Гэри Шмидт

Повнимательнее, Картер Джонс!

Gary D. Schmidt

PAY ATTENTION, CARTER JONES

Серия «Вот это книга!»

Перевод с английского Светланы Силаковой

Оформление обложки Дианы Зинченко

Публикуется с особого разрешения Clarion Books, торгового наименования издательства Houghton Mifflin Harcourt Publishing Company.

Copyright © 2019 by Gary D. Shmidt

© С. Силакова, перевод, 2021

© ООО «Издательство «Розовый жираф», издание на русском языке, 2021

* * *

Ребекке Люси

с любовью от отца

1

Игроки

В крикетном матче участвуют две команды. Одна «играет в поле» – то есть в нападении, другая отбивает мяч – то есть играет в защите. На протяжении матча команды меняются местами. В каждой может быть не больше одиннадцати игроков. Капитан отбивающей команды решает, в какой очередности выходят играть его бетсмены – игроки, отбивающие мяч. Капитан команды, играющей в поле, расставляет полевых игроков на позиции, исходя из стиля и темпа каждого из своих боулеров – игроков, подающих мяч.

Если бы это произошло не в первый день учебного года, и если бы прошлым вечером мама не проплакала все глаза, и если бы топливный насос джипа работал как ему полагается, и если бы дождь не бушевал, как в австралийских тропиках, – а я попадал в такую грозу и знаю, каково это, – и если бы последнее молоко – у нас остался единственный пакет однопроцентного – не скисло, наша мама, скорее всего, даже не впустила бы Дворецкого.

Но день не задался с самого утра – а было только четверть восьмого.

В четверть восьмого утра в первый день учебного года – вот когда в нашу дверь позвонил Дворецкий.

Открывать пошел я.

Увидел на крыльце какого-то дядьку. Оглядел его.

И спросил:

– Вы нас разыграть хотите?

Вы бы тоже так спросили. Дядька был высокий и пузатый, в костюме, какие надевают на похороны, – а на похоронах я тоже однажды был и знаю, в чем на них ходят, – и в шляпе, которая называется «котелок». Котелок! Таких шляп не носят, наверное, с тех пор, как по улицам перестали ездить кареты. Причем дядька даже под австралийской тропической грозой вообще не промок: ни на животе, ни на похоронном костюме, ни на котелке ни капли воды, потому что он держал над собой зонт величиной со спутниковую тарелку.

Дядька посмотрел на меня сверху.

– Уверяю вас, молодой человек, я никогда никого не разыгрываю.

Я закрыл дверь перед его носом.

Пошел на кухню. Эмили завтракала всухомятку хлопьями «Сахарные звездочки Аса Роботроида», а мама причесывала ее, и по подбородку Эмили тянулись две сосульки из хлопьев. Шарли все еще искала второй желтый носок, потому что в четвертом классе никак нельзя надеть в школу другие носки: «нельзя, нельзя, нельзя, нельзя!» – а Энни говорила ей: «Ведешь себя как маленькая», а Шарли отвечала: «И вовсе не как маленькая, не как маленькая, не как маленькая! Думаешь, если ты в пятый перешла, теперь можешь мной командовать?» Тут Шарли посмотрела на меня и спросила: «Правда, Картер?» А я сказал: «Мое дело – сторона».

– Картер, – сказала мама, – твоя овсянка на плите, изюма насыпь сам, орешки тоже есть, а вот тростниковый сахар кончился. Но сначала, Картер, будь добр, сбегай в магазин и…

– У нас на крыльце какой-то дядька, – сказал я.

– Что-о?

– У нас на крыльце какой-то дядька.

У мамы сразу руки опустились. – Он военный? – спросила она, зажав в руках шпильки.

Я пожал плечами.

– Да или нет? – спросила мама.

– Он в штатском.

– Ты уверен?

– Вполне.

Мама снова занялась прической Эмили.

– Скажи ему, что сегодня первый день учебного года, и пусть он уйдет и поищет других покупателей, что бы он там ни продавал в семь пятнадцать утра!

– Пусть Энни сходит.

Мама уставилась на меня Супервзглядом, и тогда я вернулся в прихожую и еще раз открыл дверь.

– Мама говорит, что сегодня первый день учебного года и чтобы вы ушли и поискали других покупателей, что бы вы тут ни продавали в семь пятнадцать утра!

Он отряхнул зонт. И сказал:

– Молодой господин Джонс, известите, пожалуйста, вашу матушку, что мне бы очень хотелось с ней поговорить.

Я закрыл дверь перед его носом.

Вернулся на кухню.

– Сказал ему, чтоб он ушел? – спросила мама. По крайней мере, так мне послышалось. У нее был полон рот шпилек, и она втыкала их в голову Эмили, а Эмили после каждого тычка визжала и выплевывала «Сахарные звездочки Аса Роботроида», поэтому разобрать мамины слова было нелегко.

– Он хочет с тобой поговорить, – сказал я.

– А я с ним говорить не…

Шарли вдруг взвыла, держа на весу второй желтый носок, – оказывается, Нед его облевал. Нед – наша такса, а такс часто тошнит.

– Картер, сбегай купи молока, – сказала мама. – Шарли, перестань плакать. Энни, перестань передразнивать Шарли – только хуже делаешь. Эмили, если ты еще раз дернешь головой, я пришпилю тебе челку к бровям.

Я вернулся в прихожую и опять открыл дверь.

Дядька все еще стоял на крыльце, но австралийская тропическая гроза постепенно просачивалась даже под его зонт.

– Послушайте, – сказал я, – мама там уже очумевает. Мне надо в магазин за молоком, а то как же нам без молока завтракать? А Шарли плачет, потому что Нед облевал ее желтый носок, а Энни вредничает – хуже геморроя, а Эмили мама вот-вот пришпилит челку к бровям, а у меня еще рюкзак не собран – а это дело долгое, чтоб вы знали, а нам скоро выходить, потому что мы пойдем пешком, потому что у джипа сломан топливный насос, а зонтик один на всех. В общем, вам лучше уйти…

Дядька наклонился ко мне.

– Молодой господин Джонс, – сказал он, – если бы вы умели перебегать между калитками так же быстро, как сейчас тараторите, неуклюже сцепляя части предложения, то вы были бы на вес золота в любой крикетной команде на любом тестовом[1] матче. Но в данный момент вернитесь-ка в дом. Идите к себе в комнату и сложите в рюкзак все, что вам нужно. Покончив с этой задачей, вы найдете свою матушку и предпримете все усилия, чтобы она больше не… – он замялся, – чтобы она не очумевала. – Он слегка наклонил зонтик, загораживаясь от австралийской тропической грозы. – А пока вы предпринимаете все усилия, я доставлю молоко.

Я посмотрел на него. Он вымок уже от ботинок до колен.

– А вы так всегда разговариваете? – спросил я.

– Если вы желаете спросить, всегда ли я говорю на королевском английском, то, разумеется, я отвечу «Да».

– В смысле, вы обо всем так говорите, словно стараетесь, чтобы от ваших слов красиво пахло.

Он отряхнул зонт. Мне почему-то показалось, что он охотно отряхнул бы его прямо мне за шиворот.

– Молодой господин Джонс…

– Вот-вот: «Молодой господин Джонс». Так никто не говорит.

– По всей видимости, некоторые говорят.

– И это тоже – «По всей ви-ди-мо-сти». Пока вы это выговариваете, целая минута пройдет. «По всей ви-ди-мо-сти».

Он наклонился ко мне. И сказал:

– Я немедленно отправляюсь за молоком. Вы должны собрать рюкзак. Сделайте все как надо, а затем окружите заботой свою матушку.

Повернулся, стал спускаться с крыльца.

– Вы меня пытаетесь в свою веру обратить, что ли? – спросил я.

– Да, – сказал он, даже не оглянувшись. – А теперь приступайте к поручениям.

Тогда я поднялся к себе и положил новые тетради, старые ручки, старые карандаши и старый отцовский калькулятор в свой рюкзак, а зеленый шарик – в передний карман, – все это, знаете ли, отняло много времени, – а потом вернулся на кухню, где мама заплетала Энни косы, Шарли, скрестив руки на груди, всхлипывала, а Эмили доедала «Сахарные звездочки Аса Роботроида» всухомятку. Мама спросила: «А где молоко?», и тут в дверь снова позвонили.

– Я открою, – сказал я.

Угадайте, кто пришел.

Его брюки вымокли почти доверху. Он вручил мне пакет. И сказал: – Молоко доставлено.

– По всей видимости, – сказал я. – Это однопроцентное?

– Определенно нет. А насмешка – низшая форма остроумия[2].

Он протянул мне еще один пакет.

– Что это? – спросил я.

– Кое-что для мисс Шарлотты, – сказал он. – Скажите ей, что ассортимент американских минимаркетов хоть и небогат по части пищевых продуктов, видевших свет солнца, но, на наше счастье, эклектичен.

– Это слово она вряд ли знает.

– Мозаичен.

– И это тоже.

Он вздохнул.

– Содержимое пакета говорит само за себя.

Я взял пакеты и закрыл перед ним дверь. Отнес молоко на кухню, поставил на стол. Второй пакет отдал Шарли.

– Что это? – спросила она.

– Почем я знаю?

– Суешь мне пакет, а сам говоришь, что не знаешь?

– Что-то электрическое, – сказал я.

– Электрическое?

– Как-то так. От дядьки, который стоит у нас на крыльце.

Мама отвлеклась от косичек Энни, вскинула голову.

– От дядьки, который стоит у нас на крыльце? Он все еще там?

Шарли открыла пакет и достала из него – знаю-знаю, в это трудно поверить – новенькие ярко-желтые носки. И завизжала – так она визжит от радости. Визжит так, что целая планета может со страху перестать вертеться.

Мама посмотрела на ярко-желтые носки, на пакет с молоком.

– Это не однопроцентное, – сказала она.

– Определенно нет, – сказал я.

Мама бросила заплетать Энни косы и пошла к двери.

2

Калитка

Она же «викет». Словом «калитка» в крикете называют либо сооружения из столбиков и перекладин, установленные на обоих концах питча – центральной игровой площадки, либо всю поверхность питча.

Когда мама открыла дверь, мы все столпились за ее спиной.

Дядька по-прежнему стоял на крыльце, укрывшись своей спутниковой тарелкой, но от нее больше не было проку, потому что австралийская тропическая гроза разбушевалась и лило уже не сверху, а сбоку.

– Кто вы такой? – спросила мама.

Он слегка поклонился, и с его зонта пролился водопадом дождь, совсем как в австралийских дождевых[3] лесах.

– Госпожа Джонс, я знаком с вашим свекром и с вашим супругом: первому я служил много лет, о втором заботился в его детские годы.

– С ним все в порядке?

– Полагаю, вы подразумеваете второго из них?

Мама уперла руки в боки. Из уголка ее рта торчала забытая шпилька, глаза засверкали – она включила свой Супервзгляд. Вид у нее был довольно грозный.

– Капитан Джонс при нашей последней беседе был в добром здравии. Десять дней назад я связался с ним по телефону, чтобы уведомить: его отец, господин Симор Джонс, ушел из жизни.

– Ушел из жизни? – переспросила Эмили.

Дядька наклонился к ней.

– Мне очень жаль, мисс Эмили, но я должен сообщить вам, что ваш дедушка умер.

– Она его не знала, – сказала мама. – Его никто из нас не знал. Что ж, входите.

– Благодарю, мадам. Боюсь, мой мокрый зонт создаст вам неудобства.

– Это всего лишь вода, – сказала мама.

– Благодарю, мадам.

Мы всей толпой попятились, и дядька вошел в нашу прихожую, и мокрый зонт действительно создал неудобства.

– Значит, вы приехали сообщить нам об отце моего мужа? – сказала мама. – Вы могли бы просто написать нам письмо.

– Кончина вашего свекра – лишь часть того, что я должен вам сообщить, мадам. Имею честь уведомить, что мистер Симор Джонс также завещал значительную сумму на оплату моей службы его семье в последующие годы.

– Не понимаю, – сказала мама.

– По-видимому, будет резонно предположить, что семье, где четверо малолетних детей, а отец семейства служит в Германии, была бы небесполезна определенная помощь человека моей профессии.

– Вы приехали нам на выручку?

Дядька опять слегка поклонился. Правда-правда.

– На время командировки Джека?

Дядька кивнул.

– Джек, – сказала она. – Вас прислал Джек.

– Можно и так сказать, – сказал он.

Мама отключила Супервзгляд. Улыбнулась. Закусила губу – а значит, она, наверное, вот-вот… В общем, не важно, не будем об этом.

– Могу заверить вас, мадам, что в своей профессии я считаюсь специалистом высокого класса. Охотно сообщу вам имена и адреса, если вы пожелаете получить рекомендации.

– Погодите, – сказал я. – Вы хотите сказать, мой дед вас нам завещал? Типа того?

– Формулировка неуклюжая, но приблизительно соответствует истине.

– Значит, вы теперь типа наша собственность?

Он сложил зонт и аккуратно застегнул все ремешки, которые не дают зонту развернуться.

– Молодой господин Джонс, временное закабаление[4] отменили даже в вашей стране. А следовательно, я никоим образом не «типа ваша собственность».

– Значит, – сказала Шарли, – вы няня?

Он вытаращил глаза.

– Нет, дурында. Он не няня, – сказал я.

– Джек прислал дворецкого, – сказала мама больше сама себе, чем кому-то.

Дядька откашлялся.

– В таких вопросах я чрезвычайно консервативен. Я решительно предпочел бы зваться «джентльменом при джентльмене».

Мама покачала головой.

– Джентльмен при джентльмене. Джек прислал джентльмена при джентльмене.

Дядька снова слегка поклонился, как у него заведено.

– Загвоздка лишь в одном, – сказала мама. – Тут нет ни одного джентльмена.

И тогда он посмотрел на меня в упор. Правда-правда. На меня.

– Возможно, пока еще нет. Пока еще, – сказал он и вручил мне свой зонт – спутниковую тарелку.

Так в наш дом вошел Дворецкий.

Должен сказать, у меня возникли сомнения. В смысле, он-то сказал, что он «джентльмен при джентльмене», – а это дурацкое выражение значит, по всей видимости, просто «дворецкий», – но, может, он замаскированный миссионер? Или торговец зонтами величиной со спутниковую тарелку. Или наводчик – вынюхивает, что в нашем доме можно украсть. Или серийный убийца. Он может оказаться кем угодно.

Я подметил: мама тоже в нем здорово засомневалась. Вот почему она надолго задумалась, когда Дворецкий вызвался отвезти нас в школу. Когда он это предложил, я шепнул маме: «Серийный убийца», а она ответила, тоже шепотом: «Топливный насос», а я ей шепотом: «Наверное, у него даже документов нет», а она мне шепотом: «Дождь сильный» – австралийская тропическая гроза не кончалась, – но я пожал плечами и шепнул: «А если ты больше никогда не увидишь нас живыми? Тебе что, все равно?» Ляпнул как дурак: мама изо всех сил закусила губу. Какой же я дурак – словно позабыл про те похороны.

Дурак я, дурак.

Мама зажмурилась и, кажется, целую минуту не открывала глаз, а потом открыла и сказала, что проводит нас до школы, и Дворецкий кивнул. Мама посмотрела на меня – и это был не Супервзгляд, а просто взгляд, но многозначительный, мол: «Не спускай глаз с этого типа – вдруг ты прав и он на самом деле серийный убийца», – и ушла наверх одеваться.

И потому я дышал ему в затылок, когда он открыл все четыре пакета с завтраками и положил в них свернутые салфетки, – я должен был точно знать, что он положил: просто салфетки, а не книжки про религию, не отравленный порошок или еще что-нибудь такое. И я дышал ему в затылок, пока он доплетал косы Энни, и вынимал скобы из новых носков Шарли, и заново закалывал волосы Эмили, потому что ее челка уже растрепалась.

Как знать, мало ли что делает серийный убийца, усыпляя бдительность жертв.

Нед тоже следил бы за ним неусыпно, но здорово разволновался, а такс – я же вам уже говорил – частенько тошнит. Обнюхав промокшие штанины Дворецкого, Нед наблевал опять, прямо под стол на кухне. Дворецкий начал за ним подтирать – пока он этим занимался, мне было необязательно дышать Дворецкому в затылок, – и тут вошла мама и, увидев Дворецкого под столом, сказала: «Вы пересекли Атлантику не для того, чтобы убирать за собаками», а он сказал: «Мадам, у меня весьма широкий круг обязанностей», и тогда мама разрешила ему подтирать облеванный Недом пол, а потом мы все вышли из дома, типа как столпившись под зонтом – спутниковой тарелкой, а зонт все это время держал я.

Мама села впереди, мы вчетвером втиснулись на заднее сиденье и доехали до школы на машине Дворецкого: большой, длинной и фиолетовой – похожей на баклажан. Колесные диски с белым ободком, подножки. На капоте – хромированная фигурка дамочки, наряженной так, что на ветру ей никак нельзя стоять: продует. Сиденья обиты светло-желтой мягкой кожей. А еще у этой машины «рулевой механизм с положенной стороны» – так сказал Дворецкий, но я-то мигом заметил, что руль не там, где надо.

Вот на чем мы приехали в школу вместо джипа.

Когда мы высадили Энни у входа для пятиклассников, Дворецкий вылез из машины, обошел вокруг, держа над головой зонт – спутниковую тарелку (австралийская тропическая гроза продолжалась), распахнул заднюю дверцу и сказал:

– Мисс Энн, принимайте обдуманные решения и помните, кто вы.

– Обещаю, – сказала она.

Мама проводила Энни взглядом.

– Могу поклясться, я заплетала ей две косички.

– Мисс Энн предпочла, чтобы ей заплели одну, – сказал Дворецкий.

Когда мы высаживали Шарли, Дворецкий распахнул дверцу и сказал:

– Мисс Шарлотта, принимайте обдуманные решения и помните, кто вы, – а Шарли задрала ногу, показывая Дворецкому, что надела новые ярко-желтые носки. Мама велела ей бежать поскорее в школу, пока не вымокла.

Когда мы высаживали Эмили, Дворецкий открыл дверцу и сказал:

– Мисс Эмили, принимайте обдуманные решения и помните, кто вы.

А Эмили спросила:

– А после уроков вы за нами приедете на фиолетовой машине?

– Нет, – сказал я.

Мама сказала:

– Высматривайте наш джип.

И тогда мы поехали к корпусу средних классов, и, пока Дворецкий выходил из машины, я вылез сам – раньше, чем он успел распахнуть передо мной дверцу. Но он остановился с раскрытым зонтом – спутниковой тарелкой у бордюра, – а австралийская тропическая гроза продолжалась, и дождь отскакивал рикошетом от подножек машины, – и, сняв котелок, сказал: – Принимайте обдуманные решения и помните, кто вы, молодой господин Джонс. – И снова надел котелок.

– Думаете, я забуду, кто я?

– Полагаю, это вполне может случиться. Ведь сегодня вы переходите из начальной школы на среднюю ступень обучения, – сказал он. Потянул дверцу на себя, сложил зонтик, сел за руль.

И укатил. Вместе с нашей мамой – она сидела впереди, рядом с ним. Во мне шевельнулось подозрение: а если я ее больше никогда не увижу? Я проверил передний карман – там ли зеленый шарик?

Тут меня нагнал Билли Кольт и спросил:

– Кто это был?

– Наш дворецкий.

– У вас есть дворецкий?

Шарик лежал на месте.

– Да, а что? – спросил я.

Мы смотрели, как фиолетовая машина объезжает автобус и уносится вдаль под дождем.

– Его машина похожа на баклажан, – сказал Билли Кольт.

– Угу.

– А он сам – на миссионера.

– Угу, – сказал я.

– Или на серийного убийцу.

– Да, есть немножко.

И мы пошли в школу. Начинался наш первый день в шестом классе.

3

Граница

По периметру крикетного поля обычно проводят черту белым мелом. Эта черта называется «граница» и обозначает пределы игрового поля, которое состоит из центральной площадки – питча – и «внешнего поля» между питчем и границей.

В принципе первый день в шестом классе прошел почти так, как я и ожидал. Во всех коридорах на досках объявлений было написано «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, “МИНИТМЕНЫ”[5]!», а когда все собрались в своих классных комнатах[6], включилось школьное радио и мистер Дельбанко – это наш завуч – сказал: «Добро пожаловать в школу» – таким голосом, как будто это лучшее место на свете. «Все мы очень рады снова переступить порог нашей школы средней ступени имени Лонгфелло, верно? А теперь поприветствуем всех, кто пришел к нам учиться в шестой класс, ведь школа имени Лонгфелло не зря славится своим радушием! И, дорогие мои семиклассники и восьмиклассники, не забывайте, что вы сами тоже когда-то были шестиклассниками и пришли сюда впервые!» А потом микрофон передали нашей директрисе, миссис Свитек, и она сказала: «Надеюсь, нас ждет чудесный год. Мне не терпится увидеть всех вас на уроках, но я очень надеюсь в этом году не увидеть ни одного из вас в своем кабинете». (Это была типа шутка. Директорский юмор.)

На уроках было не так уж и мутно – я ожидал худшего. На математику меня определили в группу мистера Баркеса, и он продемонстрировал нам, что может с первого же раза, на слух, запомнить чью угодно фамилию, имя и домашний адрес. Классным руководителем у нас стала миссис Хокнет, вроде бы нормальная тетка – так мне показалось в основном потому, что в ее классной комнате уйма книг, на зависть любой библиотеке. В спортзале пахло по-особому – есть такой запах только что отремонтированного спортзала, где все готово к первому скрипу надраенного пола под подошвами, – и так хотелось проскользить по полу, но мистер Крозоска, физрук, нарезал круги по дорожке и следил, чтобы на бесценный пол его зала не ступил ни один шестиклассник в запрещенной обуви – «можно только в спортивной!». В столовой буфетчицы наполнили кулеры клубничным молоком – раньше я его никогда не пробовал, но вроде очень даже ничего. В кабинете естествознания миссис Врубель расставила стеклянные колбы и бунзеновские горелки, как в лаборатории Франкенштейна, и сказала нам, что можно пробовать ставить любые эксперименты, только сначала рассказать ей какие, а то вдруг взрыв устроим. Мистер Соласки объявил: «Вы уже не в начальной школе, я отношусь к образованию серьезно – и вам советую». И с места в карьер стал рассказывать про «Бостонское чаепитие»[7], как будто должен отдавать американской истории все свое время до минуты. А на литературу меня определили к той же миссис Хокнет, и она раздала нам учебники, напечатанные, наверное, вчера или позавчера, – с неразрезанными страницами. Но учебники вроде нормальные, вот только между дельными текстами вклинились стихи.

Короче, примерно этого я и ожидал. Похоже на линьку – весь день с тебя опадает клочьями лето.

Но случилось и кое-что, чего я совсем не ожидал.

Билли Кольт – вот дурак – рассказал всем про Дворецкого.

Всем шестиклассникам.

Целый день напролет: – У тебя есть дворецкий? Серьезно?

И: – А что, дворецкие еще не вымерли?

И: – А твой дворецкий будет носить за тебя учебники в школу?

И: – А твой дворецкий открывает перед тобой дверь и типа все время кланяется?

И: – А твой дворецкий вечером укрывает тебя одеялом?

Про одеяло спросил Билли Кольт – вот дурак – и чуть не получил кулаком в лоб, но я вовремя вспомнил, кто я, и принял обдуманное решение.

Тем более что завуч, мистер Дельбанко, стоял совсем рядом.

Но когда уроки наконец-то закончились и я собрался домой – а австралийская тропическая гроза не кончалась, я выглянул из дверей и увидел: на площадке, где обычно стоят те, за кем приезжают на машинах, собралась целая толпа шестиклассников. И все они глазеют на что-то большое, фиолетовое. В толпе были даже те, кто возвращается домой на школьных автобусах. И тогда я пошел в начальную школу, к входу для пятиклассников, и нашел Энни, и мы завернули за угол, подошли к входу для четвероклассников и нашли Шарли, а потом к входу для второклассников и разыскали Эмили, и там мы стояли среди второклассников, как великаны, пока не подъехал Дворецкий.

Мама, как и утром, сидела впереди.

Мы все втиснулись на заднее сиденье.

– Как первый день прошел? – спросила мама.

– Я думал, ты нас заберешь на джипе, – сказал я.

– Он все еще в мастерской, – сказала она.

– Хоть бы до завтра починили.

– Молодой господин Джонс…

– Картер. Меня зовут Картер. Просто Картер.

– Значит, этого вы не забыли. Отрадно слышать. Молодой господин Джонс, на самом деле вы хотите спросить у своей матушки: «А как прошел твой день?»

– На самом деле я хочу сказать…

– Потому что у вашей матушки день выдался очень долгий, со всевозможными неприятными новостями из области автомеханики. Прошу извинить за то, что я прервал вас, когда вы меня прервали…

– Как там джип? – спросил я.

– Джип при последнем издыхании, – сказала мама.

– Ты точно знаешь?

Дворецкий скосил глаза на меня.

– Говоря простонародным образным языком механика, этот конь свое отбегал.

– И что же нам теперь делать?

– Картер, – сказала мама, – давай сначала просто доедем до дома.

– Наш джип умер? – спросила Эмили. По ее голосу было понятно: сейчас разревется.

– Ну что ты как маленькая, – сказал я.

– И вовсе я не маленькая, – сказала она.

– Картер, – сказала мама и включила Супервзгляд.

И мы поехали домой на Баклажане, и дворники, шурша, ходили влево-вправо, влево-вправо, влево-вправо, а в остальном внутри этой дурацкой фиолетовой машины царила мертвая тишина.

Когда мы вошли в дом, Нед нас уже поджидал – и он снова здорово разволновался, запрыгал на коротеньких ножках, заливисто залаял – он так спрашивает: «Где вас носило?» – и не унимался, пока его не стошнило. Я хотел было воспользоваться шансом и отнести рюкзак наверх, но Дворецкий не дремал.

– Молодой господин Джонс, – сказал он и указал рукой на… на это самое…

– Но это вроде ваша обязанность, разве нет? – сказал я.

– В чрезвычайных обстоятельствах. В том случае, если бы я нанялся к вам уборщицей, я выполнял бы ее регулярно. Но для вас я не уборщица. – И он протянул мне рулон бумажных полотенец и пластиковый пакет.

– У нас обычно мама…

– И ваша матушка тоже не уборщица, – сказал Дворецкий.

– А я, значит, уборщица?

– В таких случаях – да, – сказал Дворецкий.

Я взял рулон бумажных полотенец и пластиковый пакет.

Опустился на колени.

Мерзкое занятие.

Когда я разделался с этим делом, Дворецкий протянул мне поводок Неда.

– На улице дождь, – сказал я.

Дворецкий пошел в прихожую, вернулся со своим зонтом – спутниковой тарелкой и протянул его мне.

– Обычно я не выгуливаю Неда сразу после школы, – сказал я. – Люблю немножко поваляться.

– А вот и наглядное подтверждение – у Неда отвис живот. Но есть и прекрасная новость: дисциплина поможет изменить привычки.

– Ну ма-ам… – сказал я.

– Просто обойдешь вокруг квартала, – сказала она.

– Вокруг квартала? – переспросил я. – Пока дойду обратно, насквозь промокну.

Энни захихикала.

– А мисс Энн тем временем успеет позаниматься фортепиано, – сказал Дворецкий.

– Я больше не беру уроки музыки, – сказала она.

– Этот пробел в образовании мы – вы и я – восполним.

Энни стало не до хихиканья.

– Это несправедливо, – сказал я.

– Ваше возражение не относится к делу, – сказал Дворецкий.

– В смысле?

– Призывы обойтись с ними справедливо – беспрерывное, но не пробуждающее сочувствия нытье тех, кто живет при республиканском строе. Мы же, монархисты, отдаем себе отчет, что самое лучшее – взяться за дело, которое надлежит сделать. Итак, молодой господин Джонс, возьмитесь за дело.

Я пошел выгуливать Неда.

Австралийская тропическая гроза – а она весь день то утихала, то опять устраивала ливень, гром и молнию – выждала, пока мы выйдем, и снова обдала нас водой, подобравшись сбоку. Я даже не пытался загораживаться зонтом – спутниковой тарелкой. Думал, Нед сразу запросится домой, так что погуляем минутку и назад. Но он не стал проситься домой.

Нед наслаждался. Бегал по лужам – а они были ему по брюхо; уши у него развевались на ветру, глаза он прижмурил, нос вскинул кверху; и он налил на азалии перед домом Кечумов, и на рододендроны перед домом Бриггсов, и на живую изгородь из падуба перед домом Роккаслов, и на петунии перед домом Кертджи, а потом накакал у ворот Билли Кольта – я рассудил, что так этому дураку Билли Кольту и надо, он же слил всем новость про Дворецкого; – а потом Нед еще раз сделал свои дела в лилейниках у другого столба ворот Билли Кольта, а потом мы пошли домой, потому что уже слегка продрогли, да и из Неда столько вылилось и вывалилось, что вряд ли внутри что-то оставалось.

А когда мы пришли домой, на кухне было фантастически тепло. Для Неда на полу уже был постелен тряпичный коврик, а меня ждало махровое полотенце, и Дворецкий велел мне пойти наверх, переодеться в сухое и сразу же спуститься. Я сделал, как было велено, и, вернувшись на кухню, увидел на столе только что испеченное печенье с шоколадными крошками и кружку. Из кружки шел пар.

– Что это? – спросил я.

– Чай с молоком и сахаром, – сказал Дворецкий.

– Я чая не пью.

– Молодой господин Джонс, все цивилизованные люди пьют чай.

– Ну, тогда, видимо, я не цивилизованный.

– Это утверждение роднит вас с викингами, гуннами, пестрыми ордами варваров и всевозможными бродячими разбойниками. Я позволил себе вольность положить больше сахара, чем можно было бы ожидать в норме.

Я отхлебнул немножко. И еще немножко. Очень даже ничего.

– Отстой, – сказал я.

Дворецкий вздохнул. – Разве обязательно вновь и вновь афишировать, что вы во всем американец?

– А знаете, я вроде бы в этом кой-чего понимаю: я ведь помню, кто я, но если я ошибаюсь, вы так мне и говорите, – сказал я. – Мы же в Америке, так? В смысле, мне и полагается быть американцем, так?

Дворецкий снова вздохнул. – Полагаю, молодой господин Джонс, нам будет необходимо прийти к компромиссу.

«Вот-вот», – подумал я.

4

Поворот вслепую

Когда бетсмены, совершив перебежку, касаются битами земли и бросаются бежать обратно, бетсмен, оказавшийся лицом к той части поля, куда был отбит мяч, должен прикинуть, успеют ли он и второй бетсмен совершить еще одну перебежку до того, как мяч вернут в игру. Если бетсмен оборачивается лицом к противоположной стороне поля, то есть «поворачивается вслепую», – а это опасная привычка, – он не увидит, какая ситуация на поле, и при попытке совершить перебежку может выбыть из игры. Поворот вслепую – дело рискованное.

