерское «Всегда готов!». Оно побуждало к решительным действиям, и рецессивный ген, полностью взяв власть в свои руки, решил, что помолодевшая Марьванна погонит никак не иначе, как на коне!

— Карету мне, карету, — скомандовала Марьванна, медленно приходя в себя.

Но кареты не было.

Тогда озорная Марьванна решила, что карета — это пережитки буржуйского прошлого, а вот ко-о-онь… Взгляд стремительно молодеющей Марьванны упал на артистов, недавно подвергшихся воспитанию, и она решила, что им мало досталось, и воспитание сию минуту надо продолжить.

— Дай-ка мне, кот, — хмельным голосом разбитной ведьмы скомандовала Марьванна, чьи волосы потемнели и сами свились в толстую девичью косу, а синие глаза стали ясными и дерзкими, точь-в-точь как на портрете, так поразившем воображение Кощея Трепетовича, — меч-кладенец мой верный!

Услышав это, несчастные трансвеститы нервно встрепенулись и заметались, словно тараканы по кухне при включённом свете. Но меч-кладенец уже был превращен злой волей отчаянной Марьванны в долгий хлыст, и хлыст этот, звонко щелкнув, очертил круг вокруг сбившихся в кучку перепуганных артистов-страдальцев.

— Я сделаю из вас людей! — кровожадно пообещала Марьванна, но поступила почему-то с точностью наоборот. Хлыст ее, хищно щелкнув еще раз, ожег спину Генки, и тот, жалобно заржав, вдруг обратился в громадного черного жеребца в звездах, и Марьванна, хищно как Тарзан на баобаб, запрыгнула на его широкую лоснистую спину.

— За что?! — рыдал малым дитем Генка, стуча блестящими копытами и встряхивая долгой роскошной гривой, выстриженная проплешина в которой была совсем незаметна. — Я же ничего не сделал… Я же… как же…

— Послужишь мне верой и правдой — верну тебе облик человеческий, — сурово пообещала новоявленная ведьма Марьванна. — Глядишь, поработаешь в шкуре скотины — так и поймешь, как хорошо человеком-то быть. Труд, он, знаешь, облагораживает.

Генка понурился, опустил голову, грустно шмыгая широкими лошадиными ноздрями.

— Маня, а мы?! — закричал кот, напуганный такой решимостью Марьванны. — А мы как же с клубком и Горынышной?! Красоту она навела, но летать-то не научилась!

Горынышна, подтверждая его слова, изо всех сил лупила крыльями, но они с непривычки не могли поднять роскошный лопез новоявленной драконицы.

Марьванна, вцепившись в гриву жалобно ржущего коне-Генки, сверкнула синими молодыми очами, грозно обвела взглядом зал, выглядывая уцелевших, и хлыст ее ожог притаившегося за кадкой с декоративным растением изящного Кацмана. Тот с визгом вылетел из своего укрытия, на ходу обрастая серой шерстью, ушами и хвостом. Накладные груди его отчего-то съехали на спину и трансформировались в пару горбов, и оторопевший кот с изумлением рассматривал новоявленного конька-горбунка, несчастного и голосящего, как голодный осел.

Трансвеститы ржали.

— Почему-у-у? — брыкаясь задними копытами, верещал нервный Кацман. — Что за несправедливость?!

Но разбираться было поздно; от обморока отходил Тихонов, почесывая макушку пятерней. Кот, шикнув на орущего Кацмана, закинул меж его горбов Горынышну и клубок, вскочил сам, и они погнали.

***

Глава 13. В полночь Золушки преващаются в тыкву

Гнала компания конкретно и с единственной целью: Марьванну привести в порядок и нарядить, а затем догнать неверного Кощея и поразить его в самое сердце стрелой Амура, или сковородкой в темечко — смотря что доходчивей объяснит ему положение вещей и покажет истинные ценности.

Но вот закавыка: уже пряча свои транспортные средства в полыни за трансформаторной будкой близ своего дома, понадежнее привязав вороного красавца-Генку в самом густом бурьяне, Марьванна вдруг сообразила, что переодеваться-то ей не во что. То есть, конечно, у нее полным-полно было нарядов, но все они — и черные длинные юбки, и блузки с шикарными бантами на груди, — все они были из разряда «зачехли на даче бабушкин шкаф на зиму» и «мода для крупного педагога с сорокалетним стажем».

Помолодев и похорошев лицом, Марьванна избавилась и от балласта в виде пятого гордого размера груди и могучей, как у мамонта, талии. Так что надень она свой знаменитый, как у Леопольда, бант — он повис бы сиротливо у нее где-то в районе пупка, словно пропеллер у Карлсона, надевшего штаны задом наперед. Юбка не удержалась бы вовсе, даже если б ее натянуть до подмышек. Смех, да и только.

Да и туфельки на постройневших ногах хлябали, как калоши.

А в планы Марьванны не входило, чтоб Кощей помер от смеха глядя на ее юбку в подмышках. Совсем не входило.

Это означало лишь одно: Золушка вдруг осталась без тыквы на полпути к цели.

Бежать выбирать по модным магазинам? Марьванна здорово приуныла, понимая, что ее скромной пенсии вряд ли хватит на прикид светской львицы и на дальнейшее существование. Перешивать леопольдовы банты? Но шила Марьванна еще хуже, чем варила зелья. Ситуация была патовая.

— Ты вот что, Маняш, — разглядывая ее взгрустнувшее, слегка чумазое после драки к «Голубой устрице» и перевоплощения лицо, сказал кот. — Иди домой и того… причешись, что ли. А я тебе платье раздобуду. Буду твоей феей крестной. Крестным котом. Крестным котцом. Да.

- А ты сможешь? — засомневалась Марьванна. Кот надул щеки, закатил глаза и обиделся.

— А то! — воскликнул он. — Да я!.. Не сомневайся! Только сначала это, Маняш… Надо перо посадить, пока не потеряли. Срочно.

Таясь и пригибаясь, ползком, по кустам и маскируясь лопухами, компания в составе Марьванны, Кацмана, кота, Горынышны и клубка пробралась под окна, в многострадальные георгины.

Кацман, сморщив ослиное рыло, брезгливо поколупал мать сыру землю изящным копытцем на предмет вырыть ямку. Но копытце у нежного Кацмана было намного меньше, чем голова у Тихонова, и дело шло туго. Кот, трагически прикрыв глаза лапой, неодобрительно покачал головой, глядя, как брезгливый Кацман по песчинке выбирает мусор и окурки, а потом присоединился к нему, роя исступленно, как в пластмассовом лотке по большой нужде.

У кота вышло лучше. Ямка увеличилась настолько, что все содержимое тихоновской балаклавы поместилось там, и, судя по тихому, но несмолкающему древнерусскому хору, маленькое, почти незаметное перо было где-то там, среди желудей и листьев. Кот тщательно, выпустив когти, зарыл драгоценное перо и потоптался для верности, уплотняя землю над саженцем. Дворник, занятый поливом цветов, эти телодвижения в качающихся зарослях заметил и решил, что малолетки курят, спрятавшись в зарослях, а потому в воспитательных целях и ради предотвращения пожару дал туда струю из шланга, словно очередь из пулемета по партизанам. Компания прыснула в разные стороны. Громко орал возмущенный мокрый Кацман.

Жестко заскрипели прорастающие дубы-колдуны из Заповедной чащи, словно великан, высвобождающий деревянные корявые плечи из вздувшейся и лопнувшей черным пузырем земли. Дворник сел на асфальт на жопу, сжимая поливочный шланг с видом убийцы и не прекращая поливать прорезавшегося монстра. Древнерусский хор тоже прорезался; видно его не было, но из земляного раскрошенного разлома явственно неслось безумное «сла-а-а-ав…» и лезли толстыми змеями корни.

Дубов проросло много, около десятка. Сначала они смотрели друг на друга изумленно и отчасти враждебно, как смотрят на конкурентов, явно удивляясь тому, куда их занесло. А потом, решив, что делить им нечего, они быстренько образовали дубосоюз, и, покрепче обняв корнями предоставленную им землю и оградив от невзгод обалдевшие от такого внезапного соседства уцелевшие георгины, стволами переплелись в один могучий и единый, встопорщившийся множеством ветвей, на которых поспешно разворачивались листья и зрели маленькие желуди. Словно веревочная лестница, словно локоны Рапунцель, из кроны свесилась тонкая злая цепь, приковывая внимание всех охотников района до цветных металлов. Кот, глядя на все это, вдруг остро захотел пойти налево.

Древнерусский хор, безумно вопящий где-то посередине сплетения дубовых стволов, поднатуживаясь и вытаращив налитые кровью глаза, рос медленнее. Но, судя по доносящимися древнерусским славящим воплям из-под дубовой коры, он был на полпути к созреванию.

— Маняша, Маняша, поспеши! — разволновался кот, приложив волосатое ухо к с треском растущему дубу и слыша отдельные шутки и прибаутки хора, коими означался гаснущий след растущего пера. — Я быстро за платьем и потом покараулю тут. Кажись, перо где-то наверху прорастет, ты все равно не достанешь! Я полезу. Потом.

— Но…

— Никаких «но»!

В голове кота крутилась ненавязчивая мелодия типа «Миссия невыполнима». Змеишна Горынышна, взобравшаяся ему на голову, распластавшая свои крылья по его мохнатым щекам и впившаяся в уши, трехглавым шлемом села как влитая. Денег кот не имел, да у него и карманов-то не было, а это означало одно: по своему котовому обыкновению, помогающему ему влипать во всякие авантюры, он решил нужное просто украсть.

— Позаимствовать на время, — рыкнул он брутальнее, чем Бонд ноль ноль семь, озвучивая собственные грешные мысли. Умостив свою тушку меж горбами Кацмана, кот выпустил на задних лапах когти и так чиркнул ими по круглым бокам несчастного танцовщика бурлеска, что тот взревел громче мотора Харлея Девидсона, и стартанул с заносом, оставляя на асфальте черные следы от копыт.

Ветер бил в мужественное лицо охотника на удачу, перебирая его усы. Кацман, ревя, набирал хорошую скорость. Горынышна прожигала огненным взором пространство, рассматривая всеми тремя головами затененные летней зеленью балконы района, по которому мчался очумевший Харлей Кацман. Клубок молча наматывал на ус новые маршруты.

Кот отверг гламурные предложения Горынышны, средней голове которой понравились розовые стиранные пижамные штаны, трепещущие на веревке близ детской площадки. Сразу отмел маленькое черное платье, добычу левой головы, главным образом оттого, что маленьким оно было из-за декольте чуть не до пупа и высокого разреза сзади — до стратегически важных отверстий.

А вот правая голова не была бы правой, если б не делала все правильно. Она оглядывала окрестности почти не шевелясь и не дергая кота по пустякам, не отвлекаясь на блестящие брошки, короткие юбки и радостные кислотные розовые цвета. Но когда в поле ее зрения попало то, что нужно, она дернула кота за ухо, а тот, в свою очередь, потянул за уши Харлея Кацмана, плавно заворачивая его в чужой двор.

На балконе, под жестяной крышей, в нежной тени березки сушилось шелковое голубое платье выпускницы, стиранное по поводу знакомства с шампанским. Горынышна отсканировала его лазерно поблескивающим глазом, и ее устроило все: и цвет, и размер, и длина. Девушка, облаченная в это платье, должна была выглядеть в меру целомудренно и свежо.

Кот притормозил Кацмана под старым кленом, в молодой поросли у его могучего ствола. Заезженный Харлей, у которого по жизни были справка и освобождение, Харлей, в жизни своей не бегавший так быстро на такие большие дистанции, громко хлебал кислород и раскаивался, что вместо этого всего не пошел в армию. Группа захвата молчком переместилась на спину кота, и тот пополз вверх по коре, словно тать в ночи.

Тонкие березкины ветки, многократно воспетые в народном творчестве, издевательски трепетали близ балкона, лаская мутные стекла в разводах от дождя нежной зеленой листвой. До вожделенной цели было буквально лапой подать. Но стоило откормленному коту ступить на них, как они печально прогибались, грустно роняя вцепившегося в зелень агента ноль ноль семь вниз головой, и жильцы квартиры этажом ниже имели счастье видеть его удивленное лицо в своем окне. Опробовав три самых крепких ветки, кот дал задний ход, свою затею бросил, но от плана не отказался.

Горынышна не умела летать, хотя была рождена частично именно для этого. Крепко перемотав ее поперек туловища нитями клубка, кот, сидя в крепкой развилке дерева, зловеще раскрутил ее над головой. Бесстрашная Горынышна крепко сжала все свои зубы и зажмурила глаза, справляясь с приступами головокружения и тошноты, как космонавт в центрифуге. Когда скорость вращения была так велика, что кот легко вывел бы Горынышну на околоземную орбиту, агент ноль ноль семь великолепным броском отправил ее в полет на нужный балкон, минуя коварные гнущиеся ветки.

— Выдохни, выдохни! — успел крикнуть он. Горынышна, в полете тянущая жадные лапы к голубому шелку, пыхнула пламенем и на вздохе надежно впилась в нежный шелк всеми тремя пастями. Повреждения были минимальны — все равно, что иголками накололи. Переведя дух, бесстрашная Горынышна вцепилась в платье лапами, обвила его хвостом и понадежнее куснула в пуговицу — на всякий случай.

Суровый кот, кратко кивнул головой, потянул нить, которая, как известно, была сделана в Китае, и хоть и была маркирована, как чистая шерсть, на самом деле оказалась синтетической, резина резиной. Горынышну неумолимо потянуло назад, платье нехотя сползало с веревки. Нить растянулась под уверенными лапами кота… а затем с громким «м-м-м-бяум!» сдернула похитительницу вместе с добычей с веревки и швырнула ее в агента ноль ноль семь, сбив его этим снарядом с развилки.

Но это были уже мелочи.

Наспех оглядев добычу, кот и компания возликовали, ибо труды их были не напрасны. Это было именно то, что нужно! А значит, можно было порадовать Марьванну.

Кацман, меланхолично жующий кленовые сладкие листья, завелся и зарычал безо всякого принуждения, только лишь ощутив на своей горбатой спине тяжелую тушку кота, а в своих ушах — его когти. Клубок поспешно и молча сматывался. Горынышна, сидящая на горбе Кацмана за спиной кота, деловито паковала добычу.

— Погнали, — хриплым брутальным голосом сказал агент ноль ноль кот.

Жижа впервые в жизни проснулась от того, что ее зверски мучила жажда и так же зверски трещало то место, которое Жижа перед сном назначила быть головой. Это называлось абстинентным синдромом, и Жижа никак не могла понять и вспомнить, отчего она находится в неизвестном ей месте, в компании с лешим, зашитая в вонючую шкуру барсука, спящая на полу, в обнимку с не менее вонючей собакой. Раскаяние тотчас впилось в нежную душу Жижи своими острыми зубами.

— Ы-ы-ы-ы, — стонала страдающая Жижа, еле ворочаясь нетрезвым телом и высвобождаясь из жаркой шкуры.

Зеленый Андрюха, поросший поганками, мхом, спелой морошкой и молоденькой елочкой, прекрасным лесным натюрмортом храпел на столе, сладко причмокивая и навалившись на свою работу грудью. Напротив него, в гостевом кресле, изумленно тараща стеклянные круглые глаза, сидел смастеренный нетрезвым таксидермистом упоротый лис с неловко пристроенной пустой рюмкой в лапе. Судя по его потрясенному виду, он в жизни не видывал таких алкашей, как Андрюха. В отличие от барсука, тягу к выпивке не имел, не одобрял и не разделял и осуждал. Но молча.

Жиже все это было чуждо, дико, непонятно и непамятно. Место, назначенное головой, мерзко кружилось. Хотелось на свежий воздух. Поэтому Жижа, тихо стеная, проползла к окну и распахнула плотные темные шторы. Жестокий солнечный свет больно резанул глаза стонущей Жижи. Жижа зажмурилась и отвернулась, страдая. Легкий порыв летнего ветерка скользнул по Жиже в том месте, где была наиболее повышена концентрация страданий, и Жижа застонала еще громче, теперь уже от наслаждения. Вместе с этим порывом донеслась тихая, но торжествующая песня, исполняемая хором, и Жижа, все еще страдая, напряглась.

— Сла-а-а-а!.. — вопили хористы, ликуя. Перо проросло и теперь чудными золотыми цветами разворачивалось где-то в темной кроне дуба. Довольные хористы водили огненные хороводы по лепесткам, ожидая, когда их чудо-цветы раскроются. Вот тогда можно будет грянуть во всю мощь легких…

— Ы-ы-ы-ы! — тихо прошептала счастливая Жижа, пуская ностальгическую слезу и изо всех жижьих сил дергая неподдающуюся раму, чтобы вырваться на свободу.