Я решил поднять восстание. Сами понимаете, подтирать собачью блевотину, чуть не утонуть из-за австралийской тропической грозы, пить чай с молоком и сахаром – ну и пусть я выпил всю кружку, не в этом дело! – не говоря уже про сорок пять минут на задачи мистера Баркеса. Мне пришлось их решать, когда Энни разделалась со своим дурацким Шопеном, решать сорок пять минут – полагалось тридцать, но Дворецкий вздумал, что я должен показать: мне все задачки по зубам. И это я еще молчу, что он заставил меня четыре раза – четыре! – переделывать сочинение для миссис Хокнет («Расскажите в одном абзаце об одном из мест, где вы побывали этим летом») и что мне пришлось проверять с Эмили ее домашку – примеры на сложение, а ведь у меня во втором классе никто никогда дома примеры на сложение не проверял, а потом, перед ужином, пришлось еще раз выгулять Неда вокруг квартала, всю свою промокшую одежду самому отнести к стиралке и учиться самостоятельно ее стирать и после всего этого еще и вытирать посуду – Дворецкий мыл, я вытирал, а когда он уже уходил, то взял с меня обещание еще раз выгулять Неда и переложить выстиранное в сушилку, а потом вынуть и аккуратно сложить. «И нижнее белье тоже, молодой господин Джонс».

Понимаете? Аккуратно сложить дурацкое нижнее белье!

Не многовато ли взвалили на одного человека?

И я решил поднять восстание.

Но восстание не обязательно должно бросаться в глаза. В смысле, оно может начаться с мелочей. С чего-нибудь, что британский тиран едва ли заметит. Главное – расшатать иго тирании.

Именно так победила наша Американская революция, и помните: тогда все началось с пригоршни чая.

Итак, на следующее утро, когда в четверть восьмого Дворецкий позвонил в нашу дверь, я открыл дверь и весь разулыбался. И сказал:

– Доброе утро.

Дворецкий кивнул.

– Доброе утро, молодой господин Джонс.

И вошел в прихожую.

– Мама наверху с девчонками, – сказал я.

– Тогда я займусь завтраками в школу и чаем.

– Ничего против не имею, – сказал я.

И, когда он закончил с завтраками, на кухонном столе появились четыре пакета с аккуратными надписями: «Молодой господин Джонс», «Мисс Энн», «Мисс Шарлотта», «Мисс Эмили». И четыре кружки сладкого чая с молоком. Энни, Шарли и Эмили выпили его как миленькие.

– А ты будешь чай? – спросила Эмили.

– Нет.

– Можно я твой выпью?

– Нельзя, – сказал я.

– Можно я его Неду отдам?

– Эмили, не трогай мой чай.

Она показала мне язык.

Я тоже показал ей язык.

Когда мы уже собирались выходить, со второго этажа спустилась мама. – Как же я вам благодарна.

– Не стоит благодарности, мадам.

– Вы не обязаны называть меня «мадам».

Он посмотрел на нее пристально.

– «Мадам» и только «мадам», верно? – спросила она.

– Да, мадам.

– А мне как вас называть? – спросил я.

Мама и Дворецкий обернулись ко мне.

– Мистер Боулз-Фицпатрик, – сказала мама.

– Мистер Боулз-Фицпатрик?

– Да, молодой господин Джонс. Мистер Боулз-Фицпатрик. А теперь, если дамы готовы…

– Боулз-Фицпатрик?

Дворецкий помедлил и испустил долгий вздох.

– Ваша нация пока совсем молода, не так ли? И пока не слишком отчетливо чувствует, что такое преемственность времен.

– Боулз-Фицпатрик? – повторил я.

Новый вздох.

– Задолго до того, как сформировалась ваша американская нация, Боулз-Фицпатрики гибли на войне Алой и Белой розы, а как минимум один участвовал вместе с Нельсоном в битве при Абукире. Если говорить о героях, павших в сравнительно недавние времена, то один Боулз-Фицпатрик погиб на Первой мировой войне, в окопах Фландрии, а другой – на Второй мировой войне, на борту эсминца, сопровождавшего американские торговые суда. Возможно, от вашего внимания не укрылось, что мы, Боулз-Фицпатрики, – люди воинственные, привычные к битвам. Будьте начеку, молодой господин Джонс. А теперь, дамы…

Мы все, прихватив рюкзаки и пакеты с завтраками, побежали к Баклажану, держа над собой зонты (Дворецкий купил четыре новых, все черные).

Ну ладно, пускай он привычен к битвам и все такое. Но и я могу привыкнуть. Как-никак мой отец – офицер армии США. Капитан.

И поэтому я оставил свой завтрак на кухонном столе. И свой сладкий чай с молоком тоже.

Восстания начинаются с мелочей.

Пока мы ехали в школу, Дворецкий – мистер Боулз-Фицпатрик – даже не заметил, что моего пакета с завтраком не хватает. И, когда я вылез из машины, тоже не заметил. «Принимайте обдуманные решения и помните, кто вы». И даже когда я помахал рукой и пошел к школе, не заметил.

А когда миссис Хокнет спросила, где мой завтрак, я сказал: «Дома забыл, но со мной поделится Билли Кольт, потому что за вчерашнее с него причитается».

– Ничего с меня за вчерашнее не причитается, – сказал Билли Кольт.

– Причитается. За вчерашнее.

– Это насчет твоего дворецкого? – спросил он.

– Хочешь, я ему передам, что ты назвал его серийным убийцей?

– Серийным убийцей я его не называл. Сказал только, что он на серийного убийцу похож.

– Думаешь, серийный убийца станет в тонкостях твоих слов разбираться?

И Билли Кольт сказал, что поделится со мной. А потом мы переключились на сочинения, и миссис Хокнет пробежала их все своим учительским взглядом, острым, как лазер, и выбрала три, чтобы прочитать вслух всему классу. И едва она сказала, что прочитает их вслух, я догадался, что она прочтет мое, ведь Дворецкий заставил меня переделывать сочинение четыре раза – помните? – а кто еще из шестиклассников стал бы переделывать? И она прочла сочинение Патти Троубридж про ферму амишей[8] в Пенсильвании, и сочинение Дженнифер Уошбёрн про Чикагский Аквариум, а потом прочитала о том, как я был в парке Свободы[9] в Нью-Йорке, и было туманно, сыро и холодно, и нам почти ничего не было видно, а потом с реки подул ветер, и туман вдруг развеялся, и мы увидели место, где раньше был Всемирный торговый центр, и ощущение было щемящее (это слово мне посоветовал Дворецкий).

Наверно, теперь вам понятно, что Дворецкий – не серийный убийца: он-то в тонкостях слов разбирается.

– Прекрасное выразительное описание с глубоким подтекстом, – сказала миссис Хокнет.

– Прекрасное выразительное описание с глубоким подтекстом, – шепнул мне Билли Кольт: наверно, от досады, что ему придется поделиться завтраком.

– Замолкни, – сказал я.

А потом миссис Хокнет опять задала нам написать сочинение из одного абзаца на тему «Моя комната».

– У вас один абзац, чтобы рассказать что-нибудь о себе. Причем рассказать не впрямую, а намеками, вкладывая в свои слова подтекст.

– Ты все так выразительно описываешь с глубоким подтекстом, – шепнул Билли Кольт.

– Замолкни, – сказал я. – Всерьез предупреждаю.

Миссис Хокнет велела приступать к работе.

Из классной комнаты мы пошли на естествознание к миссис Врубель, где начали изучать ионы – название занудное и тема действительно занудная, а потом – на физкультуру, причем вся физкультура состояла в том, что Крозоска заставил нас вытащить со склада во двор все маты – пусть проветрятся. – Дешевая рабочая сила, ребята, – сказал он. – Дешевая рабочая сила. – Мы не стали ныть, но только потому, что знали: волочь маты обратно будем не мы, а те, у кого физра сегодня седьмым уроком.

Но когда перетаскиваешь маты, недолго проголодаться, и, дожидаясь большой перемены, я надеялся только на то, что родители Билли Кольта на завтрак не поскупились.

А оказалось, это неважно.

В столовой все толпились вокруг одного стола, и кто-то, увидев нас, заорал: «Вон он идет!», и все обернулись на меня посмотреть. Можете вообразить, как это было странно – жуть. Но тут все расступились, и я увидел, в чем штука.

Длинный стол был застелен с одного конца белой льняной скатертью. На белой льняной скатерти стояла фарфоровая тарелка, белая, с тонким золотым ободком. Справа от тарелки на белой льняной салфетке лежали нож и ложка. Слева – две вилки. Чуть подальше была стеклянная мисочка с фруктовым ассорти, еще одна стеклянная мисочка с салатом и два маленьких графина – с оливковым маслом и с уксусом. На тарелке лежала куриная грудка с гарниром из карликовой моркови и грибов. И с петрушкой. На другой белой фарфоровой тарелке – дымящиеся гренки с чесноком. Тут же была бутылка газировки – бери и наливай в уже приготовленный стакан со льдом. И фарфоровая чашка, а в чашке горячий сладкий чай с молоком. А перед всем этим – белая табличка с замысловатой черной надписью «Молодой господин Картер Джонс».

– Ни фига себе, – сказал Билли Кольт. – А можно ты завтра со мной поделишься?

Все, этот Дворецкий достал меня хуже геморроя. Намного хуже.

Я подумал, что мне и вправду надо быть начеку.

Что бы это ни значило.

5

Питч

Питч – основная игровая площадка между калитками. Ее длина – двадцать два ярда[10]. На питче должен происходить весь поединок между боулером и бетсменами.

В тот вечер мама сразу после ужина пошла спать, а я засел за сочинение «Моя комната»: объем – один абзац, задача – рассказать миссис Хокнет что-нибудь о себе не впрямую, а намеками.

К тому времени, когда Дворецкий помог Эмили прочесть сказку про зайку, который дом себе искал, и еще одну, про зайку в золотых туфельках, и две главы еще одной, про зайку по имени Эдвард, – ну вы уже поняли принцип отбора, да? – я усыпал весь пол скомканными листками, и Дворецкий увидел это из коридора, когда Шарли потащила его смотреть свои книжки. Я слышал за стеной их разговор. Дворецкий спросил: «Вам нравится Э. Несбит?», а Шарли переспросила: «Кто-кто?», а Дворецкий сказал: «Нам следует зайти в библиотеку. А теперь перейдем к умножению на одиннадцать и двенадцать…» Когда с умножением на одиннадцать и двенадцать было покончено, теперь уже Энни потащила Дворецкого в свою комнату практиковаться в правописании слов, которые начинаются на «пр-», и Дворецкий, проходя по коридору, увидел горы скомканных листков и покачал головой.

Я слышал, как они занимались, и, когда Энни превосходно проявила себя в правописании практически всех английских слов на «пр-», Дворецкий предложил, чтобы теперь она сама, проверяя себя прилежно и прагматично, проработала список слов, и потом зашел в мою комнату, где из комков бумаги уже нагромоздился горный ландшафт.

– Похоже, ваш прогресс прервался, – сказал он.

– Перестаньте, – сказал я.

– Виноват.

Он взял наугад скомканный листок, расправил.

– Я в таких делах не силен, – сказал я.

Дворецкий кивнул.

– И вообще, кто задает на первой же неделе какую-то дурацкую домашку? Только в нашей дурацкой школе.

Дворецкий скомкал расправленный листок. Подобрал с пола другой, прочел, скомкал.

– Кто задает? Учителя, старающиеся чему-то научить учеников, – сказал он. – Вам задали написать о выходках пестро разряженных персонажей, таких могущественных, что это просто нелепо?

– Мне задали написать про мою комнату. Я пишу об этих постерах. – И я показал на них рукой.

Дворецкий снова кивнул.

– Для сочинения этот предмет куда пристойнее, чем завалы невыстиранной одежды, – а их вы попозже устраните. Но ваши предложения – пример пустословия. Если бы вы предпочли лаконичность и предваряли сказуемые чем-то похожим на подлежащее…

– Вы опять…

– Виноват. Позвольте спросить: возможно, вашу учительницу больше заинтересуют подробности, которые что-то говорят о вас самом, молодой господин Джонс?

– Они самые. Мне задали описать, как моя комната что-то говорит обо мне.

– И поэтому вы пишете о супергероях?

– Угу.

– В таком случае, – сказал Дворецкий, – вы, возможно, могли бы начать с этого.

И показал на фото моего отца, капитана Джексона Джонатана Джонса, на фоне американского флага.

– Или с этого. – И он показал на берет, который отец носил во время своей первой командировки в Ирак.

– Или с этого. – И он показал на тактические очки: в их оправе до сих пор застрял песок Афганистана.

И – ну что ж я как дурак, как дурак, как дурак – я почувствовал, что на глаза – да что ж я как дурак, как дурак, как дурак – набежала какая-то дурацкая соленая вода.

– Напишите первую фразу, – сказал Дворецкий.

Я написал.

– Позвольте, – сказал он и протянул руку. Взял бумагу. Прочел. Прочел второй раз – теперь вслух.

Неторопливо прочел вслух: «Мой отец на другом конце света, но в моей комнате он повсюду».

Дворецкий положил этот листок обратно на мой стол.

И сказал:

– Даю прогноз: это начало не повторит прискорбную судьбу своих предшественников.

И ушел.

Он оказался прав.

В общем, на следующий день я не забыл завтрак дома.

Просто решил – лучше быть начеку.

Но Билли Кольт остался недоволен.

– Значит, Дворецкий сегодня не…

– Нет, – сказал я.

– И на завтрак не бу…

– Нет, – сказал я.

– Свинья ты, – сказал он.

Но на большой перемене я обнаружил в пакете столько еды, что можно было и с Билли Кольтом поделиться. Казалось, Дворецкий специально рассчитал на двоих: два сандвича с козьим сыром, два вареных яйца, восемь кусочков нарезанной моркови и четыре маленькие плюшки с изюмом.

– Спасибо твоему дворецкому – так и передай, – сказал Билли Кольт. Если мне правильно послышалось. Он ведь говорил с набитым ртом.

А миссис Хокнет? Она сказала про мое сочинение: выразительное описание с глубоким подтекстом.

Очень глубоким.

И еще сказала, что мне стоило бы послать его отцу по электронной почте.

Я решил, что так и сделаю.

В пятницу Дворецкий приехал за всеми нами в школу на Баклажане, но на этот раз – впервые – мамы с ним не было.

– Ваша матушка, – сказал Дворецкий, – провожает джип в последний путь.

– Как это? – спросила Эмили.

– Это значит, что джип сд… умер, – сказала Энни.

– Джипы не умирают, – сказала Эмили.

– Совершенно верно, они не умирают, – сказал Дворецкий. – Но они когда-нибудь приходят в негодность. Что ж, поскольку сегодня пятница и уже четвертый час пополудни, рискну предположить, что мы могли бы по пути вас кое-чем порадовать.

– Порадовать? – переспросила Эмили.

– Да, – сказал Дворецкий. – Начнем с мисс Эмили и мисс Шарлотты.

Эмили и Шарли заулыбались – так они улыбаются, когда зазнаются, и тогда они хуже геморроя. Но они слегка поникли, когда мы подъехали к библиотеке и взяли для них на дом книжки Э. Несбит.

– А что значит «Э»? – спросила Шарли.

– Экстраординарная, – сказал Дворецкий. – Теперь очередь мисс Энн.

Энни не заулыбалась улыбкой зазнайки, но тоже слегка поникла, когда мы подъехали к «Музыкальному магазину Мэделайн» и Дворецкий купил ей метроном.

– Метроном – какая от него радость? – сказала она.

– Радость, а заодно польза – для всех нас, – сказал Дворецкий. – Ценно помнить, что ритм, если его прилежно придерживаться, – тут он оглянулся на меня, а я покачал головой, – важен во всех областях жизни, но прежде всего в музыке.

– Спасибо, – сказала Энни, но без особого восторга.

– А теперь молодой господин Джонс, – сказал Дворецкий.

Если честно, когда мы подъехали к «Мэрисвиллскому миру спорттоваров», мои перспективы выглядели намного заманчивее, чем какие-то там книжки Э. Несбит и метрономы.

Сами понимаете, «Мир спорттоваров»… Звучит выразительно, и подтекст глубокий.

Дворецкий велел нам подождать в машине, пока он наводит справки о товаре, заказанном по каталогу. И мы подождали, и я сказал Энни, что «заказанный по каталогу» тоже звучит выразительно и подтекст глубокий.

По-моему, Энни сделала над собой большое усилие, чтобы меня не возненавидеть.

Но когда Дворецкий вернулся, в руках у него было что-то длинное, с одной стороны плоское, с другой выпуклое, и никто из нас не смог догадаться, что это такое.

– Почти все жители нашей планеты, – сказал Дворецкий, – за огорчительным исключением граждан ряда не самых цивилизованных стран, мигом узнали бы в этом предмете биту.

– Это не бита, – сказал я.

– Что и требовалось доказать. Молодой господин Джонс, именно эта вещь называется «бита» во всех частях света, где ценят изящество, где чтят коллективную память, где преобладают воспитанные люди.

– А мы разве невоспитанные? – сказал я.

– Молодой господин Джонс, вчера вечером вы окунули в кока-колу свой шоколадный донат в шоколадной глазури.

– Шоколадные донаты в шоколадной глазури только так и едят, – сказал я. – По всей видимости.

– И, если бы я не вмешался, соломинка, торчавшая из вашего стакана с шоколадной кока-колой, вонзилась бы в вашу левую ноздрю.

Это да – так все и было.

Он протянул мне биту.

– Вы взяли ее не за тот конец, молодой господин Джонс.

Я взял ее за другой конец.

– А веревку надо снять?

– Во-первых, это шнур. Во-вторых, нет, не надо.

Я осмотрел биту.

– А в бейсбол ей играть можно?

– Только если вы дикарь.

– А в какую же игру можно?

Дворецкий прижмурил глаза. На его губах появилась улыбка. И он сказал, словно погрузившись в транс:

– В самую красивую и благородную из всех игр, которые изобрело или когда-либо изобретет человечество.

Я снова осмотрел биту.

– Стопудово.

– Как вы должны помнить, молодой господин Джонс, насмешка – низшая форма остроумия. Но насмешки над крикетом равносильны святотатству, и в моем присутствии их не будет.

По его голосу я понял: он не шутит.

– Ну а из какого она дерева? – спросил я, хотя вообще-то мне было без разницы.

– Из ивы, – сказал Дворецкий. – И сегодня вечером вы ее обстучите.

И если вы не знаете, что такое «обстукивать», то вы, по всей видимости, никогда не держали в руках новую крикетную биту, и дворецкий не вручал вам бутылочку с олифой и чистую тряпку, и вы не натирали биту маслом: натираешь, натираешь, натираешь, а дворецкий смотрит и показывает тебе жестами, как это полагается делать, так, как он сам, наверное, делал в детстве, и, наверное, ему хочется отобрать у тебя биту и все сделать самому. А потом колотишь по бите крикетным мячом со всех сторон, чтобы дерево загрубело. Дворецкий говорил так, словно это типа такой обряд посвящения и я должен через него пройти.

Но знаете, что я вам скажу? Я думал не о том, что это типа обряд.

А о том, как бы он понравился моему брату Карриэру.

Карриэр заляпал бы всю комнату олифой, но… ох… как бы ему понравилось обстукивать биту.

Между прочим, в тот день после большой перемены я зашел в школьную библиотеку и отправил отцу по электронной почте свое сочинение – выразительное описание с глубоким подтекстом. А после уроков опять заскочил в библиотеку и проверил свой почтовый ящик.

Но когда человек в заграничной командировке, это же дело обычное, верно? В смысле, имейл мог не дойти. Или, может быть, отец сейчас где-то на задании. Или, может быть, у них уже ночь. Или, может быть, у них чрезвычайная ситуация – всякое бывает, и база оборвала все контакты с внешним миром, потому что над ней нависла угроза.

Мало ли почему он не может мне ответить.

Мало ли почему…

6

Судья

Судья – высший авторитет в том, что касается честной игры, с момента, когда в начале матча капитаны бросают жребий, и вплоть до окончательного подсчета очков. Судья досконально разбирается в правилах крикета, его задача – блюсти справедливость, пристально наблюдать за происходящим на поле и хранить традиции своего вида спорта.

Когда мы подъехали к дому, мама стояла у распахнутых ворот гаража. У распахнутых ворот совершенно пустого гаража.

– Значит, джип правда умер? – спросила Эмили.

– Боюсь, что да, – сказала мама.

– И что теперь – купим другой?

Мама закрыла ворота, и до меня вдруг дошло.

Другого джипа не будет.

По той же причине, по которой мы так и не купили другую микроволновку, когда в старой что-то взорвалось и стекло вылетело.

По той же причине, по которой я отдал Энни свой старый велик, а новый мне до сих пор не купили.

По той же причине, по которой компьютер у нас такой старый, что в игры на нем не поиграешь; впрочем, какая разница, игр у нас тоже нету, ни одной.

По той же причине, по которой Энни, Эмили и Шарли купили новые кроссовки для школы, а мне – нет.

– Мисс Эмили, – сказал Дворецкий, – в текущий период перевозить вас – моя задача.

– Вы каждый день будете возить нас на Баклажане?

– Я буду каждый день возить вас на бентли, мисс Эмили. И так будет продолжаться, пока молодой господин Джонс не получит водительские права.

А знаете, как противно ходить учиться в шестой класс в кроссовках, оставшихся от пятого класса? Знаете, как они уже стоптались – полный отстой…

– Картер не умеет водить машину, – сказала Эмили.

Дворецкий удивленно выгнул бровь.

Жуткий отстой.

– Молодой господин Джонс, – сказал Дворецкий и показал на Баклажан.

– Чего? – спросил я.

Он подошел к двери и распахнул ее. К водительской двери.

– Чего? – спросил я снова.

– Если вы сядете на сиденье, мы отрегулируем его по вашему росту.

Я посмотрел на маму. Она пожала плечами, позвала девчонок и направилась к дому.

Я сел в машину. Дворецкий обошел вокруг машины, сел рядом со мной.

– Мне двенадцать лет, – сказал я.

– Тогда времени остается в обрез. Вы знаете, где педаль газа, а где педаль тормоза?

Я кивнул.

– А где педаль сцепления?

Я посмотрел под ноги и кивнул.

– А рычаг переключения передач?

Я опять кивнул.

Он вручил мне ключи:

– Для начала поверните ключ зажигания.

И ткнул пальцем:

– Этот ключ вставляется вот сюда.

Я вставил ключ.

– Теперь поверните и отпустите ключ, как только зажигание включится.

Я сделал, как велено, и Баклажан подо мной зарокотал.

М-да, а вот это уже не отстой. Не-ет. Это в принципе круто.

Эмили, Шарли и Энни поднялись на крыльцо. Мама обняла их за плечи. Помните, как в «Асе Роботроиде и рейнджерах-роботроидах» некоторые персонажи смотрят на Аса Роботроида и их разинутые рты – шире пещер, потому что он просто обалденный герой?

Вот как смотрели на меня сейчас Эмили и Шарли. Но не Энни.

– Я не очень-то знаю, как это делается, – сказал я.

– Вы готовитесь включить на бентли заднюю передачу, чтобы…

– Дать задний ход, – сказал я.

– Отлично. Положите правую руку на рычаг коробки передач.

Я положил руку на рычаг. Дворецкий накрыл мою руку своей.

– Выжмите педаль тормоза.

Я выжал.

– А левой ногой выжмите сцепление.

Я выжал сцепление.

– А теперь мы включим заднюю передачу.

Так мы и сделали, и я почувствовал, как Баклажан, замурлыкав, приготовился тронуться.

Это было очень круто.

– Оглянитесь через левое плечо. Хорошо. А теперь слегка отпустите тормоз, держа руль совершенно прямо.

Я так и сделал – и Баклажан покатился задним ходом к воротам, плавно-плавно. Так движутся по привычным орбитам планеты.

– Если вы продолжите поворачивать в эту сторону, молодой господин Джонс, то передвинете клумбу с хостами. Спасибо. Вы хорошо справились. Теперь ваша матушка вздохнет спокойно.

Мы миновали клумбу с хостами.

– Надеюсь, вы не потревожите орешник у ворот?

Я не потревожил орешник у ворот.

– Выжмите тормоз, пожалуйста, – сказал Дворецкий.

Я выжал.

– Превосходно. Не прокатиться ли нам по-настоящему? Что, если мы выгуляем бентли один раз вокруг квартала? – предложил он.

Я кивнул.

– Выезжайте задним ходом на улицу, пожалуйста. Подождите, прежде чем развернуться. Подождите. Подождите. Пора, молодой господин Джонс. Готово, вы хорошо справились. Держите руль ровно. Что ж, вы приобретаете навыки. Приготовьтесь переключить передачу, а после этого слегка нажмите на газ.

И я приобрел навыки. И приготовился переключить передачу. И переключил. Ну, если честно, Баклажан заглох. Но я снова завел мотор, и слегка нажал на газ, и Баклажан тронулся. И я повернул за угол, и мы проехали мимо азалий Кечумов, и рододендронов Бриггсов, и падуба Роккаслов, и петуний Кертджи, и дома Билли Кольта – вы даже вообразить не можете, как сильно мне хотелось, чтобы Билли Кольт в эту минуту был во дворе и увидел меня, но его во дворе не было, и мы снова повернули за угол, и Баклажан подо мной рокотал и мурлыкал, и рука Дворецкого иногда накрывала мою, помогая рулить, но только иногда.

А когда мы вернулись, все-все-все – и девчонки, и мама – стояли на крыльце, и Нед тоже, и все они – даже Нед – смотрели на меня, как на Аса Роботроида в мультике. Мы припарковались у гаража – ведь ворота в гараж мама закрыла. Я переключился на нейтральную передачу. Заглушил мотор. Вынул ключи, отдал Дворецкому. Мы вылезли из машины. Эмили, Шарли и даже Энни захлопали в ладоши. А мама заулыбалась как-то странно – точно я вдруг стал взрослым. Еще один обряд посвящения, ага. Даже Нед восхищался – а вы уже знаете, что приключается с Недом от сильных чувств.

– Вы отлично справились, молодой господин Картер. Воистину отлично.

– Машина просто класс.

– Ваш дед согласился бы с вами, хотя, возможно, выбрал бы другое слово. Когда стало очевидно, что машина ему больше не потребуется, он лично договорился о том, чтобы ее доставили через океан вам, – одно из последних дел, которые ему удалось довести до конца.

– Погодите… Мне?

– Бентли – ваша машина, молодой господин Картер. Я буду пользоваться ей только до вашего совершеннолетия.

– А когда оно будет?

– В день вашего восемнадцатилетия.

– Это же еще типа через миллион лет.

– Сравнение с миллионом лет неуместно. Осталось всего шесть лет – не успеете и оглянуться. А тем временем у вас будет предостаточно дел, с которыми можно управиться и без бентли, – например, устранять следы жизнедеятельности Неда или – дело еще более неотложное – избавиться от слов-паразитов «типа» и «чтоб вы знали».

Я устранил следы жизнедеятельности Неда, а потом выгулял его вокруг квартала, и он, наложив кучу у ворот Билли Кольта, совсем успокоился.

Но я не успокоился. Я долго еще не успокаивался.

Я водил Баклажан!

Я водил Баклажан!

Я водил Баклажан, чтоб вы знали!

Я хотел сказать – я правда-правда водил Баклажан!

И после совершеннолетия он станет моим.

И, вернувшись домой, я сказал Дворецкому:

– Спасибо, мистер Боулз-Фицпатрик. А вы точно знаете – может, все-таки в день шестнадцатилетия?

Дворецкий слегка улыбнулся и сказал:

– Я знаю это совершенно точно, молодой господин Картер. А теперь, раз уж вы здесь… У мисс Энн не получается настроить метроном. Возможно, братская помощь была бы уместна.

И я оказал ей братскую помощь. В виде исключения.

В тот вечер, после гамбургеров с картошкой фри, – а я ел картошку фри вилкой, должен же я показать, какой я воспитанный, и я даже ни слова не сказал о том, что мистер Боулз-Фицпатрик ест картошку фри с уксусом, а не с кетчупом, как полагается всем цивилизованным людям, – мама спросила Дворецкого, где он остановился.

– Спасибо, мадам, – сказал он. – Я снял две комнаты у мистера Кребса, это в нескольких кварталах…

– У отца Карсона Кребса? – спросил я.

– Полагаю, да. Возможно, вы знакомы с этим мальчиком?

– Не то чтобы прямо знаком.

– Этому юноше пришлось очень быстро повзрослеть, – сказал Дворецкий.

Мама кивнула. – А эти комнаты…

Она замялась, и я догадался, какой вопрос вертится у нее на языке. Отец устроил себе на первом этаже кабинет. Там стоит раскладной диван. Напротив – отдельная ванная. Я прочел по маминому лицу, что она подумала то же самое, что и я: не проще ли мистеру Боулз-Фицпатрику поселиться у нас?

– Этот вариант прекрасно устраивает всех, – сказал Дворецкий.

И подходящий момент был упущен – отступил в прошлое. Если честно, я сам удивился тому, что меня это почему-то огорчило.

Но знаете, какой момент не отступил в прошлое?

Знаете, какой момент не выходил у меня из головы?

Я водил Баклажан!

Я водил Баклажан!

Я водил Баклажан – правда-правда, чтоб вы знали!

7

Настоящая калитка

«Настоящей калиткой» называют ровный питч. От такого покрытия крикетный мяч отскакивает абсолютно предсказуемо. Если же мяч отскакивает непредсказуемо, такой питч называют «трудная калитка».

Вечером в пятницу Дворецкий ушел, а мы призадумались: придет ли он в субботу? Мама сказала, что ему наверняка захочется сделать передышку. Но утром в субботу, когда я встал, чтобы посмотреть по телику «Аса Роботроида и рейнджеров-роботроидов», Дворецкий уже возился на кухне, что-то напевая.

– Дайте-ка угадаю, – сказал я. – Бетховен.

– Элгар, – ответил Дворецкий. – Бетховен – не для утреннего времени: слишком уж он немецкий.

Я пошел в кладовую – взять чего-нибудь на завтрак.

Переворошил все коробки с хлопьями.

Ни одной коробки «Сахарных звездочек Аса Роботроида».

Переворошил еще раз.

Ни одной коробки «Сахарных звездочек Аса Роботроида».

Как же смотреть «Аса Роботроида и рейнджеров-роботроидов» без «Сахарных звездочек Аса Роботроида»?

Я глазам своим не поверил. Повытаскивал с полки почти все коробки с хлопьями – даже с такими полезными, что к ним никто никогда не притрагивается.

Ни одной коробки «Сахарных звездочек Аса Роботроида».

– Их там нет, – крикнул мне Дворецкий с кухни. Я вернулся на кухню. Он нарезáл кубиками репчатый лук и красный перец.

– Чего там нет?

– Этих варварских «Сахарных звездочек».

– Если «Сахарные звездочки Аса Роботроида» не подают в Букингемском дворце, это еще не значит, что они варварские.

– Именно что значит, – сказал Дворецкий и высыпал лук и перец в миску со взбитыми яйцами.

Ну вот, я же говорил – хуже геморроя.

Конечно, водить Баклажан классно. Но лучше уж обойтись без Баклажана, чем лишиться «Сахарных звездочек Аса Роботроида». Я что, слишком много требую? Разве я не заслужил «Сахарные звездочки Аса Роботроида» после того, как целую неделю проучился в шестом классе?

Спорим, Дворецкий даже никогда не пробовал «Сахарные звездочки Аса Роботроида»?

Спорим, он раньше и не слыхал никогда про «Сахарные звездочки Аса Роботроида»?

– А чем же мне тогда завтракать?

– Завтракать подано. Поднос с едой ждет вас в столовой.

Я пошел в столовую. Стакан апельсинового сока. Вареное яйцо в специальной такой чашечке, на яйцо надета вязаная шапочка – чтобы не остыло, что ли? Два тоста на подставке. Пара ложек апельсинового конфитюра – ненавижу апельсиновый конфитюр – в белой миске. Солонка и перечница. Груша, разрезанная на четыре части. И чашка сладкого чая с молоком, накрыта блюдцем – чтобы не остыл, так?

– Не так-то легко завтракать такой едой, когда смотришь «Аса Роботроида», – крикнул я в сторону кухни.

– Уверен, для вас это огромное облегчение. Вам больше не придется завтракать перед телевизором, отвлекаясь на «Аса Роботроида и рейнджеров-роботроидов». Теперь вы можете позавтракать в столовой, как…

– Знаю-знаю: как цивилизованный человек.

– Совершенно верно.

Я же говорил – намного, намного, намного хуже геморроя.

Я сел за стол в столовой. Остальные еще спали, но я сел за стол в столовой. Один. В столовой. В комнате, где мы никогда не едим. В столовой.

Знаете, как это странно – сидеть в столовой в полном одиночестве?

Я снял с яйца вязаную шапочку.

И крикнул в сторону кухни: – А как положено есть такие яйца?

– Следует приставить лезвие ножа к скорлупе, держа его параллельно краям чашки. Надавите, постепенно усиливая нажим, и скорлупа треснет. Затем…

– Ясно, – сказал я.

Я приставил лезвие ножа к скорлупе, держа его параллельно краям чашки. Надавил, постепенно усиливая нажим.

Скорлупа не треснула.

Я еще раз надавил, постепенно усиливая нажим. Надавил как следует.

Скорлупа не треснула.

Я постепенно усилил нажим.

И еще чуть-чуть усилил.

Уже не «постепенно».

И так продолжалось, пока нож не разрубил это дурацкое яйцо. Верхняя половинка, соскользнув по белой миске с апельсиновым конфитюром, шлепнулась на пол.

Правда-правда – я ничего не выдумал.

Серьезно – шлеп, и на пол.

К счастью, Нед был рядом – и все подлизал.

– Молодой господин Картер, у вас там полный порядок?

– Полный, – сказал я.

Нижнюю половинку яйца я съел, стараясь не обращать внимания на осколки скорлупы. Хлеб тоже съел, к конфитюру не притронулся.

Чай выпил. Да, на молоко и сахар Дворецкий не скупится. Покончив с завтраком, я подобрал с пола скорлупу и почесал Неда за ушком – выразил благодарность за заметание следов.

И Неда тут же стошнило.

– Вы должны выгулять Неда как можно скорее, – крикнул мне Дворецкий.

– А что, подождать нельзя было? Или ты лопнешь, если подождешь чуть-чуть? – сказал я. Но только Неду.

Я все-таки пошел выгуливать Неда. Обошли квартал один раз, сделали еще полкруга – и увидели, что нас поджидает Билли Кольт. Он показал на Неда:

– Он всегда какает у наших ворот?

– Всегда, – сказал я. – Я его выдрессировал.

– Но у вас для этого есть дворецкий, разве нет?

– Для чего «для этого»?

– Чтобы он за ним типа подбирал с земли?

– Только в чрезвычайных обстоятельствах – а сейчас не чрезвычайные.

– Ну, может, для тебя не чрезвычайные…

– Ни капельки, – сказал я.

Билли Кольт склонил голову набок.

– А он что, еще и блюет?

– Видел вчера, как мимо проехала машина Дворецкого?

– Не-а.

– Точно не видел? Часа в четыре?

– Нет. А что?

– Да так… – сказал я. И сам подивился, что это меня огорчило.

Правда, это разве огорчение… А вот что на мой имейл нет ответа…

8

Кролик

«Кроликом» называют бетсмена, играющего в крикет недавно или просто не очень умело, потому что на боулера он глядит с заметным испугом.

Когда я вернулся домой, на кухне пахло яблоками и мама, Эмили, Шарли и Энни стояли вокруг кухонного стола и завтракали маленькими пирожками с яблоками, и тогда мы с Билли Кольтом тоже налегли на пирожки с яблоками. Я, знаете ли, сказал Билли Кольту, что он может зайти к нам и позавтракать с нами за компанию, если мне не придется подбирать с земли сами знаете что. Мы все пили молоко большими стаканами. – Однопроцентное? – спросил Билли Кольт. А Эмили ответила: – Определенно нет. – И, когда мы все съели и убрали посуду, Дворецкий сказал: – Хорошо. Дайте мне одну минуту – и выезжаем.

Билли Кольт посмотрел на меня.

– Выезжаете? Куда?

Я пожал плечами.

Дворецкий кинул мне ключи от Баклажана и спросил:

– Не будете ли вы так любезны прогреть мотор бентли, молодой господин Картер?

Билли Кольт снова посмотрел на меня.

– Легко, – сказал я.

– А вы, молодой господин Уильям, не будете ли вы так добры принести в дом длинный чемодан и довольно громоздкую сумку? Вы найдете их на заднем сиденье. Премного благодарен.

Мы пошли к Баклажану, и я повернул ключ, и мотор зарокотал. Я вернулся в дом. Билли принес чемодан и довольно громоздкую сумку и спросил: – А ты его хоть раз водил? – А я сказал: – Каждый день вожу. – А он сказал: – А где ты на нем ездишь? – А я сказал: – Много где. – А он сказал: – Эх, был бы у меня дворецкий…

И тут из ванной вышел Дворецкий.

Уже не в костюме.

Он переоделся во все белое: белые ботинки, белые треники, белая рубашка поло, белый свитер, белая кепка. Взял у Билли ту самую довольно громоздкую сумку, раскрыл, достал из нее два огромных щитка, сделанных словно из зефира. Мы с Билли остолбенело уставились на щитки.

– Молодой господин Картер, – сказал Дворецкий, – если в вашем гардеробе есть белая рубашка, сейчас самое подходящее время ее надеть.

Я пошел наверх. У меня, знаете ли, и вправду была одна белая рубашка – их надевают на похороны. А я один раз был на похоронах, как я вам уже говорил.

– И если вы прихватите свою биту… – крикнул мне вдогонку Дворецкий.

Когда я спустился, Дворецкий и Билли были уже во дворе. Дворецкий положил зефирные щитки на землю и стал рыться в длинном чемодане. Достал два белых свитера и две белые кепки.

– Придется пока надеть эти, хотя, наверно, они чуть-чуть великоваты. Прошу облачиться.

Что нам оставалось делать? Мы стали облачаться, и, когда наконец напялили белые свитера и белые кепки, Энни, Шарли и Эмили, стоявшие на крыльце, чуть не попадали от хохота.

– Вот так всегда и ходи, – сказала Шарли.

– Замолкни, – сказал я.

Свитера были немножко длинноваты, а кепки – чуть великоваты, но, может, так и полагается. В любом случае Дворецкого это не смущало.

– Мистер Боулз-Фицпатрик, а кем вы нарядились? – спросила Энни.

Дворецкий снова порылся в длинном чемодане, достал пару великанских перчаток – тоже белого цвета – и вручил Билли. – Примерьте. – И перевел взгляд на Энни. – Мисс Энн, я никем не нарядился. Я крикетист.

– Крикетист?

– И не из худших.

Энни показала на нас с Билли Кольтом – а Билли все еще пытался управиться с перчатками, ведь они доходили ему до локтей. – А они кем нарядились?

Дворецкий показал на Билли Кольта: – Приступим. Это бетсмен. – Показал на меня: – Филдер. – Показал на себя: – Боулер.

Меня прошиб пот. Не только потому, что свитер был теплый.

– Если мы играем в крикет, где нам, по-вашему, играть? – спросил я.

– Самое подходящее место, по-видимому, – ваш школьный стадион, – сказал Дворецкий.

Я посмотрел на Билли Кольта – а он ведь был в белом свитере и белой кепке. Он посмотрел на меня: белый свитер, белая кепка. Мы оба поглядели на зефирные щитки. На перчатки. И снова на белые кепки.

– Нет, к школе мы не поедем, – сказал я.

– Определенно поедем, – сказал Дворецкий.

– Мне уже пора домой обедать, – сказал Билли Кольт.

– Нет, не пора, – сказал Дворецкий, – хотя нам придется зайти к вашим родителям и известить их о вашем местонахождении.

– Меня что-то мутит, – сказал Билли Кольт.

– Вы не такса, – сказал Дворецкий. Подхватил длинный чемодан, глянул на небо. – Думаю, нам лучше пойти пешком. Молодой господин Картер, не могли бы вы заглушить мотор автомобиля?

– Пешком?

– Идти недалеко, а день сегодня погожий, теплый.

Я посмотрел на Билли Кольта – он был в белом свитере и белой кепке. Он поглядел на меня: белый свитер, белая кепка. Мы оба поглядели на зефирные щитки. На перчатки. И снова на белые кепки.

– Нас может кто-нибудь увидеть, – сказал я.

Билли Кольт кивнул.

– И, если бы вы занимались чем-то постыдным, вы резонно почувствовали бы стыд. Однако, поскольку крикетные матчи проводят и транслируют на международном уровне, что кардинально отличает крикет от провинциального, изоляционистского вида спорта, который в вашей стране ошибочно называют «футболом», вы сейчас должны чувствовать, что приобщаетесь к глобальной великой традиции.

– Угу, как раз это я и чувствую, – сказал я.

– Превосходно, – сказал Дворецкий, – но не следует забывать, что насмешка – это…

– Помню-помню, – сказал я.

– А что такое «провинциальный»? – спросил Билли.

– Американский, – сказал Дворецкий. И зашагал к воротам, не дожидаясь нас.

– Ох, только бы у школы сейчас никого не было, – шепнул я Билли Кольту.

Но, разумеется, люди у школы были. Кто бы сомневался.

9

Криз

«Криз» – зона игры, в которой занимает позицию бетсмен, когда готовится защищать свою калитку[11].

Я же говорил вам, что был в Австралии, да? И про австралийские тропические грозы – там они случались почти каждый день, и отец сказал, что для Австралии это норма. И еще сказал, что, когда он прошлый раз был в Австралии, дожди лили каждый день.

Я ездил туда с отцом на летних каникулах, когда перешел из четвертого класса в пятый, потому что в тысяча семьсот лохматом году некоторых наших предков сослали в Австралию на каторгу, а мой отец теперь захотел отыскать их следы для истории нашей семьи. А заодно посмотреть вместе со мной на места, где бывал раньше, когда только окончил колледж.

Вот зачем мы поехали в Австралию. Так мне сказал отец, когда объявил, что мы едем.

Но, по-моему, на самом деле причина была другая.

По-моему, на самом деле мы поехали туда потому, что мама велела отцу уделить мне немножко времени из-за того, какое у нас было настроение после… ну, в общем, когда мой брат Карриэр… в общем, знаете… По-моему, она сказала отцу, что он обязан это сделать и ее не волнует, что он будет вынужден просить начальство об огромном одолжении. По-моему, она сказала ему, что ей плевать с высокой башни на воинский долг и прочую фигню, потому что сыну нужен отец.

В нашем доме стены тонкие.

В общем, по-моему, именно поэтому мы поехали в Австралию. Но не все ли равно? Австралия – понимаете?! Я положил зеленый шарик в карман, и мы поехали в аэропорт на такси, и летели сто миллиардов часов до Лос-Анджелеса, а потом еще тысячу миллиардов часов до Австралии и поздно ночью смотрели фильмы, которые мама почти наверняка бы мне не разрешила, если бы полетела с нами.

Приземлились в Сиднее, сели в машину с рулем с неправильной стороны – совсем как в Баклажане, – и выехали из города по неправильной стороне дороги, и приехали в Голубые горы, хотя цвет у них совсем другой. Тропическая гроза уже начинала нависать над нами. Но отец из-за этого не тревожился. Он хотел совершить пеший поход – предками потом займемся, и мы надели рюкзаки – его рюкзак был намного тяжелее моего – и спустились по склону в долину. Повсюду были маленькие водопады. Деревья росли все гуще. Высокие утесы и длинные красные прослойки песчаника. Запах сырой земли, лужи, и здоровенные листья, и сырой мох, и старая кора, и гигантские белые цветы – я таких цветов в жизни не видел.

Мы спустились на триста десять метров и углубились в заросли больших деревьев, и отец на ходу мурлыкал Бетховена – а он умеет намурлыкивать целые симфонии даже во время австралийской тропической грозы.

Мы шли, и глубокие следы наших ботинок вмиг заполнялись дождевой водой. Было жарко. Шумела вода, падая на скалы. Визгливо переругивались белые птицы – взлетали стаями на верхушки деревьев и пялились на нас свысока. Время от времени раздавался охотничий крик какого-то огромного существа – типа динозавра, наверное. Время от времени в низкой траве шуршал кто-то юркий – вероятно, змеи, сказал отец. Время от времени подлесок трещал, потому что в нем кто-то рыскал – возможно, мелкие крокодилы, сказал отец. Судя по треску, не такие уж и мелкие.

А потом, под вечер, дождь перестал, и из-за пухлых облаков выпрыгнуло солнце, и мы вышли на поляну, с которой открывался вид на всю долину.

– Смотри, – сказал отец.

Солнце нещадно жгло листья эвкалиптов, и от них повалил пар, поднимаясь все выше и выше, и – я ничего не выдумываю! – воздух стал голубым. Голубым над листьями, и над самыми высокими деревьями, и над красными скалами: голубая дымка окутала все вокруг, а потом спустилась на нас сверху. Казалось, вытяну руку и увижу, что она окрасилась в голубой цвет.

Да, в голубой.

Мы видели это каждый день после полудня, когда австралийская тропическая гроза прекращалась и деревья освещало солнце, и с листьев начинали испаряться эвкалиптовые масла, и все вокруг окутывала голубая дымка.

В долине мы провели пять дней. И все пять дней не видели там ни одного человека.

Там были только мы. Мой отец и я. Там были мы. Он да я вдвоем – и больше никого.

И мы даже почти не разговаривали.

Разговаривали очень редко.

Было так тихо, что еще немного – и я соскучился бы по Энни, Шарли и Эмили.

Я крепко стискивал зеленый шарик.

А вот теперь, когда я в белом свитере и белой кепке шел вслед за Дворецким, шел и тащил зефирные щитки, великанские перчатки и неправильную биту, я типа как пожалел, что не остался в Голубых горах.

Мы прошли мимо Кечумов – они как раз поливали азалии, но вскинули головы и уставились на нас, – и мимо рододендронов Бриггсов, и мимо падуба Роккаслов, и мимо петуний Кертджи – и вся семья Кертджи смотрела на нас из окна – и сделали остановку у дома Билли Кольта, и Билли попробовал убедить свою маму, что его мутит, потому что он пирожков объелся, но Дворецкий сказал миссис Кольт, что мы будем учиться играть в крикет, и она сказала Билли, что это блестящий шанс и что в белом свитере и белой кепке он похож на маленького джентльмена, и мы прошли пешком еще шесть кварталов до школы имени Лонгфелло.

– Ты похож на маленького джентльмена, – сказал я.

– Замолкни, – сказал Билли Кольт.

Не знаю уж, куда в эту минуту хотелось сбежать Билли Кольту, но, спорим на что угодно, он ни за что не остался бы на стадионе школы Лонгфелло, где ребята уже играли в бейсбол. На трех площадках.

На всех трех бейсбольных полях, примыкавших к красному овалу беговой дорожки, где Крозоска в эту самую минуту занимался со сборной восьмого класса по кроссу – засекал время и орал во всю глотку. Видно, у тренера пока есть претензии к команде.

Мы пересекли беговую дорожку, замялись, но все-таки поплелись вслед за Дворецким на ухоженный зеленый газон футбольного поля школы Лонгфелло, домашнего стадиона команды «Минитмены Лонгфелло». На газон, который благоговейно стрижет, поливает и посыпает удобрениями целая команда специальных рабочих. На газон, который Дельбанко – а он не только завуч, но и тренер «Минитменов» – охраняет, словно святилище. На газон, куда никогда не ступала нога ни одного шестиклассника.

Я весь вспотел.

– Это место подходит идеально, – сказал Дворецкий.

– Мистер Боулз-Фицпатрик…

– Не отставайте, молодой господин Уильям.

Билли Кольта тоже прошиб пот.

Мы вышли вслед за Дворецким в центр футбольного поля школы Лонгфелло. Я обернулся, глянул на бейсбольные площадки. Кто-то из левых филдеров смотрел в нашу сторону.

Дворецкий достал из чемодана три длинных колышка. И деревянный молоток.

– Мистер Боулз-Фицпатрик, – сказал я, – тут нельзя…

Дворецкий вбил в землю первый колышек.

– Мистер Боулз-Фицпатрик, серьезно, тут нельзя…

Он вбил второй. А потом третий. Я снова обернулся. Теперь на нас смотрели почти все аутфилдеры со всех трех бейсбольных площадок.

– Мистер Боулз-Фицпатрик, – сказал я еще раз.

Он полез в чемодан, достал что-то, засунул обратно и, наконец, выудил две короткие деревяшки.

– Это называется «перекладины», – сказал он. – Пожалуйста, повторяйте за мной: «Перекладины».

– Перекладины, – сказали мы. Точнее, беспомощно пропищали.

Он бережно положил их на колышки, а потом, указав на колышки, сказал:

– Это называется «столбики». Пожалуйста, повторите.

– Столбики.

– Молодой господин Уильям, столбики и перекладины, соединенные вместе, – это калитка. А место, где стоите вы, называется «криз». Хороший крикетист стоит на кризе, чтобы защищать свою калитку до последнего вздоха. Итак, наденьте щитки – перчатки пока придется отложить в сторону… Да, вот так. Наденьте щитки – вам придется ему помочь, молодой господин Картер. А теперь, – снова порылся он в чемодане, – снимите кепку и наденьте вместо нее вот это. – И он протянул Билли черную кепку, к которой спереди было прикреплено что-то вроде клетки.

Билли примерил ее.

– Нет, не совсем так. Позвольте вам помочь.

Я снова огляделся. На двух из трех бейсбольных полей игра прервалась, и все уставились на нас.

– Что ж, приступим, – сказал Дворецкий. – Молодой господин Уильям, возьмите биту, держите ее за рукоятку… обеими руками… да, именно так. А теперь вы останетесь здесь, на кризе, а мы с молодым господином Картером немножко прогуляемся.

Билли Кольт огляделся, оглянулся, перевел взгляд на всех аутфилдеров на всех трех бейсбольных площадках, а потом снова на нас. И сказал:

– Значит, вы меня здесь бросите?

– Это ваша калитка, защищайте ее до последнего вздоха.

Билли сделал такое лицо, будто последний вздох – это довольно скоро.

– А теперь, молодой господин Картер, мы отойдем ровно на двадцать два ярда. Как удачно, что здесь такая четкая разметка.

– Здесь четкая разметка, потому что это футбольное поле и нам нельзя на него даже выходить.

– Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один, двадцать два, – считал Дворецкий. Снова положил чемодан на землю, достал еще три столбика и еще две перекладины. – Ваша семья платит муниципальные налоги, полагаю? – спросил он. Отдал перекладины мне, принялся вбивать первый столбик. – По логике вещей, вы, дисциплинированные налогоплательщики, можете свободно перемещаться по стадиону государственной школы. – И вбил второй столбик.

Я обернулся. Играть бросили уже на всех трех полях.

И все смотрели на нас.

В том числе тренер Крозоска и сборная восьмого класса по кроссу.

– Я не уверен, что тут все это понимают, – сказал я.

– В таком случае, – сказал Дворецкий, вбивая третий столбик, – школа имени Лонгфелло, вероятно, должна организовать углубленное изучение обществоведения и основ демократии.

Крозоска зашагал к нам.

Судя по выражению его лица, Крозоска не стремился углубленно изучать обществоведение и основы демократии.

За Крозоской шла вся сборная восьмого класса по кроссу. Двенадцать восьмиклассников.

Судя по их лицам, они тоже не стремились углубленно изучать обществоведение и основы демократии.

Я вам уже говорил, что в Голубых горах в Австралии вокруг кишели визгливые птицы, хищные динозавры, юркие змеи и рыщущие в подлеске крокодилы? По-моему, там было все-таки чуть безопаснее, чем в эту минуту на футбольном поле школы Лонгфелло.

10

Викеткипер

Место викеткипера на поле – позади бетсмена и калитки, его задача – ловить мячи, пропущенные бетсменом. В зависимости от темпа боулера викеткипер приближается к калитке или отходит подальше. На руках у него защитные перчатки – и это единственный полевой игрок, которому положено носить перчатки.

Билли все еще стоял у другой калитки. Он с перепугу как-то заскулил, если мне не послышалось, – ведь нас разделяли двадцать два ярда. Сборная восьмого класса по кроссу доберется до Билли раньше, чем до нас.

– Прошу установить перекладины на столбики, – сказал Дворецкий.

Я сделал как велено.

Дворецкий снова порылся в чемодане. Достал красный мяч, невысоко подбросил на ладони. Посмотрел на Билли.

– А теперь, молодой господин Уильям, моя задача – подать этот мяч так, чтобы он один раз отскочил от земли, ударился в вашу калитку и сшиб перекладины. Ваша задача – защищать свою калитку, отбивая мяч вон туда, в зону снаружи питча. Отбив мяч, вы побежите к калитке, перед которой стою я, – нет, молодой господин Картер, вот к этой, перед которой стою я, – а потом побежите назад, к своей калитке. Будь у нас второй бетсмен, который бегал бы в противоположном направлении, вы вместе совершали бы перебежки, пока молодой господин Картер – он возьмет на себя роль всех полевых игроков – не догонит мяч и не вернет его в игру. Вам понятно?

Билли Кольт кивнул, но, подозреваю, ничегошеньки не понял.

– Вам понятно? – обратился Дворецкий ко мне.

Я тоже кивнул. Но вообще-то я тоже ничегошеньки не понял.

За спиной Билли Кольта столпилась сборная восьмого класса по кроссу. И вся сборная смотрела на своего тренера. А он шел дальше. До нас ему оставалось двадцать два ярда.

Теперь точно не послышалось – Билли и вправду скулит.

Дворецкий обернулся к Билли.

– Молодой господин Уильям, у вас несколько встревоженный вид. Смею предположить, некоторые элементы игры пока недостаточно ясны.

Билли опять кивнул.

Дворецкий повернулся ко мне.

– Пожалуй, будет лучше, если вы, молодой господин Картер, будете отбивать первым.

Я посмотрел на Дворецкого. А потом – на идущего к нам тренера сборной восьмого класса по кроссу. А потом – на сборную восьмого класса по кроссу: она сбилась вокруг Билли Кольта у калитки, которую он должен защищать до последнего вздоха.

– Что-что? – спросил я.

– Сообщите молодому господину Уильяму, что он будет играть в поле на позиции пойнта.

– Ага, – сказал я.

– А этот хмурый джентльмен, идущий к нам так целеустремленно, возможно, станет викеткипером.

Хмурый джентльмен, идущий к нам целеустремленно, явно не стремился стать викеткипером. Сразу было видно.

– Ну, мистер Боулз-Фицпатрик, это вряд ли.

– Вздор. – Дворецкий начал поправлять перекладины на столбиках. – Кто упустит шанс побыть викеткипером в такое утро, на бодрящем ветру?

– Даже вообразить не могу, – сказал я.

– Эй вы там! – окликнул Крозоска. – Отвечайте, что вы там делаете?

Кем-кем, а викеткипером он стать не стремился.

Дворецкий наконец-то поправил перекладины. Неторопливо опустил руки по швам и только после этого обернулся к тренеру.

– В данный момент, – сказал он, – я готовлюсь к матчу по одному из самых изящных видов спорта в мире. И одновременно льщу себя надеждой, что вы сможете стать викеткипером.

Крозоска обомлел. Переспросил:

– Извините, что вы сказали?

– Извинения излишни. У молодого господина Уильяма есть перчатки. Пойдемте, я покажу вам, где встать.

– Где встать?

Мы снова прошагали двадцать два ярда до калитки, у которой топтался Билли Кольт. Крозоска шел за нами следом.

– Позади калитки, слева, – сказал Дворецкий. – Я порекомендовал бы вам держаться поближе к калитке, так как сегодня мы будем подавать не очень быстро. Прошу прощения – вы, возможно, уже знаете эту игру?

Крозоска посмотрел как-то растерянно.

– А что за игра?

– Крикет, – сказал Дворецкий, – но на сей счет можете не волноваться. Такой спортсмен, как вы, быстро приобретет сноровку. А вы, джентльмены, – обратился он к сборной восьмого класса по кроссу, – … рад видеть вас, молодой господин Кребс… не могли бы вы один раз повернуться кругом? Прошу вас.

Все посмотрели на Дворецкого.

– Всего один раз. По часовой стрелке, будьте так любезны.

Они замялись. А потом все повернулись кругом один раз. По часовой стрелке.

– Как удачно, что на ваших куртках четко указаны ваши фамилии. Молодой господин Кребс – да-да, навыки восстанавливаются быстро… вы, Кребс, и вы, Хоупвелл[12], – фамилия самая обнадеживающая – вы будете слипами, ваши позиции – вот здесь и вот здесь, у питча. Нет, молодой господин Хоупвелл, вот здесь. На позиции галли нам нужны зоркие глаза и проворные руки: возможно, молодой господин Сингх? Превосходно. Молодой господин Челл, вы выглядите как прирожденный спринтер. Может быть, отправим вас на позицию пойнта вместе с молодым господином Уильямом? Будьте наготове – мяч может полететь в вашу сторону, но для начального обучения позиция отличная. Молодой господин Дженкинс, молодой господин Бриггс – вы не родственник Торнтон-Бриггсов? Скорее всего, нет – вы будете каверами, встаньте вот здесь и вот здесь. Вы, молодой господин Хеттинга, будете на позиции мид-викета – здесь. Молодой господин Брайен, ваша позиция – мид-офф, вот здесь. Итак, господа, вы видите, что мы развернулись веером по всему полю и готовы управиться с любым мячом, который отобьет команда соперников. А вы, господа Картер, Де Ла Пена, Клатт, Баркес и Ян – звучит как название адвокатского бюро, – вы будете этой командой соперников и приготовитесь отбивать мячи. Молодой господин Картер, молодой господин Баркес – вы первые бетсмены, боулером во всех оверах буду я, а господин… – он посмотрел на тренера.

– Крозоска, – сказал тренер команды по кроссу.

– Господин Крозоска будет викеткипером обеих команд.

Крозоска все еще смотрел довольно хмуро. Ему скорее не хотелось, чем хотелось быть викеткипером обеих команд, но он занял свою позицию на поле – слева от калитки и в четырех шагах позади нее.

– Пожалуй, господин Крозоска, лучше подойти чуть ближе.

Крозоска сделал шаг к калитке.

– Все игроки прекрасно готовы. А теперь, молодой господин Картер, вам понадобятся щитки для ног. Молодой господин Кребс, не могли бы вы ему помочь? Дело минутное.

Карсон Кребс, капитан сборной восьмого класса по кроссу, взял у Билли Кольта щитки. Мы вместе прикрепили их ремешками к моим ногам.

– Ты знаешь, что делать? – спросил он.

Между прочим, это, скорее всего, первый случай в школе Лонгфелло, когда восьмиклассник Карсон Кребс сказал кому-нибудь из шестиклассников хотя бы одно слово.

– Что-что?

– Ты знаешь, что делать?

– Не-а, – сказал я.

– Это крикет, – сказал он.

– Знаю.

– Тогда знай: крикет – это тебе не дурака валять, понял?

– Понял.

– Смотри – будь повнимательнее, – сказал он.

У меня что-то оборвалось в груди. И почудились визгливые крики издалека.

– Что-что?

– Крикет – дело серьезное. Будь повнимательнее.

– А пока они прилаживают щитки, – сказал Дворецкий, – разрешите разъяснить вам круг ваших обязанностей.

И разъяснил. Каждому по очереди. И галли, и слипам, и каверам, и мид-викету, и пойнт-филдеру, и мид-оффу, и даже викеткиперу.

Я никак не мог взять в толк, зачем Карсону Кребсу понадобилось, чтобы я относился к крикету серьезно и был повнимательнее. Между прочим, мне не вполне ясно, что я должен делать на поле, – а значит, я даже не пойму, облажался или нет. И вообще, Кребсу-то какая разница?

– На этом этапе мы попрактикуемся только в отбивании. Перебежки между калитками отложим до следующего этапа… Впрочем, молодой господин Баркес, чтобы мы получили представление о благородном духе товарищества, без которого эта игра невозможна… Не соизволите ли встать у калитки за моей спиной и вообразить перебежку по питчу в случае, если молодой господин Картер мастерски отобьет мяч?

– Хорошо, – сказал Баркес. Но подозреваю, он тоже не знал, что делать.

Дворецкий пошел к другой калитке. Обернулся.

– Вы готовы, молодой господин Картер?

– Он готов, – сказал Карсон Кребс.

Какое там «готов».

– А может, пусть Баркес первый попробует? – спросил я.

– Ты уже надел щитки, – сказал Кребс.

Я обернулся к Дворецкому. Высоко поднял биту. От нее еще пахло олифой.

– Что ж, приступим, – сказал Дворецкий. – Держите биту, не сгибая рук, молодой господин Картер. Мяч отбивают, не сгибая рук. А голову держите неподвижно – она не должна вихляться, как на пружине. Ноги чуть шире. Молодой господин Кребс, не могли бы вы ему показать? Именно так.