За все нетрезвое вчерашнее, которое она не помнила, Жиже было невероятно стыдно. Жестокий, грязный и порочный реальный мир своей мерзостью коснулся невинной злодейки Жижи и смешал ее с грязью — с сотнями тысяч серых, безликих алкашей, которые выпивают без меры и потом стыдно себя ведут. Можно было б убить соблазнителя и свидетеля грехопадения Жижи — Андрюху, — но как вытравить собственную память?! Жижа, ото всей своей юной, чувствительной души все это хотела забыть, исправить и смыть факт пьянки из своей биографии. Жижа хотела стать совершенно другим человеком, достойным членом общества, и без страха и стыда смотреть в свое жижье светлое будущее.

А потому цветы, выросшие из жароптицева пера, она восприняла как чудо, посланное ей в миг отчаяния свыше.

— Ы-ы-ы, — с чистой надеждой в голосе выла Жижа, вываливаясь из окна, прилипая к стене дома и ползя, как зачарованная, в сторону непонятно откуда взявшегося дуба. — Ы-ы-ы-ы!!!

Ее тоскливые завывания, полные стыда и раскаяния, разносились по улице, словно тревожные и отчаянные позывные затонувшей подводной лодки, а потому не могли быть не услышаны. С треском распахнулась балконная дверь, и на балкон, в цветы, волоча бесполезный шнур, выскочил кот — в фартучке, с утюгом в одной лапе и с Горынышной, которой он этот утюг разогревал, в другой. Пахнуло нагретой тканью и недорогим стиральным порошком.

— А ну, пошла вон! Вон пошла! — отбросив утюг, зашипел на Жижу отчаянный кот, морща нос и сверкая злыми глазами, сообразив, куда карабкается это зеленое чудовище, пахнущее перегаром, плесенью и пылищей.

Но Жижа его не слышала. Или не хотела слышать, видя во всем мире только свою вожделенную цель. Она зловеще ползла, облизываясь и нетрезво мыча, глядя только на золотые цветы в кроне дуба, и кот от страха взбледнул, понимая, что если не он, то никто. Проклятущая Жижа, мающаяся похмельем, сожрет волшебные цветы, и все старания честной компании будут напрасны. А кот, несмотря ни на что, Жижу здорово побаивался. Если она устряпала так ни в чем неповинную Колесничиху, то что же сделает с ним, с котом, выйди он на бой честный?!

— Вон пошла! Вон!

Жижа неумолимо, как старость, ползла, готовая уже зеленой лепешкой шлепнуться в ветви дуба. До заветных цветов ей оставалось совсем ничего, и кот решился. Отчаянной лапой он сорвал с себя кружевной фартучек, выпустил Горынышну, и, нецензурно рыкнув, словно десантируемый ВДВ-шник, бесстрашно спрыгнул на ветви дуба, встав между Жижей и цветами.

Ветер теребил волосы на затылке бесстрашно кота. Хор за его спиной вякал неуверенно и боязливо. До их древнерусских голов дошло, что зеленая нежить может как-то изощренно и извращенно надругаться над их древнерусской красотой, и потому хору очень хотелось, чтобы геройский кот отстоял их древнерусские жизни и право петь песни, не относящиеся к жанру шансон. Кто-то один, не справившись с нервным напряжением, предательски заголосил «Владимирский централ», но его быстро загасили. Паникер дал петуха и смолк. Кот зловеще шевельнул усами.

— Это не твое! — проревел он, вцепляясь всеми лапами в дубовую зелень. Страдающая Жижа не ответила. Она максимально напряглась, думая, какую бы пакость сделать коту, чтобы отвлечь его и, пока он будет справляться с трудностями, достать цветы. — Ты не пройдешь!

Коварная Жижа встала во весь рост. Сквозь нее бледным бело-зеленым пятном просвечивало солнце, ветер оставлял на жижистом теле плохо разглаживаемую рябь. Вытянув вперед жижистую зеленую руку, Жижа воспроизвела наглый самоуверенный приглашающий жест из всех фильмов с участием Ванн Дамма — мол, нападай, давай. Кот не стерпел такой фамильярной наглости; он взревел и одним толчком задних лап мужественно послал крепкое тело веред, на врага.

Жижа злодейски захохотала, расступаясь перед летящим котом, располовинясь на две равные кучки, и кот, который не имел никакой возможности затормозить, понял, что он в пролете. Вместо врага он хватал когтями летний воздух и билет в один конец — вниз с дуба. Это означало лишь то, что он свалится, а у Жижи будет предостаточно времени сорвать цветы, которые сейчас от испуга нервно выстукивали калинку-малинку, водя хороводы втрое быстрее обычного.

Но зеленый Ван Дамм не с тем связался. Этого в его фильмах точно не показывали; и в том моменте, когда его враги падали, поверженные, кот извернулся и вцепился всеми своими лапами в трещащие и качающиеся ветки.

Он повис, пыхтя и тараща перепуганные глаза, видя лишь гыгыкающую жижу и слыша лишь испуганный стрекот Горынышны над головой. В его кошачьей голове проносились тысячи мыслей, разбитых на мелкие кусочки, и отчего-то «бегите, глупцы». Древнерусский хор в последний раз слабо вякнул и вдарил, наконец, во всю мощь легких. Один цветок, ослепительно-красивый, как раскаленная добела золотая лилия, раскрылся, вызрев окончательно.

— Гы-гы-гы, — сказала радостная Жижа, достигнув вожделенной цели. Цветок был чудо как хорош, Жиже даже стало жаль его есть, и она решила для начала облизать бутон того, что не раскрылся. Для облегчения своего состояния и для продления времени любования.

Это замешательство стало для нее фатальным; стрекоча, как голубой вертолет с волшебником, Горынышна слетела с балкона, словно танцовщица к своему оловянному солдатику, подхваченная порывом ветра и святым негодованием. Напрягая крылья, вытянувшись в струнку, как ломовая лошадь, она совершенно неуважительно впилась лапами в загривок кота и потянула его наверх, втаскивая на дуб, на более надежную почву. Кот яростно шипел и плевался, собираясь устроить Жиже Ватерлоо.

Жижа, кайфуя, медленно дожевывала гаснущий в ее пасти бутон и с наслаждением принюхивалась к раскрывшемуся цветку. Древнерусская магия шептала ей о том, что Жижа — тоже человек, и достойна всего самого лучшего. Жижа слушала могучие, прорастающие в самую душу слова, и ощущала себя кем-то красивым, сильным, умным и отважным, как пионер, смотрящий в светлое будущее. В жижьей душе рождалось необъяснимое томление, непонятные желания сменяли одно другое. Воспоминания о позорной пьянке с лешим почти стерлись из ее памяти, осталось только коммунистическое стремление в прекрасное далеко… и тут все испортил кот.

Налетев, как ниндзя, он поверг почти ставшую человеком Жижу в страх и трепет. Накинувшись на нее сзади, когтями словно сюрикэнами подрал он ей жижистую спину, пустив по ней некрасивую бугристую рябь, злобной красной пастью выкусил кусок из головы, прямо промеж глаз, и лапами впился в рот Жижи, как удила — в лошадь. Золотая коронка с главного кусачего зуба кота слетела и застряла в голове Жижи, прям промеж глаз, отчего Жижа забила руками по наглой кусачей морде, сплющивая ладони количеством оплеух.

— И-и-и! — заверещала беспомощная, беззащитная испуганная Жижа, сию минуту определившаяся с полом. Она девушка! Она однозначно, твердо и непоколебимо девушка, а этот мужлан и женоненавистник бьет и истязает ее!.. Кот же обо всех этих метаниях Жижи не знал, и оттого с чистой совестью уничтожал монстра так, что зеленые брызги летели из-под лап.

— Ква-а-акая жестокость! — проорала Жижа вполне человеческим голосом, введя в ступор своего палача. В последнем отчаянном прыжке рванула она к оставшемуся цветку, но налетевшая Горынышна ака поганый змей яростно дунула пламенем, и взрывом разбросало всех — и кота, и цветы, и Жижу, словно лягушку при старте ракеты на Байконуре…

…Кот лежал на матери сырой земле, раскинув лапы и закатив глаза. После прорастания дубов и рыхления корнями она стала на удивление мягкой и помирающий кот ловчее устроил голову на комке, чтоб удобнее было страдать.

— Чума на оба ваших дома!.. — горько выплюнул кот, когда дневной свет над ним заслонили три головы взволнованной Горынышны. — Я пропал! Погиб во цвете лет!..

Он прислонил лапу ко лбу и некоторое время выразительно и глубоко наслаждался предсмертными муками.

Виновато выглядящая Горынышна тоскливо глянула вверх. На качающихся опаленных ветвях цветка не было…

— Иди, спеши, мой друг, — так же горько произнес кот, возложив волосатые лапы на дрожащие лапки безутешной Горынышны, — всем возвести о безвременной кончине… Я сделал все, что мог!

Закатывая глаза и вываливая язык набок, кот полез куда-то за спину и достал чуть помятый, но в целом свежий и нетронутый отвоеванный цветок.

— Скажи им, — тухнущим слабым голосом продолжал кот, — что я дрался как герой…

В это время за подъездной тяжелой дверью застучали легкие шаги, дверь отворилась, и на улицу, в звенящее юное лето, выпорхнула чудесная красавица в голубом нежном платье.

Преображённая Марьванна была чудо как хороша. Стройна, высока, лицом ягодка, фигуркой лоза. Бровями союзнее самой Яги. Ее пышная темная коса лежала на плече, синие дерзкие глаза вдохновляли на поступки и подвиги. Грудь сводила с ума случайных прохожих и случайных свидетелей в окнах. Ноги и попа вызывали необоснованную ревность у бдительных дам.

— Ну, чего развалились тут? — звонким дерзким голосом атаманши выкрикнула Марьванна, тщательно скрывая свое волнение. Ее девичьи тонкие пальцы стискивали клубок, который кривился и ойкал. — Помчали?

Кот, забыв притворяться, торчком сел среди сторонящихся трагедии георгинов. Челюсть его отвисла.

— Маняша, — прошептал мохнатый симулянт, — ты богиня!

А вот Жиже никто ничего такого не сказал.

Ее зеленое тельце взрывом отнесло в сторону трансформаторной будки, и она и опомниться не успела, как заквакала на ряске в какой-то сомнительной луже.

— Ну зашибись, — сказала зло Жижа, чье превращение в человека зловредный кот прервал на полуслове. Впрочем, поправить уже ничего было нельзя.

Глава 14. Первая часть марлезонского балету

На новом месте, куда притащил его новый друг Серега, Кощея приняли очень тепло.

Даже радушно, чего с ним не происходило вот уже добрую тысячу лет.

И кто знает, виноват ли в этом был молодецкий вид его распрекрасный, или венец золотой на темных кудрях, или габбановые штаны, а может, пригоршня золотых, которые Кощей, разрушая стереотипы о скупце, чахнущем над златом, щедро сыпанул в подставленные руки добрых молодцев на входе. Да только вой и гром поднялся вокруг такой, будто сразу дюжина лягушонок в коробчонках спешила посмотреть на этот аттракцион невиданной щедрости.

Но привередливому и настороженному Кощею, обжегшемуся на шоу трансвеститов, отчего-то вдруг показалось, что не Василисы Прекрасные окружили его, а земля разверзлась у него под ногами в белых носочках, и все чертовки, вся нечисть повыскакивала оттуда, из разлома, пыхая перегарищем, чтобы приложить свою ручку к кощееву золоту. Чертовки скалились белыми зубами обворожительно и фальшиво, заглядывали в глаза кощеевы своими огромными, бездонными, как море-окиян глазами, и казалось, еще немного — и они вытрясут из Кощея не только все золото, но и старческую черствую душу из юного мягкого тела.

— А кто это у нас такой богатенький Бурати-и-ино? — ворковали красавицы, игриво пощелкивая по кощееву длинному носу и повиснув на его плеча на манер мантии из горностаев. Только из баб.

— Вы меня с кем-то путаете! — слишком поспешно и слишком испуганно выкрикнул нервничающий Кощей, и прекрасные ведьмы заходились в сатанинском хохоте, хитро перемигиваясь.

«Наивный олигаршонок, — говорили их горящие, как адово пламя, глаза. — Выращенный где-то на экологически чистых берегах Бали. Неиспорченный. Дикий, к рукам не приученный. Необъезженный и необузданный. Надо брать!»

— А кто у нас па-а-апа, — тянули ведьмы, коих Кощей стряхивал со своих плеч десятками, как Акелла диких псов джунглей. Этим нехитрым вопросом девицы пытались убить сразу двух зайцев: нащупать родословную и примерно прикинуть свое будущее место в Форбсе.

— Папа у нас Трепет! — рычал Кощей, уже слегка зверея.

— Трепет, трепет, трепет, — расходящимися кругом волнами помчалось по залу, словно перестук по заповедному лесу.

Трепетом, Страхом или по-простому, всем понятно — Утюгом, — в кругах чаровниц иногда называли толстого, низенького и прижимистого богатея полукриминального происхождения. Он здорово смахивал на директора консерватории, приодетый в замшевый пиджачок, галстук-бабочку и широкие, как знамя коммунизма, штаны. Вечно позитивный, румяный и сохранивший остатки кудрей вокруг блестящей биллиардной лысины, он почесывал крохотного пучеглазого вибротерьера*, трясущегося от злости на его руках, и благостно всем улыбался.

Сходства между ним, мягким, толстым и розовым, и Кощеем, длинным, худым и бледным, стремилось к абсолютному нулю, как в космосе, но отчего-то девицы приняли слова кощеевы как правду, и очень такому родству обрадовались. Главным образом оттого, что врать насчет Утюга было чистым самоубийством. Значит, родство было настоящим. А Утюг, поговаривают, был очень, очень богат, даже у его старого вибротерьера были золотые зубки.

Что уж говорить о сыне.

— Ой, какой хороший ма-а-альчик, — соблазнительно, словно коварные Сирены вокруг Одиссея, запели чертовки. — Кто бы мог подумать, что у такого серьезного папы есть такой миленький и хорошенький сы-ы-ын…

Круг хищниц сужался.

Однако с Кощеем был верный друг — трансвестит Серега. Особо жадных и откровенно страшных чертовок он прогнал, позволив оставаться рядом с Кощеем только самым ярким и самым красивым, и резво выхлопотал для Кощея отдельный кабинет с мягким диваном и столом, заставленным кушаньями заморскими побогаче, чем у скатерти-самобранки в меню.

Красавицы, унюхав золото, пестрою толпою ринулись вслед за Кощеем, чем немало поразили его в самое сердце, но вовсе не стрелами Амура. Как-то это все было сильно не по древне-русски. Настолько не по древне-русски, что Кощею, сыплющему золото как зернышки — курочкам, на миг показалось, что девицы превратились в заморских чудо-юдо рыб пираний, или даже в акул, и хищно кружат, норовя вот-вот вцепиться в дающую руку неестественно-белыми зубами.

Кощею стало страшно. Таких женщин он не видел ни разу, и к такой массированной атаке был не готов. Хотелось плакать и на ручки. Он поджал ножки в белых носочках повыше, на диван, и кинул горсточку золотишка подальше, за двери, чтобы толпа крикливых, как чайки, красавиц, держалась от него на расстоянии. Верный друг Серега, изловчившись, захлопнул за ними дверь и подмигнул побледневшему Кощею.

— Не понравились девчонки, что ли? — спросил он весело.

Кощей отчаянно замотал головой.

Раньше он любил дарить подарки девушкам. Наряжать их по вкусу своему — в багряные шелка, в черный бархат, в алый атлас. Показывать редкие черные перлы, горстями сыпать к ногам похищенной яхонты и изумруды. Девицам это тоже нравилось; но они скромно краснели, стыдливо отводили взор и Ваньку сваво, суженого, на блестящие побрякушки менять твердо отказывались.

Словно свет, играющий в гранях, поблескивал интерес в глазках похищенных девиц. Сахарные уста, отведать которых Кощею так и не довелось, складывались в хитроватую улыбочку меж румяных пышных щечек. Подарки и цацки были стратегическим приемом по привлечению внимания. Заставить обиженную фактом похищения девицу глянуть в его сторону. Но никак не способом очаровать…

Теперь же — Кощей с горечью это осознал, — никому он был не нужен. Ни одна из чудо-юдо рыб пираний не хотела его, да и вообще никого. Яркие горящие глаза, кроваво-красные губы, белоснежные улыбки — это все было словно огоньки на болоте, чтоб завлечь его, как Ваньку-дурака, в трясину и обобрать до нитки. Богатства его несметные манили красивых девиц. Впервые в жизни Кощей испытал сиюминутное острое желание припасть на сундучок с золотом грудью и хоть немного почахнуть, лишь бы только эти пестро разукрашенные, словно жар-птицы, алчные девицы от него отстали.

— Эти рыбки питаются золотом, — усмехнулся трансвестит Серега, увидев сложную гамму чувств отразившихся на кощеевом побледневшем лице. — Губки, сиськи, попы… все ж денег стоит, все дорогое, силиконовое, по высшему разряду.

— А как же узнать, — вскричал перепуганный Кощей, — какая тут верна будет мне?!