Дворецкий обернулся к сборной восьмого класса по кроссу:

– Помните: смотреть зорко. Вы либо ловите мяч, либо бежите к границе поля – для удобства мы будем считать границей эти боковые линии на футбольном поле, – чтобы догнать мяч и перебросить боулеру или викеткиперу. Мяч берем и бросаем мягко. А когда я начну разбег, чтобы выполнить подачу, вы поступите мудро, если сделаете один-два шага в сторону бетсмена. Цель этого – не столько припугнуть противника, сколько продемонстрировать вашу бдительность.

– Усвоили? – гаркнул Крозоска.

Вся сборная восьмого класса по кроссу закивала.

– Повнимательнее, – крикнул Карсон Кребс.

Должен сказать, мне казалось, что вокруг творится что-то, чего никак не может быть. Какой вообще крикет? На футбольном поле школы Лонгфелло?

Крикет?

Вместе с восьмиклассниками?

Вместе с Карсоном Кребсом – а он, похоже, играл в крикет и раньше?

Вместе с тренером Крозоской – а он никогда в жизни не играл в крикет. Вот именно, по всей видимости, никогда в жизни не играл – а теперь в одну секунду решил, что крикет важнее всего на свете. Правда, наверное, все физруки высоко ставят любые спортивные игры с мячом…

– Молодой господин Картер, вы внимательно слушаете?

Я кивнул, хотя мне опять почудились визгливые крики. И даже шум водопадов, и охотничьи крики голодных динозавров, и шорох змей в низкой траве, и треск подлеска под лапами мелких крокодилов.

11

Иннингс

Если матч длится один день, каждая из команд становится отбивающей на один иннингс. Количество оверов в иннингсе ограничено. Один овер – это шесть подач одного боулера.

А дальше было как во сне – когда не совсем понимаешь, что происходит, но догадываешься, что все не просто так, а вот в чем смысл – ты без понятия, и тогда думаешь: «Поскорее бы проснуться». Дворецкий побежал прямо на меня – а я никак не ожидал от него такой быстроты, вы же помните, что он немножко пузатый. А потом он закинул руку за голову и бросил мяч, и мяч ударился о землю, отскочил, поднырнул под мою биту – а мне все еще казалось, что бита какая-то неправильная, но держал я ее, не сгибая рук, вроде бы рук не сгибал – и ударился в калитку за моей спиной, и перекладины свалились.

– Молодой господин Картер, – сказал Дворецкий, – в данный момент ваша главная задача – защищать свою калитку.

– Вот-вот, – сказал Крозоска.

– До последнего вздоха! – заорал Билли Кольт.

– Это значит, что вы должны отбивать мячи как можно дальше от калитки, – сказал Дворецкий.

– Дальше от калитки, – сказал Крозоска.

– Мяч ударился о землю, – сказал я.

– Как и было обещано, – сказал Дворецкий.

– Но это же называется «мяч»!

Дворецкий уставился на меня. – Эта вещь действительно называется «мяч».

– Нет, я хочу сказать, это «мяч», а не «страйк[13]».

– Вы путаете разные виды спорта, молодой господин Картер. Это крикет.

– Крикет, не бейсбол, – сказал Крозоска.

– Значит, мяч должен удариться о землю?

– Разумеется. Попробуем еще раз? Господин Крозоска, не будете ли вы так любезны бросить мне мяч и установить перекладины? Превосходно. Молодой господин Картер, будем считать, что этот первый провал – лишь пробная попытка. Итак, готовы?

– Повнимательнее, Джонс, – сказал Карсон Кребс.

И снова визгливые крики.

– Мистер Боулз-Фицпатрик, а мяч снова ударится о землю?

– Метко и изящно, – сказал Дворецкий.

– А так положено?

Дворецкий скривился, как от боли. – Обязательно ли повторять лишний раз?

Я пару раз взмахнул битой. – Ладно. Ладно, я понял. Что ж, посмотрим на ваш мяч.

И я на него посмотрел. Еще три раза. В первый раз он пролетел под битой. Во второй – над битой. А в третий – правда-правда, я ничего не выдумываю – обогнул биту. И каждый раз перекладины валились на землю.

– Последняя подача… Это был гугли[14], – сказал Дворецкий. – Пожалуй, было нечестно знакомить вас с ним на данном этапе.

– Да уж, пожалуй, – сказал я.

– Руку с битой не сгибать.

Я постарался не сгибать руку.

– А ноги в коленях, пожалуй, согнуть чуть больше. Приготовьтесь быстро среагировать на мяч, когда он летит к вам.

Я чуть больше согнул ноги в коленях.

– Следите за мячом, пока вы его не отобьете.

Я кивнул.

– Пока не отобьете, – сказал Крозоска.

Я опять кивнул.

– Пока не отобьешь, – сказал Карсон Кребс.

Я опять кивнул.

– Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом[15], – сказал Дворецкий и побежал на меня, и его рука вскинулась и описала петлю, и мяч вырвался из его руки, ударился о землю, отскочил, а я держал биту, не сгибая рук, и чуть больше сгибал ноги в коленях – приготовился быстро среагировать на мяч, когда он подлетит, и я следил за мячом во все глаза, и размахнулся битой, и… знаете, что произошло?

Знаете, что произошло?

Я промазал.

– Если бы вы кидали его нормально, я бы смог отбить, – сказал я.

– Молодой господин Картер, поскольку английский крикет упоминается в источниках в середине шестнадцатого века – то есть когда самые крупные английские колонии на ваших американских берегах состояли из двух-трех покосившихся рыбацких хибарок, – полагаю, я несколько дальше продвинулся в понимании того, можно ли считать мою подачу «нормальной».

Теперь вы сами видите – иногда Дворецкий хуже геморроя…

– Что ж, проверим, сохранил ли сноровку молодой господин Кребс, – сказал Дворецкий. – Господин Баркес, вы не против?

Баркес, видевший все мои провалы с начала до конца, был не против.

Карсон Кребс помог мне снять щитки. Надел сам. Я протянул ему биту. Он взял ее с таким видом, будто знает, что делает.

– Молодой господин Картер, не могли бы вы занять позицию слипа вместо молодого господина Кребса? Спасибо.

– Вот-вот, – сказал Крозоска.

Кребс встал у калитки. Примеряясь, пару раз взмахнул битой. Махал, не сгибая рук, слегка согнув ноги в коленях.

– Итак, готовы? – спросил Дворецкий.

Кребс кивнул.

Дворецкий побежал на Кребса, а Кребс выжидал, выжидал, выжидал, и мяч понесся к нему, отскочил от земли, а Кребс…

В общем, Кребс отбил мяч так, что он пролетел высоко над головами всех слипов.

А точнее, каждый раз отбивал мячи так, что они пролетали высоко над головами всех филдеров из сборной восьмого класса по кроссу, и над моей головой, и над головой Билли Кольта.

Понимаете?

Каждый раз.

Даже с гугли справился.

– Хорошая игра, молодой господин Кребс. Опираетесь на заднюю ногу, стоите совершенно прямо. Посмотреть на вас – вы словно бы учились у самого Сачина Тендулкара[16].

Кребс расплылся в улыбке:

– Я видел его один раз. После матча он подарил мне свою биту.

– Какой благородный жест! Таковы преимущества двух лет жизни в Нью-Дели. Возможно, вы будете любезны показать молодому господину Баркесу, как правильно держать биту? Продолжим.

Как вы догадываетесь, в то утро тренировка сборной восьмого класса по кроссу началась с большим опозданием. Думаете, Крозоску это разозлило? Ничего подобного. Отбивал он гораздо лучше всех – уступал только Карсону Кребсу. А когда снова пришел мой черед, даже дал мне очень полезный совет. – Держи руки чуть пониже, – сказал он. И это сработало. Правда, не против гугли, но четыре раза подряд я отразил мяч.

– Неплохо, – сказал Крозоска.

– Глазомер постепенно вырабатывается, – сказал Кребс.

– А что это? – спросил я.

– Ты внимательно следил за мячом.

Дворецкий улыбнулся.

Я тоже.

В следующую субботу утром мы все снова собрались на питче – я, Билли Кольт, Крозоска и вся сборная восьмого класса по кроссу: свою субботнюю тренировку они перенесли на час раньше, чтобы после пробежки позаниматься крикетом, а еще чтобы мы смылись с футбольного поля до того, как Дельбанко придет орать на своих футболистов: он ошибок не спускает.

На этот раз мы все попробовали подавать, и оказалось, у Билли получается неплохо – Дворецкий сказал: «Молодой господин Уильям, вас ждет многообещающая карьера». Билли даже подловил Карсона Кребса в ситуации «нога перед калиткой». Правда-правда. А в конце тренировки даже запулил настоящий гугли.

– Вы видели это, молодой господин Картер? – сказал Дворецкий. – Он выполнил подачу к ножному столбику[17], но заметили ли вы, что было дальше?

Я пожал плечами.

– Нечто великолепное, – сказал Дворецкий. – Просто великолепное. Мяч свернул к внешнему столбику – так резко, что о большем и мечтать грешно. Полное великолепие.

– Великолепие, – сказал я.

Саймон Сингх отбивал мячи далеко – уступал только Кребсу, но его мячи два раза «поймали на глубине»[18].

– Просто не повезло, – сказал Дворецкий. – Но я выставил бы вас играть первым в любой команде.

Так он и сделал, когда разделил нас на две команды и велел сыграть пробный матч, хотя нас было слишком мало – комплект неполный. В обеих командах Дворецкий был боулером, а Крозоска – викеткипером. Саймон Сингх был капитаном команды «Красных», а Карсон Кребс – команды «Синих». И Кребс выпустил меня на поле первым. На Кребсе держалось все. Мы набрали двадцать семь очков, и скажу без похвальбы, что три из них – моя заслуга. И, хотя «Красные» выиграли, ведь мячи Дворецкого иногда после отскока подныривали под наши биты, а один раз Дворецкий даже запулил йоркер, мы все сказали, что матч был великолепный.

Серьезно. Мы все так сказали.

А знаете, как приятно заработать три очка, когда играешь в команде восьмиклассников?

И потому, когда в тот вечер Дворецкий сказал мне, что поведет меня и Энни на выставку Дж. М. У. Тёрнера в Мэрисвиллскую публичную библиотеку, а мама пока отдохнет – «шанс редкостный и чудесный», – я даже не пикнул. Ни одной жалобы от меня не дождались. Ни одной.

Тем более что я заработал три очка.

Тем более что Дворецкий дал мне порулить Баклажаном и я всех довез прямо до библиотеки.

И настроение не испортилось, даже когда мы вошли в зал и Энни скривилась, увидев, сколько картин нам придется посмотреть. Я сказал: «Это редкостный и чудесный шанс», а она меня стукнула.

Я даже не пикнул. И, знаете ли, там было терпимо – в смысле, выставки картин бывают и похуже. В смысле, там было много кораблей, и много пейзажей, и опять корабли, корабли, корабли, и опять пейзажи, пейзажи, пейзажи, и Энни еще несколько раз кривилась, а под конец больше зевала, чем смотрела.

Но знаете что? На всех этих картинах было небо, а в небе облака клубились и как бы струились, словно на сильном ветру, и казалось, что этот ветер сдувает краски и они вот-вот выплеснутся с картин на рамы. У меня мурашки поползли по спине, типа того. А на одной картине буксир уводил старый корабль, и от нее мне почему-то стало так грустно, так грустно, что я покрепче стиснул зеленый шарик.

Дворецкий спросил, как мне понравились работы Тёрнера.

– По-моему, он идет против правил, – сказал я.

Дворецкий кивнул.

Я снова посмотрел на картину с кораблем на буксире.

– И он как бы…

– Продолжайте, – сказал Дворецкий.

– Он хочет сказать нам…

Повисла пауза.

– Он хочет сказать нам, что все когда-нибудь уходит от нас, рано или поздно. Вот как-то так.

Дворецкий снова кивнул.

– Все мы смертны – так устроен мир.

Я посмотрел на него.

– Ага.

И стиснул зеленый шарик крепко-крепко.

В любом случае на выставке картин было намного лучше – в сто тысяч миллионов раз лучше, – чем там, куда мы ходили воскресным вечером: Дворецкий объявил, что в завещании деда предусмотрены расходы на эстетическое воспитание, и потому он поведет меня, Эмили и Шарли на балет в только что открывшийся Мэрисвиллский общественный центр, и мы пошли, и я не стану даже вам пересказывать, что выделывали на сцене артисты, стоя на цыпочках у всех на виду. А о том, как они были одеты, лучше промолчу.

Нет, я вам ни за что не стану рассказывать, как они были одеты. И вообще одежды на них почти не было.

Эмили и Шарли пришли в восторг и, когда все наконец-то закончилось, полезли обниматься к Дворецкому, а потом ко мне.

– Можно мы когда-нибудь еще разок сходим на балет? – спросила Шарли.

– Вне всякого сомнения, – сказал Дворецкий.

– Мне кажется, мама будет просто счастлива, если в следующий раз билет на балет достанется ей, – сказал я.

– Не исключено, – сказал Дворецкий.

12

Гугли

Гугли – подача, которая должна обмануть бетсмена. При подаче боулер раскручивает мяч, вращая запястьем, и хотя кажется, что мяч полетит, например, влево, после отскока он неожиданно летит вправо.

В понедельник утром Кребс дождался меня в школьном вестибюле. Правда-правда. Карсон Кребс.

Тот самый Карсон Кребс, который, как вы помните, не разговаривает с шестиклассниками с тех пор, как сам перестал быть шестиклассником.

– Эй, Джонс, – сказал он.

Я огляделся. Наверное, тут есть какой-то другой Джонс?

– Послушай, у меня в субботу появилась одна идея, и я хочу, чтобы ты обсудил ее с Тренером.

– С Крозоской?

Он посмотрел на меня как на тупого шестиклассника.

– С Боулз-Фицпатриком. Я считаю, что он должен стать тренером нашей крикетной команды.

– Он дворецкий, – сказал я.

Карсон Кребс молча подождал.

– Хорошо, – сказал я.

– В спортзале висит объявление, пусть желающие записываются прямо на листочке. Крозоска сказал, что утрясет все с администрацией школы, и Боулз-Фицпатрика сделают неофициальным, но по факту официальным помощником тренера. В команду берем всех желающих восьмиклассников, а из других классов – только тех, кого сами пригласим. Сходи почитай объявление – и поговори с Тренером сегодня вечером. Договорились?

– Договорились, – сказал я.

Он пошел было прочь, а потом обернулся и крикнул мне через весь вестибюль:

– Эй, Джонс!

– Чего? – спросил я.

– Помни: крикет есть крикет. Дело серьезное.

Я невольно поежился.

Пока я шел в спортзал, мне попадались то Сингх, то Ян, то Хоупвелл, то Бриггс, то Челл с Баркесом, и все они подходили ко мне, хлопали по плечу и говорили: «Ты уже видел Кребса? Правда, здорово? Иди почитай объявление», и когда я вошел в спортзал, плечо у меня уже ныло… Но я тут же забыл про плечо, потому что… Вот что было написано в объявлении:

«Крикетная команда восьмого класса.

Из восьмого класса берем всех желающих.

Из других классов – только по приглашениям».

Догадайтесь, чье имя было в графе «Приглашены в команду»?

Мое. Ну, и Билли Кольта тоже. Из шестиклассников в команде были только мы двое. В смысле, приглашения получили только мы. Нас специально пригласили, понимаете?

Билли Кольта я увидел в нашей классной комнате, и, пока миссис Хокнет что-то бубнила, он перегнулся ко мне и спросил: – Ну? Ты согласен?

– Команда, стройся! – сказал я.

Наверное, вы можете догадаться, как прошел тот день. Сами посудите: часто ли шестиклассников приглашают в команды восьмого класса? Да никогда. И нам напоминали об этом факте на каждом уроке.

На литературе миссис Хокнет сказала, что гордится нами, потому что мы не ограничиваем свой репертуар только типично американскими видами спорта. (Слово «репертуар» нам пришлось посмотреть в словаре, но, по-моему, именно ради этого она его и сказала. Обычная уловка учителей литературы.) На физре Крозоска стал изображать боулера и запулил гугли, а мы с Билли Кольтом изобразили бетсменов и отбили гугли далеко-далеко, через головы каверов, а остальные шестиклассники даже не поняли, что это мы выделываем. На математике мистер Баркес – по-моему, он страшно гордился своим сыном-крикетистом – задумался вслух, удастся ли ему придумать задачи про счет в крикетном матче. Ох, лучше бы не удалось. На естествознании миссис Врубель сказала, что когда-то была на всех пяти днях тестового матча между Англией и Австралией, «но так и не поняла, что же там происходило на поле». Мистер Соласки сказал, что однажды тоже пошел на тестовый матч – «и ушел на десятой минуте».

А вот наша директриса миссис Свитек вся сияла.

– Когда мой муж учился на искусствоведа, мы два года прожили в Англии, – сказала она. – Он при любой возможности ходил играть в крикет. Как я рада, что благодаря вам этот спорт пришел в школу Лонгфелло. – А потом спросила: – Ведь это же неправда, что вы забили колышки в землю на футбольном поле? Нет-нет, не говорите ни слова. Если вы это сделали, я ничего не должна об этом знать. – И посмотрела на меня пристально. – А наш завуч, мистер Дельбанко, тем более ничего знать не должен.

И так весь день. Нас с Билли Кольтом, двоих шестиклассников, взяли в команду восьмого класса. Мы просто-таки олимпийские боги. Ну правда, вы бы в такое поверили?

И вот что я вам скажу – это было так приятно, что я даже не расстроился, когда Дворецкий сказал, что мы с ним пойдем к Энни в клуб робототехники, на смотр достижений. А мама, сказал Дворецкий, составит нам компанию, если сможет вырваться. Но мама, должно быть, не смогла вырваться, хотя смотр достижений тянулся целых полтора часа – а ведь в это время по телику повторяют «Аса Роботроида и рейнджеров-роботроидов». В общем, мама так и не появилась. Но, наверное, на смотре ей было бы скучно. Там были в основном крошечные роботы – проедут метр и замирают, и крошечные роботы, которые поднимали крошечные ящики, пока ящики не вываливались из их крошечных клешней (или сами роботы не опрокидывались под тяжестью ящиков), и крошечные роботы, которые махали руками, – так регулировщики в аэропорту направляют самолет к гейту. Но я аплодировал всякий раз, когда робот Энни подавал хоть какие-то признаки жизни: звено гусеницы шевелилось, рука дергалась, голова поворачивалась, огонек мигал полсекунды. Всякий раз. Мне же нетрудно! Вот какой это был чудесный день для меня.

А когда Энни сказала: – Спасибо, Картер, за то, что ты пришел, – я сказал: – Зови – приду еще! – А она спросила: – Ты серьезно? – а я сказал: – А то! – И я не лукавил.

Когда мы вернулись домой, Энни пошла рассказывать Эмили и Шарли про смотр достижений, а я стал разыскивать маму: мне ведь понадобятся белые треники, белый свитер и всякая другая одежда белого цвета. Скорее всего, нам она не по карману, но почему бы не попросить – а вдруг? Вошел через черный ход на кухню – мамы там нет, спустился в полуподвал – может, стирает? – нет, и там ее нет, поднялся на второй этаж. Дверь в ее комнату прикрыта. Я постучался, приоткрыл дверь. Мама сидела на краю кровати.

И держала в руках плюшевого медвежонка моего брата Карриэра.

Мишку Мо – так зовут медвежонка.

Она держала в руках Мишку Мо.

– Картер, – сказала она.

И больше ничего. Только «Картер».

Жаль, что я ничего не смог сказать. Но это же не пьеса.

Вот если бы кто-то сочинил для нас текст, мы могли бы просто говорить то, что надо сказать в эту минуту…

Я не смог ничего сказать, потому что не знал, что сказать.

Зато я все прекрасно видел.

Тот страшный, страшный день. Холодный и сырой. И Карриэра положили в…

– Твой отец… – сказала она. – Я получила имейл.

И тогда я увидел кое-что другое.

Тысячу вариантов разом.

Отца снова отправили в Афганистан, а он нам об этом не сказал, чтоб не волновались – там же опасно.

Отец без сознания, а вокруг все еще падают осколки, разлетевшиеся после взрыва.

Отец лежит у дороги, засыпанный песком и камнями, весь в крови, держится за ногу, и его солдаты кричат: «Врача! Врача!»

Отец в канаве, он ранен, кто-то накладывает бинты, отец морщится от боли.

Отца уносят на носилках, и лицо у него серое, как пыль, только еще страшнее.

Отец в…

– Картер, – сказала мама, протягивая ко мне руки. Я сел рядом, на кровать, и она прижала меня к себе.

Я весь съежился.

– С ним ничего не случилось? – спросил я.

Еще минуту она молча прижимала меня к себе. Потом отодвинулась. Вытерла глаза. Посмотрела на меня. Сказала: – Картер…

– Ма, он вернется? – еле выговорил я. Точнее, пропищал.

Она покачала головой.

Перед глазами снова возникли те же самые картины. Отца уносят на носилках. Лицо у него серое, как пыль, только еще страшнее.

Отец в…

На отца наброшен флаг. По углам флаг аккуратно подвернут.

Отец…

– Он остается в Германии, – сказала мама.

Я уставился на нее.

– Его не привезут домой?

– Он говорит, что его дом в Германии.

– Что-о?

Она снова заплакала.

– Он ранен?

Она покачала головой.

– Не ранен?

Она опять покачала головой.

– Ничего не понимаю.

Мама крепко обняла меня. И сказала, не переставая плакать: – Картер.

И показала мне имейл – она его распечатала.

И тогда до меня дошло.

Тогда до меня наконец-то дошло.

Капитан Джексон Джонс не ранен – дело в другом.

Капитан Джексон Джонс мог бы вернуться домой – дело в другом.

Капитан Джексон Джонс не хочет возвращаться домой – вот в чем дело.

Капитан Джексон Джонс кое-кого себе нашел – вот в чем дело.

Капитан Джексон Джонс хочет остаться в Германии – вот в чем дело.

Капитан Джексон Джонс больше не хочет жить с нами – вот в чем дело.

Как вам нравится эта подача? Самый настоящий гугли.

13

Столбики

«Столбиками» называются три колышка, на которые сверху кладут перекладины. Столбики забивают в грунт на обоих концах питча. Дело бетсмена – защищать их, дело боулера – попасть в них мячом.

Мой брат Карриэр был маленький, как жук, и такой же проворный. В нашей семье только он любил играть в шарики, но я все равно с ним играл и все выигранные шарики всегда отдавал ему обратно, особенно зеленые и синие битки, потому что они были его любимые – особенно зеленый. Плавал он по-собачьи – да и то как самый неуклюжий щенок, и в бассейне спасатели наблюдали за ним, привстав со стульев. Он был смешливый. Любил сидеть, подогнув ноги. Читал книжки про Капитана Подштанника[19]. Каждую субботу по утрам мы с ним вдвоем смотрели повторы «Аса Роботроида и рейнджеров-роботроидов» – и мне было наплевать, что я посмотрел все серии еще в его возрасте и даже тогда они казались мне слегка туповатыми. Он не ел желтые «Эм-энд-Эмс». Не ел пиццу, если в нее попал хоть грамм пепперони. Любил бегать наперегонки с Недом от гаража до ворот.

А еще любил бегать со мной наперегонки по лестнице, но я так ни разу и не пропустил его вперед.

А теперь жалею. Надо было хоть разок ему поддаться.

Когда Карриэру было шесть лет, он умер. Теперь он учился бы в третьем классе, на класс младше Шарли и на класс старше Эмили.

Однажды – дело было в воскресенье, мы только-только вернулись из церкви Святого Михаила – у него начался жар. Мама подумала, что он слишком много бегал с другими малышами в детском центре при школе. «Через день-два все пройдет». Отправила его поиграть во двор со мной и Недом. Играть ему как-то не хотелось. На дорожке Нед его обогнал.

В тот день он, как всегда, продул мне в шарики. А когда я хотел вернуть ему зеленый биток, его любимый, он сказал: «Оставь себе». И еще сказал: «Ты выиграл его по-честному». И еще сказал: «Никогда его не теряй».

И улегся спать.

Я подумал: ничего, завтра опять поиграем, и я подстрою, чтобы он выиграл у меня зеленый биток.

Но через день-два жар у Карриэра не прошел.

Мама позвонила отцу – он и тогда был в заграничной командировке. Сказала, что он нужен ей дома. Он нужен дома всем нам. Срочно.

Он сказал, что сегодня же вылетает, но мы ждали и ждали, и Карриэр спрашивал: «Когда приедет папа?», и мы говорили ему: «Скоро. Не успеешь оглянуться. Со дня на день. Наверное, завтра».

Но он приехал, когда было уже поздно.

С тех пор мы не ходим в церковь Святого Михаила. Мама сказала дамам из комитета, который организует поминки, что не придет. А отцу Джаррету сказала, что помощь психолога ей не нужна, но все равно большое спасибо. И никакая литература про то, как преодолеть горе, ей не нужна. А их молитвы…

Отец пробыл дома десять дней и отбыл обратно к месту командировки.

Отец Джаррет звонил нам примерно два раза в неделю. Звонил, пока мама не перестала подходить к телефону. Сама она ему никогда не звонила. А через два месяца попросила отца Джаррета больше не звонить, и он послушался.

И вот каково мне было, когда Карриэр умер, – как будто бьют по заду, в живот и по лицу одновременно. Каждое утро я просыпался и в первую минуту не помнил, что случилось, но ощущение, что меня бьют по заду, в живот и по лицу, никуда не девалось. Просто иногда я целую минуту не мог припомнить, в чем причина.

А потом припоминал.

И, чтоб вы знали, когда носишь в себе такое, никогда не знаешь, как сложится твой день. Иногда день проходит более-менее ровно. А иногда попадется на глаза какой-нибудь пустяк вроде желтого драже «Эм-энд-Эмс», или Нед, трусящий в сторону ворот, или по улице пройдет какой-нибудь малыш, ровесник Карриэра (а Карриэру навеки шесть лет), и в руке у малыша книжка «Капитан Подштанник», или мама, рыдая, сидит на краю кровати с Мишкой Мо в руках – и всё: до позднего вечера такое ощущение, словно тебя бьют по заду, в живот и по лицу одновременно. И в голове вопрос: неужели так теперь будет всегда?

Наверное, да.

А теперь отец наконец-то прислал имейл. Дурацкий имейл. Дурацкий имейл маме.

Дурацкий, дурацкий, сто тысяч раз дурацкий.

Он кое-кого себе нашел.

Интересно, а Дворецкий про это знает?

14

Сайд-аут

«Сайд» – то же самое, что «команда». «Сайд-аут» – момент матча, когда все бетсмены в команде, за исключением одного человека, приняли участие в игре, а затем были выведены из игры. После сайд-аута команды меняются местами.

Дворецкий согласился стать нашим тренером: когда я заговорил с ним об этом, он сказал, что Карсон Кребс уже поставил этот вопрос и он по здравом размышлении собирается принять его предложение. Итак, в следующую субботу Дворецкий, весь в белом, – надо сказать, смотрелся он великолепно – решил начать тренировку с практической демонстрации своих навыков. Сказал, что будет отбивать, а мы – подавать. Мы выстроимся в колонну по одному у питча и будем подавать мячи поочередно, как можно быстрее. И не жалея сил.

Он не пропустил ни одного мяча. Ни одного. Ни один мяч не попал в столбики. Ни один мяч не сшиб перекладины. Даже когда Карсон Кребс и Майкл Челл подали два мяча одновременно.

Дворецкий выставил свою биту на пути обоих мячей и отразил оба одновременно – послал в сторону слипов.

Обалденное зрелище.

Когда Челл сказал, что мог бы отбивать ничуть не хуже, Дворецкий посмотрел на него, как бы скосив глаза.

– У вас большой опыт на позиции бетсмена, молодой господин Челл?

Челл замялся.

– Некоторый опыт? – спросил Дворецкий.

Челл все еще мялся.

– Хотя бы минимальный? – спросил Дворецкий.

– Да разве это сложно? – спросил Челл.

Дворецкий окаменел.

– Ну, в смысле, вы отбиваете, – сказал Челл, – а вы же…

– Как вы намерены охарактеризовать меня? – спросил Дворецкий. – Пожилой?

– Не совсем.

– Дородный?

– А что значит это слово? – спросил Челл.

– Оно значит «жизнелюб». В колонну, джентльмены, – сказал Дворецкий и кинул крикетные мячи всем нам.

Челл отбивал очень даже неплохо. Два мяча пропустил, но они не попали в столбики. Затем Кребс подал седьмой мяч, и, наверное, мяч чуть-чуть подпрыгнул, метя во внутренний столбик. Может, угодил в какую-то крохотную кочку. А может, Кребс запулил гугли.

Как знать, что проделал Кребс, – но мяч скакнул вверх, а Челл не посторонился вовремя, и мяч ударился в его живот в районе пупка. Челл закашлялся, обернулся лицом к питчу. Начал сгибаться пополам. И в эту самую минуту Сингх – его черед был сразу после Кребса – подал свой мяч, и его мяч тоже срикошетил прямо в Челла, и тоже попал Челлу в живот, только чуть ниже.

Наверно, вы догадываетесь, что случилось дальше.

И когда все остальные игроки крикетной команды восьмого класса побежали к Майклу Челлу, а потом, когда он начал давиться, попятились, а потом, когда его вырвало, – а тошнило его долго, потому что позавтракал он плотно, – разбежались кто куда, я подумал: «Вот и у меня теперь все время такое ощущение». Такое, будто мне в живот ударились со всей дури два крикетных мяча.

Вот только Челлу вскоре полегчало.

Дома мы в основном избегали разговоров об отце – мы как бы подавали гугли так, чтобы они пролетали как можно дальше от калитки. Мы с мамой не стали ничего говорить девочкам. Ведь… что тут скажешь? «Послушайте-ка, Эмили, Шарли и Энни, у нас для вас новость. Папа не вернется домой, потому что теперь он хочет жить в Германии с кем-то еще, а не с нами».

Не та новость, которой ты будешь рад делиться с сестрами.

В первые дни после имейла мама стала готовить сама, вместо Дворецкого, – так она решила. Подолгу гремела на кухне кастрюлями – готовила все наши любимые блюда. Для Эмили – макароны с сыром и беконом, для Шарли – десерт из жареных бананов, для Энни – спагетти с итальянскими колбасками средней пикантности. Девочки очень радовались – ведь они-то не знали, почему мама готовит макароны с сыром, жареные бананы, спагетти с жареными итальянскими колбасками и все остальное.

Но я знал.

А знаете, какой вкус у макарон с сыром, жареных бананов и спагетти с итальянскими колбасками средней пикантности, когда твой отец не возвращается домой из командировки, потому что не хочет?

Никакой.

Никакого вкуса.

Как будто ешь ливерную колбасу.

Нет, ливерная колбаса – еще ничего.

Вареный окорок с зеленой фасолью.

Все эти блюда были на вкус как вареный окорок с зеленой фасолью.

Не знаю, каковы они были на вкус для мамы, потому что она вообще почти ничего не ела. Сидела за столом и улыбалась, пока Эмили, Шарли и Энни без умолку болтали о своих школьных делах. Когда мы доедали ужин, с кухни приходил Дворецкий и уносил посуду, а мама разбиралась с нашими домашними заданиями и давала указания, а сама усаживалась в гостиной и читала какую-нибудь книжку, не переворачивая страниц. Девочки, сделав домашку, спускались на первый этаж и включали телик, и тогда с кухни приходил Дворецкий и переключал его на «Пи-би-эс»[20]. Через час Дворецкий трубил отбой. Эмили, Шарли и Энни уходили наверх, и Энни жаловалась, что мне разрешают ложиться позже нее, а Дворецкий кивал и объяснял, что в шестом классе домашних заданий больше, чем в пятом. «Возможно, мисс Энни предпочтет лечь на час позже, но посвятить этот час решению арифметических задач мистера Баркеса – причем в письменной форме и с обоснованием способа решения?»

И, наконец, мама откладывала книгу, шла на кухню, говорила Дворецкому: «Спасибо за все, что вы для нас сделали» – и тоже уходила наверх. А спустя некоторое время Дворецкий подходил ко мне и говорил: «Доброй ночи», и напоминал, что мне остается десять минут до отбоя и что собрать рюкзак на завтра было бы нелишне, и желал полета фантазии в сновидениях.

И уезжал к себе домой – то есть в дом Кребсов.

Мне было довольно одиноко. Все равно как оказаться в Голубых горах совсем одному и прислушиваться к шорохам в низкой траве. Плюс то самое ощущение, словно в меня только что ударились, отскочив от земли, два крикетных мяча, и все оттого, что капитан Джексон Джонатан Джонс не вернется домой.

А поговорить об этом было не с кем. В смысле, мама не хотела. А девчонки ничего не знали. А Билли Кольту разве скажешь – в тот же день вся школа узнает.

Наверное, я ничего не рассказал бы даже отцу Джаррету, хотя он бы не слил информацию – ему это вроде бы запрещено законом.

В общем, поговорить было не с кем.

И знаете что?

Это был просто кошмар.

А знаете, какой еще кошмар есть на свете?

Балет.

Балет – кошмар и жуть.

И кто бы мог знать, что в Мэрисвилле, штат Нью-Йорк, от балета продохнуть негде?

И когда Дворецкий попросил меня присутствовать на представлении сцен из «Лебединого озера»: у нас есть этот шанс благодаря средствам, которые дед завещал на эстетическое воспитание, и, видите ли, Эмили и Шарли очень-очень-очень хотят пойти, а любовь к искусству всегда заслуживает поощрения, а, хотя он купил три билета, в тот вечер ему придется отвлечься на другие дела, но он отвезет нас туда и обратно, и не буду ли я так любезен сопровождать сестер… Короче, что я мог на это ответить?

Ведь, пока Дворецкий излагал свою просьбу, Эмили и Шарли не сводили с меня глаз, дожидаясь ответа.

Что мне оставалось делать?

В тот вечер артисты бегали толпами по сцене на цыпочках – никак не пойму зачем, нормальные люди так не бегают: спросите любого! А еще они то и дело вертелись волчком – нормальные люди так не вертятся, а девушки то и дело принимали грациозные позы на руках у парней, поднимавших их высоко-высоко, – нормальные такое выделывать не станут. Кто вздумает принимать грациозные позы, когда его или ее поднимают высоко-высоко?

Балет – полный отстой.

Но Эмили пришла в восторг, и Шарли тоже, и, когда все наконец закончилось, они полезли ко мне обниматься.

Потом Дворецкий спросил, как мне понравилось «Лебединое озеро».

– Отстой, – сказал я.

– Возможно, молодой господин Картер, вы поясните свою оценку более развернуто.

– Полный отстой, – сказал я.

– Должен ли я заключить, что искусство балета не находит отклика в вашем сердце?

– Полнейший отстой, – сказал я.

– Ни в уме, ни в сердце, – сказал он.

В последнюю пятницу сентября подул прохладный и сухой ветер – верная примета, что лето, пожалуй, все-таки закончилось. В такие дни замечаешь, что некоторые деревья перекрасились в желтое и красное, и ветер кое-где уже срывает листья, и на верандах появляются горшки с желтыми и оранжевыми хризантемами, и кажется, что от прошлого лета тебя отделяет уже миллиард веков, а до следующих летних каникул ждать еще миллиард веков – потому что так все и есть, самый настоящий миллиард.

Вот в такой день перед началом уроков меня отыскал Кребс и попросил задержаться на пару слов. Он и вся команда восьмого класса по кроссу шли в раздевалку, потому что перенесли пробежки на утро, чтобы освободить дневное время для крикета.

– Давай после тренировки останемся на стадионе и еще немного поработаем над отбиванием, идет? – спросил он.

Вы же помните, Карсон Кребс – восьмиклассник. С обыкновенными шестиклассниками он никогда не разговаривает. И даже с шестиклассником, которого взяли в команду восьмого класса по специальному приглашению, разговаривает очень редко.

– Конечно, – сказал я.

– Поставим за калиткой сетку[21] и будем отбивать по очереди.

– Хорошая идея, – сказал я.

– Совсем немножко позанимаемся, – сказал он.

– Идет, – сказал я.

– И на последнем школьном автобусе вернемся домой, – сказал он.

– Идет.

Позанимались что надо. Задержались после тренировки, и сначала я подавал, а Кребс отбивал мяч за мячом, мяч за мячом, мяч за мячом. Пару раз мои мячи пролетали близко от калитки, а один раз я вроде бы даже задел столбик – но перекладины не свалились.

А один раз…

– Это был гугли? – спросил Кребс.

Я кивнул.

– Неплохо. А ну-ка повтори.

Но у меня так больше ни разу и не получилось.

Потом Кребс подавал, а я отбивал почти все мячи.

Три раза он попал в калитку – два раза потому, что запулил гугли. А два отбитых мной мяча поймал на лету. Настоящий мастер.

Подошли Саймон Сингх, и Майкл Челл, и Стив Ян, но Кребс сказал им, что мы тренируемся вдвоем, и они сказали: «А, ну ладно». И мы тренировались чуть ли не до последнего автобуса, сняли сетку, собрали крикетные мячи и отнесли все в спортзал, и Кребс сказал: – По мячу ты бьешь очень неплохо.

– Куда мне до тебя, – сказал я.

– Послушай-ка, Джонс, – сказал он. – Все уладится.

– В смысле – с крикетом?

– И с крикетом тоже.

Я посмотрел на него.

Он открыл дверь кабинета Крозоски, затащил внутрь сумку с крикетными мячами. Я вошел вслед за ним, положил на сумку биты. Кребс водрузил наверх свернутую сетку.

– Крозоска дал тебе ключ? – спросил я.

– У нас нет ассистента по инвентарю, так что инвентарем заведую я. И на кроссе, и в крикете.

Мы вышли в коридор. Кребс запер дверь кабинета, надел рюкзак.

– Когда мне было года на два меньше, чем тебе сейчас, моя мать ушла от отца. Я никак не мог понять, как так получилось. Даже не знал, обижаться мне, грустить или еще что. А мой папа, казалось, тоже ушел куда-то – его стало не узнать. Раньше был блестящим спортсменом. В основном играл в крикет, но и в английский футбол тоже, бегал кросс. В Нью-Дели – мы там прожили два года – тренировал нашу школьную крикетную команду. А когда мама ушла, засел в четырех стенах – сидел в своей спальне, а иногда пытался готовить, и у него вечно все подгорало, – Кребс пожал плечами. – Он до сих пор в основном сидит дома.

– Ну а у вас уладилось?

Он снова пожал плечами.

– Теперь готовлю я. Живем более-менее нормально. А теперь за моего папу взялся Тренер.

Мы направились к последним автобусам. Их моторы рокотали на площадке перед школой. Ветер усилился – порывистый, даже холодный, и я поежился, потому что на тренировке здорово вспотел.

– Завтра увидимся, – сказал Кребс. – И вот еще что, Джонс…

– Чего?

– Не позволяй сшибать перекладины. Идет? Не позволяй – и всё.

И я вдруг почувствовал, что не могу отпустить его просто так. Мне показалось, что в его словах про перекладины есть какой-то очень важный смысл – что-то, благодаря чему все может перемениться. Настолько важный, что мне показалось, что я сейчас разревусь.

Настолько важный, что Кребса надо выслушать очень внимательно.

– А как этого не позволить? – спросил я.

Кребс засмеялся.

– Ну, знаешь, Тренер бы сказал: «Принимайте обдуманные решения и помните, кто вы».

И побежал к автобусу, идущему в северную часть города, – тот уже отъезжал, но притормозил, открыл двери. Кребс помахал мне рукой и уехал.

Автобус, идущий в восточную часть, дожидался, и я в него сел.

И всю дорогу домой ломал голову: как же мне уберечь перекладины?

15

Шутер

«Шутером» называют мяч, который после подачи и отскока от грунта летит намного ниже, чем ожидал бетсмен. В таких случаях срабатывает фактор неожиданности и перекладины частенько удается сбить.

Дворецкий меня уже поджидал – как будто знал, что я приеду последним автобусом. Стоял у ворот, с Недом на поводке.

– Что, прямо сразу идем? – спросил я. – Я только что вернулся.

– И Нед сознает это со всей остротой, как вы можете догадаться по его скрещенным лапам.

– Разве они скрещенные?

– Будь его лапы чуть подлиннее, он бы их скрещивал. – Дворецкий передал мне поводок. – Желаете ли вы, чтобы я составил вам компанию?

Я пожал плечами.

– В вашей стране не самый высокий уровень культуры, молодой господин Картер. Вы принесете отечеству большую пользу, если постараетесь не подавать дурной пример.

– Мне надо бы сначала поздороваться с мамой.

– Ваша матушка пошла по делам в церковь Святого Михаила.

Я уставился на него.

– Она никогда не ходит в церковь Святого Михаила.

– В таком случае сегодняшний день – исключение из правил. Пойдемте.

И мы пошли вокруг квартала, и Нед рвался с поводка, волоча нас за собой, потому что ему было невтерпеж. По всей видимости.

Пока я ехал на автобусе, окончательно похолодало, и теперь ветер срывал пачками первые желтые листья и прижимал Неду уши к голове. Нед, щурясь на ветру, трусил себе дальше.

– Итак, у вас была дополнительная тренировка? – спросил Дворецкий.

– У меня и Карсона Кребса.

– Достойный юноша. Даже недолгий срок жизни в Индии сделает из американца джентльмена.

– Ну уж наверное, – сказал я. Мы прошли мимо азалий Кечумов – почти все лепестки уже осыпались. Рододендроны Бриггсов, падуб Роккаслов, петунии Кертджи тоже почти отцвели. У ворот Билли Кольта мы остановились, потому что остановка потребовалась Неду. – Стоп, а откуда вы знаете про дополнительную тренировку? – спросил я.

– Я соотечественник сэра Артура Конан Дойла, – сказал Дворецкий. – Дедукция.

– Да какая там дедукция, – сказал я. – Вы просто знали.

Дворецкий – в кои-то веки – промолчал.

– Вы поговорили с Кребсом.

Ни звука.

– Это вы ему сказали, чтобы он потолковал со мной после уроков. Сказали, чтобы он организовал тренировку и тогда… Для чего? Чтобы он мог со мной поговорить? Про моего отца? Вы ему про моего отца рассказали? Как вы вообще узнали?

– Это обвинения, молодой господин Картер?

– Дедукция. И обвинения.

– Вы намеренно позволяете Неду справлять нужду на последние уцелевшие лилейники?

– Он всегда здесь это делает. Не тяните канитель.

Дворецкий немного выждал. А потом неторопливо сказал:

– Вы наверняка помните, молодой господин Картер, что я снял две комнаты в доме мистера Кребса и…

– Черт, значит, вы ему все про нас слили.

Дворецкий повернулся ко мне. – Я ничего никому не «сливаю», молодой господин Картер. Я навожу справки, выясняю и информирую.

– Нет, слили.

– А ведь мы, британцы, сокрушаемся, что американцы, беззастенчиво пользуясь нашим языком, слепы к его тонкостям и нюансам. Как только мы могли такое подумать?

– Слили.

– Я надеялся поощрить товарищеские отношения во времена, когда вы, возможно, в легкой растерянности.

– И все равно взяли да слили.

– Я также надеялся поощрить ваши товарищеские отношения с юношей, побывавшим в сходном положении. Рассудил, что между вами может возникнуть взаимопонимание, полезное обоим.

Не знаю, в чем была причина, но, пока Нед топтался, примеряясь, с которым из лилейников сегодня расправиться, мне показалось, что я вот-вот разревусь. Или что меня вот-вот вырвет – ком какой-то в горле. Или что со мной приключится то и другое сразу.

В Голубых горах в Австралии можно идти, идти, идти вперед и тебе никогда не придется думать ни о чем, кроме тропы.

В Голубых горах в Австралии слышишь только шум воды – как она капает, журчит и льется сверху.

Иногда – визгливый ор белых птиц. И охотничьи крики, и шорохи, и треск подлеска.

В Голубых горах я прошел с отцом много миль и у нас никогда не было нужды в разговорах. Когда мы останавливались пообедать, и он и я знали, что надо сделать. Когда мы останавливались разбить лагерь, и он и я знали, что надо сделать. Однажды я чуть не показал ему зеленый шарик Карриэра – хотел было, но так и не показал. «Ох, всегда бы так», – сказал он однажды темной ночью, когда я пытался разглядеть звезды между высокими кронами эвкалиптов. Засыпая, я слышал, как он мурлычет под нос Бетховена.

Дворецкий взял у меня поводок Неда.

– Ничего, молодой господи Картер. Все уладится.

– Уладится? Каким образом?

Он посмотрел на меня.

– Вы научитесь улаживать все сами.

Я сильно засомневался, что научусь, но не мог же я так ответить – потому что, если бы я об этом заговорил, обязательно бы разревелся.

– Что ж, не пойти ли нам домой? – спросил Дворецкий. – Ваша матушка скоро вернется.

И мы пошли домой, но, когда мы поднимались по ступенькам к черному ходу, я прямо на пороге обернулся к Дворецкому и сказал:

– И все равно вы слили.

А Дворецкий сказал:

– Да, я это сделал.

В субботу пошел дождь – точнее, град – и крикетную тренировку отменили. В воскресенье снова пошел дождь, и Дворецкий рассудил, что нам остается только одно – делать домашку, и Энни, Шарли и Эмили разделались со своей примерно за десять секунд. Дворецкий сказал, что для Энни это великолепный шанс посвятить чуть больше времени гаммам, а затем перейти к игре под метроном, – короче, сослал ее на час в гостиную.

Дворецкий сказал, что Шарли и Эмили, потому что они чересчур радовались ссылке Энни, проведут этот час в своей комнате, практикуясь в археологии. «У вас есть шанс, – сказал он, – выяснить, какого цвета ковер, скрытый под культурным слоем вашего хлама».

– Он синий, – сказала Эмили.

Дворецкий наклонился к ней.

– Ловлю вас на слове: докажите мне, что он синий.

Чтоб вы знали, я ничем не показал, что радуюсь ссылке Энни. Не обронил ни слова, ни полслова.

Но это ни на что не повлияло.

Дворецкий встал с дивана.

– Ваш черед, молодой господин Картер.

– Мой?

Он открыл учебник обществоведения, полистал.

– Вы изучаете мятеж американских колоний?

– Американскую революцию, – сказал я. – Мне задали написать доклад о Декларации независимости.

Дворецкий вздохнул.

– Тема и впрямь не самая увлекательная.

– Вот-вот.

– С другой стороны…

Знаете, в книжках иногда пишут: «Он встрепенулся». Уж не знаю наверняка, что такое «встрепенуться», но, по-моему, именно это и проделал Дворецкий. Заулыбался, в глазах блеснула какая-то искра, и он сказал:

– Возможно, ваш доклад стал бы интересным, если бы вы изложили точку зрения британской стороны на этот документ и прозвучавший в нем опрометчивый призыв к независимости.

Я посмотрел на него.

– Зачем я буду так писать? Британцы вообще-то считали, что для Декларации независимости не было никаких веских причин.

– Весьма проницательно с их стороны, – сказал Дворецкий.

– Что это значит?

– Это значит, что Декларация была совершенно беспричинным шагом, – сказал Дворецкий.

– А налоги без представительства[22]? Это разве не причина?

– Явление, несомненно, досадное, но с ним ежегодно сталкиваются обитатели вашего Федерального округа Колумбия, где ныне пребывает ваше правительство. Но что-то не видно, чтобы эти граждане строили баррикады и провозглашали независимость.

– Да? А там вообще много народу живет? Человек четырнадцать типа?

– Но, молодой господин Картер, вы же не станете всерьез утверждать, что в вопросах истины и справедливости все решается количеством – якобы кого больше, те и правы?

– Ну хорошо, а Бостонская бойня[23]? По-вашему, нормально, когда солдаты стреляют в безвинных мирных граждан?

– Нападать на безвинных мирных граждан – специализация террористов. Однако Джон Адамс – а он был из ваших – на судебном процессе доказал: когда солдаты защищаются от толпы, которая на них уже напала, это далеко не стрельба по безвинным мирным гражданам. А Джон Адамс, не премину вам напомнить, стал вторым президентом вашей страны, и это свидетельствует о том, что хотя бы некоторым мудрым и порядочным американцам удается прийти к власти.

– А все угрозы британского правительства?

– Это британское правительство арестовало чиновников, вымазало их дегтем и вываляло в перьях? Это британское правительство врывалось на борт британских торговых судов и громило там все, выбрасывая их грузы за борт? Это британское правительство напало на дом губернатора Массачусетса и расшвыряло почти все листы рукописи, подготовленной к изданию? Вот какова была судьба книги об истории колонии Массачусетс! Это британское правительство…

– Ну ладно, ладно. Но я же помню, кто я. Я американец и такие вещи писать не могу.

– Конечно, не можете, молодой господин Картер. Ведь попытки мыслить беспристрастно, чтобы проникнуть в истину и высказать ее, – занятие куда менее похвальное, чем повторять, как попугай, пропаганду двухсотлетней давности.

Я уставился на Дворецкого. Он брал верх в нашем споре и прекрасно это сознавал.

– А как же Бенедикт Арнольд[24]? – спросил я. – А? Как же Арнольд?

– Я не вполне уверен, каким образом существование Бенедикта Арнольда оправдывает вашу Декларацию независимости, если только вы не хотите сказать, что этот документ подводит рациональную базу под хамские и противозаконные выходки, – а он и впрямь таковую подводит. Однако во имя беспристрастия отмечу, что патриот Бенедикт Арнольд, когда ваш Конгресс пренебрежительно отнесся к его беспримерным подвигам, решил взамен на скудную, что показательно, денежную сумму передать крепость, находившуюся в руках американцев, ее законным владельцам. Потому что он ставил перед собой благородную цель – прекратить войну, гибельную для обеих стран, хоть и сознавал, что для его личной безопасности и материального благополучия этот шаг станет катастрофой. Вы говорите об этом джентльмене?

Я посмотрел на Дворецкого.

– А помните, вы меня недавно слили? Язык без костей!

Дворецкий посмотрел на меня.

– Молодой господин Картер, разрешите дать вам один совет: попробуйте преодолеть предвзятость, обусловленную вашей позицией, и начните доклад такими словами: «Поскольку то было время помрачения умов…» Или: «Революционеры самонадеянно вздумали…» Или: «Отказываясь замечать многочисленные благодеяния метрополии, они поддались своей безрассудной амбициозности…» Смею предположить, любой из этих вариантов подойдет.

– И все они такие непредвзятые, что дальше некуда, – сказал я.

– Позвольте, я заварю чай, чтобы разбудить в вас вдохновение, – сказал Дворецкий. – Но при условии, что вы не поступите по примеру предков и не выбросите весь «Эрл Грей» в соседский бассейн.

– Язык без костей, – сказал я.

Дворецкий пошел на кухню заваривать чай. Но сначала зашел в гостиную и попросил Энни погодить с гаммами и сыграть «Правь, Британия, морями!». Фортиссимо, пожалуйста.

16

Сухая калитка

«Сухой калиткой» иногда называют питч, на котором вытоптана трава. На таком покрытии обычно удобно выполнять быстрые подачи, но оно выгодно и бетсмену: отскоки мяча легче предсказать, а боулеру хуже удаются крученые подачи. Но если калитка очень сильно пересохнет, грунт может растрескаться, а трещинами ловко воспользуется мастер крученых подач.

Как-то утром в Голубых горах в Австралии я проснулся раньше отца. Попробовал разжечь костер: хотелось самому приготовить завтрак, но костер отказывался разгораться, потому что дрова отсырели. Пришлось ждать, пока встанет отец. Он что-то буркнул под нос, а потом разжег костер, словно дрова были совершенно сухие, – вот что умеют американские военные со стажем. Он пожарил бекон с яичницей из яичного порошка, и мы позавтракали и почти не разговаривали. Слушали, как переругиваются у нас над головой визгливые птицы, и как со всех сторон шумит вода, и как ветер раскачивает верхушки эвкалиптов. Потом собрали все свои вещи. Большую часть отец сложил в свой рюкзак.

Это было наше последнее утро в Голубых горах. Помню, днем, когда мы лезли по склону, покидая долину, воздух стал голубым-голубым – таким, каким я его даже там не видел. А потом мы сели в джип и поехали обратно в город.

И я расплакался.

Девочкам мы до сих пор ничего не рассказали.

Была минута – в следующую субботу днем, – когда я едва не рассказал. Еще чуть-чуть – и рассказал бы.

Я стоял рядом с Дворецким и смотрел, как Шарли играет в футбол: она бегала взад-вперед по полю, а я кричал: «Молодец!» Иногда она пыталась пнуть мяч, катившийся мимо, но всякий раз мазала мимо мяча. Почти все время болтала с какой-то девчонкой из команды Элленвиллской начальной школы, и под конец они обе уселись на поле и стали выдергивать травинки.

Когда матч кончился, она спросила:

– Мы выиграли?

Я обнял ее крепко-крепко.

В воскресенье утром мы с Дворецким повезли Эмили завтракать в город, потому что она провела субботу не на футболе, а у стоматолога: ей ставили пломбу. И теперь ей захотелось чего-нибудь необыкновенного, и Дворецкий сказал, что мы пойдем в приличный ресторан, где не подают «Сахарные звездочки Аса Роботроида», а Эмили предложила: «Давайте возьмем маму!», но Дворецкий ответил, что маме сегодня как-то не до ресторанов и лучше мы пойдем втроем, а мама побудет дома в тишине и спокойствии. И мы поехали – кстати, за рулем Баклажана был я, – и Дворецкий заказал нам всем овсянку из резаного овса, сваренную на цельном молоке. – Может быть, побалуем себя и посыплем ее клюквой? – сказал Дворецкий. Но, когда он сделал заказ, я сказал, что мне нужно в туалет, а сам нашел нашего официанта и спросил, не мог бы он посыпать овсянку не клюквой, а «Сахарными звездочками Аса Роботроида». Он сказал: «Конечно». И действительно посыпал.

Увидев «Сахарные звездочки», Эмили завизжала. Давно мы их не ели.

– Вы осквернили овсянку, – сказал Дворецкий официанту.

– Заказ есть заказ, друг мой, – сказал официант. И кивнул мне.

Эмили вскочила, полезла ко мне обниматься.

– Ты мой самый любимый брат. Можно я скажу в школе, что ты мой «Человек недели»?

Я обнял ее.

Дворецкий не оставил чаевых.

После обеда мы все поехали в «Яблочный сад самообслуживания Спайсера». У них на рекламном щите написано: «Яблоки сам набери, отдохни и яблоксни». И знаете, кто вел Баклажан? Снова я. Меня усадили на подушку, чтобы было удобнее достать до руля.

– Нам лучше не привлекать внимание блюстителей порядка: они могут неблагосклонно отнестись к вашим шоферским навыкам, – сказал Дворецкий. Мама сидела на заднем сиденье, столбенея от ужаса, крепко-крепко обнимая Энни, Эмили и Шарли.

– Как представляется, – сказал Дворецкий, – мистер Спайсер страдает грамматической хромотой и стилистической глухотой одновременно.

– Что такое «сти-ли-сти-че-ска-я глухота»? – спросила Эмили.

– В данном случае – пагубные последствия равнодушного отношения к своему родному языку, – сказал Дворецкий. – Все, кто находится в этом автомобиле, разумеется, не повторят его ошибку.

Мы собрали шестьдесят с лишним кило яблок, а потом Эмили и Шарли решили, что собирать яблоки десятками килограммов скучно. В магазине, где надо было рассчитываться за яблоки, продавался апельсиновый фруктовый лед, и совсем дешево, а ведь они уже помогли собрать шестьдесят с лишним кило яблок, и пожалуйста, ну пожалуйста…

Я пошел с Энни, Эмили и Шарли за апельсиновым фруктовым льдом, и когда их руки, губы, а у Эмили и Шарли – еще и футболки стали ядовито-оранжевыми, я помог Дворецкому погрузить все шестьдесят с лишним кило яблок в Баклажан.

Домой нас вез Дворецкий. Он сказал, что девочки могут сесть впереди, только пусть вначале хорошенько умоются и вымоют руки – и они отмылись под питьевым фонтанчиком, и втиснулись втроем на одно сиденье, и он пристегнул всех трех одним ремнем.

– Это, скорее всего, противозаконно, – сказал я.

– Я познакомился с директрисой школы Лонгфелло, – сказал Дворецкий.

– А чем это поможет?

– Никогда нельзя предугадать, какие знакомства в самый неожиданный момент могут оказаться бесценными, – сказал Дворецкий.

Я сел на заднее сиденье, и мама взяла меня за руку.

Рука у нее была холодная.

– Помнишь, как мы собирали яблоки в прошлый раз? – спросила она шепотом.

Я кивнул.

– Помнишь, как Карриэр…

Вот и все, что она сказала. Все, что она смогла выговорить.

На обратном пути мы с мамой держались за руки, а в моем кармане лежал зеленый шарик, и мы оба – и я, и мама – могли думать только об одном: однажды осенью, не в таком уж далеком прошлом, Карриэр надкусил яблоко, и ему попался червяк, и Карриэр выплюнул червяка, а потом стоял – в одной руке яблоко, в другой червяк – и смеялся, а мы смотрели на Карриэра, а на червяка старались не смотреть.

– Картер, спорим, ты бы не смог найти червяка! – сказал он.

– Ты победил, – сказал я, а он смеялся, смеялся, смеялся без умолку.

В понедельник утром я сказал маме, что собираюсь изложить точку зрения британской стороны на Декларацию независимости.

– Да-а? – сказала она.

– Угу.

– И что ты напишешь?

– Что Декларация независимости была жульническим рекламным трюком.

Долгое молчание.

– Жульническим рекламным трюком?

– Угу, – сказал я.

– Думаешь, мистер Соласки воспримет это спокойно?

– Он сам задал доклад на эту тему, – сказал я.

– А как, по-твоему, воспримут это твои одноклассники?

– Они догадаются, что я пытаюсь мыслить беспристрастно, чтобы проникнуть в истину и высказать ее. И не желаю повторять, как попугай, пропаганду двухсотлетней давности.

Мы все – Энни, Шарли, Эмили и я – сели в Баклажан и отправились в школу. Эмили ерзала от нетерпения: ее класс ехал на экскурсию в Мэрисвиллскую пожарную часть.

– Превосходно, – сказал Дворецкий.

Шарли подготовила доклад об Э. Несбит – теперь это ее самая-самая-самая любимая писательница.

– И это свидетельствует о том, – сказал Дворецкий, – что все мы способны развить в себе тонкий читательский вкус.

У Энни на физкультуре будет отбор в футбольную команду девочек.

– В английский футбол будете играть? – уточнил я.

– В американский, – сказала она. И улыбнулась Дворецкому, а он улыбнулся ей в зеркало заднего вида.

– Совершенно правильное решение, – сказал он. – А вы, молодой господин Картер? Чего вы ждете от этого дня?

– Я собираюсь объявить всему классу, что нам не надо было провозглашать независимость.

– Вот верная оценка событий, – сказал Дворецкий. – Подумайте, сколько было бы у вас преимуществ, если бы вы не подняли мятеж и остались колонией.

– Это, например, какие?

– Вы не только научились бы говорить грамотно, – например, избегали бы нескладных и обрывочных неполных предложений, – но и открыли бы для себя все выгоды сотрудничества, а заодно успокоительный эффект умело заваренного чая.

– Наверное, когда у нас шла Война за независимость, про чай мало кто вспоминал.

– Да, во время мятежей такое, видимо, случается, – сказал Дворецкий. – Среди глубоких тревог и больших горестей нужно иметь душевное благородство, чтобы делать мир вокруг себя добрее, пусть даже ваши попытки кажутся слабыми и мизерными.

– Опять какая-то ваша фраза, в которой должно быть больше смысла, чем кажется?

– Опять какая-то фраза, которая станет понятна, если всю жизнь читать Диккенса и Троллопа. Но если учесть, как скудна программа по литературе в американской школе, утешимся тем, что жизненный опыт и даруемая им мудрость, а также верность правилам хорошего тона – прекрасные наставники.

Я посмотрел на Дворецкого.

– Похоже, вы все еще стараетесь обратить меня в свою веру. В смысле, сделать из меня джентльмена.

– Благодарю, – сказал Дворецкий.

Вот с такой мыслью я в тот день вошел в школу – пытаясь понять, чего хорошего в какой-то дурацкой верности каким-то там дурацким правилам хорошего тона.

Кстати, я бросил ждать ответа от отца.

Наверное, что-то мне подсказывало: ответа не будет.

Скорее всего, он тоже не знает, что это за дурацкие правила хорошего тона.

17

Нога перед калиткой

Если бетсмен предотвращает попадание мяча в калитку, заслонив ее ногой или корпусом, судья вправе вывести бетсмена из игры за нарушение правил. Оно называется «нога перед калиткой».

И вот что случилось после моего устного доклада «Декларация независимости и американский мятеж».

Мистер Соласки только присвистнул. Такое долгое, басовитое «фьють». А потом сказал: – Что ж, ознакомиться с альтернативной точкой зрения – это обычно ценно.

Патти Троубридж подняла руку и спросила, что патриоты делали с предателями тори.

Райан Мур обернулся ко мне и сказал: – Мазали дегтем и вываливали в перьях.

Ну, точнее, даже не «сказал».

А прорычал.

Билли Кольт глянул на меня и покачал головой. И шепнул: – Да будет земля тебе пухом.

Урок тянулся бесконечно.

Патти Троубридж перед тем, как начать свой доклад о Бетси Росс, сказала, что ее предки сражались при Банкер-Хилле[25] и отдали жизнь за нашу свободу, «не то что некоторые».