Трансвестит Серега только плечами пожал.

— А никак. Бери любую. Тут, Костян, как на войне — поймал одну такую красавицу, обозначил ей круг обязанностей, и корми золотом. И она будет с тобой, пока запасы не кончатся. А как обнищаешь — упорхнет к другому. Вон блондинка больно хороша. Так и льнет, так и льнет! Бери, не сомневайся!

— Да как же взясть-то, — удивился Кощей. — А вдруг не понравится. А может, она девственницей до меня-то была, то жизнь всю ей переломаю.

— Угу, — посмеиваясь, ответил Серега. — Девственница. На левое ухо.

Кощею это не понравилось. Совсем не этого он ждал от потенциальных невест. Простое древнерусское счастье с улыбкой меж пухлых щечек манило его. А не это вот все.

— Какой-то ты, друг Костя, нервный, — слегка разочарованно произнес он. — И про Утюга наврал… зачем? Утюг больно вранья не любит. Набежит, голову оторвет… или покалечит, или убьет насмерть, в асфальт закатает и памятник поставит — «от любящего папы».

Речи эти зело не понравились Кощею Трепетовичу. Нахмурил он брови свои соболиные. Не впервой ему было воевать, не впервой силой надобное забирать. Не впервой с нечистью и войском страшным встречаться. Не с девками красными — с упырями да оборотнями драться. Это дело привычное, на это Кощей согласен был.

— Это мы посмотрим еще, — грозно хрипнул он как старый ржавый таз под прессом, — кто кого закатает!

Трансвестит Серега уважительно примолк, понимающе кивая головой. А Кощей твердо решил взять ситуацию в свои руки, не стесняясь. На случай и волю судьбы уповать было глупо. И потому, прочистив горло, как певец перед арией, поправив галстучек, Кощей Трепетович решительно раскрыл пинком двери своего кабинета и вышел к люду русскому.

А люд русский уж больно волновался, как море-окиян. Главным образом оттого, что обман Кощеев вскрылся, и Утюг, словно тать в ночи, бросил недоеденные соленые грузди под водочку и прилетел посмотреть на заезжего добра молодца, кто родством с ним похваляется, да деньгами сорит, словно сейф ломанул.

И встал Утюг, грозен, толст и полупьян, супротив бледного рыцаря печального образа Кощея. Лицом приплюснутым Утюг походил на французского бульдога — так же загадочен и мил, с коротким сопящим носом и отвисшими щеками. Но в душе он был чистый бультерьер с хваткой челюсти в пару атмосфер. Вслед за ним, как пара поджарых доберманов, стояли двое из ларца, одинаковы с лица. Кощей сразу понял, что эти двое, с непроницаемыми лицами и головами-репками, все за Утюга делать будут. И закатывать — тоже.

«Ясно теперь, чего люд его боится», — насмешливо подумал Кощей, ощущая знакомые и родные злодейские флюиды. Ситуация складывалась привычная и обыденная. И вовсе таки ж не страшная.

— Я Утюг, — прохрипел Утюг, недобро разглядывая Кощея. — Ты, штоль, врешь тут, собака сутулая, сыном моим называешься?

— Много чести тебе, паршивый пес, — высокомерно процедил сквозь зубы Кощей, — чтобы я тебя родственником называл, да отцом привечал. Моего отца, чай, Трепетом кликали, а не Бобиком, и не Шариком. Катись откуда пришел, пока цел. Не то на одну ладонь посажу, другой прихлопну — мокренькое место от тебя останется.

Это была серьезная заявка на передел сфер влияния, и Утюг порядком струхнул, присев на своих коротеньких ножах. Корона на голове Кощей как бы намекала на очень многое, и Утюгу, бывалому бойцу, ссориться непонятно с кем не хотелось. Но и свой имидж поруганный было отчаянно жаль.

— Ты кто такой есть, молокосос?! — прохрипел уязвленный в самую душу Утюг низким горловым голосом, который будто б зарождался в его рокочущем перевариваемой жратвой брюхе и вырывался не изо рта, который казался растянутой под тяжестью жирных щек узкой щелью, а из широких ноздрей. — Тебе чего надобно тут?

— Девицу мне надобно, — зло ответил Кощей Трепетович, испепеляя противника взглядом огненным. — Жениться надумал я, вот и выбираю по вкусу себе девку тут. Ясно тебе?

Утюг фыркнул своим плоским носом, как купающийся бегемот, картинно развел пухлыми ручками, как конферансье, приглашающий насладиться следующим номером. Вибротерьер в его пухлой ладони разразился захлебывающимся лаем.

— Вы слыхали!? — высоким хрипящим голосом, словно бронхитный поросенок, пропищал Утюг. — Нет, вы слыхали!? Какой-то самозванец явился сюда, прикрываясь моим добрым именем, чтоб что-то тут себе выбрать!..

Люд русский разразился нервным разнокалиберным хохотом, не зная, как политически верно реагировать на происходящее. С одной стороны, Утюг — это сила, опыт, авторитет, а с другой стороны Кощей — это молодость, напор и твердая валюта девятьсот девяносто девятой пробы…

Утюг обернул свое плоское породистое лицо шоу-класса* к Кощею, и его веселые маленькие глазки многозначительно налились кровью.

— Что ты тут выбрать собрался, — рыкнул Утюг, небрежно откидывая полу своего концертного пиджачка и вытягивая черный и опасный пистолет на свет божий. — Тут все моё…

Очень неуважительно Утюг ткнул опасным черным пистолетом Кощею под нос, для чего ему даже пришлось привстать на цыпочки, пыхтя от натуги. Кощей на пистолет карие очи задумчиво скосил, недобро усмехнулся, чуть наклонился и… с хрустом откусил направленное на него хищное дуло.

Люд добрый ахнул, в ужасе схлынув, как покоренная волна. Утюг словно окаменел, глядя, как его пистолет, словно плитка шоколада, с хрустом и скрежетом исчезает по кусочку в пасти Кощеевой. А тот, увлекшись лакомством железным, по одному разжал жирные пальчики Утюга на рукояти и с присвистом втянул в рот пули из магазина, одну за другой. Впрочем, тот и сам отпустил, опасаясь, как бы палец ему Кощей не откусил, и в ужасе отер руку о жирное пузо, наблюдая за странным фокусом.

— Было ваше, — грубо сказал Кощей, проглатывая последние пули, — стало наше. Понятно?

— Взять его! — нервно заверещал Утюг, маша в сторону Кощея жирными ручками. Двое из ларца уверенно шагнули вперед, не меняя выражения каменных невозмутимых лиц. И пистолетов у них было два — и всякие фокусы со своим оружием они проделывать не разрешили бы. Хладнокровно и прицельно, как в тире, под заинтересованный визг девиц и бой посуды, в два ствола расстреляли они Кощея, изрешетили тело его белое.

Но Кощей действительно был Бессмертным. Пули от него, визжа, с искрой, хаотично рикошетили по всему помещению, пугая верещащий народ. А вот проглоченные, наверное, плохо переваривались, потому что Кощей их небрежно отрыгнул и прицельно выплюнул каждому из ларца в коленную чашечку. Повергнув войско супротивное, Кощей небрежно губы отер, да железными пальцами злобно щелбана промеж глаз Утюгу зарядил, отчего Утюг сделался вдвое короче и вдвое толще.

— По-моему теперь все будет, — негромко, но злодейски заявил Кощей, угадывая лучшее место на возвышении — с накрытым богато столиком, с самым мягким диваном, — и вальяжно направляясь к нему. — Ну-ка, которые незамужние девки, встаньте по правую руку! Выбирать буду… а то черт знает что такое развели.

Усевшись, Кощей сразу ощутил себя еще привычнее — как на троне. Подползший коленопреклоненный Утюг довершил привычную Кощею атмосферу всеобщего угнетенного уныния.

— Так, значит, красавицы, — металлическим скрежещущим голосом злодея, мрачно рассматривая притихших пираний, заявил Кощей, небрежно почесывая вострыми ногтями лысину замершего в раболепном поклоне лысину Утюга. — По обычаю проведу отбор я, назначу вам задания выполнить. И которая из вас лучше справится, та и будет моей суженой. Возражения, пожелания, жалобы, дополнения не принимаются.

Пираньи, которые до того и дышать боялись, оживленно зашептались, радостно переглядываясь. С братанами, паханами и королями всех мастей им иметь дело не впервой было. Приходилось и замуж за них выходить. Отчего бы не выйти еще разок? Тем более, что претендент был властный, суровый, сильный и смелый, хозяин положения, мечта мазохистки. И при деньгах. «Бить, конечно, будет, — думали претендентки, оценивая сурового Кощея, восседающего в кресле как на троне, — но и на Мальдивы свозит, без вариантов».

— А прям женишься-женишь? — подала неуверенный боязливый голосок одна из претенденток.

— Слово мое верное, железное, — мрачно рыкнул Кощей. — Женюсь. На той, что с заданиями со всеми справится. Неволить буду да в клетке золотой томить вечно.

*вибротерьер — маленькая собачка любой породы из терьеров, трясущаяся от злости

*шоу-класс — породистое животное, имеющее право участвовать в выставках

Глава 15. Вторая часть марлезонского балета

Трансвестит Серёга метнулся кабанчиком, быстро организовал кастинг и независимым экспертом выбрал из стройного ряда претенденток финалисток на свой вкус.

— Смотри, Костян, — оптимистично заявил он. — Самые сливки снял! Каковы красавцы, а? Хоть сейчас в Голливуд!

Кощей, глядя на красоток, поскучнел лицом. На сердце его заскребли кошки с тем же самым звуком, с каким ногти кощеевы проводили борозды по круглой лысой голове Утюга, пристроившегося смиренно у ног новоявленного властного властелина всея района.

Нет, все так — девушки и в самом деле были чудо как хороши. Волоокие, с устами сахарными, красоты неописуемой, лучше царевен-Несмеян и краше церевен-Лебедей. Только отчего-то казалось подозрительному Кощею, что от уст этих настанет у него злой диабет. И не тянуло его ни к одной девице. Вот не лежало сердце — и все. Штаны габбановые в порыве восхищения ноги не растопыривали. С тоской вспоминал он портрет на стене в обоях в цветочек, дерзкие синие очи, русую долгую косу, свое неуемное влечение к картинке. С надеждой всматривался в прекрасные лица девиц — и не находил похожей.

Лучше были; красивее, нарядней и ярче были. Похожей не было…

И это приводило в такую печаль Кощея, в такое уныние, что магия ощутимо коротила, дергая левое ухо вместе с глазом так, что венец золотой съезжал набок, и в животе ощутимо крутило.

Но слово было дадено. И так много было узнано, пройдено и сделано, что теперь, уже будучи на отборе, отступать назад было бы глупо и не по-пацански. И жениться уже не хотелось. Захотелось наоборот — мстить за мечту свою порушенную, плакать как дитя, и с хрустом, побольнее, жевать кого-нибудь, как Волк Красную Шапочку. Даже самостоятельно заварив эту кашу, Кощей почему-то вдруг ощутил себя обманутым. И на пороге дворца бракосочетаний, о котором так долго грезил, казалось ему, что к женитьбе не сам он стремился, а принудил его кто-то колдовством злым. От этой мысли на душе у Кощея становилось совсем гадко и хотелось обратно сделаться мировым злом и тираном.

"Хоть удачу попытать, с отбором-то этим, — желчно думал Кощей, ощущая сильную личную неприязнь к красавицам. Странное дело. Сроду за собой не замечал такого, а здесь как с цепи сорвался. Хотелось причинять необоснованно оскорбления, сыпать злыми обидными словечками, а после — с металлическим скрежетом хохотать, упиваясь чужими страданиями. — Али развлекусь".

— Значит, так, — обводя тяжёлым, как гири Корейко, взглядом притихший зал, рыкнул властный жених Кощей. — Мне абы какая хозяйка не нужна. Чай, не на пашню кобылу выбираю… Царицу себе. Мне нужна хозяйка покорная, тихая, работящая да умелая, которая чтоб встретила меня вечером, сапоги сняла, накормила, напоила, да спать уложила. Поэтому перво-наперво хлеб мне испеките. Которая самый вкусный подаст, та и выиграет.

Кощей, назначив это испытание, со злорадной ухмылкой откинулся на спинку кресла и с хрустом провел ногтями вострыми Утюгу против роста редких извилин. Девицы все были как на подбор — словно из боярских семей или из купеческих. Да на ручках их белых вон и когти разноцветные выросли оттого, что сами девицы ничего этими ручками делать не умели! Небось, и ложку ко рту им мамки да няньки подносят!? Где уж такими руками хлеба месить, где уж с такими распущенными косами к печке соваться!

"Даже волосы в косы сплести не могут", — в свое оправдание злобно думал косящий от приближающегося брака абъюзер-Кощей.

И тут, конечно, нужно отметить, что влюбленый, исстрадавшийся по бесплотному идеалу Кощей совершил ровно две ошибки, как-то неправильно пораскинув своим затуманенным разумом. Ему словно разом отказали и чутье, и память, те самые, что не подводили его уже долгие годы.

Во-первых, конечно, чутье. Давать обещание жениться хищным красавицам, желающим замуж, было категорически не нужно. Ибо нет препятствий для женщины на пути в ЗАГС.

А во-вторых, думая презрительно о претендентках, Кощей как-то совсем позабыл о Лягушке-Царевне и о том, каким образом эта скользкая прыщавая пройдоха умудрилась на себе женить ажно цельного царевича Ивана.

Будем откровенны: Лягушка была из хорошей семьи и с приличным образованием менеджера, умеющего хорошо пиарить и наладить работу вверенной ей команды профессионалов, но и только.

Не красавица, даже не хорошенькая, но умненькая Лягушка просто сыграла на гротескном контрасте. Такой простой, но действенный прием — превратиться в лягушку поуродливее и навязаться со стрелой в невесты недалекому Ивану. Когда очумевший от постигшей Ивана злой судьбы царский двор немного попривык к бородавчатой невесте, Лягушка просто обернулась в человека, да еще и в эксклюзивном наряде от кутюр. Естественно, что на фоне земноводного она показалась писанной красавицей. Иван ликовал. Все были довольны.

И с заданиями менеджер-Лягушка справлялась не сама. Кощей знал историю этого хитрого обмана, но почему-то напрочь забыл. И то, как рубаху для Царя-батюшки шила-вышивала целая артель наскоро завербованных белошвеек, и то, как караваи ему пекли победители древне-русского шоу «А ну-ка, пекари!». Лягушка лишь организовывала им условия для комфортной творческой работы, и делала все это тайно. Естественно, на фоне ее призовой выпечки неумелые куличики от честных невесток проигрывали. Как и танцы их в сравнении с шоу-программой со спецэффектами.

Вот об этом Кощей Трепетович напрочь почему-то позабыл. Ну, или не позабыл, а наивно подумал, что здесь, на глазах у него, невесты не сплутуют. Хе-хе-хе…

Но не тут-то было.

Невесты не растерялись. Вот ни одна. Ни на капельку, ни на кратким миг. Одно движение шустрых пальчиков — и зал наполнился клацаньем ногтей, разнокалиберными сигналами телефонов и деловыми, не по-девичьи жесткими командами, которые невесты отрывисто квакали в плоские дощечки, прижав те к ушам.

Этакой дивной магии Кощей сроду не видывал. На какой-то момент ему показалось, что попал он в лягушиное болото. Даже подумалось, что предприимчивая и подлая Лягушка-менеджер-Царевна, чтоб привязать к себе мужа, понарожала сотню-другую девиц, наметав икры побольше в теплую лужицу. А потом, как брак их состоялся и укрепился годами, дочери-красавицы подросли, эта же расчетливая жабо-мать, чтоб не кормить лишние рты, просто забросила их в другой мир, на прощание раздарив свою мудрость и менеджерскую хватку.

С нее сталось бы.

— Да, да, ваш фирменный хлеб… да, один батон, будьте любезны.

И не успела самая распоследняя мелкая лягушонка доквакать свой заказ, как в зал начали привозить первые заказы.

Каких только хлебов тут Кощей не насмотрелся!

И цельнозерновой, и пятизлаковый, и с отрубями, и с кокосовым молоком и стружками! И крекеры, и галеты, и сухарики к пивасу, и круассаны, и свежую французскую булку, и — вот точно лягушачья хитрая дочь! — торт с кремовыми розами, замками да лебедями.

Кстати, торт был совсем неплох.

Трансвестит Серега, поднеся давящемуся хлебами Кощею стаканчик с водой, ловко сунулся к его уху. Невесты, посмеиваясь и глядя на свирепо жующего Кощея горящими, как у кайманов*, глазами ожидали его сурового вердикта.

— Ну, чего делать будем, ваше благородие, — скороговоркой выпалил он, стараясь утешить приунывшего Кощея и опасливо озираясь на сужающийся крокодилий круг. — Невесты-то расстарались, теперь и не отвертишься… Придется выбрать одну, они ведь живым тебя теперь не выпустят. Вон та ничего, а?