Дженнифер Уошбёрн перед тем, как начать свой доклад о бое у Старого Северного моста[26], сказала, что один ее родственник помогал Аврааму Линкольну тайно добраться на инаугурацию в Вашингтон[27] – «не то что некоторые».

А Райан Мур перед тем, как начать свой доклад о Бостонской бойне, сказал: как здорово, что Криспус Аттакс[28] и другие настоящие американцы подняли восстание – «не то что некоторые».

– Подумаешь, большое дело, – сказал я Билли Кольту в полдень в столовой. Он вскрывал мой пакет с завтраком – хотел посмотреть, что туда положил Дворецкий. – В смысле, с тех пор прошел уже миллиард миллиардов лет.

– Ты будешь эти плюшки с изюмом? – спросил Билли.

– И все эти люди давно умерли.

– Или они с голубикой, не с изюмом?

Райан Мур задержался у нашего стола.

Я обернулся к нему.

– Тори. Изменник, – сказал он. Схватил обе плюшки и ушел.

Билли Кольт вытащил из пакета вареные яйца.

И спросил:

– Ну тогда… можно я хоть это съем?

Дворецкий приехал за нами на Баклажане. Энни, Шарли и Эмили тараторили так, словно сладкого объелись.

Энни сказала, что на пробном футбольном матче забила три гола, а могла бы и четыре, если бы не запрещенный прием в последнюю секунду, а за диктант получила девяносто баллов из ста, а могла бы и сто, если бы не забыла поставить в конце одного предложения точку, а тренер Крозоска сказал на пробном футбольном матче, что мяч она бросает с прирожденной ловкостью. Шарли поручили прочесть по школьному радио Клятву на верность флагу[29], и миссис Свитек, директриса, сказала, что она отлично справилась, и поручила ей читать Клятву каждый день до конца недели для всей школы, а ее доклад про Э. Несбит понравился всем, кроме мальчишек, но что они понимают, эти мальчишки, – правда ведь, ничего не понимают? А Эмили сказала, что Мэрисвиллская пожарная часть – это очень круто, и им разрешили включать сирены и вообще все делать, и она попросила разрешения съехать со второго этажа по столбу, но ей сказали, что это разрешают только пожарным, и, наверное, она когда-нибудь станет пожарным и сможет съезжать по столбу сколько захочется. А потом они вернулись в школу, и всем выдали новые наборы восковых мелков, и не какие-то там обыкновенные, по шестнадцать цветов, нет, там целых шестьдесят четыре цвета, есть даже золотой, серебряный и бронзовый.

– А как провели день вы, молодой господин Картер? – спросил Дворецкий.

– Замечательно, – сказал я.

– Ваша интонация свидетельствует об обратном, – сказал он.

– Ну, раз меня обозвали тори и изменником, то, наверное, могло быть и лучше.

Дворецкий перехватил мой взгляд в зеркале заднего вида.

– А вы, разумеется, разъяснили своим несведущим товарищам, что американцы не могут состоять в британских политических партиях.

– Угу. Вот прямо этими словами и сказал.

Прошла целая минута.

– И аквамариновый, – сказала Эмили.

– Вы же понимаете, молодой господин Картер, что разногласия необязательно должны сопровождаться ссорой, – сказал Дворецкий.

– В шестом классе очень даже сопровождаются.

– Стиль поведения, который закладывается в ранние…

– Мистер Боулз-Фицпатрик, мне сейчас совершенно ни к чему про это слушать.

Остаток дороги мы проехали молча, и только Шарли спросила:

– А почему все такие злые?

– Сердитые, – сказал Дворецкий. – «Злой» – негативная черта характера.

– А-а, – сказала Шарли.

– И вишневый, – сказала Эмили.

А я не сказал ничего.

Я был зол.

В то утро в Голубых горах в Австралии, когда я проснулся раньше отца, мне очень-очень хотелось разжечь костер и самому приготовить завтрак. Дождь перестал, но все вокруг было мокро – весь лес от земли до верхушек эвкалиптов. Деревья почернели от сырости, под ногами грязь, а если покрепче вдавить кроссовку, след наполнится водой. Со всех веток капало. С нашей палатки капли воды осыпались, как порвавшиеся бусы. И капель шумела почти так же громко, как бурная речка, у которой мы разбили лагерь; вода в речке стояла высоко – или, может, всегда так высоко стоит. Если бы я захотел разбудить отца, мне пришлось бы перекричать все эти «кап-кап», «буль-буль», «хлюп-хлюп» и прочий плеск.

Дрова, запасенные с вечера, вымокли – хоть выжимай их, как простыни. Я покопался в пепле вчерашнего костра – там оставались лишь два хлипких уголька, тускло мигавших в луже. Они доживали последние минуты, и мои сырые дрова их бы не спасли. Тогда я углубился в высокие травяные заросли – наломать с деревьев засохших веток: может, получше сгодятся. И оказался прав. Набрал пару охапок, а потом еще несколько, а потом снял футболку и сложил ветки в нее – все равно она меня не особо согревала, потому что с деревьев на меня лилась вода и футболка промокла насквозь. На обратном пути каждый огромный лист – а их там хватало – нарочно выгибался, чтобы обдать мне спину холодной водой, а со спины вода стекала под джинсы и попадала в кроссовки.

Я притащил эти не самые отсыревшие ветки в лагерь. Один уголек не дотянул до моего возвращения, но второй еще сопротивлялся. Я выбрал ветки потоньше и посуше, положил на живучий уголек крест-накрест и подул, осторожно-осторожно. Уголек вспыхнул, пожелтел, и несколько юрких искр перепрыгнули на ветки. По-моему, даже легкий дымок пошел.

Я снова осторожно подул.

Уголек зашипел.

Я подул снова.

Пламя горело ровно. Стало бледно-желтым.

Я подул еще раз.

Ветки затрещали, затихли и затрещали опять, и на двух ветках появилось пламя. И снова резкий треск, и снова полетели искры, и еще две ветки загорелись.

И тут я заметил, что рядом стоит мой отец.

Совершенно сухой. Как будто вода боится с ним связываться.

– От такого костра нам будет мало толку, – сказал он.

Опустился на колени, выкинул все ветки с костровища. И стал заново разжигать костер.

Мы не разговаривали. В основном я слушал визгливую ругань птиц над головой, и шум воды отовсюду, и вой ветра в верхушках эвкалиптов.

Вечером того дня, когда я сделал доклад о Декларации независимости, мама снова пошла в церковь Святого Михаила.

– Отец Джаррет попросил ее посмотреть на кое-какие статьи бюджета на следующий календарный год, – сказал Дворецкий.

– До нового года еще почти три месяца.

– Значит, времени в обрез. Не могу ли я чем-то помочь вам с домашними заданиями?

– У меня только обществоведение, – сказал я.

– В таком случае, возможно…

– По обществоведению вы мне и так замечательно помогли.

– Молодой господин Картер, я подал вам несколько новых идей для размышления, но, очевидно, эти идеи новы и для многих ваших одноклассников.

– Да они даже размышлять не стали.

– Следовательно, перед вами стоит занятная дилемма, с которой вы будете сталкиваться часто, если предпочтете поступать принципиально и браться за нелегкие задачи. Что лучше – размышлять над всеми идеями, самостоятельно решать, какие идеи представляются вам самыми мудрыми и благородными, говорить что думаешь? Или, напротив, лучше идти проторенным путем и смиренно подлаживаться под конформизм большинства?

– А что это вообще значит – «смиренно подлаживаться под конформизм большинства»?

– Полагаю, вы и сами знаете, – сказал Дворецкий.

Я уставился на него.

– Вот этого я, по-моему, и хочу от жизни.

– Ни в коем случае, – сказал Дворецкий. – Такой выбор сделал бы человек, застрявший в шестом классе.

– Это же я. Я застрял в шестом классе.

– Молодой господин Картер, вы сейчас в шестом классе учитесь. Вам необязательно в нем застревать.

– Похоже на гугли, – сказал я.

– Нимало. Простые подачи без подвоха. От вас требуется только махать битой.

– Мой отец не вернется домой.

Не знаю, как вышло, что я сказал об этом Дворецкому. Просто с языка сорвалось. Не знаю как. Сорвалось, и все.

Правда-правда, сам не знаю, как это могло получиться.

Дворецкий посмотрел на меня, в сторону, снова на меня.

– Молодой господин Картер, – сказал он. Почти шепотом.

Сделал вторую попытку:

– Молодой господин Картер, я…

– Он не вернется домой. Он хочет жить в Германии.

Прошло много времени.

– Может быть, это из-за нас.

Прошло еще много времени.

– Не самая простая подача, – сказал я.

– Да, – сказал Дворецкий. – Подача очень непростая.

– И как же мне все уладить?

– Принимать обдуманные решения и помнить, кто вы.

– Не допускать, чтобы мне сшибли перекладины? Как-то так?

– Совершенно верно. Молодой господин Картер, все, что произошло, произошло не из-за вас.

Долгое молчание. Оно тянулось. Тянулось. Тянулось долго.

– А как мне проверить, что это не из-за меня? – спросил я.

– Картер, – сказал Дворецкий, – если я говорю, что вы ни при чем, значит, так и есть. Кстати, я кое-что для вас припас.

Он сходил на первый этаж и вернулся с книгой.

– Сэр Артур Конан Дойл. «Полное собрание рассказов о Шерлоке Холмсе».

– Я смотрел фильм, – сказал я.

– Следовательно, вам только предстоит узнать, каким был великий детектив по замыслу самого сэра Артура. Рекомендую начать с «Пестрой ленты». Прошу обратить внимание на главную мысль: опыт, мудрость и верность правилам хорошего тона всё превозмогают.

– Опять какие-то незнакомые слова.

– Полагаю, вы их знаете, – сказал Дворецкий. – Строго говоря, я подозреваю, что вы знаете их лучше, чем вам кажется.

Я посмотрел на Дворецкого, и у меня появилась надежда, что Кребс и Дворецкий все-таки правы. И кое-что все-таки можно уладить.

А вот как уладить, я все равно не знал.

18

Перебежки между калитками

За перебежку присуждается очко, если бетсмены, добежав до кризов перед противоположными калитками, касаются битами или какой-то частью своего тела полоски земли за чертой криза. После успешной перебежки бетсмен, стоящий перед своей калиткой лицом к боулеру, продолжает отбивать мячи и набирать очки за перебежки, пока его не выведут из игры.

Следующие несколько дней в школе я пытался не допускать, чтобы мне сшибли перекладины.

Нелегко быть тори – а между прочим, всем давно пора бы знать, что американец просто не может быть тори. Но до шестого класса школы Лонгфелло эта новость, похоже, до сих пор не добралась.

Сами посудите, каково: в начале дня ты собираешься, как обычно, произнести Клятву верности флагу, встаешь со своего места – а Патти Троубридж спрашивает: «Миссис Хокнет, а разве тем, кто не признает Декларацию независимости, разрешено вставать и клясться флагу?» Вам бы это понравилось?

А знаете что… Пожалуй, мне было даже немножко приятно стоять у доски перед одноклассниками Эмили и слышать, как она объявляет меня своим «Человеком недели». И было приятно отвечать на вопросы второклассников: сколько мне лет, какая у меня любимая телепередача (я ответил, что «Ас Роботроид и рейнджеры-роботроиды», потому что… ну, в общем, потому что…), кем я хочу стать, когда вырасту, знаком ли я с какими-нибудь знаменитостями, знаю ли я, что Сара Биксби думает, что я красивый… На этом вопросе процесс застопорился, потому что Сара Биксби залилась краской и выбежала из класса, а учительнице пришлось ее догонять.

Быть «Человеком недели» для Эмили, пожалуй, все-таки приятно.

Никогда бы раньше не подумал, но это правда приятно.

Наступила середина октября, и деревья сбросили почти все листья, и крикетные тренировки скоро придется прекратить. Дворецкий сказал, что надо попытаться провести хотя бы один матч, пусть нас и слишком мало, чтобы укомплектовать две команды, так что матч будет не вполне отвечать традициям.

Он назначил его на последнюю субботу октября, спозаранку, потому что в десять должен был начаться футбольный матч «Минитменов» – нашей школьной команды.

Кребс будет капитаном команды «Индия». А Сингх – капитаном команды «Британия». Дворецкий твердил нам: «Джентльмены, мы играем главным образом ради удовольствия», но Кребс никогда в жизни никому не проигрывал, а Сингх говорил, что команда «Британия» заставит Кребса познать горечь поражений, и Кребс стал расхаживать по школе с битой Сачина Тендулкара, а мама Сингха раздала всем свитшоты команды «Британия» – с британским флагом на спине и геральдическими львами на груди. Ну это же курам на смех, нет? С геральдическими львами!

И, к вашему сведению, ни один шестиклассник не называл Сингха или кого угодно из команды «Британия» словом «тори». Наверное потому, что шестиклассник, если только ему жизнь дорога, называет восьмиклассников только «восьмиклассниками».

В день, когда «Британия» пришла в школу в свитшотах с собственными эмблемами, Кребс велел всей команде «Индия» на следующее утро принести ему наши худи с эмблемой школы Лонгфелло. И мы принесли. Еще через день он раздал нам худи. Теперь на них сзади красовались имена:

Сачин Тендулкар

Сунил Гаваскар

Капил Дев

Анил Кумблe

Вирендер Севаг[30]

Кребс был Сачин Тендулкар. А я – Вирендер Севаг.

– Кто такой Вирендер Севаг? – спросил я.

Кребс посмотрел на меня как на дурака-шестиклассника.

– 2004 год? Матч Индии с Пакистаном? Первый индийский крикетист, набравший больше трехсот очков? Анил Кумбле подавал крученые мячи? Ну?

– Ах да, – сказал я. – Что-то припоминаю. 2004 год. Меня еще и в проекте не было.

Кребс засмеялся:

– Ну ладно. Просто в Нью-Дели к этому иначе относятся.

– Да, наверное, чуть-чуть иначе.

– Но я, по крайней мере, не объявлял всему классу, что я против Американской революции.

– Я не против Американской революции.

– Значит, Бенедикт Арнольд поступил правильно?

Объяснять было бессмысленно. Так что я надел худи, и вся команда «Индия» надела худи, и мы пошли тренироваться. И, хотя Сачин Тендулкар набрал примерно тридцать пять очков, Вирендер Севаг в тот день тоже показал себя неплохо.

Ни разу не допустил, чтобы перекладины сшибли.

Вернувшись домой, я выгулял Неда вокруг квартала вместе с мамой – а она еще никогда не выгуливала Неда вокруг квартала. Ни разу в жизни. С азалий Кечумов осыпались все лепестки. Рододендроны Бриггсов переоделись на зиму – из просто зеленых стали темно-зелеными. На падубе Роккаслов было полно красных ягод. А петунии Кертджи засохли – все до одной. Мама наклонилась, потрогала последние бурые листья.

– Ты помнишь, как в 2004 году Виренгер Севаг набрал больше трехсот очков за один тестовый матч? – спросил я.

Мама посмотрела на меня так, будто я заговорил по-китайски.

– Я должна это помнить?

– Первый индийский крикетист, которому это удалось. Триста очков. За один тестовый матч.

Мы шли и шли, пока Нед не остановился у ворот Билли Кольта.

– Обрадовался, наверное, твой мистер Севаг.

– Индия обыграла Пакистан, так что, думаю, обрадовалась вся команда.

– Повезло им, – сказала мама.

По-моему, вообще-то ей было все равно.

– Картер, – сказала она.

Нед сделал свои дела. Я увидел, что из окна выглядывает Билли Кольт, и помахал ему рукой. Он играл за «Британию», и потому мне было приятно, что Нед сделал свои дела именно здесь. Правда, Нед в любом случае сделал бы свои дела именно здесь, даже если бы Билли Кольт играл за «Индию», но теперь мне почему-то казалось, что так Билли Кольту и надо.

– Картер, – сказала мама, – как у тебя настроение после того, как…

Нед рвался с поводка. Ему не терпелось двинуться дальше.

– После того, как…

– Нормально, – сказал я.

Мы подошли к лилейникам у другого столба. И Нед с ними расправился. Просто удивительно для такой мелкой таксы – расправился со столькими лилейниками.

– Нормально, – повторила за мной мама.

– Ты рада, что Дворецкий здесь? – спросил я.

Она кивнула.

– Пол появился в самый подходящий момент, правда?

Она назвала его «Пол». Ничего себе! «Пол».

– Он был бы нам очень полезен и во время прошлых командировок, – сказала мама.

Я кивнул.

– Но он как будто знал, когда он станет нам всего нужнее, – сказала она.

Я уставился на нее.

– Когда он станет нам всего нужнее, – повторил я.

Она кивнула.

– А что, Нед всегда так безобразничает в лилейниках?

И тут меня осенило.

В тот вечер после ужина я вытирал посуду, вымытую Дворецким. Без пиджака его видели, только когда он мыл посуду – ну и еще когда играл в крикет. Рукава белой рубашки засучены до локтей, запонки лежат на подоконнике. Жилетка по-прежнему застегнута на все пуговицы, а галстук, как всегда, в полном порядке.

– Вы всегда ходите в жилетке? – спросил я.

– В жилете, – сказал он. – Да, всегда.

– Вы знаете, кто такой Вирендер Севаг?

– Знаю ли я, кто такой Вирендер Севаг? – переспросил Дворецкий. – Молодой господин Картер, это равносильно вопросу, знаю ли я, кто такой Дональд Брэдмен[31].

Я вытер сковородку. На ужин были сосиски по-английски – поджаренные с картофельным пюре, и отскрести сковородку оказалось ой как непросто.

– Ну, значит, знаете.

– В 2004 году он набрал триста девять очков в матче против Пакистана – одно из величайших достижений, которые я имел честь видеть собственными глазами.

– Вы были на матче?

– Я был на тестовом матче, молодой господин Картер.

– В команде «Индия» я – Вирендер Севаг, – сказал я.

– Этому высокому стандарту нелегко соответствовать. Пожалуй, мы попозже высушим сковороду на горелке. Не могли бы вы переключиться на столовые приборы?

– Так почему же вы приехали к нам именно сейчас?

Дворецкий посмотрел на меня. Его руки все еще что-то нашаривали под водой в мойке.

– Молодой господин Картер, вы отличаетесь манерой задавать неожиданные вопросы в неожиданный момент, – сказал он.

– Потому что вы знали, что он не вернется?

Дворецкий глубже погрузил руки в мойку. Искал, что бы такое еще вымыть – и уйти от ответа.

– Это не гугли, – сказал я. – Простая подача без подвохов.

– Молодой господин Картер, – сказал он, – чтобы ответить на этот вопрос, пришлось бы… мне самому не верится, что я вот-вот произнесу это слово, но все другие кажутся слишком тусклыми… пришлось бы кое-что слить.

– Слить? Про кого?

– О ком. И для ответа на этот вопрос тоже пришлось бы кое-что слить.

– Когда вы узнали, что мой отец не вернется домой?

Дворецкий промолчал. Нашел в мойке два ножа и вымыл их. Передал мне.

– А знаете, – сказал я, – вы уже кое-что слили. Лучше скажите мне все как есть.

– Значит, вы хотите, чтобы я их сдал? – Лицо Дворецкого вдруг исказилось от ужаса. – Я только что произнес слово «сдал»?

Я кивнул.

– Таковы последствия жизни в Америке.

– Да ладно, это ерунда, – сказал я.

– Нет, это совершенно не «ерунда». – Дворецкий вытащил пробку из слива мойки, уставился на утекающую воду. Застегнул манжеты рубашки, надел пиджак. – Молодой господин Картер, – сказал он, – Дональд Брэдмен был выдающимся бетсменом, возможно, величайшим бетсменом в истории. Однако в качестве боулера он иногда выполнял короткие подачи[32] к ножному столбику, а некоторые считают это подлой и недостойной тактикой, как вы прекрасно знаете.

– Угу, – сказал я.

– Даже хороший и порядочный человек порой может опускаться до низких поступков.

– Что это значит?

– Это значит, что я определенно слил уже предостаточно. Полагаю, вас ждут домашние задания по математике?

– Значит, у него теперь новая женщина.

Дворецкий смолчал.

– Новая семейка?

– «Семейка» – это просторечие.

– Новая семья?

Дворецкий смолчал.

– Там, в этой дурацкой Германии?

Дворецкий еще раз заглянул в мойку. Нашел еще один нож, ополоснул. Передал мне, и я вытер нож полотенцем.

– А мама знает?

– Молодой господин Картер, у вашей матушки проницательный ум, а также сильный характер и любящее сердце. Что бы она ни знала, она держит это в себе.

– Как он мог найти себе новую семью?

– Как можно выполнять короткие подачи к ножному столбику?

– Это разные вещи.

– Да. Разные, – сказал Дворецкий.

– Так почему же вы не сказали мне раньше?

Дворецкий вымыл мойку.

– Правила хорошего тона, – заключил он. – Что ж, думаю, на сегодня хватит.

Я повесил полотенце на гвоздь. И сказал:

– Иногда вы хуже геморроя.

– Таков один из моих многочисленных талантов, – ответил Дворецкий.

19

Йоркер

Йоркер – заковыристая подача. Боулер выполняет длинную подачу в сторону бетсмена, рассчитывая, что мяч после отскока пройдет под битой и поразит калитку.

Новость про крикетный матч разнеслась по всей школе Лонгфелло. Не знать было невозможно: входишь в вестибюль – а с лестничных перил свисает здоровенный британский флаг, а рядом с ним красно-синий транспарант с геральдическим львом – ну вот, опять львы – и надписью «ПРАВЬ, БРИТАНИЯ, МОРЯМИ».

Пока я стоял и смотрел, как флаг развевается на сквозняке – а сквозняк был оттого, что ученики входили в школу толпами, – ко мне подошел сзади Райан Мур. И сказал:

– Что, тори, любуешься?

Я посмотрел на него.

– Слушай, ты никогда не задумывался, каково было бы говорить о том, в чем ты хоть немножко понимаешь?

– Тори, – сказал он и пошел дальше.

– Ага, не задумывался! – крикнул я ему вслед.

Тут подошел Билли Кольт и тоже уставился на флаг.

– Когда «Индия» обставит вас на миллион очков, этот флаг покажется дурацкой тряпкой.

– Нет, Картер, где уж «Индии» обставить нас на миллион очков – мы сшибем все ваши калитки.

Я посмотрел на Билли.

– Вы живете иллюзиями, друг мой.

Билли поднял глаза к флагу.

– Интересно, от монархии болельщики будут?

Я тоже поднял глаза к флагу.

– Кребс с этим не смирится.

– Думаешь, у него где-то завалялся индийский флаг? – спросил Билли.

– А может, и завалялся – почем ты знаешь?

И тут на нас обоих упала тень.

– Если вы не собираетесь стоять здесь и петь «Боже, храни королеву», вам пора идти в вашу классную комнату, – сказал Дельбанко.

Билли Кольт запел. И допел аж до строчки «Пошли ей, Боже, ратные победы», и только тогда Дельбанко велел ему перестать.

Мы пошли в классную комнату.

– Эх ты, тори, – сказал я.

– А тот, кто обзывается, тот сам так называется, – ответил Билли Кольт.

Когда мы вошли, миссис Хокнет уже собиралась начать перекличку.

– А вот и наши крикетисты, – сказала она. – Кто из вас играет за «Индию»?

Билли Кольт показал пальцем на меня.

– Значит, Картер, это ваша работа?

– Какая еще работа? – спросил я.

Миссис Хокнет посмотрела на меня.

– Делаешь вид, что не знаешь?

– Не знаю? О чем?

Она указала на окно – а туда уже смотрел весь класс. Мы с Билли Кольтом тоже посмотрели.

На флагштоке перед школой развевался огромный – серьезно, огромный-огромный – флаг. Но не американский. Нижняя полоса – зеленая, средняя – белая, верхняя – оранжевая. Шафранового оттенка, поправила миссис Хокнет. Посередине – синее колесо со спицами.

– Догадайтесь, чей это государственный флаг? – сказала миссис Хокнет.

Я понял и без догадок.

Индийский флаг реял на осеннем ветру, неторопливо разворачиваясь во всю ширину. Такой большой, что по нему как бы перекатывались пологие волны.

– Красивый флаг, – сказал я.

– Ты знаешь код?

– Код?

Миссис Хокнет вздохнула.

– На трос флагштока кто-то повесил кодовый замок. Пока не узнаем код, флаг снять не сможем.

Я снова посмотрел в окно. Флаг опять неторопливо расправил складки, и по нему перекатился волной ветер.

Миссис Хокнет опять вздохнула.

– Ну хорошо, дети, по местам.

Когда я пришел на естествознание, миссис Врубель уставилась на меня во все глаза. И спросила:

– Ты тоже из этих злоумышленников?

Что такое «злоумышленники», я точно не знал. И потому ответил:

– Да вроде нет.

А миссис Врубель сказала:

– Хотелось бы надеяться.

На обществоведении мистер Соласки спросил:

– Вы на полном серьезе проводите крикетный матч?

Мы с Билли Кольтом закивали.

– Крикетный?

Мы опять закивали.

– И поэтому появились эти самые флаги?

Мы опять закивали.

– Из-за крикета?

– Из-за самой красивой и благородной из всех игр, которые изобрело или когда-либо изобретет человечество, – сказал я.

Мистер Соласки посмотрел на меня. И сказал:

– Ну хорошо.

На математике мистер Баркес задал нам задачу: «Если большой флаг, развевающийся на площадке под открытым небом, каждый год изнашивается на 10 процентов, через сколько лет он износится и перестанет развеваться? Для удобства предположим, что флаг перестает развеваться, когда степень его износа достигает 85 процентов. И, чтобы предотвратить прискорбно примитивные ответы, заранее скажу, что ответ “через 8 лет” неправильный».

Дельбанко так и не смог снять флаг. Когда уроки закончились, флаг реял над школьными автобусами. Гордость Индии развевалась, расправляя свои зеленые, белые и шафрановые полосы, у нас всех над головой.

Ранним вечером начался дождь. В смысле, настоящий дождь.

Наподобие австралийской тропической грозы.

Я решил навести чистоту в своей комнате.

Типа как чистоту.

Взял фото капитана Джексона Джонатана Джонса на фоне американского флага, сложил вдвое. Разорвал надвое. Обе половинки тоже разорвал надвое. А потом выкинул все обрывки в мусорную корзину.

Взял берет из его первой заграничной командировки и скомкал. Попробовал разорвать надвое, не смог и просто выкинул его в мусорную корзину.

Потом взял тактические очки, в оправе которых до сих пор застрял песок Афганистана, и согнул оправу, а потом стал топтаться на очках, пока стекла не разбились и песок Афганистана не рассыпался по полу. И тогда я выкинул очки в мусорную корзину.

И повалился на кровать.

И стал слушать шум австралийской тропической грозы.

Когда в Голубых горах начинался дождь, мы с отцом забирались в палатку и ложились на матрасы. Я никак не мог припомнить, о чем мы разговаривали, а жаль. Знаю только, что я пробовал завести разговор о Карриэре, но о Карриэре отец разговаривать не хотел, а я при каждой попытке понимал, что вот-вот разревусь, – вот почему я так и не показал отцу зеленый шарик. Один раз он попытался рассказать мне про Афганистан и про Германию, но дождь был такой силы, что разговаривать стало невозможно.

Потому что дождь шумел слишком громко.

Перед ужином Дворецкий постучался ко мне, приоткрыл дверь, заглянул.

– Через пятнадцать минут вы спуститесь ужинать, – сказал он.

– Угу.

– «Угу» – американизм, не менее варварский, чем…

– Да, мистер Боулз-Фицпатрик, я спущусь через пятнадцать минут, – сказал я.

– Гораздо лучше, – сказал он.

А потом увидел на полке над моим столом пустое место. И посмотрел на меня.

А я – на него.

– Помогло? – спросил он.

– Чуть-чуть.

– Вы разговаривали с матушкой о…?

– Да так, чуть-чуть. Ей слишком больно…

Дворецкий кивнул.

– Только ей?

Я промолчал.

Дворецкий вошел, подошел поближе.

– Вам будет больно оттого, что вы на него сердитесь, но вы все равно будете на него сердиты – с этим ничего не поделать.

– Я на него не злюсь, – сказал я.

– А по-моему, все-таки сердитесь, – сказал Дворецкий.

– Не злюсь и не сержусь.

– Молодой господин Картер, если только вы не замаскированная мать Тереза, я крайне удивился бы, если бы вы не сердились. Совершенно не зазорно…

– В общем, я спущусь через пятнадцать минут, – сказал я.

Дворецкий кивнул, но подошел к мусорной корзине. Достал из нее скомканный берет.

– Итак, через пятнадцать минут, – сказал он.

– Угу, – сказал я.

Дворецкий ушел, забрав с собой берет капитана Джексона Джонса.

Я лежал на кровати.

Упирался пятками в спинку кровати.

Упирался ладонями в другую спинку кровати.

И бился головой об подушку.

И бил ногами по матрасу.

Потому что он кого-то любит сильнее, чем любит нас.

Кого-то там другого в этой своей дурацкой Германии.

Потому что он уехал в эту свою дурацкую Германию и больше нас не любит.

Уехал – и все.

Если это не йоркер, даже не знаю, что тогда назвать йоркером.

20

Блок-яма

«Блок-яма» – ямка, появляющаяся на питче под конец матча оттого, что бетсмен ударяет битой по земле. Глубокими блок-ямами может воспользоваться боулер: если он подаст йоркер, бетсмену при защите калитки придется, как говорят крикетисты, «откапывать мяч».

Вы ведь помните, что в октябре с субботними крикетными тренировками на футбольном поле школы Лонгфелло была одна загвоздка: в тот же день в десять утра начинались футбольные матчи «Минитменов», команды школы Лонгфелло. Вот почему по субботам мы вставали раньше, чем в будни, – чуть ли не затемно. Вдобавок Дворецкий считал, что перед тренировкой я должен выгулять Неда вокруг квартала, и потому по субботам мне приходилось вставать ну очень-очень рано.

– А знаете, – сказал я в предпоследнюю субботу месяца, – Энни тоже может выгуливать Неда.

– Мисс Энн – ваша младшая сестра, – сказал Дворецкий.

– А это тут при чем?

– Ни ваша матушка, ни ваши сестры не должны выгуливать собак.

– Потому что…

– Как любопытно, молодой господин Картер, что вы не только начинаете фразу с составного союза, присоединяющего придаточное предложение, но и обрываете ее, словно я должен закончить ее вместо вас.

– Но почему же Энни не может выгуливать Неда?

– Ваша сестра не может выгуливать Неда, потому что она юная леди.

– Разве девочки не могут выгуливать собак?

– Если у них есть старшие братья – не могут.

– Мистер Боулз-Фицпатрик, по-моему, в наше время такие взгляды против закона.

– О да, именно так. Вот поводок Неда. Вы успеете довести его до загубленных лилейников прежде, чем ему станет невтерпеж.

Вот так при Дворецком проходили субботние утра перед крикетными тренировками.

А вот как проходили дневные тренировки на последней неделе перед матчем «Индии» с «Британией».

Кребс отбивал примерно тысячу мячей слипам «Индии» и заставлял их поскорее бежать назад с мячами.

А потом Кребс отбивал примерно тысячу мячей каверам «Индии» и заставлял их поскорее бежать назад с мячами.

А потом Кребс отбивал примерно тысячу мячей мидам «Индии» и заставлял их поскорее бежать назад с мячами.

А пока слипы, каверы и миды играли в догонялки с тысячами мячей, мы, остальные игроки команды, поочередно совершали перебежки между калитками, как будто мы бетсмены.

– При первой перебежке не жалейте сил – может, успеете еще несколько раз сбегать, – кричал Кребс.

И мы при первых перебежках не жалели сил, и так продолжалось, пока Хеттинга не стал переползать между калитками вместо того, чтобы перебегать, и тогда Кребс сжалился над нами, взял биту и велел нам подавать по очереди.

– Помните, – сказал он, отбивая все наши подачи, – тут у нас настоящая калитка. Бетсмен имеет все преимущества. – И еще: – Стойте, заступив одной ногой за линию криза. – И еще: – Когда боулер подает в хорошем темпе, мяч летит быстро и у филдеров меньше времени на подготовку. Значит, будьте готовы поймать мяч в любую секунду. – И: – Руку вскинь над головой. Над головой. Нет – над головой! И: – На поле не зевать! Не зевать! Кто ловит мяч, тот и выигрывает матч!

– А знаете, – сказал Хеттинга, пока Челл подавал, а Кребс отбивал все мячи далеко-далеко, дальше каверов, – по-моему, «Британия» проводит время повеселее.

– Будешь филдером на позиции галли, – сказал Кребс. – Когда мы завоюем кубок, им будет уже не до веселья.

– А разве в нашем матче будет кубок?

– Вы поняли, о чем я, – сказал Кребс. – Челл, достаточно. Будешь одним из боулеров. Джонс, теперь ты попробуй подавать.

Играть на подаче не так-то просто, согласны? Играть на подаче – совсем непросто, особенно когда на флагштоке перед школой неторопливо разворачивается индийский флаг, и от ветра по нему как бы перекатываются пологие волны, и тебе чудится, что весь мир международного крикета смотрит на тебя во все глаза. Держи мяч так, чтобы пальцы касались швов. И вот бежишь на бетсмена, а это все равно что спринтерский забег, который повторяется снова и снова, и разница только в том, что в середине забега ты, боулер, поднимаешь руку, замахиваешься, вскидываешь руку выше головы – так, как в обычной жизни никто никогда не делает. И, пока ты все это проделываешь, ты должен выбрать место для отскока своего мяча. И вдобавок, если ты не метишь прямо в калитку, проку от подачи не будет. И подавать надо по-быстрому, иначе бетсмен, знаете ли, отобьет мяч далеко-далеко, дальше границы поля. Но вы уже все это знаете, да?

Короче, это непросто.

Но угадайте, что случилось. В тот день я играл неплохо. С четвертого мяча поразил калитку Яна. С девятого – калитку Челла. А Хеттинга? Я подавал так, что он выбыл из игры, не набрав ни одного очка. Правда-правда. Это называется «утка»[33].

И тогда встал Карсон Кребс.

– А ну-ка, торопыга, – сказал он.

И пару раз невысоко взмахнул битой.

Я выполнил длинную подачу.

Он отбил мяч дальше, чем любой «Минитмен» из школы Лонгфелло смог бы бросить футбольный мяч.

Я выполнил подачу подлиннее.

Он отбил намного дальше, чем любой «Минитмен» из школы Лонгфелло смог бы бросить футбольный мяч.

Я выполнил короткую подачу.

И снова мяч был отбит намного-намного-намного дальше, чем любой «Минитмен» из школы Лонгфелло смог бы бросить футбольный мяч.

– Таким способом мою калитку не возьмешь, – сказал Кребс.

Я подал еще два мяча, быстро-быстро.

Он взмахнул битой так, словно вышел прогуляться, и улыбнулся: мячи просвистели мимо мид-оффа.

И тогда я подал йоркер.

Он выпорхнул из моей руки так, как надо.

Завертелся так, как надо.

Ударился о землю почти у ног Кребса и полетел к его калитке – как и должен лететь йоркер, если калитка настоящая.

Кребс ни на долю секунды не выпускал мяч из виду и отбил его каверам.

И улыбнулся мне:

– Не худшая попытка.

Я запулил два гугли, закрученные внутрь.

Их он отбил, по-моему, вообще одной рукой – в смысле, биту держал одной рукой, а не двумя.

И тогда я приготовился к следующей подаче. Ощупал мяч, пока не почувствовал, что держу его за швы именно так, как надо.

– Это тебе не поможет, – сказал Кребс.

Я несколько раз вскинул руку над головой.

– Все равно не поможет, – сказал Кребс.

Я начал разбег. Кребс покрепче взял биту прямыми руками.

И я присмотрел точку для отскока, и крутанул рукой, и подал мяч так быстро, как человек вообще в силах подать крикетный мяч, и выполнил самую длинную подачу в этот день, и в этот раз мяч полетел прямо к внешнему столбику калитки Кребса – полетел, не закручиваясь, и отскочил прямо у его ног.

Йоркер.

Самый настоящий йоркер.

Скажу только, что, когда перекладины свалились, я побежал назад к другой калитке, заскользил по траве на коленях, скинул рубашку, поиграл бицепсами и завопил так, словно мы только что выиграли чемпионат мира.

И что вы думаете? То же самое проделали все слипы и все каверы.

Все до одного.

Мы вопили, скинув рубашки, играли бицепсами – между прочим, на холодном ветру, и это кое о чем говорит.

А Карсон Кребс стоял у своей калитки, держа в руке перекладины, опираясь на биту, и улыбался.

– Парни, когда вам надоест, снова возьмемся за дело. Похоже, мы наконец-то нашли себе второго боулера.

Индийский флаг три дня развевался на ветру, и по нему как бы перекатывались пологие волны, а потом, поздно вечером, его кто-то снял.

Миссис Свитек не стала проводить расследование. Ведь она могла снова пользоваться флагштоком. Да и вычислить того, кто снял флаг, было бы несложно. Как и того, кто его поднял.

Но мистер Дельбанко, наш завуч, все равно ходил довольно хмурый, и, думаю, вовсе не из-за индийского флага. Думаю, его стал здорово раздражать крикет, в основном потому, что теперь все разговаривали только о матче «Британия» – «Индия». В последние недели октября в школе Лонгфелло всем полагалось бы разговаривать только о футбольных матчах «Минитменов». А теперь о футбольных матчах «Минитменов» вообще разговоров не было.

Например, утром в классной комнате на занятиях у миссис Хокнет, пока Дельбанко объявлял по радио, что в эту субботу «Минитмены» примут на своем поле «Сетонских барсуков».

– Значит, ты все время будешь на подаче? – спросила Патти Троубридж.

– Соперники встретятся в четырнадцатый раз, – сказал из репродуктора Дельбанко.

– Весь матч, – сказал я. – Мы с Челлом будем подавать по очереди, половину оверов – он, половину – я.

– На данный момент преимущество «Барсуков» над «Минитменами» составляет восемь к шести, – сказал Дельбанко.

– Оверов? – переспросила Патти Троубридж, как глупая шестиклассница.

– Овер – это шесть подач, – сказал я.

– Но в этом году наше нападение набирает в среднем двадцать четыре очка за матч, – сказал Дельбанко.

– А Кребс когда будет отбивать? – спросила Дженнифер Уошбёрн.

– По этому показателю мы на втором месте в своей конференции, – сказал Дельбанко.

– Он пока не решил, но, наверное, он выйдет третьим, – сказал я.

– И мы совершенно уверены, что «Минитмены» с разгромным счетом обыграют своих заклятых соперников.

– Но ведь, если он играет лучше всех, ему следовало бы выйти четвертым? – сказала миссис Хокнет.

– Итак, приходите поддержать свою команду. В десять утра вводим мяч в игру!

– Третий номер – самый важный, – сказал я. – К четвертому боулеры выматываются, а хорошенько их измотать – задача третьего бетсмена.

– А кто же будет отбивать первым? – спросила Дженнифер Уошбёрн.

– Приходите поддержать свою команду!

– Кребс нам пока не сказал, кого из бетсменов выставит первым. Возможно, первым будет Челл, а вторым Бриггс.

– Приводите родных!

– В эту субботу? – спросила миссис Хокнет.

– В эту субботу! – сказал мистер Дельбанко. – В десять. Не забудьте!

– В эту субботу, – сказал я. – В восемь.

– Вперед, «Минитмены»! – крикнул мистер Дельбанко.

– Я приду, – сказала миссис Хокнет.

Скорее всего, в восемь утра в субботу она будет на трибунах одна-одинешенька. И все же приятно знать, что на матч придет твоя классная руководительница.

Наверное, тут тоже не обошлось без правил хорошего тона.

21

Флай-слип

«Флай-слип» – позиция полевого игрока в крикете. Флай-слип стоит дальше, чем обычный слип. Его задача – ловить так называемые «глубокие мячи», чтобы противник не набрал несколько очков сразу.

Шла последняя неделя перед матчем. В среду после тренировки меня встретил Дворецкий и отвез домой на Баклажане. Тренировка была напряженная: мы с Челлом подавали поочередно, а в свободное от подач время я отбивал мячи, перебегал между калитками и играл в поле на позиции слипа. Устал так, как только может устать крикетист из команды «Индия», и не сказать, чтобы очень уж предвкушал прогулку с Недом вокруг квартала. И потому, когда мы въехали в ворота и я увидел на крыльце Энни с Недом на поводке, у меня мелькнула мысль, что, может быть, в жизни все-таки есть справедливость.

Но Дворецкий был другого мнения.

– Молодой господин Картер сопроводит Неда, – сказал Дворецкий, когда мы вылезли из машины.

– Я не против его выгулять, – сказала Энни.

Я посмотрел на Дворецкого.

– Я согласен.

– Я могу его выгулять, – сказала Энни.

– Она может его выгулять, – сказал я.

– Как правило, мисс Энн, молодые леди не…

Энни уперла руки в боки и посмотрела на Дворецкого Супервзглядом. Правда-правда.

– Мистер Боулз-Фицпатрик, мы живем в Америке.

Он посмотрел на нее. На меня. И опять на нее. И, наконец, сказал:

– Да, мы в Америке. Мы оба сопроводим вас.

Я-то надеялся совсем на другое.

Но мы пошли ее сопровождать.

Наверное, со стороны это была просто умора: три человека выгуливают одну таксу мимо зелено-бурых азалий Кечумов, мимо зелено-бурых рододендронов Бриггсов, мимо зеленого падуба Роккаслов с россыпью красных ягод, мимо засохших петуний Кертджи; доходят до ворот Билли Кольта и ждут, пока Нед сделает свои дела, а потом еще ждут у лилейников – уже пожелтевших, конец октября все-таки, – пока Нед делает то, что ему позарез надо сделать.

А пока Нед делал то, что ему надо было сделать, Энни посмотрела на меня и спросила:

– Папа не вернется домой?

Меня начало мутить. Казалось, вот-вот стошнит. Как будто я такса.

– Мама говорила с тобой о папе? – спросил я.

– Он не вернется? – опять спросила Энни.

– Ты лучше поговори с мамой, – сказал я.

– Молодой господин Картер, – сказал Дворецкий. Таким голосом, который слышишь разве что в тихих снах. – Мисс Энн задает своему старшему брату вопрос.

Я посмотрел на Дворецкого.

– Вы все слили.

– Она просит старшего брата сказать ей правду, – сказал он.

Нед расправился с лилейниками.

В Голубых горах в Австралии вы бы даже не обратили внимания на лилейники наподобие тех, которые растут у ворот Билли Кольта. В Голубых горах в Австралии у всех растений здоровенные листья, и все они затеняют друг дружку, и с них все время капает вода, потому что то и дело случаются тропические грозы, и заросли там такие густые, что вряд ли продерешься, даже если попробовать. Такие густые, что под ними почти не видно земли.

В Голубых горах в Австралии Нед потерялся бы в один момент, едва сойдя с тропы. И как знать, что за змеи шуршат в низкой траве, поджидая его? В Голубых горах в Австралии почти все змеи, поджидающие, пока ты сойдешь с тропы, ядовиты. Один укус – и ты не успеешь добраться живым до домика лесника. Просто не доживешь, и точка.

Надо следить за всем повнимательнее, потому что в Голубых горах в Австралии есть то, чего ты просто не можешь разглядеть. И то, что ты, будь твоя воля, и разглядывать бы не стал. И то, о чем ты, будь твоя воля, говорить не стал бы.

– Он не вернется? – спросила Энни.

– Да, – сказал я. – Он не вернется.

Дворецкий взял у Энни поводок, а Энни обхватила меня руками, прижалась лбом к моей груди и заревела.

И никак не унималась.

Мы там очень долго стояли – так долго, что Нед решил еще раз сходить в лилейники.

А когда он собрался сходить в них третий раз – вот сколько мы там простояли, – Энни подняла глаза и спросила:

– Мы сделали что-то не так?

Я посмотрел на Дворецкого.

– Мисс Энн хочет услышать от вас правду, – сказал он.

Я притянул Энни к себе и сказал:

– Ты ничего «не так» не делала.

И мы все вместе пошли обратно.

Дома Дворецкий сказал, что мне надо привести себя в порядок, и я постоял под душем – струи молотили по мне, как австралийская тропическая гроза, – а когда я вернулся в гостиную, Энни, Шарли, Эмили и мама сидели все вместе на диване, сидели и все вместе плакали. Я примостился рядом – на диване было довольно тесно, и Эмили забралась ко мне на колени – такого очень давно не бывало – и обхватила меня руками за шею так, словно, если она перестанет за меня держаться, весь мир погибнет. Мне показалось, что она уже никогда меня от себя не отпустит. И знаете что? Мне тоже не хотелось ее от себя отпускать – никогда-никогда.

В тот вечер мама предложила поужинать пиццей, а Дворецкий сказал:

– Мадам, позвольте возразить.

– Давайте без пререканий, хотя бы сегодня, – сказала мама.

Он посмотрел на нее.

– Пицца – итальянское блюдо.

– И всем моим детям она нравится, – продолжила мама.

– А вы когда-нибудь пробовали пиццу? – спросил я.

– Молодой господин Картер, возможно, вы не расслышали, но я только что напомнил о ее национальной принадлежности: пицца – итальянское блюдо.

– Это и значит – быть беспристрастным, чтобы проникнуть в истину и высказать ее?

– Всему есть предел – и мудрым изречениям тоже, – сказал Дворецкий.

– Как вы можете говорить, что вам не нравится пицца, если вы ее никогда не пробовали?

– И все же я могу так говорить об очень многих вещах: о мозгах обезьяны, щупальцах кальмара, китовом жире. Я уверенно включаю пиццу в список того, что, как я точно знаю, вызовет у меня отвращение, даже если я это не пробовал. Оставим за скобками тот факт, что благоразумный человек всегда избегает еды, подаваемой на стол не прямо с кухни, а из автомобиля.

– А можно заказать с пепперони? – спросила Эмили.

– И с ананасами? – спросила Шарли.

Мама посмотрела на Дворецкого.

– Хотя бы разок.

– И с ветчиной? – спросила Эмили.

У Дворецкого вырвался вздох глубочайшего отчаяния – как будто ему сказали, что вот-вот наступит конец света или еще что-нибудь такое.

– Семь бед – один ответ, – сказал он и пошел к телефону.

Мы подождали минут двадцать, а потом Дворецкий предложил всем вместе поехать на бентли в «Пиццерию и сандвичи Уилли» – тогда, по крайней мере, наш ужин не пострадает из-за халатностей, которые может допустить за рулем приспешник Уилли.

– Что такое «приспешник»? – спросила Энни.

– Незрелый юноша, – сказал Дворецкий. – Прошу поторопиться.

Машину вел я. Мама сидела на заднем сиденье, вцепившись во всех трех дочерей мертвой хваткой.

Но вот что я вам скажу: если не считать одного знака «Стоп», которого почти не видно за ветками дурацкой елки, которую давно пора обрезать, – куда только ее хозяин смотрит! – я справился хорошо.

Когда мы вошли в пиццерию, пицца была уже готова. Две пиццы с пепперони, ананасами, ветчиной и зеленым перцем. Зеленый перец предложил Дворецкий. Сказал, что ничто не мешает нам включить в ужин хотя бы один здоровый продукт. И мы расселись вокруг столика, над которым висел телевизор, – лучше сами вообразите, как отозвался Дворецкий о необходимости ужинать под телевизором, – а скатерть была пластиковая – лучше сами вообразите, как отозвался Дворецкий о пластиковой скатерти, – и Дворецкий стал прислуживать за столом: подал всем ломти пиццы, а один ломоть положил себе, на бумажную тарелку, – лучше сами вообразите, как отозвался Дворецкий о бумажных тарелках, – и попросил подать настоящие нож и вилку, и Уилли лично принес пластмассовый нож и пластмассовую вилку – лучше сами вообразите, как отозвался Дворецкий о пластмассовых ноже и вилке, – и Дворецкий заказал имбирный эль, потому что чая у Уилли не подают, – лучше сами вообразите, как отозвался Дворецкий о меню Уилли, – и мы похватали ломти пиццы с пепперони, ананасами, ветчиной и зеленым перцем – лучше сами вообразите, как Дворецкий порывался отозваться о том, что мы хватаем еду руками, но он промолчал, – и съели все до последней крошки.

Когда Дворецкий доел, Уилли спросил, как ему понравилась пицца.

– Можно отметить обилие моцареллы, – сказал Дворецкий.

– Мы этим знамениты. Дополнительный слой сыра, – сказал Уилли.

– А близкое соседство зеленого перца с ананасами производит неизгладимое впечатление, – сказал Дворецкий.

– Я раскладывал их сам, – сказал Уилли.

– А пепперони и ветчина настолько пикантные, что невозможно и мечтать о большем.

– Мы используем только лучшие ингредиенты, – сказал Уилли. – Значит, вам понравилось?

– Этот вечер войдет в анналы гастрономической истории, – сказал Дворецкий.

Уилли хлопнул его по плечу.

– В следующий раз попробуйте пиццу «Супремо от Уилли».

– В следующий раз – всенепременно, – сказал Дворецкий.

22

Ран-аут

Если бетсмен, начав перебежку, не успевает добраться до криза раньше, чем в зону калитки вбросят мяч и сшибут перекладины, бетсмен выбывает из игры. Перекладины может сбить любой филдер, и тогда бетсмен выбывает из игры. При «ран-ауте» бетсмен уступает место другому бетсмену.

Ночь выдалась тяжелая.

Девочки то и дело просыпались, вспоминали, что случилось, и начинали плакать, и я слышал, как мама выходит из своей комнаты и идет к ним. Тихие голоса в темноте – нежные и печальные. Мама уходила, Шарли и Эмили начинали шушукаться. В их комнату входила Энни. А в конце концов они все втроем пришли ко мне с одеялами, подушками и Недом, устроились на моей кровати, и все мы улеглись вместе, кучей. (Смотрите не говорите об этом Билли Кольту!) И потом мы все-таки уснули, и к моей спине кто-то привалился, а может быть, не один «кто-то», а два человека, а может быть, два человека и собака. Пару раз я просыпался, слышал, что вокруг все сопят, и радовался этим звукам.

Правда-правда, радовался всему этому сопению.

Даже сопению Неда.

Но все равно ночь выдалась тяжелая.

И на следующее утро, когда мы кое-как погрузились в Баклажан, все мы были сонные. И конечно же, шел дождь, не такой сильный, как австралийская тропическая гроза, но дворники метались по стеклу быстро-быстро, и Дворецкому приходилось вытягивать шею, чтобы разглядеть, что там впереди.

Сначала мы заехали в церковь Святого Михаила и высадили маму – вы не поверите, но она должна была вести совещание насчет бюджета даже не на будущий год, а на два года вперед! Наверное, и впрямь времени в обрез.

А потом мы подъехали к начальной школе Лонгфелло, и у двери для второклассников Дворецкий вышел из машины, раскрыл свой зонт – спутниковую тарелку, открыл заднюю дверцу, наклонился и сказал:

– Мисс Эмили, принимайте обдуманные решения и помните, кто вы.

– А после уроков вы будете ждать здесь? – спросила Эмили.

– Разумеется, я буду ждать здесь, – сказал Дворецкий, и она обняла его, стоя под зонтом.

Когда мы подъехали к двери для четвероклассников, Дворецкий вышел из машины, раскрыл свой зонт – спутниковую тарелку, открыл заднюю дверцу, наклонился и сказал:

– Мисс Шарлотта, принимайте обдуманные решения и помните, кто вы.

Она обняла его, стоя под зонтом.

Когда мы подъехали к двери для пятиклассников, Дворецкий вышел из машины, раскрыл свой зонт – спутниковую тарелку, открыл заднюю дверцу, наклонился и сказал:

– Мисс Энн, принимайте обдуманные решения и помните, кто вы.

Она его тоже обняла.

Когда мы подъехали к корпусу средних классов, Дворецкий стал было выбираться наружу с зонтом – спутниковой тарелкой, а я сказал:

– Даже не думайте.

– Разумеется, даже не подумаю, – сказал Дворецкий. – Разве я решусь предложить вам свой зонт? Ведь тогда я лишу вас удовольствия просидеть весь день в сырых брюках и промокших носках.

– В джинсах, – сказал я. – Это называется «джинсы».

– Так или иначе, в сырых.

Я открыл дверцу.

– И, чтоб вы знали, обниматься с вами я тоже не буду.

– Всего наилучшего, молодой господин Картер, – сказал Дворецкий. – Принимайте обдуманные решения и помните о тех, кто вас любит.

Я посмотрел на него.

– Я думал, вы всегда говорите: «Помните, кто вы».

Дворецкий заглянул мне в глаза.

– Это одно и то же.

– Разве?

– Молодой господин Картер, когда вы выгуливаете Неда, чтобы помочь своей матушке, когда вы приходите к мисс Энн на конкурс по робототехнике и не объявляете вслух, что такие конкурсы – «геморрой», извините за выражение, когда вы болеете за мисс Шарлотту на футбольном матче, хотя ее нога ни разу не соприкоснулась с мячом, когда вы сопровождаете сестру на выставку картин Тёрнера, когда вы ведете младших сестер покупать фруктовый лед, когда вы позволяете обращаться с собой как с музейным экспонатом в качестве «Человека недели» в классе мисс Эмили, когда вы присутствуете на двух вечерах балета, хотя относитесь к этому виду искусства неприязненно – что, кстати, весьма огорчительно и не слишком проницательно с вашей стороны, – вы без слов говорите всем, что это одно и то же.

– Ну-у… Значит, это типа и есть «быть джентльменом»?

– Молодой господин Картер, мы – то, что мы любим.

Мне показалось, что я вот-вот разревусь, как маленький.

Правда-правда, я чуть не разревелся.

– Мистер Боулз-Фицпатрик, я…

– Поторопитесь, на обивку салона попадает дождь, – сказал Дворецкий.

– А вы будете…?

– Как я уже сообщил вашей сестре, я, как обычно, буду здесь.

– Я о другом хотел спросить.

– Вполне отдаю себе отчет. Идите, молодой господин Картер.

– Иногда вы хуже геморроя, – сказал я.

– В этом я тоже отдаю себе отчет. Как я уже говорил, таков один из моих многочисленных талантов.

Я побежал в школу.

Но под дождь все-таки попал. Весь день просидел в сырых джинсах и промокших носках. И почему-то мне весь день казалось, что виноват в этом Дворецкий.

А еще я почему-то весь день вспоминал о тех, кто меня любит.

В Голубых горах в Австралии надо быть повнимательнее, знаете ли. Чуть зазеваешься – все что угодно может стрястись. Даже за дровами ходить опасно: столько змей шуршит в траве.

Но если вы никогда не побываете в Голубых горах в Австралии, то, наверное, так никогда и не приучитесь повнимательнее смотреть по сторонам.

В эту пятницу – то есть за день до матча, – пока я продолжал вспоминать о тех, кто меня любит, в школе началось полное безумие, особенно в коридоре на этаже восьмого класса – там на всех шкафчиках учеников появились стикеры с флагами команд «Индия» и «Британия». Все учителя, которые преподают в восьмом классе, надели белые свитера, и некоторые учителя, которые преподают в шестом, – тоже: миссис Хокнет, и миссис Врубель, и мистер Соласки, и мистер Баркес. Миссис Хокнет решила сегодня вместо чтения показать нам отрывок из какого-то фильма. Фильм был допотопный – еще черно-белый, но про то, как учитель латыни играл в крикет, причем играл отлично. (Угу, знаю-знаю – верится с трудом.)

Миссис Врубель – под лабораторным халатом на ней был белый свитер – решила денек отдохнуть от колб и бунзеновских горелок и поговорить об аэродинамике крикетных мячей, о том, почему мяч летит по кривой, а не по прямой, а потом нарисовала на доске гугли и показала, как предсказать его отскок. (Я сказал Билли Кольту: «Тебе это все равно ничуточки не поможет».) Мистер Соласки – а он расхаживал по школе с крикетной битой, но махал ей неправильно, потому что сгибал предплечье, – решил рассказать о расширении империй на примере крикета в Австралии, Индии и Пакистане. А у мистера Баркеса все задачи сегодня начинались со слов: «Два крикетиста заняли свои места у калиток».

В столовой выстроились две очереди. Можно было выбрать из двух блюд: либо рыба с жареной картошкой по английскому рецепту, либо курица в сливочном соусе и рис с карри на гарнир. Догадайтесь, в какой очереди стояла команда «Британия», а в какой команда «Индия»?

А на седьмом уроке, когда всю школу вместо занятий собрали в спортзале, чтобы порепетировать, как мы будем болеть за «Минитменов» на их завтрашней решающей игре с «Сетонскими барсуками», половина спортзала начала кричать «Бри-та-ни-я!», а другая половина – «Ин-ди-я!», как только нам представили «Минитменов», и все футболисты растерянно озирались. Крозоска смеялся до упаду. Дельбанко, похоже, вскипел, но ничего поделать не смог, и школа средней ступени имени Лонгфелло отрепетировала, как будет болеть на первом крикетном матче в ее долгой и славной истории.

Начиная нашу последнюю дневную тренировку, Дворецкий напомнил, что на следующее утро мы должны быть на питче ровно в семь тридцать.

– У нас всего два часа, – сказал он, – и, хотя сокращать крикетный матч – варварство, «Минитмены» воображают, что поле принадлежит скорее им, чем нам, и воображают, возможно, не совсем беспочвенно, если учесть диковинные вкусы вашей страны по части спорта. Итак, в семь тридцать утра в обязательном порядке.

– А за кого болеете вы?

– Молодой господин Кребс, – сказал Дворецкий, – я не «болею». Болеют гриппом. Болеют краснухой. Безусловно, есть и другие неприятные хвори, которыми можно болеть. Однако, будь я склонен громогласно подбадривать – молодой господин Кребс, обратите внимание на правильный термин, – будь я склонен громогласно подбадривать игроков, я бы беспристрастия ради сдержался.

– Значит, вы за «Британию» болеете? – спросил Сингх.

– Всегда, кроме данного случая, – сказал Дворецкий. – Что ж, приступим?

И мы приступили. Я подавал мяч за мячом, а отбивали все по очереди, и мячи, отбитые Дворецким на части поля, которая называется «офф-сайд», долетали до слипа, галли, кавера и мид-оффа «Индии», а на части поля, которая называется «он-сайд», до мид-она и мид-викета, а потом команды поменялись местами, и мячи, отбитые Дворецким, долетали до слипа, галли, кавера, мид-оффа, мид-она и мид-викета «Британии», и я все подавал, подавал, подавал, и у меня чуть рука не отвалилась, и палец, которым я раскручиваю мяч, покраснел, и кожа на нем немножко стерлась.

– Молодой господин Кребс, молодой господин Сингх, обе команды заметно выросли. Смею предсказать, завтра утром нас ждет вполне серьезный матч с нешуточной борьбой, хоть и с не самым высоким счетом, а поскольку этому описанию отвечают многие широкоизвестные тестовые матчи – вспомнить хоть полуфинал чемпионата мира 1999 года, Австралия против Южной Африки, – мы не опозорим крикет.

– А вы болеете за «Британию», правда? – сказал Сингх.

– Думайте что хотите, – сказал Дворецкий.

Мы убрали инвентарь и поехали на Баклажане домой. Уже смеркалось. От земли веяло холодом, ветер усилился и трепал почти голые ветки деревьев.

– Условия для игры, пожалуй, завтра будут не из лучших, – сказал Дворецкий.

Я выглянул из машины.

– И все же это ваш первый крикетный матч, молодой господин Картер. Какой чудесный момент в вашей жизни.

Да, по идее, мне следовало бы визжать от радости. Понимаете, многих ли шестиклассников специально приглашают в команды восьмого класса? И многих ли берут в боулеры? Да, мне следовало бы визжать от радости. По идее.

– Надо заняться вашим пальцем, – сказал Дворецкий.

Вот только вспомнилось: когда я впервые увидел, как воздух окрашивается в голубой цвет, отец сказал: «Надо бы нам когда-нибудь опять слетать в Сидней – всем вместе», а я сразу же подумал: «Нет, “всем вместе” – это уже невозможно, потому что Карриэра с нами не будет».

Но тогда я не подумал: «Нет, “всем вместе” – это уже невозможно, потому что отца с нами не будет».

Дурак.

– Молодой господин Картер?

Дурак.

– Смажем мазью и наложим пластырь?

Какой я был дурак.

23

Стойка бетсмена

Когда боулер готовится подать мяч, бетсмен встает в игровую стойку. Его плечо (неважно, левое или правое) должно «указывать» на калитку.

Утром в субботу мы приехали на футбольное поле школы Лонгфелло и обнаружили кое-что, чего никак не ожидали.

Приехали мы загодя. Дворецкий всех поднял ни свет ни заря – не только меня, но и маму, Энни, Шарли и Эмили. Нед здорово разволновался – видно, сообразил, что происходит что-то необычное, – и потому его стошнило дважды. Я пошел выгуливать его вокруг квартала, а Дворецкий тем временем сварил кашу из резаного овса – такой овес называется «ирландский».

– Не следует презирать все, что дает миру какая-либо страна, даже если о ее политике остается только сожалеть, – сказал он.

– А что, на Италию это не распространяется?

– Увы, пицца затмевает все, что иначе могло бы очаровывать, – сказал Дворецкий.