«Та» явно сидела на диетах, фитнесах и правильном питании. Фильтры Инстаграма словно навечно легли на ее лицо, отполировав его до идеальной гладкости и персиковой августовской зрелости. Кощею она предложила хрустящие гречишные хлебцы, которые бесследно таяли во рту, не только не принося калорий, но еще и отнимая пару-тройку десятков на жевание чудо-продукта. Фитнес челюсти с пользой.

У девицы были глаза, губы, скулы и конский беленый хвост на маковке. Она поворачивалась к Кощею в выгодные три четверти лица, глядела в его глаза кротко и наивно, как в объектив камеры Айфона, и губы Кощея ломало и корежило, против его воли складывая в мимику, которая естественна для произношения слова «Зая!».

— Хлеб у нее говно, — сказал грубый и обозленный Кощей, избавившись от наваждения и выплюнув «Заю!» прочь из своего рта. — Другие не поймут.

— А ты скажи, что по вкусу тебе, — вдохновленно предложил прохвост Серега, которому было врать не в первой, и который мог сам давать мастер-классы всяким Лягушкам. — По вкусу! Вкус — дело субъективное! А кто будет протестовать, тот с конкурса будет снят и забанен!

— Еще испытание, — тяжко выдохнул Утюг, которому ногти кощеевы таки провели пару лишних борозд на мозгу, тем самым увеличив площадь коры головного мозга и способность мыслить. — Сразу сдаваться несолидно как-то. Легкие победы и дешевые вещи они ж не ценят, ска…

Утюг пригорюнился, думая о чем-то своем, а вот Кощей воспрял духом. Но отведанные им хлеба разных сортов как-то, видимо, нарушили метаболизм Бессмертного, или, там, посожгли лишних калорий так, что он мозговым сегментом ослаб, да только Кощей ничего умнее не придумал, чем шагать далее проторенной лягушачьей тропой.

— Накормили, потешили, — зло просипел он, обводя претенденток таким взглядом, что пяток из них рассосался, поняв, что никакие деньги не заставят терпеть выкрутасы этого домашнего тирана. — Теперь приоденьте, в путь-дорогу соберите. Рубаху я хочу красивую, чтоб к телу.

— Что ж ты, батюшка, все на те же грабли!.. — пискнул трансвестит Серега, скрываясь за креслом Кощея от наступающей беды, а тот, нервно сглатывая ком, стоящий в горле, вдруг отчетливо, до дрожи в ребрах, понял, что, по сути, просто тянет время перед тем моментом, когда выбирать действительно придется. Из скользких лягушачьих лап хороших менеджеров еще никто не уходил, хе-хе-хе…

* кайманы — крокодилы

Глава 16. Щастье вдруг в тишине постучится в двери

Магия коротила.

Слушая короткие гудки телефонов и лягушачьи переговоры, Кощей понял с тоской, что сейчас он станет обладателем самого роскошного гардероба в городе, и не миновать ему свадьбы с пираньей, из-за слова верного, крепкого, опрометчиво данного.

От этого у грустного Кощея прям давление опасно поднималось и нога самопроизвольно дрыгалась, словно хотел он Утюгу наподдать пинка. Попахивало инсультом.

Что еще хуже, так Кощей, словно коршун черный, заходящий на пятый круг перед полетом, чуял, что магия яблока стремительно близится к нулю. То есть, она как бы была, но работать как бы не хотела. А это было чревато последствиями.

Габбановые штаны стали большеваты и уже не придавали ногам идеальную ровность. Спина Кощеева со скрипом сгибалась под тяжестью прожитых лет, и сам Кощей чуял, как утекает из него молодость, а он сам сдувается, скукоживается, как рваный латексный шарик, с таким же печальным пердящим звуком.

Этой напасти еще не хватало!

Качаясь на нетвердых ногах, отворачивая стареющее со скоростью света лицо от красавиц, Кощей Бессмертный поднялся из своего кресла и нетвердой походкой готового к смерти человека двинулся к отдельному кабинетику, чтоб там подкорректировать магическую составляющую своего организма, попросту — удариться, если не оземь, то еще обо что-нибудь. Желательно насмерть.

Пираньи не могли пропустить это телодвижение. Хищно горящие глаза их поднялись от мерцающих экранов телефонов, кроваво-алые губы раскрылись в угрожающем удивлении.

— Куда?! — хором выдохнули они, но Кощею было уж не до них.

— Посоветоваться надо! — в полной панике выкрикнул он, быстро исчезая за дверями кабинетика как крот в норе. Через секунду оттуда раздались отчаянные глухие удары, пробивающие хорошую звукоизоляцию. Пираньи, недобро усмехнувшись, глазоньки ясные опустили к телефонам и вернулись к своим поискам, выбирая для бьющегося в сетях любви и отчаяния жениха подвенечный наряд в лучших магазинах страны.

От расстройства яблочная магия коротнула наглухо, вернув несчастного Кощея в исходное положение, то есть в его родную, честно нажитую старость. Штаны с него стали соскальзывать, тощая шейка болталась в вороте рубашки и пиджака как пестик в колоколе, не видя берега и края. Шепотом бормоча яростные ругательства Яге, которая подсунула некачественное, наверное, покусанное какое-то яблоко, которое в эксплуатации оказалось крайне ненадежным и капризным, Кощей со скрипом и скрежетом сдвинул стол поближе к дивану, освобождая место для маневра, и, в три прыжка преодолев взлетную полосу, со всего разбега шмякнулся о дверь.

Запахло горелой изоляцией. Кощей, распластанный по лакированному дереву, мучительно мычал проклятья, оставаясь старым. Чертово яблоко не чинилось подручными средствами. По хорошему, Кощею надо было б обратиться к производителю, уточнить о сроках гарантии и о способах починки, но производитель был далек и недоступен.

Поэтому Кощей, кое-как отлипнув от лакированных дубовых дверей, проковылял на место, снова оттолкнулся тощей ножкой в сползающем белом носочке от дивана, стартанул и шмякнулся о двери вновь.

И так несколько раз.

Но желанного результата не наступало.

Воняло горелой изоляцией.

Отчаявшись, Кощей присел на уголок дивана, тяжко пыхтя и переводя дух. Молодость ушла, как и в жизни — не успел он и оглянуться. Как теперь красавиц очаровывать? Такого старого, морщинистого и жилистого, как древний тощий петух, кто полюбит? Как выйти после такого эпического провала в люди?

«Ну, хоть лягушки эти сами разбегутся!» — зловредно подумал Кощей и, тяжко вздыхая, поднялся на дрожащие слабые ноги, решил испытать удачу еще разок.

Он крепко зажмурился, дернул нервно ножкой и, взревев, стартанул как в последний раз.

Но, добежав до места и ожидая жесткого удара, вместо неласковых дверных досок под собой он ощутил мягкий, словно резиновый мат, предмет. Под щекой его упруго пружинило что-то теплое. Длинные руки Кощея по инерции оплели предмет, и он — ни много, ни мало, — обнаружил себя уткнувшимся в пышные силиконовые груди девы, непонятно откуда взявшейся в его кабинетике.

Дива была ослепительно хороша, с личиком кокетливой кошечки, золотоволоса, синеглаза, дорога и оттюнингована с ног до головы. Внезапные объятья Кощея и его острый нос меж своих первосортных грудей она восприняла снисходительно, с мягкой улыбкой розовых кошачьих губ. Взгляд ее томно-голубых глаз, подведенных черными стрелками, скользнул по нелепой фигуре старенького, взъерошенного Кощея, считывая информацию, словно сканер Терминатора и идентифицируя этого порядком побитого жизнью индивидуума.

Компьютер прекрасного Терминатора выдал совпадение с искомым объектом на пятьдесят процентов, и дива, слегка поднапрягшись, опознала в длинноносом старикашке родственника скрывшегося с глаз жениха. Скорее всего, отца. Уж больно стар и уж больно похож. Нос так точно один в один.

— Какая приятная неожиданность, — промурлыкала томно и жарко кошечка-терминатор, брезгливо, двумя пальчиками, вытаскивая перепуганного Кощея из своего декольте за шкирку. Голос ее был интимнее, хищнее и страшнее чем у завсклада, дающего взятку проверяющему из ОБХСС. Кощей тотчас же понял, что серьезно влип, и отпрянул от нее, бормоча что-то возмущенным голосом о том, что она без спросу влезла на частную территорию. Но Терминатор был неумолим; и Кощей вдруг как-то совсем уж внезапно обнаружил себя полулежащим на мягком диване, крепко прижатым не менее мягким бюстом.

— Вот с кем пошел советоваться наш обворожительный жених, — мурлыкала кошечка со стальной хваткой, лаская красивым пальчиком все морщинки на лице очумевшего от ее напора Кощея. — Конечно, с папой… папа ведь такой мудрый, папа такой опытный, папа плохого не посоветует, не так ли?

Никогда Кощей не видел так близко горящие жаждой крови очи пираньи, и никогда не чувствовал так остро, что смерть его вовсе не в яйце и не в игле. Навалившаяся на него целым ведром силикона прекрасная дива готова была сожрать его с потрохами по кусочкам.

— Что надо?! — желчно выдохнул задыхающийся под тяжестью девы Кощей.

Деву такой холодный прием не смутил; видно, она готова была к такому, и настроена драться до победного.

— Вы женаты? — бесстыдно поинтересовалась дива, и Кощей моментально сообразил, что эта рыбешка губастая способна будет впиться и в него, в старика, если он ответит отрицательно.

— Да! — нервно выкрикнул он. — Давно и счастливо!

— Давно, — искусно вычленила главное слово дива, намекая на то, что супруга Кощея наверняка уже старше окаменевших соплей мамонта. А значит, Кощею в радость должен быть шанс потискать свежий силикон. — Жених развлекается, — мурлыкал Терминатор, — конкурсы устраивает. Но я-то не дура. Я-то вижу, что Константин Трепетович в выборе своем колеблется. Сам не знает, чего хочет. Поэтому и задания такие нетематические, — умело обойдя презрительное слово «идиотские», промурлыкала дива. — Поэтому и посоветоваться пошел… а папа ведь плохого не посоветует?

Опасно и резко вжикнула молния на габбановых штанах и обомлевший Кощей вдруг ощутил, что дива-Терминатор ищет смерть его не в тех яйцах…

— Давайте так: вы порекомендуете жениху, на ком заострить внимание, а я… я в долгу не останусь, — мурлыкала дива гадким, страшным, развратным голосом, предлагая Кощею интим-взятку и продолжая свои поиски в габбанах, по очереди опасно, с угрозой, сжимая дольче. — Есть еще порох в пороховницах, или уже совсем все перегорело, а-а-а?

Это было ужасно.

С ужасом понял Кощей, в какой порочный мир он попал. Даже если сейчас он вышел бы, старый и жалкий, к невестам, ни одна из них не убежала бы, не испугалась бы его дряхлой старости. Но вовсе не от добродетели и не от желания рассмотреть богатый внутренний мир Кощеев, а от желания его несметных сокровищ. И Кощей не был уверен, что ему хватит всего его злата, чтобы оплатить пребывание хотя бы одной такой пираньи рядом с собой на сравнительно недолгую среднестатистическую человечью жизнь…

— Ну что же ты, — меж тем шептала жаркая дива, хватая вялую руку кощееву и прикладывая ее к своей вздымающейся груди. — Неужто совсем не вдохновляю, а? Послушай, как бьется сердце! Стучит? Я спрашиваю — стучит?

— Стучит, — покорно ответил Кощей.

Положение надо было как-то спасать. Дива, конечно, была не в Кощеевом вкусе, но на безрыбье и силикон — рыба. К тому же, Кощей все еще ощущал себя каким-никаким, а мужиком, а потому в грязь лицом ударить не хотел, и пошел на крайние меры.

— Войско темное, расступись, богатырь почивающий, появись! — прошептал он, что при его харизматичности и загадочности вполне могло сойти за заковыристое ругательство. Или за изысканный комплимент.

Магия коротила и искрила, но контакт все же был, и богатырь нехотя, но появился из кущи древ. Он был худ, длинен и бледен, точь-в-точь как Кощей, и выглядел весьма заинтересованно. Стоит признаться, что «богатыря» беспокоили по столь интимному вопросу весьма давно, за последнюю тысячу лет это был, пожалуй, второй раз, и поэтому богатырь был очень удивлен такой срочности.

Если б у него были глаза, то они бы как минимум вытаращились, конкурируя с глазами жаб, а если б был еще и рот — то «богатырь» еще б и заорал, ибо вместо естественной, манящей и темной глубины перед ним, слегка очумевшим спросонья, разверзалась кроваво-красная пасть, вся зубастая, как средняя голова Горыныча. В ужасе «богатырь» хотел дать заднюю, но не вышло: пасть накинулась на него, и «богатыря» всосало во влажную темноту…

Шокированный Кощей пытался вытянуть попавшего в засаду «богатыря», опасаясь, что силиконовый Горыныч повредит его фарфоровыми зубами, но не тут-то было: отчаявшемуся богатырю, готовому к смерти, все происходящее нечаянно понравилось, и он покидать гостеприимную пасть не торопился. В конце концов, у него своя голова на плечах имелась! И чем отчаяннее тянул Кощей, тем сильнее богатырь вытягивал шею, головою увязая в плотном силиконовом капкане. В последней отчаянной попытке удалось вытянуть богатыря аж на полметра — и при этом глаза у девы выпучивались пропорционально извлекаемой из ее горла плоти. Такого гиганта она еще не видела, и потому в ее вытаращенных от изумления глазах забрезжило неподдельное уважение. В мозгу ее забрезжила надежда, что жених нервный унаследовал от папы не только длинный нос, но и все остальное.

Кощей еще немного поразвлекался — в основном от безысходности, — стараясь вытянуть «богатыря» и одновременно наблюдая, как удивленно выпучиваются глаза у девы, словно ей кто сжимает задницу так, что все содержимое тела ударяет в голову, создавая нехилое давление, но скоро и эта забава ему надоела.

В конце концов, отчаявшийся Кощей сдался и покорился ласке девы, тяжко дыша и постанывая от страха. Нет, все происходящее ему не то, чтобы не нравилось… Однако, он искренне недоумевал, отчего дива насадилась на «богатыря» именно этим отверстием. Это Кощея настораживало и пугало. Как-то не по-древнерусски все это…

Глядя на ее колышущиеся плотные груди, Кощей припомнил язвительные слова Марьванны: «А сейчас, милок, век такой: чего хочешь пришьют, чего хочешь отрежут!». И понимание забрезжило в его многострадальной голове.

«Зашили, ироды!» — в ужасе подумал он и дрожащей рукою коснулся головы девы, жалея несчастную. Дива то сочла за поощрение и проявление старческой страсти и всосалась как турбовантуз в засоренный унитаз.

Бессовестный похотливый богатырь балдел.

Тут вдруг из-за дверей шум да гром раздался, словно на отбор невест сама теща — Лягушка-царевна, — подоспела. Визжали перепуганные невесты, ржал могучий конь, стучали копыта. Кажется, карета изволила парковаться прямо у пульта диск-жокея. Но сердце Кощея Трепетовича вдруг дрогнуло, и он ощутил отчего-то невероятное счастье, будто до мечты его заветной рукой было подать. Он хотел было рвануть туда, посмотреть, что там за диво дивное творится, но не мог — из-за спущенных габбанов и намертво присосавшейся к нему пираньи.

Положение в очередной раз надо было спасать. Разжимать надо было капкан силиконовый, добра молодца пленивший!

Искрила магия.

Щедрой недрогнувшей рукой Кощей сыпанул на диван целых два кило золотых монет, отчего дева завопила голосом не своим, выплюнув «богатыря» и тараща глаза.

— Ого-го! — вопила она, собирая трясущимися жадными руками рассыпавшиеся монеты и напрочь позабыв о Кощее и Трепете. Этой заминки было достаточно, чтоб Кощей ловко упрятал «богатыря» в габбаны и стартанул к выходу удачнее Исинбаевой с шестом. На финише он не вписался в поворот и брякнулся еще разок о косяк, да так, что искры из глаз посыпались, как бенгальские огни, освещая его путь.

В зал Кощей выкатился совершенно другим человеком. Молодым и полным сил. Да и вовремя: прямо там, посередине зала, на красивом черном жеребце в белых звездах, гарцевала прекрасная и дерзкая любовь Кощеева, синеглазая девица, словно сошедшая с того самого портрета!

Глава 17. Прозрение

Никогда еще могучий и властный Кощей Трепетович не чувствовал себя румяным бесхитростным Ванечкой-дурачком. А тут вдруг почувствовал. Глаза кощеевы разгорелись, рот расползся в самой глупой ухмылке, какую только сумел изобразить, а сердце злое кощеево затрепыхалось, будто белый голубок в клетке, что аж несолидно. Но ничего Кощей с этим поделать не мог; и радовался обретенной красавице, как дитя. Протягивая рученьки белые, снимая девицу, красоту ненаглядную, с коня могучего и к себе прижимая, млел Кощей, как самый натуральный дурак, словно только что целое озеро уток распотрошил собственноручно, чтоб погибель супостата найти да любимую у него вызволить.

И девица, синеглазая юная чаровница, без надутых губ, без разрисованных глаз, озорная девчонка, кожу которой только чуть тронул легкий загар, молчала, ничего не говорила, скромно глаза синие опуская и краснея в объятьях кощеевых, будто знала наверняка, что нравится ему, будто только к нему сюда и спешила.

И такая идиллия промеж них приключилась, что готов был Кощей действовать по стандартному древне-русскому сценарию: три дня на коне протрястись, знакомясь, а на четвертый жениться. Все, как пророчествовала Яга.

Но пираньи, которые наверняка потратили немало сил и материальных благ на модный, но ненужный Кощею гардероб, просто так сдаваться не собирались. Страшный перестук и скрежет зубовный, словно в лесу мертвом, поднялся кругом, и Кощей тотчас всецело ощутил всю несправедливость мира по отношению к Ивашкам, честно, без жульничества, обретшим любовь свою. Все существо кощеево воспротивилось силам злым, что обычно ради амбиций своих недобрых да эгоистичных счастье молодым рушат. Это ж каким негодяем быть надо, чтоб у человека любовь отнимать?!

Пираньи, которые зубищами скрежетали, тоже хотели своего нехитрого счастья. Наверное, в их рыбьих зубастых головах уже рисовались заманчивые картинки о том, куда и сколько кощеев сокровищ они в себя вложат, а потому конкурентка-аутсайдер им была как кость поперек собачьего горла.

— Нечестно! — верещали пираньи, размахивая когтистыми руками. — Она не участвовала в отборе! Не участвовала! Почему ей на особых условиях?! Это судья пристррастен! Это личные симпатии! Это любая так может! Обман! Верните деньги, потраченные на участие в конкурсе!

Кощей и рад был бы вернуть, но сколько б не кидал он злата — все мало пираньям было мало. С пола сгребалось все с невероятной скоростью, а злые голоса, кричащие «мало, мало!» все не смолкали. И тогда вдруг услышал Кощей в голове своей голос чудный, телепатический, шепчущий ласково подсказки верные.

«Не робей, Кощеюшка, — ласковой девицей шептал тот голос. — Голубку свою белую в конкурс-то включи. И недругам рты закроешь, и любовь-то свою проверишь. Верно ли любит, али как все — олигаршонка в мужья ищет?»

Тут, надо отметить, Кощей струхнул совсем уже неподобающе званию властелина сурового. Ну, а как любовь его окажется такой же, как все? А вдруг он прикипел душой исстрадавшейся черт знает к какой проходимке? Вдруг это пиранья, самая хитрая, мимикрирующая под скромных девиц?!

«Ох, Кощей, Кощей, — укоризненно произнес все тот же голос в голове его, без труда угадавший мечущиеся в хаотичном порядке мысли кощеевы. — Как же живешь-то ты, никому не веря, как же не видишь, не различаешь ты правды? Навету поверил?! Вот и любимую готов оговорить, проходимицей назвать. А ты повнимательнее на нее глянь!»

Кощей посмотрел; и в волосах русых, в косе, обнаружил цветок из жароптицева пера пророщенный. На талии тонкой белым ремешком меч-кладенец волшебный защелкнут был.

«Ну, сообразил, недотепа носатый? — весело осведомился телепатический цветок. — Это ж ради тебя здешняя девица все ТриДевятое на уши поставила. Гоняется за тобой, только пыль столбом, а ты еще сомневаешься! Вроде, тыщща лет тебе, а все как дитя неразумное… аль ценить поступки не умеешь?»

Кощей не умел.

Никто ради него никаких поступков раньше не делал, горы не сворачивал, внимания своего не посвящал. И от понимания того, что он, Кощей, действительно девчонке синеглазой и красивой этой люб и нужен, на глаза его навернулись едкие, как луковый сок, слезы.

Он готов был рыдать от счастья.

«Ну, давай, — нетерпеливо уже вещал меж тем цветок волшебный голосом прожженного многоопытного юриста, — в конкурс включай! Нигде не было оговорено время вступления в конкурс. Главное — этапы пройти!»

— Отчего же не честно, — хрипло проговорил Кощей, неотрывно глядя в синие глаза красавицы, — отчего же условия особые? Пусть поучаствует, покажет себя.

Этого пираньи ожидать не могли и крупно пожалели, что не настояли на исключении явного фаворита. Но отчего-то спорить не стали.

— Как зовут тебя, девица? — ласково спросил Кощей, русые волосы красавицы поглаживая.

— Мария Ивановна, — застенчиво представилась та.

— А выбери-ка ты, Мария свет Ивановна, — прошептал воодушевленный словами цветка Кощей, вглядываясь в черты девичьи, — хлеб самый лучший, самый вкусный. Чтоб по вкусу мне пришелся.

— Так ты сначала проголодайся, — дерзко ответила синеглазка, усмехаясь, — а там тебе и горбушка горячая, с солью, самым вкусным лакомством покажется.

— Верно, — сказал Кощей и улыбнулся впервые в жизни этой радостно и беспечно. — Хитра, однако, ты, Марьяша.

В абсолютной тишине, что повисла меж ними, было слышно только как цокают копыта коня богатырского, да как кот под столом орет, плачет с икотой, утирая глаза хвостом.

— Ой, я не могу, — рыдал он, хватаясь лапами за сердце. — Романтика какая жалостливая…

— А рубашку мне, — проводя экспресс-конкурс, не давая конкурсантке опомниться, — продолжил Кощей, все так же тесно обнимая Марьванну, — смастеришь?

«Марьяша, — меж тем шептал хитрый цветок Марьванне в ухо, — ты иголочку-то возьми, да пуговку ему пришей. Смотри — на ниточке висит. А рубашка у него итак самая лучшая».

Наверное, это было нечестно — пользоваться подсказками. А может, как раз наоборот, очень честно, ведь ни одна из невест не прошла все те испытания, что прошла Марьванна. Ни одна из них не воевала с жижей и не добывала пера жароптицева. Ни одна не старалась понравиться Кощею так неистово, как Марьванна, и ни одной из них он не нравился так, как ей.

Поэтому Марьванна просто пробормотала подсказку и, краснея от смущения, принялась наспех пришивать пуговку, сорванную пираньей, попытавшейся дать взятку. Длинноносый Кощей горящим взглядом смотрел на свою Машеньку и просто счастливо молчал. Орал кот, растроганный прекрасным моментом.

Разочарованные пираньи расходились, как-то слишком легко смирившись с тем, что богатого олигаршонка они потеряли. Вероятно, это волшебный цветок, защищая Марьванну, напел каждой в уши, что жених-то загадки задал с подвохом, и ни одна их них не угадала. А может, золота, которым от них откупился Кощей, было предостаточно.

И тут можно было б закончить сказку, честным пирком да за свадебку, но не тут-то было.

Если и оставалось в этом мире зло, то сосредоточилось оно в Кацмане, злопамятном несостоявшемся отличнике-космонавте. Стряхнув со своих горбов клубок и глазеющую на влюбленных непонимающим взглядом маленькую Горынышну, он тихонько, затаив дыхание, процокотал на самых кончиках меленьких копыт к Марьванне. Преисполненный жаждой мести, злопамятный Кацман, обращенный в непонятное животное типа осла, вытянул рыло и ухватил счастливую Марьванну за косу, выбирая злыми зубами из волос ее волшебный цветок, таким трудом добытый.

— А-а-а-а! — завопили в один голос и Марьванна, и гибнущий в зубах Кацмана цветок, и Кощей.

— Хе-хе-хе, — сказал зловещий мстительный Кацман, торопливо дожевывая цветок и на глазах обращаясь в нечто страшное, со злой физиономией, ушастое и лысое существо, но почему-то с огромным туловищем, сию секунду готовым ударить ногой в грудь с криком «Это Спарта-а-а!».

Мир знал Спайдермена и Супермена, но не знал Кацмана, а тот, в свою очередь, был явно не из лагеря супергероев.

Нахально ухватив Марьванну жесткими лапищами поперек туловища, он сорвал с нее тонкий беленький ремешок — меч-кладенец волшебный, — и ожег его ударом вороного, в звездах, коня Марьванны. Генка на четвереньках взвился с ржанием — но тотчас понял, что он уже не конь, а человек, и на нем берцы и тельник, а не седло в стразиках.

— Поверил, носатый дурак?! — проорал зловещий Кацман, таща прочь верещащую Марьванну прочь от Кощея. — Это ж аферистка с фокусами!

Кацман еще раз щелкнул ремнем по полу, метя в кота, но попал по Горынышне, и она тотчас растеряла свой секси-лоск, снова став крохотной ящерицей.

— Аха-ха-ха-ха! — хохотал как безумный Кацман. — А хочешь на невесту на свою посмотреть вблизи?

Марьванне досталось волшебным ремешком, и косы ее тотчас побелели, а лицо избороздили морщины. Марьванна залилась слезам и закрыла лицо руками, но Кощей, хоть и на краткий миг, но ее без прикрас увидел, и тотчас понял, отчего девица казалась ему смутно знакомой.

Это ж хозяйка его непутевая, ворчливая озорная бабка! И на стене наверняка ее старая фотография висела!

— Марьяша! — прокричал Кощей, чернея лицом.

В голове его, мгновенно избавляющейся от молодых буйных кудрей, вихрем проносились его мысли, вспоминались проскальзывающие меж ним и Марьванной искры, и меч-кладенец, добытый в ТриДевятом — значит, сработало все ж таки заклятье на любовь-то! — и собственное «эх, была б на пятьдесят лет помоложе…». Да какое уж моложе! Ведь был же, был же шанс присмотреться! А он все туда же — молоденьких захотел! От удара кацмановсксого ремешка молодость наносная, яблочная, тоже сползла с Кощея, как сухая старая шкура со змеи, и это Кацмана только развеселило.

— Жулье, проходимцы! — веселился Кацман, понимая, что и престарелый носатый лысый жених тоже здоров был надувать красавиц.

— Отдай Маняшу! — багровея до самой лысины, провопил Кощей гневно.

— Ну вот еще, — зло прошипел видоизмененный мстительный Кацман, щуря конские глазки. — У меня с бабкой свои счеты!

— Что тебе надо от нее, нелюдь, — кипятился Кощей.

— Выкуп давай! — издевательски проржал Кацман, удобнее перехватывая Марьванну поперек туловища. — На восстановление испорченной красоты. А пока у меня старуха будет…

И Кацман проворнее Спайдермена запрыгнул на стену и покарабкался к раскрытым по случаю летней жары окнам.

Никогда Кощей не чувствовал себя глупее, чем в этот час. Обычно невест из-под венца у незадачливых женихов воровал именно он, хихикая и злопыхая, потирая гаденько ручки и радуясь очередной пакости и победе над незадачливым Ивашкой. А тут вдруг невесту умыкнули у него самого, и ощущение беспомощности и отчаяния Кощею очень отчего-то не понравилось. Главным образом потому, что не было никакой гарантии, что все хорошо сложится. Да даже если и хорошо — это не вот прям сейчас, а когда он, Кощей, свою Маняшу найдет и из рук злого Кацмана вырвет. Но вот вырвет ли? На это тоже однозначного положительного ответа не было.

А Маняша Кощею нужна была.

Позарез Кощею вдруг потребовалась Марьванна его!

«Ну, не молода, — с отчаянием думал Кощей, выбегая на улицу вслед за удравшим Кацманом, — так ведь и я не мальчик… а она — она-то ведь знала, каков я, с самого начала видела… Вот, вместе грелись бы у камина… на озеро уточек покормить, ездили б… а то и Ягу в гости позвали — все развлечение…»

Но Кацмана и след простыл. Ускакал, идолище поганое, и Кощей, схватившись за голову лысую, испустил полный отчаяния крик.

— Маняша моя!

Глава 18. Бой на реке Смородинке

Марьванна сурово гремела кастрюлями на кухне, яростно терзая посуду металлической щеткой для успокоения нервов. Пахло чем-то невкусным, пересоленым или даже горелым, но сейчас это не имело совершенно никакого значения. Ведь все ее усилия, все мечты и дерзкие планы вместе с отчаянными поступками подлый Кацман спустил просто!.. Не станем говорить, куда он спустил все нажитое непосильным трудом. Но только спустил, и за веревочку дернул. И не было рядом ни верного кота, который перископно вылез бы из-под стола и дал совет, ни полыни, да и книги с рецептами тоже не было. Только вислоухая персиковая кошечка, пожирающая сосиски с рычанием тиранозавра-социофоба да безумный Кацман, потерявший человеческий вид, скачущий по ветвям грозного дуба за окном и колотящий себя в грудь кулачищами.

На постели валялось испорченное голубое шелковое платье, треснувшее по швам, когда могучая талия Марьванны вернулась на свое законное место. И больше ничто не напоминало о больших приключениях Марьванны, кроме этого испорченного платья и беснующегося Кацмана.

Кацман был, конечно, способным учеником — это Марьванна вспоминала с горестными вздохами, — но не умным, отнюдь. Слопав волшебный цветок, Кацман мог превратиться в кого угодно, и стать лучше, мудрее, сильнее. Вероятно, мог бы повторить блестящую карьеру любого олимпийского чемпиона — вечная мечта всех мальчишек! — или вообще стать мозговым гением вроде профессора Доуэля. Но прекрасно понимая это, Кацман просто не решил, какая карьера его влечет больше всего, и потому его мотыляло из стороны в сторону.

Возбужденной гориллой в самый разгар периода размножения скакал он в ветвях дуба и заходился в астматическом хохоте доминирующей самки гиены. Он хотел себе одновременно всего и сразу, и проглоченный цветок покорно выполнял его просьбы. А потому у радующегося нахлынувшему могуществу Кацмана иногда отрастало по две пары ног, и одни из них дрыгались, как у Цискаридзе в па-де-де, а вторые брутально топтали дубовую зелень, как ноги Тарзана — лианы.

— Кулебяка какая-то, — плюнула с остервенением Марьванна, наблюдая, как четырехногий, обезумевший от собственного могущества Кацман ходит колесом в кроне дерева. — Каракатица.

С одним, правда, Кацман определился твердо: с короной. Как у Кощея, но кило этак на пять побольше. Огромная, тяжелая, сидящая как влитая, она, видимо, здорово надавила Кацману мозг, нарушила кровообращение и затруднила формирование внятных мыслей в его голове. Поэтому он вел себя как атакуемый Кинг Конг на крыше небоскреба, а тучи над дубом сгущались…

— Властелин, — горько, насмешливо и осуждающе произнесла Марьванна, наблюдая из окна нервные кацмановские телодвижения. — Тиран! Лютый!!

Одного только слегка обиженная Марьванна понять не могла: отчего это всемогущий Кацман требовал у Кощея выкупа, отчего не наколдовал себе сам сундук побольше, как корону. И почему Кощей ее, если уж так сильно расстроился ее потерей, не отсыпал Кацману золотишка тотчас же, на месте. Ведь рыбкам губастым, золотым сыпал! А Кацману в обмен на нее — нет.

На эти простые вопросы существовали не менее простые ответы. У Кощея золото попросту кончилось. Карман бездонный опустел вместе с шлепком меча-кладенца да коротнувшей после этого магией. Конечно, Кощей мог бы тотчас смотаться в ТриДевятое, подзаправить свои золотохранилища, но тут существовала опасность, что туда он попадет, а обратно — как сказала Яга, — дороги не будет. Или, чего хуже, будет, но через двести лет, когда о Маняше уже и памяти не останется. На это Кощей категорически был не согласен.

А Кацман себе сундук не наколдовал по той причине, что цветок мог изменять только туловище Кацмана. Сколь угодно раз. Как угодно, играя с цветом и формой, как художник-авангардист. Поэтому и корона на его голове просто выросла, как рога, а оттого и не сваливалась, когда Кацман выполнял упражнение гимнаста на брусьях, прыгая в крепких дубовых ветвях.

Но Кацман решил никому об этом не говорить.

Однако когда эйфория от могущества у Кацмана прошла, силы истощились, а корона надавила голову совершенно, он уселся в развилке ветвей, уставший и слегка несчастный. Совершенно очевидно было, что Кощей сейчас за бабкой за своей явится — об этом тонко намекали сгущающиеся над головой Кацмана грозовые фиолетовые тучи. А Кацман был боец совсем никудышный; трусливый боец получался из Кацмана при всех раскладах, и даже наращённые волшебством цветка бонусные ноги, руки и мускулы почему-то не внушали ему веры в себя. Совсем. И даже наличие супероружия — меча-кладенца, — тоже почему-то Кацмана не вдохновляло. Если б вдохновляло, то он на месте б стряс с Кощея пуд золота, да у рыбок-пираний поотнимал. Но так как страшно ему и непривычно было, то предпочел хитрый Кацман убежать да в засаде засесть, и там уж дождаться выкупа. И никак иначе.

Потому супротив надвигающегося на него более опытного в делах ратных Кощея решил Кацман выставить войско свое собственное страшное. А пока Кощей идет, Кацман вороном черным слетел в раскрытое окно к Марьванне, «Мистером Вселенная» в стрингах и гуталине уселся за стол и решил поугнетать ее, поневолить, значится, с ролью злодея и негодяя освоиться.

— Бабка, — неуважительно рявкнул Кацман, шоколадно-блестящими кулачищами, перевитыми венами бодибилдерскими, попирая чистую столешню и из всех сил удерживая венценосную голову на хлипкой шее поровнее, — виски с колой мне накапай! Да побыстрее.

Кацман хотел произвести на Марьванну впечатление знатока и тонкого ценителя сладкой богатой жизни, к которой он якобы привык, но ехидная старуха все интерпретировала по-своему, да так противненько, словно у нее семь поколений троллей в роду имелось. О страхе перед ворогом Марьванна и не думала: некогда бояться было ей. Мозг генерировал способ избавления от душегуба проклятого.

— Для храбрости перед боем на грудь решил принять? — сладеньким голосом произнесла она, упрямо игнорируя дутый мускулистый вид новоявленного властелина Вселенной. — Это правильно, это верно. Дак ты, тушканчик ушастый, кефирчика хлебни. Только больше стакана не пей — развезет!

И она неуважительно плюхнула перед новоявленным властным господином целый пакет с просроченным кефиром. Неуважение такое у Кацмана-злодея вызвало классический утробный рык, подскакивание и швыряние табуретки с коричневым отпечатком тела нагуталиненного.

- Зря ты, бабка, на своего дряхлого деда надеешься! В него дунь — он и рассыплется! Так что моли бога, чтоб он не сбежал в свой дом престарелых, а раскошелился, не то вечно будешь мне на кефир работать, старая кошелка!

Марьванна обиженно пожевала губами, но смолчала. Язвительный злодей Кацман своими злыми словами в самое сердце попал, ранил. Явится ли Кощей за ней?.. Или сбежит, отступит? Этого Марьванна знать не могла никак.

***

…Из портала, вытянутый клубком, Кощей со свитой небольшой своей вывалился аккурат около трансформаторной будки, в самых непроходимых кущах полынных, на берегу затхлой зеленой лужи, откуда ночами многоголосо пели жирные лягушки. И встал Кощей в кустах, около лужи, словно Цезарь у Рубикона. И никто — даже кот пакостливый, — не посмел вперед него бежать.

Недобро кричала какая-то птица; садилось солнце, боязливо выглядывая из-за растрепанных кустов полыни. Истоптанные дощечки, разукрашенные последними лучами уходящего солнца в алый цвет*, перекинутые через мерзкую вонючую лужу, полную жидкой черной грязи, живо напомнили Кощею Калинов мост через речку Смородинку. И пахло тут соответствующе**.

— Таки я привел верно, а дальше территории пограничная и принадлежащая противной стороне, — осторожно заметил клубок, опасаясь, как бы не наподдали ему сейчас пинка и не потопили бы в Смородинке новоявленной. — Можете меня не благодарить, но заплатить обязательно.

Последний честный золотой Кощей отдал клубку и решительно ступил ножками в белых носочках на шаткие мостки. Под досками отвратительно зачавкало, рябь поползла по зловонной воде. Из тины с интересом выглянула бывшая Жижа с мерцающей золотой зубной коронкой на темени.

Чем все это кончается, Кощей, конечно, знал, и готов был к чему угодно. К чудищам трехголовым, к идолищам поганым. Даже палку выломал в ближайших кустах. Не меч, конечно, но какое-никакое, а оружие. Ворс на его бархатном пиджачке встал дыбом от томительного ожидания, габбановые штаны выпрямили ноги по стойке «смирно». Но никаких змеев Горынычей не полезло, и рать страшная не встала против Кощея. А вышел один Петрович, хитрым глазом стреляя, смоля своей неимоверно вонючей цигаркой, кашляя, как больной бегемот, да сапогами стоптанными по грязи чавкая. Впрочем, его старая куртка была такая грязная, что просто щетинилась черной чешуей, а цигарка вонючая так пыхала, что любой Змей Горыныч задохнулся бы.

— Ты кто таков? — притворяясь подслеповатым, безобидным и в общем умственно-отсталым, спросил Петрович, пыхая клубищами черного дыма. Комары и мошки в радиусе двух метров от него падали замертво, светил недобро хитрый глаз. — А-а-а, это ты, Машкин новоявленный родственник… Пижон престарелый… А ну пошел туда, откуда пришел! Сами Машку утешим. Полон двор у нее родственников-то таких… не нужен ты ей.

Это было похоже на вызов. Подгибая стыдливо на босых ногах пальцы, Кощей, опершись на выломанную палку, принял элегантную позу испанского идальго против мельницы и нахально усмехнулся, демонстрируя превосходство человека разумного над огнедыщащим тиранозавром.

— А если не пойду? — так же хитро, как пыхающий дымом Петрович, поинтересовался Кощей.

— Не пойдешь сам, — зловеще ответил ревнивый Петрович, засучивая рукава, — значит, другие понесут!

— А ты сначала понеси, — язвительно, явно нарываясь на неприятности, ответил дерзкий Кощей, встав в угрожающую позицию и направив в грудь своего противника свое оружие, словно самый Ламанчский среди всех Дон Кихотов. — А потом уж хвались.

*Калинов мост — от слова «каленый», раскаленный до красна.

**Речка Смородинка — от слова смород, смердеть. Вонять, словом.

Глава 19. В мире животных

Петрович нападать не спешил. Он был ярким представителем умудренных опытом особей, которые обычно доживают до глубокой старости благодаря своей хитрости. Вон он, притаился на шатающихся мостках, окуривая все кругом защитным облаком вонючего дыма. Подойти к нему практически невозможно. Черная окраска его небрежной, растрепанной как перья стервятника одежды говорит о том, что это зрелый самец. Свою территорию, которую он привык обходить много раз за день, он считает неприкосновенной, а всех самок, обитающих на этой территории — своими, даже если они его не подпускают к себе.

Для таких особей, как Петрович, очень важно иметь резерв, потенциальную подругу, если старая вдруг покинет его или найдет себе более привлекательный вариант. Да и просто для того, чтобы лишний раз было перед кем покрасоваться. Петровичи это любят.

Петрович может исполнять брачный танец и петь призывные песни, совсем как глухарь на току, привлекая и долгое время удерживая внимание потенциальной подруги. Но стоит самке проявить к Петровичу интерес, стоит ей призвать его строить с нею гнездо, как Петрович мгновенно отступает. Нести ответственность, быть добытчиком — этого Петрович не любит и не хочет. Самка это быстро понимает и изгоняет Петровича, но это не мешает ему по прошествии некоторого времени снова начать ухаживать за этой же самой самкой.

Чем старше особь Петрович, тем меньше его совесть, и короче его память. И он подкатывает к любой самке совершенно безо всякого стеснения. Петрович, в отличие от местной особи — Андрюхи, — имеет весьма серьезные намерения создать с самкой душевный союз. Родство тонких материй, которое надо подпитывать алкоголем и чем-нибудь калорийным и вкусным. Обычно такие союзы поддерживают самки. Задача Петровича — вызвать у самки такое желание. И он блестяще с этой задачей справляется. Иногда.

Его противник — пришелец, на этой территории никогда не был. В отличие от черного Петровича он пестрый и яркий, что нетипично для зрелых особей этого вида. Пестрота его одежды наталкивает сурового Петровича на мысль, что противник его младше, а значит, слабее, и опыта в бою за самку у него меньше. Но это обманчивая пестрота. Скорее всего, если судить по ряду косвенных признаков, яркая особь такая же зрелая, как и Петрович, и даже более опытная и ловкая. Именно поэтому в драках за самок пестрый соперник не позволил врагам выщипать свое яркое оперение. Очень удачливый и сильный. Ну, посмотрим, кто одержит верх в этом поединке.

Соперники угрожающе сходятся. И самка вон она — выглядывает с любопытством из своего окна. По ее позе, по наклону ее головы можно понять, что она больше симпатизирует пестрой особи. Яркая одежда ее манит и хорошо просматривается в зарослях полыни, в которой намереваются биться бойцы.

Для начала они обмениваются устрашающими криками и Петрович старается придать себе вид огромного и сильного противника. Он напрягает плечи, грязная куртка встает колом на его плечах, походя то ли на капюшон кобры, то ли на иглы дикобраза. Чудовище, да и только. Посмотрите, как сейчас похож он на варана. Толстый, неповоротливый и ужасно хищный, он пыхает своим отравленным дымом, наступая на яркого противника. Кажется, бой ведется за доминирующую самку. Такую Петрович, разумеется, без боя не отдаст никому.

Пестрый самец очень спокойный и неторопливый. Он выжидает, не нападает первым. Все же, кажется, предположения о его возрасте верны. Он такой же зрелый, как и Петрович. Он не будет расходовать силы напрасно. Что это?! Что это такое?! Петрович совершает резкий молниеносный прыжок, и пестрая особь отвечает ему не менее молниеносным ударом! Какая захватывающая драма!

— Ах ты, гад! — выдохнул несчастный, покрасневший от натуги и боли Петрович, которого удар палки Кощея отправил в кусты полыни. На мостках остались стоять только его стоптанные сапоги, в которые Кощей тотчас впрыгнул, гадко посмеиваясь и покачивая своей дубинкой перед носом у поверженного врага.

Петрович, получив такой мощный отпор, решил сменить тактику. Смотрите, он угрожающе колотит по сухостою, словно ящер хвостом. Первую атаку он проиграл, но схватка еще не окончена. Похоже, пестрая особь не может быстро передвигаться в этих огромных, стоптанных сапогах, а значит, не сможет и убежать. Ему придется драться до конца и выиграть или проиграть т остаться здесь, в этой сухой полыни.

Петрович снова идет в атаку с угрожающим ревом. Он мощен и огромен, как кабан; налетая на яркого соперника, он буквально сносит его с ног. Но тот впивается в его черную одежду и изо всех сил колотит Петровича своей дубинкой по тыльной стороне его туловища. Петрович яростно кричит. Он слишком поздно понимает свою ошибку и теперь хочет стряхнуть с себя хитрого и удачливого соперника. Но тот впился как клещ. Даже странно видеть такую прыть и силу у такой зрелой и солидной особи. Пестрый соперник висит на плече Петровича и безжалостно колотит его дубиной по ногам, по заду до тех пор, пока тот не падает без сил.

— И-и-и, сука, — плакал облепленный репьями поверженный дракон-Петрович, которому язвительный развоевавшийся Кощей молча и зловеще колотил палкой по сухим желтым пяткам, торчащим из носочных дыр. — Я ж тебя в асфальт закатаю… Я ж на лоскутки тебя порву!

Петрович наконец-то находит в себе силы скинуть яркого противника со своей спины в кусты, но сразу подняться на ноги и снова ринуться в бой у него не получается. Он рычит, отпугивая противника, и оборачивается к нему лицом, зловещий и яростный. Но у яркого соперника, кажется, новая тактика. Вот секрет его успешности — он очень изобретателен, в то время как Петрович полагается на грубую силу броска и на запугивания.

Самка в окне с интересом наблюдает схватку, ведь этот бой ведется в ее честь! Голосовыми звуками она поощряет яркую особь. Теперь становится совершенно ясно, кому она отдает предпочтение, и Петрович сражается уже не за самку, а за право доминировать на этой территории.

— Красноносый алкаш! — выкрикивала яростная Марьванна, едва не вываливаясь в кухонное окно. — Не смей трогать Кошу! Пошел вон! Вон! Сами разберемся!

Но Петровичу уступать не хочется. На желания самки он, конечно, плевал. Его древние инстинкты, заложенные в него природой, сильнее гласа разума. Разум — это сравнительно недавнее изобретение эволюции, совсем свежее, еще не отрегулированное. Поэтому он часто не срабатывает и уступает таким мощным инстинктам, как желание самца доминировать. Петрович отвечает самке молчаливым упрямым отказом и снова яростно набрасывается на яркую особь, сталкивая противника в кусты. Вон они сцепились, молотят друг друга кулаками. Петровичу несладко приходится, противник все так же колотит его палкой куда придется.

Петрович пронзительно кричит; кажется, он серьезно ранен. Да, точно. Противник исхитрился и укусил его за переднюю конечность. У яркой особи на удивление хорошие зубы для его возраста. Полный комплект. Петрович такой кусачестью похвастаться не может. У него частичный съемный зубной протез и мост, по которым можно определить приблизительный возраст Петровича — шестьдесят пять лет. Рисковать ими он не готов, а потому отступает от соперника, яростно щелкающего могучими и здоровыми челюстями.

— Это против правил! — заверещал покалеченный Петрович, баюкая укушенную руку.

— А ты думал, — зловеще пропыхтел Кощей, тяжко дыша и сверля Петровича злым взглядом, — что я тут с тобой шутки шутить буду?! Я те голову откручу, к заднице привяжу, и скажу, что так и было!

Победа явно остается за яркой особью. Он отряхивает репьи со своего бархатного пиджачка, и уже не обращает внимание на поверженного Петровича, который огрызается скорее для того, чтобы сохранить лицо, а не чтобы напугать соперника. Самка в окне торжествует и ждет своего героя.

— Кощеюшка! — вопила Марьванна восторге, высовываясь по пояс в окно. — Спаси меня!

И яркая особь Кощей готов сделать последний шаг и ступить на запретную ранее, но отвоеванную ныне территорию. Но что это? Что его так пугает? Отчего его триумфальное шествие по мостику через лужу вдруг прерывается?! Отчего он бежит назад и ищет спасенья в объятьях соперника-Петровича?! И тот тоже напуган?! Что происходит?!

Петрович и его удачливый соперник Кощей слились в поистине страстных объятьях. Их конечности судорожно дергаются, оба самца порываются вскарабкаться друг на друга как на телеграфный столб или высокую сосну. Их глаза неестественно выпучиваются, челюсти отвисают. Что за опасность притаилась там, в кустах?!

А-а-а, это Колесничиха. Больная самка… кажется, она заразна. Возможно, отравлена собственным ядом, его избытком, поэтому прикасаться к ней не безопасно. Выглядит она ужасно. Примерно так же, как выкопанный из старого муравейника скелет воробья. То есть практически мертвой, но по какой-то неясной причине способной передвигаться. Болезнь рисует на ее лице причудливые бурые, серые и зеленые пятна. Она поразила не только кожные покровы Колесничихи, но, кажется, еще и мозг, раз та сбежала от лекаря и прогуливается в том мечте, в котором предположительно подцепила заразу.

Ее голова раздута и неестественно-зеленого цвета, красные глаза с трудом помещаются в глазницах, все лицо покрыто бородавками, но сама себе Колесничиха кажется милой и привлекательной. Она приветливо машет рукой, и недавние соперники вцепляются друг в друга еще крепче в поисках поддержки.

Колесничиха — хищная и юркая плотоядная перезрелая самка. Она ищет по жизни только доминирующего самца, но, кажется, не определилась для самой себя в том, в какой сфере самец должен доминировать. А это означает, что все самцы поблизости от Колесничихи находятся в потенциальной опасности. Ведь любого из них она готова схватить и утащить в свою нору для последующего насильного спаривания и ритуального отгрызания головы. Самец без головы некоторое время еще может жить, но его тело полностью подчиняется воле Колесничихи. Если по какой-то причине Колесничихе не удастся с первого раза отгрызть всю голову, или голова вдруг отрастет на место, такой самец от Колесничихи, конечно, ускользает.

Но, кажется, сейчас опасность грозит конкретно яркой особи-победителю. На этом поле боя он явный доминант, и Колесничиха сосредотачивает все свое нежное внимание на нем. Ее быстро распухающее зеленое тело ковыляет к нему, будто чья-то злая воля ведет ее, и это особенно жутко и противоестественно. Доминирующая самка в окне заходится в крике, но Колесничиху это не останавливает. Она вне досягаемости и знает это. Инстинкт завистливой стервы и яростное желание напакостить доминантной самке ведут ее, превозмогая болезнь и немощь.

— Етидрит, страшна, — выдохнул Петрович, крепко сжимая перепуганного Кощея в объятьях, как родного, словно ища поддержки у него.

Уши Колесничихи наверняка тоже заложены отеком, потому что она на нелестные слова Петровича кротко, как лягушка Баджита, улыбается и кокетливо косит гноящимися глазками.

— А фто фы тут дефаите? — приветливо шепелявит Колесничиха, опасно и угрожающе дрожа голой проволокой на помятой шляпке. — Я смотфю — куфты тфясутфа. А это фы!

Язык Колесничихи раздулся и не помещается во рту. Он мешает ей говорить, но она уже обозначила свои намерения улыбками и томными взглядами. Эта опасность была пострашнее Петровича…

Глава 20. Там, на неведомых тропинках…

Зловредный Кацман оказался никудышным стратегом и таким же отвратительным полководцем. Своею злою волшебною волей он кидал все свои войска в бой одновременно, совершенно позабыв о том, что они не знают, что сражаются на одной стороне и своим видом зловещим, устрашающим деморализуют друг друга. Примерно как опаршивевшая Колесничиха — Петровича.

В их недолгом романе с этой дамой изначально не было искренности. Марьванна ведь могла только слышать, но не могла видеть, чем Колесничиха завлекает наивного и доверчивого Петровича. А тот попался совершенно случайно, и все потому, что был слегка подслеповат, черт их всех подери, этих баб!

К самой Колесничихе Петрович не присматривался. Ну, баба и баба. Цветы на шляпке и строгий взгляд. Но как-то раз, проходя мимо ее балкона, густо оплетенного всяческой растительностью, которую Колесничиха разводила каждое лето, Петрович получил шлепок воды по цигарке и гневно вскинул очи вверх, дабы узнать, кто это там балуется.

И взору его предстало изумительное зрелище! Такое, что и дух захватило, и Петрович ощутил сильнейшее головокружение оттого, что вся кровь с верхнего этажа с шумом и ревом Ниагарского водопада ушла вниз, отлила от мозга.

Бесстыжая Колесничиха, полагая, что с улицы не видно, копалась мирно в своих горшках, стоя на балконе совершенно нагишом, то есть натурально — в одних крошечных девичьих трусиках на кокетливых бантиках. Над цветущими маргаритками парила ее голова с озабоченным лицом и очками, повисшими на кончике носа, а под богатой зеленью, меж балконных прутьев, были видны идеальные, прекрасные молодые ноги, щедро позлащенные загаром, кокетливые трусики и плоский животик.

Этого Петрович так просто перенести не мог и под благовидным предлогом серьезного разговора залип под балконом на долгое время…

Потом были долгие разговоры под луной, и всегда бессовестная Колесничиха являлась на свидание в одних только трусиках, волнуя кровь Петровича идеальными формами и умиляя разными носочками на стройных ножках.

А потом случилось страшное.

Разыгравшийся ветер сорвал с влюбленной безумной головы Петровича кепку и Колесничиха, ахнув, рванула ее ловить на противоположный конец балкона. Рвануть-то она рванула, а ноги, так волновавшие воображение Петровича, остались стоять на месте. Потрясение было так велико, что слабовидящий Петрович с минус двух обрел прямо-таки идеальное стопроцентное зрение, и изумленным взором увидел, что объект его желаний — это старый пластмассовый манекен, который целомудренная Колесничиха облачила в трусы и приспособила как ножки под летний столик.

Никогда еще Петрович не чувствовал себя таким обманутым!! Его самые чистые чувства были уязвлены и осмеяны, и теперь он полагал, что от Колесничихи можно ожидать чего угодно. Чуйка шептала ему, что старуха может еще и не так надует. И не подвело-таки чутье Петровича!

Сейчас, в свете заходящего солнца, зеленая опаршивевшая Колесничиха казалась ему посланницей Ада. Петрович, вспоминая отслоившиеся от его идеала ноги, мстительно думал про себя, что теперь эта старая обманщица, охотница на мужчин, просто забыла накраситься, замазать все свои прыщи и вставить челюсть на место.

— Бери его! — позорно выкрикнул Петрович, стараясь подтолкнуть вперед Кощея, но тот прилип к Петровичу мертвой хваткой. На мостках произошла легкая заминка, потому что соперники, упираясь ногами, каждый толкал другого к Колесничихе, а та шла мелкими угрожающими шажками и бездушно, как зомби, улыбалась. Ужас, да и только.

Садилось солнце.

Жижа, высовывающаяся из трясины, тихонько хихикала.

В этот недобрый час пустырь, заросший бурьяном и полынью, огласился нечеловеческим воплем, да таким, что и Колесничиха вздрогнула. Страшнее призрака, размахивая руками так, что шляпки поганок разлетались, к месту битвы спешил Андрюха, волочась на поводке вслед за своей толстой бодрой псиной, и загривок его щетинился мухоморами. По идее Кацмана Андрюха должен был напасть на Кощея и добить его, но вместо этого почему-то накинулся на Колесничиху.

— Старая поганка! — гневно выкрикнул он, потрясая перед зеленым носом Колесничихи пальцем с толстым, как кора дуба, темным ногтем. — Твоих рук дело?! Это все твои ягодки, яблочки, ранетки! Угостила своей заразой! Посмотри, что теперь со мной?!

Отчего-то тот факт, что он пил водку с призраком-барсуком, не натолкнул его ни на какие мысли. Алко-солидарность не позволяла думать плохо о собутыльнике, и потому вся ответственность за непонятное заболевание была возложена на плечи Колесничихи. Она была назначена источником непонятной заразы. Вероятно, был еще какой-то телесный контакт, о котором мы ничего не знаем. Но, так или иначе, а Андрюха грешил именно на Колесничиху.

Зрение Петровича от испуга начало близиться к совершенству микроскопа.

— Мыть надо было! — неприятным голосом и абсолютно не шепелявя отозвалась язвительная Колесничиха, имея в виду что-то свое, ведомое только ей одной. Заросший грибами, как трухлявый пень, Андрюха, радовал ее злопамятное сердце. Накануне все этих событий Колесничиха действительно почти силком угостила Андрюху крыжовником с собственного огорода, презентовав вместе с ним и самую нарядную тарелку и пару ласковых взглядом. Случайные свидетели утверждают, что из ее дома он вышел спустя аж пару часов. То, что он опаршивел еще хлеще нее самой, показалось Колесничихе провиденьем, покаравшим старого ловеласа за блудливость и неверность, что она тотчас же Андрюхе и высказала.

— Черт знает что сам подцепил от своих баб! — сварливо верещала Колесничиха, переключив свое внимание с Кощея и Петровича на Андрюху и его меланхолично оправляющегося в зарослях пса. — Трешься об кого попало, а потом кто-то виноват тебе!? Может, это ты меня и обчихал своим спорами!

Садилось солнце.

В ветвях дуба бесновался незадачливый Кацман, злящийся на свое войско и неумелое руководство. В полыни, перед стратегически важны мостками, сцепились Колесничиха и Андрюха, поливая друг друга отборной руганью и прореживая веселую поросль поганок на загривках. Быстро, как юный мальчик, бежал с поля боя в сторону дома старой любовницы струсивший и отступивший босоногий Петрович.

Медлить больше было нельзя.

Оттолкнув зазевавшегося меланхоличного пса, задумчиво обнюхивающего ноги Кощея на предмет искусать тощие икры, Кощей в длинном прыжке, достойном золотой медали, с треском габбановых штанов и с чавканьем врезался в лужу, теряя в первом олимпийском толчке сапог. Вторым прыжком он потерял и второй, застрявший в жидкой грязи, и третьим прыжком благополучно приземлился на сухом травяном бережку.

За его спиной был бой и сцепившаяся в выяснении полувековых отношений пара. Впереди маячило окно и бледная от переживаний Марьванна.

— Мария! — вскричал радостно Кощей, размахивая своей палкой. — Я иду к тебе!

Бодрой рысью он обогнул трансформаторную будку, пачкая свои идеально белые носки об асфальт, и, радостно улыбаясь во весь рот, как какой-нибудь Ванька-дурачок, распахнув объятья, сверзился на одно старческое подагрическое колено в тени дубов-колдунов, глядя на зареванную Марьванну искренними, полными счастья глазами.

— Марьюшка! — проорал он совершенно несолидно для черного властелина. — Выходи за меня! Ты одна мне нужна! Весь мир к ногам твоим положу!

— Кощейка! — зарыдала Марьванна, утирая катящиеся по щекам слезы. — Что ж ты дуралей у меня такой?!

И тут бы и сказать ей «да» дрожащими губами, тут бы и броситься вниз, в объятья пламенные. Но не бывало на Руси счастья простого, без подводных камней. И сам Кацман ужасный, набравшись духу, решил с дерева спуститься да надавать Кощею по шее, свести несчастного в реанимацию и любящие сердца разлучить.

Обернулся Кацман злой в ворона черного, каркнул, сзывая рать свою злобную, нечистую. Зашевелились кусты высокие, и полезли отовсюду из полыни девицы-красавицы, отбором Кощеевым недовольные. Они ругали его словами распоследними, требовали пересмотреть итоги конкурса и возместить им ущерб, нанесенный участием.

И Колесничиха перестала лупить Андрюху так, что опята с него гроздями сыпались. Яростно двинулась она в сторону кощееву, обвиняя в том, что с появлением его в доме настал беспорядок и ситуация антисанитарная. А надо всем этим ворон черный кружил и смеялся, издеваючись.

Но и Кощей был не лыком шит. Ударился он оземь и превратился в носатого, клювастого попугая экзотического, чем самого себя удивил немало. Однако, делать было нечего, в этом виде надобно биться было.

И махнул он крылом налево — все девицы наземь пошлепались, вывернув ноги коленками вострыми вверх, и превратились все в жаб разноцветных, губастых, грудастых. Запрыгали они по асфальту, злобно квакая, и Генка из свиты кощеевой, придя в себя, смыл их всех из шланга дворничьего в лужу черную, под мостками хлипкими. Посмотрел на них Кощей — и заплакал от жалости. Ведь помрут этак зверушки несчастные. Язык за комариком меж дутых губ не пролезет, резиновые жабьи сиськи потонуть-спрятаться в воде не дадут. Так и будут плавать, бедные, лапами в воздухе размахивая, пока не растерзают их звери лютые. Вон Андрюхин толстый пес, например. И махнул Кощей правым крылом — снова жабы перекинулись в девиц красивых, только молчаливых, с вытаращенными от страха глазами. Долго еще девицы в себя приходили, коленками вверх в полыни лёжучи.

И двинулась страшная Колесничиха, понося Марьванну словами противными, и грозилась в дом к ней влезть да в кастрюльки наплевать. Что красоту и здоровье ее порушить в виде мести якобы праведной и справедливой. Но не зря Жижа из болотца своего наблюдала за побоищем лютым. Все ж желание стать человеком, полезным обществу, крепко засело в душе ее. Хоть не телом, так делом! Выползла она на мостки, скользким пузом чавкнула и бросилась под ноги Колесничихе как Анна под поезд, бесстрашно и без оглядки!

И поскользнулась Колесничиха на Жиже болотной, ногами в Жиже запуталась да и сверзилась в болото с жирным чавканьем!

— Ира! — вскричал поганочный Андрюха, тотчас забыв о всех разногласиях, бросаясь к тонущей в ряске, как «Титаник» во льдах, Колесничихе. — Ты не ушиблась?! Кости целы?!

— Андрю-ю-юша, — стонала угасающим голоском Колесничиха, махая вокруг себя руками словно в беспамятстве. За эти-то скользкий руки ее и ухватил небрезгливый Андрюха и потянул павшую женщину из болота как бегемота. — Спаси-и-и-и меня…

А меж тем под тучами фиолетовыми, в громыхании грозы сходились два черных властелина, ворон-Кацман да Кощей-попугай. Они кружили друг против друга, так и норовя долбануть клювом вострым или когтями поцапать стальными. И струя, данная Генкой из шланга поливочного, злого ворона Кацмана не напугала и не достала даже.

Садилось солнце, шумел дуб. Орали птицы.

Вдруг ни с того, ни с сего взбрыкнул шланг поливочный в сильных руках Генки, пеной морской ливанула вода к корням дуба. Запахло бризом, солью и водорослями, загрохотало в почерневшем небе, показывая, что основной ужас на подходе, и из образовавшегося непостижимым образом прилива, в чешуе, как жар горя — нет, нет, не богатыри, а Марья Моревна, брякая снаряжением, с водопадами, скатывающимися с ее могучих плеч, шагнула в действительность.

Повисла тишина оглушительней, чем над Америкой, в сторону которой летела ядерная ракета от враждебной Империи Зла СССР.

Марья Моревна тяжело дышала после длительного подводного заплыва без акваланга. Но это упражнение не отняло у нее слишком уж много сил, а потому все от нее попятились, нутром чуя, что эта суровая женщина-военный сейчас будет раздавать всем заслуженные призы и звания по справедливости. Генка, отслуживший в рядах доблестной армии, выпустил брыкающийся шланг и отдал Марье Моревне честь, опознав в ней ажно целого полковника.

— А кто будет подполковником, — тяжелым голосом зловеще пообещала Марья, обводя собравшихся недобрым взглядом, — мы сейчас узнаем.

Серьезная, но влюбленная женщина с надеждой во взоре разыскивала меж незнакомых ей лиц Кощея Трепетовича — и не находила. Но в том, что он был здесь, Марья была полностью уверена: всюду хаотично валялись девы, пахло дракой. А Кощей всегда отличался небережливым отношением к ресурсам…

— Где Кощейка мой? — деловито меж тем осведомилась Мария в погонах, стаскивая с рук тяжкие боевые рукавицы.

— Не твой, а мой! — проорала гневная Марьванна, высовываясь из окна.

Марья Моревна глянула в сторону соперница, нахмурила мощные надбровные дуги, закусила губы алые. Ревность терзала ее сердце, истосковавшееся по любви и ласке, а потому хотелось лихой Марье Моревне боль и страдания причинять, большому количеству народа одновременно.

— Поубивать вас всех, штоль, — грубо и печально произнесла Марья Моревна. — Ну, ты, длинный! Говори где Кощей мой, или я голову тебе сверну! Смерть лютую свою найдешь тут же!

Генка, которого Марья обозначила длинным, судорожно сглотнул и начал мысленно молиться.

— Да вон же он, в ветвях дубовых скачет! — проорала голосом человеческим неуемная Жижа, жаждя спасать и защищать.

Туго соображающая Марья Моревна подняла голову к солнцу и прищурила глаз.

В ветвях дубовых сидели огромный попугай и перепуганный смирный ворон в золотой массивной короне. Но попугай был сине-зеленый и сливался с листвой, а значит, Марья увидела только ворона. И так как Кацман был больше похож на Кощея, чем сам Кощей, все пристальное внимание Марьи сосредоточилось на нем.

— Поди сюда, кому сказала, — суровым голосом произнесла Марья. — Сам спустись, а то хуже будет!

Но побледневший от ее слов ворон прикрылся крылом и спускаться нипочем не хотел.

— Ты, длинный, — снова пристала Марья к Генке, стоящему по стойке «смирно», — а ну, полез на дерево и ворона мне снял! А то голову оторву. Тебе.

Генка, конечно, не полез. Не то, что он боялся Кацмана — нет. Но и сдавать товарища, пусть и бывшего, суровому полковнику вместо Кощея тоже было как-то нехорошо. Поэтому он остался на месте, мужественно готовясь к смерти.

— Да рукавицей! — снова проорала нахальная неугомонная Жижа со своего болота. — Рукавицей его сбей! По морде, по морде ему!

Услыхав это, Кацман с хриплым карканьем снялся с дубовых ветвей и рванул со всех крыльев прочь, но тяжкая рукавица Марьи, чемпиона по броскам тяжелых предметов в цель, настигла его в полете, и он сверзился сверху и ударился с воплем оземь, потеряв птичий вид и стеная на залитом холодной водой асфальте в своем собственном, изящном и стройном теле.

Пока контуженный падением Кацман стонал и охал, Марья Моревна подбежала к своей добыче с целью надавать ему живительных оплеух. Но, увидев незнакомого человека, замерла, и некоторое время рассматривала тонкие кацмановские черты под интеллигентными тонкими очками. На ее суровом лице отразились противоречивые чувства. С одной стороны подлог был налицо, и цель ее — месть и возвращение неверного возлюбленного, — достигнута не была. А с другой стороны…

— Он мне нравится, — густым, томным и несчастным голосом произнесла Марья, покровительственно похлопав приходящего в себя Кацмана по щеке. Учуяв, чем все это может пахнуть, Кацман с воплем рванул прочь, но Марья ухватила его и закинула себе на плечи, как лисий воротник. Громко заорал в ветвях пораженный женским коварством Кощей, но дело было сделано, Марья приняла решение.

— Я добрая, — утешая бьющегося в панике Кацмана, произнесла Марья. Она поправила на плечах его безвольно повисшие руки, обернулась с чуточку виноватым видом к притихшему люду и произнесла: — Ну, прощевайте, что ли…

И ушла в море-окиян со своей новой золотой рыбкой.

Вмиг тучки разбежались. Андрюха выудил свою Колесничиху из грязной лужи и заботливо сопроводил ее домой. Кощей слетел в раскрытое окно к своей Марьяше и, обернувшись в прилично одетого гражданина, пылко обнял ее, прижавшись бледной щекой к ее щеке — мокрой от слез и горячей.

— Маняша, — с придыханием прошептал он, улыбаясь во весь свой зубастый рот и замирая от нахлынувшего счастья. — Заживем теперь, Марьюшка! Ох, и заживем!

А где-то за трансформаторной будкой Генка, ошалев от нахлынувшей на него радости жизни, могучим галопом несся по черной луже, разыскивая свою спасительницу.

— Дорогой ты мой человек! — выдохнул он в свои ладони, где выловленная из-под мостков смущенная Жижа поместилась целиком и полностью. — Ты ж спасла меня, ты ж меня из стройбата вытащила!.. Это ж!..

Глубокая благодарность переполняла могучую грудь Генкину. Позабыты были и трансвеститские танцы, и стринги, и жизнь расстилалась перед ним широкой дорогой. В порыве искренней благодарности присосался Генка ртом к странной говорящей жабе, защитившей его от гнева Марьи Моревны, и пылко целовал ее до тех пор, пока в руках его не оказалась девица прекрасная, с высшим экономическим образованием, строгих правил и худого сложения, с короной на башке, прибитой набекрень.

— Нашел тоже, где лобызаться, — грубовато сказала тонкая девица-красавица, сурово поджимая губки и обиженно опуская глазки, отряхнув зеленый подол. — Шляться по ночам тоже привычка твоя? Вот позабудь о таких привычках. Я этого не люблю. А то к маме уйду!

Глава 21. Хэппи энд

И все прошло.

Дворник перекрыл воду, и морской прибой, пахнущий йодом и чайками, перестал лизать дубовые корни, разворотившие черную мать — сыру землю. Златую цепь с дуба все же кто-то спер, и стал дуб просто огромным, могучим деревом. Таких не много, но все же встречаются.

А еще пришел молоденький розовощекий участковый и пожурил жителей развоевавшегося дома.

— Младший лейтенант Смирнов, — представился он, лихо козырнув Андрюхе, тащившему охающую Колесничиху до дома. — Непорядок, граждане. Нарушаем. А такие солидные люди…

Молоденький Смирнов осуждающе покачал головой и поцокал языком, рассматривая внезапно выросший многовековой дуб и матерого котище, трущегося об его серые форменные полицейские брюки.

— Озеленение двора — похвально, — голосом со стальным самообладанием произнес лейтенант, наклонившись и погладив лохматую голову кота. — Котики породистые — тоже хорошо. А вот шум — это уже непорядочек. Жалуются на вас соседи. Ссоритесь, кричите, скандалите…

— Да ни боже мой! — клятвенно прижимая руки к груди, прощебетала воскресшая мгновенно Колесничиха, улыбаясь всем своим измятым зеленым лицом, и заботливо стряхнула свежую поросль поганок с Андрюхиной макушки. Смирнов недоверчиво хмыкнул, рассматривая зеленеющую парочку, и ненавязчиво сбил с плеча Андрюхи особо крупный мухомор.

— А еще они дрались! — наябедничал кот, потираясь бочком о серые штаны и глядя влюбленными сияющими глазами в недрогнувшее лицо Смирнова. Но участкового, насмотревшегося по долгу службы всякого, такими мелочами было не пронять. Он лица не потерял и честь мундира не опозорил. Смирнов вам не Тихонов. Коты говорящие, бабушки зеленые, дедушки, потерявшие человеческий облик — все это находилось на его участке, и с этими людьми ему было жить бок о бок и смотреть за порядком. Поэтому в обморок падать времени не было.

— Непорядок! — твердо подытожил молоденький Смирнов, нажимая на черный нос котищи, как на кнопку звонка. — Несолидно! На первый раз ограничимся предупреждением. Меры принимать потом будем.

И Смирнов, еще раз козырнув, твердой поступью двинул в сторону пустыря — разгонять приходящих в себя жабо-дев, распугивая их штрафами за непристойное поведение и низкую социальную ответственность.

А поздно вечером у Марьванны на кухне, доедая утренние пирожки, приютилась вся компания.

Утомленный путешествиями клубок дремал под столом, мелкая Горынышна сидела на столе, облизываясь, а примирившиеся кошки — котище Яги и персиковая Матильда Марьванны, — дружно лакали из блюдца сметану.

— Ну, Маняша, — блестя оживленными и влюбленными глазами, потирая руки и явно волнуясь, произнес Кощей, — давай подумаем теперь…

— О чем же думать нам, Кощеюшка, — так же влюбленно ворковала Марьванна, подливая Кощею чая, который ей от радости удалось заварить особенно удачно. — О чем же думать нам еще, родной мой, хороший мой?

И Кощей млел, растекался сладкой лужицей. Никто его — хоть молодого, а тем паче старого, плешивого, — хорошим и родным не называл. Ни в чьих словах не было столько искренней теплоты, настоящего обожания. И от этих слов сладких Кощей чувствовал, как бьется быстрее его сердце бессмертное.

— Ну как же о чем, Маняша, — шептал Кощей, ласково прихватывая Марьванну за руку и тем вызывая румянец на ее щеках. — О ТриДевятом, конечно. Пойдешь ли со мной туда?

Вот тут стоит признаться, что Кощей страсть как боялся произнести эти слова, но все же сказал их. Ну, а как вы думали? А вдруг невеста заупрямится? А вдруг передумает? А вдруг напугается дом родной оставлять? Сказала ж Яга, зелье оборотное вручая — «только если уверен будешь».

И вот Кощей-то уверен был на все сто процентов. А Мария его?..

Ужасно не хотелось ему терять то, что он обрел. Ласковые слова и влюбленный взгляд.

Но Марьванна и тут не подвела.

— А чего же думать тут, Кощеюшка, — ласково сказала она, решительно вытряхнув из памяти свои несбывшиеся мечты и чаяния, связанные с этим миром, с этой жизнью, с паскудником-Андрюхой. — Куда ты, туда и я, милый мой. Только кошечка моя с нами! Не могу ее бросить тут одну.

Кощей просиял, улыбнулся, как школьник наивный и восторженный.

— Ура! — сказал он.

Из своего заветного чемодана он достал бутыль заветную, с настойкой волшебной от Яги.

— Это вот нас вернет в ТриДевятое, — сказал он, показывая Марьванне мерцающую загадочно жидкость. — Прямо в замок мой зачарованный.

— Замок, — мечтательно протянула Марьванна, организовывая чашки под кощееву настойку. — А чего мы делать будем, Кощеюшка? Я ж, поди, тебе больше девок не дам красть! — Марьванна строго погрозила пальцем Кощею.

— Какие ж девки, Маняш?! — искренне удивился Кощей, делая честное лицо и разливая по чашкам зеленое, как «Тархун», зелье. — Что ты! Я ж однолюб, в общем-то. Девок-то я воровал в жены себе, ну, а они не схотели, эх… да и черт с ними! А мы уж найдем, чего делать.

— Маняш, нам-то плесни, — тягучим и сладким голоском мурлыкнул кот, щуря довольные глазища. — Мне тоже на родину надо. И Горынышну не обдели, не забудь. Зажигалке не место тут, погибнет в одиночестве, малая…

— И мне, и мне! — выкатился из-под стола клубок. — Хоть ниточку смочить, да! Вы таки будете не в том состоянии, чтоб ногами путешествовать и руками добро свое держать! Так что прошу меня отправить первым классом! Никогда не путешествовал так…

Марьванна плеснула котам в опустевшую миску зелья, и те усердно заработали язычками, лакая волшебную воду. Нетерпеливая Горынышна улучила момент и нырнула вниз тремя головами в чашку Марьванны. На клубок просто плеснули шлепком, промочив черную пряжу. Миг — и никого, кроме Марьванны и Кощея не стало на кухне. Даже Матильда испарилась.

— Ну, наша очередь? — произнес Кощей.

Зелье Яги было на вкус точь-в-точь, как очищенный семидесятиградусный первач. У Марьванны от первого же глотка слезы брызнули из глаз, сперло дыхание, и в голову мягко стукнуло мертвецкое опьянение.

— На живой воде, что ли, она самогон свой варит, — еле ворочая языком, пробормотал мигом окосевший изумленный Кощей, и свет померк в глазах Марьванны.

****

Проснулась Марьванна на удивление легкая, свободная, словно и не пила настойки огненной, не вырубалась спьяну. Это пробуждение вообще можно было назвать самым сладким и приятным за последние лет этак… уж и не вспомнить. Шуршала чистая свежая рубашка, пахнущая лугом и солнцем, мягкая перина как волны покачивала на себе разнежившуюся Марьванну.

Ничего не болело и не тревожило. Не хрустел чертов ишиас, не сводило ногу и шейный хандроз не беспокоил. Марьванна со вкусом потянулась, чувствуя, как вместе с кровью звенящая жизнь разливается по ее телу, и даже заверещала от наслаждения, растопыривая в восторге пальцы на ногах.

— Как хорошо-то! — проверещала Марьванна, выгибаясь дугой, вытягиваясь, дрыгая ногами. Этак сладко она потянуться давно не могла — боялась, кости переломаются. Это она потом уж сообразила — когда руки ее в косах длинных запутались, и Марьванна распахнула перепуганные глаза, уселась торчком в постели, испуганно озираясь.

Да уж, зелье качественно перенесло ее в ТриДевятое. То, что она в замке Кощеевом, сразу понятно стало, потому что горница, в которой проснулась Марьванна, была словно вырублена и сложена из черного мрамора. И на потолке каменьями разноцветными разукрашена.

Постель, в которую бесчувственную Марьванну положили руки заботливые, было высокой и пышной, как стог сена. На перине белоснежной, пуховой, лебяжьей, боков не отлежишь. И рубашку белую на Марьванну надели из самого тонкого и нежного полотна, с узором искусно вышитым, жарким.

А самое-то забавное было то, что снова Марьванна опасно помолодела. Тонкие пальчики на ее руках были молодые. И ноги молодые были, и талия не напоминала больше мамонта. Косы русые, чуть растрепавшиеся, перевиты были лентами атласными, алыми, и в ушах серьги коралловые болтались.

А рядом с нею, почти утопленный в мякоти перины, спрятав голову от шума под подушку, спал кверху спиной какой-то мужик. И, судя по длинной, ровной, чуть смуглой спине, мужик тот молодой был… и руки его, прижимающие подушку, были молодыми.

— Ай! — взвизгнула Марьванна, стыдливо прикрываясь одеялом и тыкая в постороннюю спину ладошкой. — Кощеюшка?!

Зашуршала постель, заспанный Кощей зашевелился, выдернул лохматую кудрявую голову из-под подушки, щуря темные глаза — и так и сел, увидев помолодевшую Марьванну рядом с собой.

— Мы снова помолодели, Кощеюшка, — пробормотала Марьванна, ликуя, стыдливо рассматривая красавца-Кощея.

Если б она была более искушенной в области колдовства, то она услышала бы далекое хихиканье Яги, и ее хитрые слова: «Это подарок мой вам к свадьбе. Только истинная любовь-то чудеса творит, которые со временем не развеиваются!»

Но она не услышала. И Кощей не услышал, потому что у него в ушах зашумело, как от хмеля, он даже рыкнул свирепо и страстно, опасно карабкаясь по перине к Марьванне.

— Кощеюшка?! — недоверчиво и чуточку испуганно пискнула Марьванна, шокированная его напором как у голодного дракона.

— Марьюшка! — брутально рыкнул Кощей, наползая на Марьванну как варан. — Голубка моя белая!

Вот теперь Кощею не хотелось читать стишков. И на Горыныче не хотелось кататься. А целовать уста сахарные — очень хотелось. Ну, и того, о чем Яга говорила — тоже хотелось пожамкать. Он растрепал косы русые красавицы Марии Ивановны, исцеловал ее щеки нежные, обнял ладонями лицо прекрасное и целовал, целовал уста сахарные, удивляясь, на какие, оказывается, приятные вещи можно тратить молодость.

А потом все было, да с таким громом и звоном, что Лягушка-Царевна велела коней своих перековать — мол, уступают в децибелах, а это несолидно и для репутации ее недопустимо.

Но и это не помогло; и долго, долго еще гром и звон над тридевятым стоял, искры из окон сыпались, да кровать кощеева скрипела, а над полями смерчи крутились, закручивая к небу розовые лепестки цветочные, на сердечки похожие.

****

Кот сидел на срубе потаенного колодца с живой водой да смотрел, как пляшут солнечные зайчики в ведре, которое Яга тащит наверх.

— Нынче косметические процедуры? — лениво осведомился кот, щурясь и сторонясь от колодезных прохлады и сырости.

— Да, — небрежно ответила Яга. — Немножко поистерлась я, надо б форму вернуть.

И она надежно колодец закрыла, ветками закидала, лопухами задвинула.

— Ох, и хитра ты, Ядвига, ох, и умна! — щурясь, похвалил кот. — Как ловко Кощея-то женила! Да и Марьванне подсобила…

— Да срам какой, — сварливо буркнула Ядвига, плеща живой водой во вспотевшее лицо. — Потомственная ведьма, пра-пра-правнучка моя, а одна мыкается! Молодость была, красота была, а мужика себе не нашла! Все по Лешему какому-то блудливому сохла! И-эх, молодежь… Как тут не вмешаться, как не подсобить?! А Кощей — он парень правильный, не балованый. Злой это он от воздержания был. Хорошим мужем будет, раз уж решился, раз уж Машку выбрал. Сам, что кхарактерно! — Яга многозначительно подняла палец вверх.

— А если б не выбрал? — лениво поинтересовался разнежившийся на солнце кот, отгоняя хвостом надоедливую золотую стрекозу.

— Ну, и блудил бы по миру, искал бы, раз дурак такой, — сердито сказала Яга, цепляя полные ведра к коромыслу. Кот с уважением оглядел тяжкую конструкцию на ее плечах.

— Фитнес? — уточнил он. — Форму поддерживаешь?

— Ага, — ответила спортивная Яга. — Ну, как там Маняша-то моя?

— Ой, хорошо, — ответил кот, спрыгивая с колодца и сикотя по тропинке лапками вослед за босой Ягой. — Расцвела. Похорошела. Краса писанная! Первая красавица на все ТриДевятое, никто такой больше не видывал. И рост, и стать — ну, как есть царица Кощеева! И шелк, и бархат к лицу ей, и злато с серебром к месту! И лицом, и умом, словом, всем хороша…

— Освободители-то были? — пропыхтела Яга из-под коромысла.

— Был один, — философски заметил кот, остановившись и сев на жопу, чтобы задней ногой подрать отчаянно чешущееся ухо.

— Это который?

— Да из молоденьких, Андрей-богатырь, — снисходительно ответил кот, усмехаясь в усы.

— Не триггернуло ее?

— Триггернуло, — ответил кот. — Яйцо кощеево притащил богатырь, с иглой. Красой ненаглядной называл Марьванну. Песни слащавые как «Модерн Толкинг» пел. С собою бежать звал.

— И она чего?

— Да чего… Яйцо обманом-то у него выманила. Дай, говорит, подержать. А то не держала я в руках яиц Кощеевых. А как завладела иглой-то, так и отдубасила сковородой чугунной богатыря.

— Ну?!

— Ох, и крику было! Чисто птица Сирин али Гамаюн орала! И бесстыжим похотливым потаскуном обзывала, и срамным любовником кликала. «Всем, — кричит, — расскажу, как у законного мужа жену увести собрался, хлыщ залетный! Чтоб глаза, — говорит, — лопнули твои со стыда!». А Кощейка сверху, с башни, издевательски хохотал.

— Прогнала?

— Прогнала! Тридцать верст скакал, обернуться назад боялся. Вот те и красота неописуемая…

— Постой-ка, — вдруг сообразила Яга, и остановилась даже. — А игла-то кощеева нынче где?!

Живая вода плескалась в ведрах, яркие зайчики плясали на ее поверхности. Кот, сидя на траве, по-прежнему щурил хитрые глаза.

— А этого теперь никто не знает, — хитро промурлыкал он. — Только не в яйцах и не в утках.

***

А еще через три месяца персиковая Матильда неожиданно, вопреки всем ожиданиям, родила двенадцать котят, и всех черненьких. Но это совсем другая история.

Конец

Content

Невеста для Бессмертного
Константин Фрес

Глава 1. Явление Черного Властелина

Глава 2. Кощей Трепетович

Глава 3. Секрет Яги

Глава 4. Девушка с косой

Глава 5. Девушка с косой. Искушение Марьванны

Глава 6. Суп с котом

Глава 7. "Кто это сде-елал?! Ай-я-яй!"

Глава 8. Бой за сердце черного властелина

Глава 9. Первый отбор невест

Глава 10. Кощеева бывшая

Глава 11. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью

Глава 12. Золушки отправляются на бал последними

Глава 13. В полночь Золушки преващаются в тыкву

Глава 14. Первая часть марлезонского балету

Глава 15. Вторая часть марлезонского балета

Глава 16. Щастье вдруг в тишине постучится в двери

Глава 17. Прозрение

Глава 18. Бой на реке Смородинке

Глава 19. В мире животных

Глава 20. Там, на неведомых тропинках…

Глава 21. Хэппи энд