Когда Дворецкий поставил миску перед Эмили, она сказала, что ненавидит овсянку, и тростниковый сахар не любит, и изюм не любит, а сливки противные, и вообще, почему мы больше не покупаем однопроцентное молоко?

Я же говорю, встали мы очень-очень рано.

– Должно быть, сегодня с утра на питче будет свежо, – сказал Дворецкий.

– Крикет – скучища, – сказала Эмили.

Дворецкий протянул ей ложку.

– Мисс Эмили, так могут думать только остолопы.

– А кто такие остолопы?

Дворецкий посыпал овсянку Эмили тростниковым сахаром.

– Ваши телеканалы сейчас отдают почти все время под трансляции трехчасовых низкопробных клоунад, которые в Америке ошибочно называют «футболом». Если бы вы смотрели рекламные ролики – а вы их смотреть не будете, зачем отравлять сознание… Итак, если бы вам довелось их посмотреть, у вас не возник бы этот вопрос. А теперь приступайте, пожалуйста, к завтраку.

– Эмили, – сказал я, – если ты съешь овсянку, я разрешу тебе подать первый мяч.

– Правда-правда? – спросила она.

– Но ты должна съесть всю овсянку до последней ложки.

– Первый мяч?

Я кивнул.

Эмили раньше всех доела свою овсянку из ирландского овса, и, когда остальные тоже позавтракали, мы погрузились в Баклажан. Девочки надели куртки – ведь прогноз Дворецкого сбылся и условия для игры были не из лучших. Я не стал надевать куртку. На мне был белый свитер – все еще длинноват, но я к нему привык.

– Сегодня, молодой господин Картер, ваши руки должны двигаться свободно, – сказал Дворецкий.

– А если я замерзну?

– В таком случае вы станете подавать еще энергичнее, – сказал Дворецкий.

Короче, в семь тридцать утра мы приехали на футбольное поле школы Лонгфелло и оставили Баклажан на школьной парковке. Кребс уже был там, и его отец тоже. И Крозоска. А через пару минут подоспели все игроки «Индии» и все игроки «Британии», и все мы подпрыгивали, и хлопали руками по бокам, и засовывали руки под мышки, потому что было холодно и ветрено – «свежо», говоря языком Дворецкого.

– Недолго и задницу отморозить, – сказал я.

– Похоже, скоро снег пойдет, – сказал Крозоска.

Дворецкий достал из багажника пледы для моих сестер и мамы, а мне вручил три новеньких ярко-красных крикетных мяча и три новенькие биты.

– Мы с мистером Кребсом-старшим обстучали биты собственноручно, – сказал Дворецкий, и мы зашагали к футбольному полю школы Лонгфелло, домашнему стадиону «Минитменов».

Там-то мы и увидели то, чего совершенно не ожидали.

– Что там шумит? – спросила Эмили.

– Ветер, – сказала Энни.

Но это был не ветер.

Это была толпа.

Оказывается, из школы Лонгфелло пришла не одна только миссис Хокнет.

Трибуны были полны.

Правда-правда. Полны народу.

Полные трибуны!

Знаю-знаю – я тоже глазам своим не верил.

– Чего это они сюда пришли? – спросил я.

– На этом поле скоро начнется крикетный матч, – сказал Дворецкий. – Где еще им следовало бы находиться?

– Отсыпаться дома? – сказал я. – Или смотреть «Аса Роботроида»? Или сгребать листья в саду? Или…

– Молодой господин Картер, – сказал Дворецкий, – на все это времени хватит с избытком. А пока у нас идет крикетный сезон.

– «Аса Роботроида» показывают только по утрам в субботу.

– Но здесь это, по-видимому, никого не волнует, – сказал Дворецкий, обводя рукой трибуны.

– Значит, они не остолопы, – сказала Эмили.

Дворецкий наклонился к ней.

– Вы совершенно правы, моя дорогая. А вот и мяч. Позвольте, я покажу вам, где встать, а ваш брат будет отбивать.

И я пошел отбивать и отбил четыре подачи, потому что Эмили сказала: первые три не считаются, потому что мячи ко мне катились, а не летели. Я сделал несколько шагов в ее сторону, и четвертый мяч все-таки долетел до меня, и я отбил его Кребсу, а он вернул мяч в игру и поклонился Эмили – правда-правда, поклонился, и Эмили так обрадовалась, что, будь она таксой, ее бы стошнило. А потом я взял ее за руку и отвел на трибуну к маме, и ей аплодировала вся трибуна.

А на трибунах было полно народу – правда-правда.

Я наклонился к Эмили.

– Ну как, ради этого стоило есть овсянку?

Она кивнула.

Я увидел миссис Хокнет, и миссис Врубель, и мистера Соласки, и мистера Баркеса. И миссис Свитек, наша директриса, тоже пришла – в белом свитере. И, по-моему, почти все шестиклассники, и, наверное, почти все восьмиклассники, и даже некоторые семиклассники. Но были и другие, куча народу, и мне почему-то кажется, что они пришли не только заранее занять хорошие места и переждать до матча «Минитменов». Папы и мамы, бабушки и дедушки, маленькие дети. Один малыш, перегнувшись через поручни, махал руками и кричал: «Ура!» – похоже, ему ужасно хотелось к нам на поле. А еще пришли два старичка в белых свитерах, при полном параде – наверно, бывшие крикетисты. Пришли родители Билли Кольта, и знакомые девчонки Энни из пятого класса, и Сара Биксби – она во все горло кричала: «Вперед!» – и Патти Троубридж – она помахала мне рукой, и Дженнифер Уошбёрн – она помахала рукой Кребсу, но он не заметил… И даже – вы не поверите! – приехала съемочная группа с канала «Ю-зет-зет-эн»: они тянули длинные кабели и возились с двумя телекамерами.

– Нас покажут по телевизору? – спросил я.

– Смотря сколько сегодня будет других новостей, – сказал оператор.

Я сказал Дворецкому – он как раз надевал шляпу, белую, под цвет рубашки (ох, вот кто точно рисковал отморозить задницу), – что матч покажут по телевизору.

Он глянул на камеры.

– Возможно, даже взамен вашего великого «Аса Роботроида», – сказал он.

– Мечтать не вредно, – сказал я.

Дворецкий вручил мне столбики.

– Молодой господин Уильям сейчас подойдет. Препоручить вам двоим установку калиток? На линиях с отметкой «тридцать девять ярдов», пожалуйста. Если уж играть, то почему бы не ровно посередине поля?

И я взял столбики, а перекладины вручил Билли Кольту, и мы пошли к линиям с отметкой «тридцать девять ярдов» и начали забивать столбики в грунт, и вся толпа как-то притихла: зрители то ли пытались догадаться, что мы делаем, то ли ждали, что прибежит Дельбанко и забьет нас самих в грунт по уши.

Но когда мы установили столбики и положили на них перекладины, толпа захлопала в ладоши, словно мы сделали что-то необыкновенное, и Билли Кольт поклонился, совсем как Кребс, и толпа обезумела от восторга.

– Ты чего кланяешься? – спросил я.

– Они хлопают команде «Британия», – сказал Билли Кольт.

– Да ладно! Они хлопают, потому что мы установили столбики.

Он опять поклонился. Ему опять зааплодировали.

– Очень скоро они будут хлопать «Британии», – сказал он.

– Спустись с небес на землю, – сказал я, и мы пошли обратно к Дворецкому и к команде восьмого класса по кроссу, только теперь эти восьмиклассники были командами «Индия» и «Британия». Все были в белых свитерах, и Кребс размахивал битой над самой землей, и Сингх неспешно подавал своему викеткиперу баунсеры[34], а остальная «Британия» для разминки совершала короткие перебежки, и по-моему, все мы чувствовали кожей, что на нас смотрят зрители и направлены телекамеры, и все мы слышали, как малыш кричит «Ура!», и теперь малыша придерживал его папа, чтобы он не перевалился через поручни, и все мы подметили, что два старичка в белых свитерах не сводят с нас глаз, и тут старички вскочили, и, наверное, если бы мы их позвали, они стали бы нашими капитанами.

Да, они наверняка бывшие крикетисты.

А этот малыш! Он бы все отдал, чтобы стать крикетистом, – по нему видно. И Карриэр тоже все бы отдал…

Да, он совсем как Карриэр.

Дворецкий и Крозоска поманили нас к себе, и мы сгрудились вокруг них. Ветер свистел, точно в Голубых горах, и я, глянув на трибуны, пожалел, что у меня нет пледа: вот бы закутаться в плед, как мама, Энни, Шарли и Эмили.

– Рад видеть, что все вы надели белую форму, – сказал Дворецкий, – и никто не поддался соблазну облачиться в пижамы по нынешней моде.

– А кто играет в крикет в пижамах?

– Варвары, молодой господин Уильям. Что ж, приступим. Мистер Крозоска и я будем арбитрами, высшими судьями матча, – сказал Дворецкий. – Сетовать на наши решения и не соглашаться с ними – это некрасиво и неучтиво, и, следовательно, на нашем питче ничего подобного не будет. Есть возражения? Что ж, превосходно. Моя обязанность – надзирать за жеребьевкой, подсчитывать очки, проверять, что бетсмены добежали до криза, – молодой господин Бриггс, вы порой относитесь к этому вольно, так что остерегайтесь, я буду беспощаден. Я также должен давать сигнал о возвращении мяча в игру, реагировать на все обращения к судье и фиксировать все нарушения дисциплины – но таковых нарушений, джентльмены, не будет. Бетсмены, вы будете вовремя защищать калитки, а вы, боулеры, будете подавать без долгих заминок. Мы сыграем только один иннингс – матч будет сокращенным, так как с десяти утра поле понадобится «Минитменам». У нас хватит времени на шесть оверов для каждой из сторон, по шесть подач в овере. Число филдеров сокращено до семи на команду. Безусловно, это означает, что наш матч не соответствует традициям. Тем не менее мы – господин Крозоска и я – ожидаем, что на этом матче обе команды будут играть самозабвенно и с полной отдачей.

Мы закивали и сгрудились теснее – в основном чтобы укрыться от ветра.

– Для начала бросим жребий. – И Дворецкий вручил Сингху монету.

– Что это? – спросил Сингх.

– Фунт стерлингов, – сказал Дворецкий. – Будьте любезны подбросить монету так, чтобы в воздухе она перевернулась, и скажите «Орел» или «Решка». Угадавшая команда отбивает первой.

– А как я разберу, где орел, где решка?

– Догадаетесь по величественному профилю королевы.

Сингх подбросил монету и крикнул: «Решка!», и мы все смотрели, как падает монета, и Дворецкий объявил: «Решка!», и команда «Британия» радостно завопила, и Хоупвелл с Брайеном побежали к своим калиткам, а Кребс расставил филдеров – викеткипером был Стив Ян, – а потом протянул мяч мне и сказал – правда-правда, так и сказал: – Помни, это крикет. Будь повнимательнее.

И вдруг на футбольное поле школы Лонгфелло прошмыгнул между трибунами ветер и стал безобразничать у линий с отметками «тридцать девять ярдов». Он охотился, и шуршал в траве, и рыскал вокруг, а потом принялся кусаться – так и метил в наши белые свитера, словно нарочно хотел отморозить нам задницы.

Тот самый холодный сырой ветер, который начинает дуть перед австралийской тропической грозой.

Я посмотрел на трибуны. Папа малыша закутал его в плед, а малыш все кричал и кричал: «Ура!», и его папа тоже кричал, крепко держа сына.

И в эту самую минуту я почувствовал, как надо мной нависли Голубые горы.

Что ж, так я и знал, что рано или поздно это случится.

24

Следжинг

К «следжингу» прибегает кто-нибудь из филдеров. Следжинг заключается в том, что игрок – иногда беззлобно, а иногда агрессивно – осыпает бетсмена насмешками и придирками, чтобы отвлечь. В такой ситуации задача бетсмена – сосредоточиться и не дать себя отвлечь.

Я оказался там.

В Голубых горах в Австралии.

Я весь промок и замерз, а ветер усилился, а отец расшвырял мой костер и теперь стоял на коленях у костра, который разжег сам, – стоял, подкладывал ветку за веткой. От костра уже потянуло теплом. Потом отец стал подкладывать сучья побольше, и маленькие веточки затрещали, и отец протянул руки к огню.

И сказал:

– Видел?

– Да вроде, – ответил я.

– Да вроде?

Долгое затишье. Белые птицы совсем разорались.

– Карриэру бы тут очень понравилось, – сказал я.

Да, Карриэру бы очень понравилось. И костер, и деревья, и палатка, и голубой воздух, и птицы – все-все-все.

– И Максу тоже, – сказал отец, засовывая в костер еще один сук.

Я посмотрел на него.

– Максу?

– Карриэру, – сказал он. – Я хотел сказать «Карриэру».

И потянулся за новым суком.

– А кто это – Макс?

– Один мальчик, я познакомился с ним в увольнении. Я его пару раз брал в походы, вместе с его мамой. Ты прав. Карриэру бы тут очень понравилось.

– Угу, – сказал я.

– Скоро понадобится набрать еще дров, – сказал он.

Меня затрясло.

Меня трясло от злости.

Потому что Карриэр…

Потому что отец…

Потому что все, что я в себе ношу, вот-вот выплеснется наружу и я не могу этому помешать.

– Молодой господин Картер, час пробил.

– Молодой господин Картер, калитка в вашем распоряжении.

Я почувствовал, как зеленый шарик в кармане становится горячим-горячим.

Шарик Карриэра.

А Карриэра больше нет.

Я стиснул крикетный мяч.

– Разминка обычно способст…

– Знаю, – сказал я. – Хорошо-хорошо. Знаю-знаю.

Дворецкий попятился на два-три шага. И сказал:

– Ваш викеткипер готов к игре.

– Знаю, – сказал я.

На разминке первый мяч, который я подал Яну, долетел до него без отскока. Если вы позабыли правила, я вам скажу, что это плохо.

Второй мяч ударился о землю, чуть не задев щиколотку Яна.

Ян посмотрел на меня в легком обалдении.

Третий мяч отскочил два раза и понесся к калитке вскачь.

Ян посмотрел на меня в полном обалдении.

Подбежал Кребс.

– Ты не разучился, а?

– Нет, не разучился.

– Значит, подаешь так чисто для прикола, да?

– Ну да, – сказал я.

– Смотри, Челл может выйти на подачу первым.

– Я справлюсь.

– Хорошо, – сказал он. – Ну, боулер, дай жару.

Следующий мяч отскочил именно там, где я наметил, и деловито прыгнул прямо в руки Яну.

А следующий запросто сшиб бы перекладины.

И следующий тоже.

– Отлично, – сказал Кребс. – Сегодня тебе никак нельзя облажаться.

И отошел потолковать со слипами.

У меня перехватило дыхание.

Визгливый ор птиц над головой.

Я стоял у калитки. С мячом в руке.

Малыш на трибунах кричал: «Ура!»

Его папа придерживал малыша.

Его папа кутал малыша в плед.

Его папа смеялся, кричал «Ура!» и поплотнее кутал малыша в плед.

– Пора, – сказал Дворецкий.

Карриэр никогда не увидит Голубых гор, никогда не увидит Австралии.

– Пора, молодой господин Картер.

Макс, может быть, и увидит. Но Карриэр – никогда.

Я чуть не выронил мяч.

В Голубых горах в Австралии воздух голубой и отовсюду слышен шум водопадов, а деревья такие густые, что не видно неба, и с тропы сходить нельзя, потому что динозавры вышли на охоту, а в низкой траве везде шуршат ядовитые змеи, а вокруг рыщут, треща подлеском, крокодилы – гигантские, наверное, крокодилы, – и только дурак попытается разжигать костер, когда дрова сырые.

– Так вот почему ты не успел приехать, когда Карриэр… Ты был в походе с Максом и его мамой?

– Не говори глупостей, Картер. Я пытался к вам вырваться.

– Но не приехал.

– Ты тут повнимательнее – следи за костром.

А я заорал:

– Повнимательнее? А ты вообще знаешь, что такое «внимание»? Ты хоть раз в жизни уделял внимание кому-нибудь?

И капитан Джексон Джонатан Джонс посмотрел на меня, а я сказал:

– Ни разу. Никогда в жизни. Тебя с нами не было. Ты вообще дома не бываешь. Ты не приехал домой, даже когда Карриэр заболел. Ты приехал, только когда он умер. Только когда он умер! Будь ты проклят!

– Закрой рот, – сказал капитан Джексон Джонатан Джонс.

– А кто такой Макс?

– Мальчик. Просто маленький мальчик. Эй, видишь? Посмотри на костер. Ты облажался.

– Нет, это ты облажался! – И тут я, кажется, сорвался на птичий визг: – Ты, ты облажался, ты!

А капитан Джексон Джонатан Джонс отфутболил пылающие сучья в сырую траву, и с толстых листьев на них пролилась вода, и белые птицы разорались, почуяв запах дыма.

– Надень сухую майку, – сказал он.

– Ты не приехал.

– Карриэр умер не по моей вине.

– И никогда не возвращайся домой – я только рад буду.

– Собирайся, уходим, – сказал он.

– Молодой господин Картер!

Он залезает в палатку, а я стою снаружи, мне тяжело дышать – так тяжело, как вообще может быть тяжело дышать живому человеку, и тут из низкой травы появляется змея и, извиваясь, ползет зигзагами по поляне, ее сплющенная голова чуть приподнята, и какое же у нее длинное, какое совершенное тело, и кончик ее хвоста раскачивается, и вот она слышит, как отец чем-то шуршит в палатке, и вся змея – от головы до хвоста – мешкает.

Она замирает.

Замирает прямо у входа в палатку, откуда должен вылезти отец.

Прямо на том месте, куда он должен наступить.

И тут передо мной оказался Дворецкий, наклонился ко мне – нос к носу, положил руки мне на плечи, посмотрел на меня.

И вот я вижу – рука отца высовывается из палатки.

А я не говорю ни слова. Ох, я – ни слова, ни полслова.

Голова отца высовывается наружу.

Сплющенная голова змеи приподнимается.

Вот коленка отца, вот его ступня.

А я – как воды в рот набрал. Потому что он невнимательно смотрит по сторонам.

И до домика лесника нам не добраться. Просто не дожить – и все.

И тогда я начинаю кричать. Мне кажется, я кричу.

– Значит, это вас в конце концов настигло, – сказал шепотом Дворецкий.

Выстрел. Все визгливые птицы взлетают, и эхо выстрела возвращается к нам снова, и снова, и снова.

И отец смотрит на меня, и в глазах у него удивление, и шок, и страх, и жуткая обида, и…

– Картер, – сказал Дворецкий.

– И когда же ты собирался меня предупредить? – спрашивает капитан Джексон Джонатан Джонс.

А я сомневаюсь, что вообще собирался его предупреждать, я сомневаюсь – и он это замечает.

Дворецкий погладил меня по щеке.

А я сказал:

– Отец не вернется домой, потому что я его не пред…

– Нет. Вы совершенно ни при чем.

Я посмотрел на Дворецкого:

– А вы-то откуда знаете?

– Он мне слил.

– Он слил?

Дворецкий кивнул.

– Он рассказал мне, что случилось.

Перед глазами у меня все поплыло.

– Еще чуть-чуть, и змея бы его укусила. А я ничего не…

– Но вы его предупредили.

– Но я же…

– Картер, – сказал Дворецкий, – вы не «облажались». Облажался ваш отец. Он не приехал, когда в этом была необходимость, – боюсь, не в первый и не в последний раз. Он не смог признаться себе, что поступил нехорошо и продолжает поступать нехорошо. Вот почему он стал выискивать причины там, где никаких причин нет и быть не может. В таких обстоятельствах мужчины порой ведут себя… скажем так, не по-джентльменски.

– Вы знаете, что я ему сказал?

Дворецкий кивнул.

– Я сказал, что не хочу, чтобы он возвращался домой.

– Но это не так, – сказал Дворецкий.

– Я это со зла сказал.

– Потому что рассердились. Да, именно так – вы рассердились.

Перед глазами все снова поплыло.

– Но из-за того, что я…

– Отбросьте эти мысли. То, что случилось, запятнало его честь, а не вашу. Не взваливайте на себя бремя чужих поступков. Вы порядочный и благородный молодой человек, преданный и искренне любящий брат и сын.

Дворецкий помедлил. А потом добавил:

– И джентльмен.

– Джентльмен?

Дворецкий приосанился.

– Молодой господин Картер, я – джентльмен при джентльмене. Я имею честь служить только джентльменам.

Все расплылось еще сильнее.

– Знайте: я не разревелся.

– Ну разумеется, ничего подобного.

– Эй, – окликнул Сингх. – Играть сегодня будем?

– Будем ли мы играть? – спросил у меня Дворецкий.

Эхо выстрела почти затихло.

Я кивнул.

И Дворецкий кивнул.

– Раз уж мы облачились в белую форму, почему бы не попробовать сыграть? – Потрепал меня по плечу, а потом отстранился, повернулся, обратился к крикетной команде восьмого класса: – Капитан Сингх, велите вашему первому бетсмену встать у калитки. Молодой господин Хоупвелл, молодой господин Брайен, готовы? Итак, крикетисты, оба бетсмена готовы, боулер закончил разминку, час пробил. «Индия», оставайтесь на своих позициях. А вы, боулер… – Я посмотрел на Дворецкого. – Боулер, пусть матч начнется удачно.

Знаете, что я вам скажу? Голубые горы в Австралии – кошмар.

Полный кошмар.

Все сырое. Листья, тропа, воздух. Все вокруг. С деревьев капает вода – а больше от этих деревьев нет никакого проку. Палатка отсыревает и пахнет сыростью. Спальный мешок отсыревает и пахнет сыростью. С тропы сходить нельзя, иначе тебя прикончат динозавры, змеи или крокодилы, и ты можешь думать только о них. А когда пытаешься справить нужду за деревом – где уже поджидают динозавры, змеи или крокодилы, – до тебя вдруг доходит, что кое-какие части твоего тела ничем не защищены, и страшно не хочется, чтобы тебя за эти части покусали. А еще там очень жарко, но отсыревшее не высыхает, потому что там еще и очень влажно – примерно как на дне океана. А тот, с кем ты идешь, брюзжит и во всем винит тебя, даже в том, в чем ты совсем не виноват, и… Голубые горы в Австралии – кошмар.

– Ну и где же ваш мяч? – спросил Хоупвелл.

Кошмар.

– Покажем, на что мы способны? – спросил Дворецкий.

И я показал.

25

Бетсмены

Бетсмены всегда выходят отбивать мяч по двое. Один называется «страйкер», другой – «нон-страйкер». Чтобы завоевать очко за перебежку, оба бетсмена, как только один из них отбил мяч, должны пробежать по питчу к противоположным калиткам и коснуться (битой или какой-то частью тела) грунта за чертой, которая называется «поппинг-криз». Бетсмены зависят от решений и действий друг друга, и, если они не будут играть слаженно, команда не сможет победить.

В историю этот матч не войдет – ну и ладно.

Джеймс Хоупвелл набрал двенадцать очков – двенадцать! – прежде чем Кребс, игравший на мид-оффе, поймал его мяч. – Хорошая подача, боулер, – крикнул мне Кребс, хотя мне еще повезло, что Хоупвелл не отбил мяч выше голов всех филдеров, – ведь тогда он набрал бы еще шесть очков.

Потом я передал мяч Челлу, а Брайен стал страйкером и набрал десять очков, и только после этого Стиву Яну удалось сшибить его калитку в ситуации «стампед»[35], и тогда Брайена вывели из игры.

Вы, наверное, и сами можете представить, что мы выделывали после этого. И тогда Кребс собрал всю «Индию» вокруг следующего на очереди боулера – в смысле, вокруг меня – и сказал:

– Что ж, теперь мы взяли себя в руки. Не расслабляйтесь, ладно? Не расслабляйтесь. Джонс!

Я посмотрел на него.

– Джонс, ты играешь классно. Валяй в том же духе, договорились? Договорились?

– Договорились, – сказал я.

– Как там твой палец?

– Нормально.

Все вернулись на позиции, и Стив Ян протянул мне мяч. И сказал:

– Переиграй его.

А от «Британии» на питч вышел Саймон Сингх.

Вы когда-нибудь слышали о Шейне Уорне? Он родился в Австралии – спорим, он тоже ненавидел Голубые горы, – и вот однажды он подавал, а бетсменом был Майк Геттинг, умевший отбить практически любой мяч. Мяч должен был пролететь очень далеко от ножного столбика, и Геттинг понимал, что к калитке этот мяч даже не приблизится. Собственно, мяч летел так далеко, что Геттинг решил просто отразить его битой и щитками. Рассчитывал, что викеткипер поймает мяч и вернет в игру.

Но Шейн Уорн – а он наверняка ненавидел Голубые горы – при подаче так хитро закрутил мяч, что тот после отскока понесся прямо к калитке – мимо щитков Геттинга и даже ускользнув от биты Геттинга. И Геттинг, оглянувшись, увидел, что перекладины валяются на земле: вот так его переиграли и заставили выбыть прежде, чем он успел хоть разок взмахнуть битой.

Я железно уверен: Шейн Уорн тоже думал, что Голубые горы – полный кошмар.

А теперь догадайтесь, какая судьба постигла Саймона Сингха.

Хотя я-то, конечно, пока еще не Шейн Уорн. Нет, мне просто повезло, тупо повезло.

И то, что прямо перед подачей я потрогал зеленый шарик, ни на что не повлияло.

Даже если все-таки каким-то чудом повлияло.

И вся команда «Индия» завопила от радости и долго-долго не унималась. И тот малыш стоял и тоже вопил. И два старичка в белых свитерах кричали: – Хорошая подача! Хорошая подача! – И тогда на трибунах все повскакивали – хотя, по-моему, не вполне понимали, что произошло, – и тоже начали вопить. И даже Саймон Сингх кивал и улыбался. И крикнул мне: – Хорошая подача, Джонс!

Остальные наши подачи были чуть похуже, но, как сказал потом Дворецкий, такая подача бывает раз в жизни.

Дженкинс набрал восемь очков, но Дворецкий вывел его из игры за повторный удар по мячу.

Его сменил Клатт. Я попробовал запулить гугли, но он отбил его на милю. Я попробовал запулить еще один – хотел застать его врасплох, но он и этот гугли отбил, тоже на милю. Я стал подавать низко и быстро, но десять мячей он все-таки отбил, а потом мой мяч наконец-то скользнул под его биту, и Клатта вывели из игры в ситуации «стампед»; возможно, мяч скользнул еще и потому, что запачкался[36] кровью с моего пальца, но меня это не волновало.

Челл подавал последним и явно хотел сделать Де Ла Пену уткой, но Де Ла Пена явно не собирался этого допускать. И все-таки Де Ла Пена набрал только шесть очков, а потом Дворецкий вывел его из игры за ногу перед калиткой, хотя тот уверял, что ничего не нарушал, и Кребс попросил Дворецкого его простить, но Дворецкий посмотрел на Кребса Супервзглядом, и Де Ла Пена ушел с криза.

Итак, все игроки побывали на поле и отыграли.

И все же «Британия» набрала сорок шесть очков, а было уже пятнадцать минут десятого.

– Три минуты, – объявил Дворецкий перерыв и посмотрел на часы.

Нет, вы понимаете – было уже пятнадцать минут десятого! Точнее, уже шестнадцать. Помните, что в десять утра начинался матч «Минитменов» с «Сетонскими барсуками»?

А в нашем матче лидировала «Британия»: у нее сорок шесть очков, а у «Индии» – ноль.

Можете вообразить, как в эти минуты вела себя «Британия»?

Можете вообразить, как в эти минуты вела себя «Индия»?

Можете вообразить, как в эти минуты вел себя Кребс?

Если вы бывали на школьных футбольных матчах, то знаете: в последний час перед началом нужно много чего подготовить, – а в этот день зрители уже высидели несколько часов на холоде, наблюдая за игрой в неведомый им крикет, они ведь даже правил не знали – ну, разве что те два старичка в белых свитерах знали, а больше никто. В общем, зрители встали и стали куда-то пробираться по рядам – наверно, подумали, что крикетный матч закончился, и ломали голову, кто же выиграл. Некоторые кутались потеплее в пледы или шли раздобыть кофе – его где-то разливали в пластиковые стаканчики, или пили из своих серебряных термосов с эмблемой «Минитменов».

«Минитмены» и «Сетонские барсуки» уже бегали взад-вперед у боковых линий, и от их дыхания из-под шлемов валил пар – очень похоже на выхлоп автомобилей. Они хлопали друг друга по щиткам, орали что-то, стараясь, чтобы их слова разнес ветер, их колени двигались вверх-вниз, как поршни в двигателе, а еще они перебрасывались мячами, а Райан Мур и Марки Панетта пихали друг друга, а мистер Дельбанко уткнулся в папку и поправлял на голове наушники – они были ему великоваты.

В радиорубке над трибунами два восьмиклассника проверяли микрофоны и колонки: «Раз-два-три, раз-два-три, “Минитменам” гип-ура! Раз-два-три…» – и я посмотрел на Дворецкого, а Дворецкий – сначала на меня, а потом на Кребса и сказал: – Именно так. – Сделал знак Крозоске, и они вдвоем побежали рысцой к трибунам.

Ну, как бы рысцой. Вы же помните, Дворецкий – мужчина дородный.

Тем временем «Индия» и «Британия» собрались на питче. И, может быть, один только я увидел то, что определенно надо было видеть: Дворецкий и Крозоска поднялись на трибуну, позвали мистера Кребса, и все трое направились в сторону миссис Свитек.

Ветер усилился, здорово похолодало, и мы сбились в кучу.

– Наверное, мы не сможем доиграть, – сказал Сингх.

Кребс держал в руках биту. Обвел взглядом трибуны, «Минитменов» – те уже приступили к тренировочным упражнениям.

И сказал:

– Наверное, не сможем.

Мне показалось, что он сейчас разревется.

Хоупвелл – та еще язва – ухмыльнулся:

– Значит, «Британия» победила?

Кребс уставился на него. Будь у Кребса подходящая суперспособность, от Хоупвелла остался бы только белый свитер с лужицей слизи внутри.

Я подошел к Билли Кольту.

– Жаль, что у вас оверы закончились.

Он посмотрел на меня как на дурака шестиклассника.

– Ты что, серьезно? Это был лучший момент в моей жизни. – Он махнул в сторону трибун. – А ты хотел бы отбивать мяч у всех на глазах, а? И вообще, это же команда восьмого класса.

Я кивнул. Я в принципе понимал, что он хочет сказать.

И тут два восьмиклассника в радиорубке снова постучали по микрофонам.

– Раз-два-три, раз-два-три. Все ли нас слышат? Если вам слышно, поднимите руки. Отлично. Сейчас миссис Свитек сделает объявление.

Судя по шуму, микрофон передавали из рук в руки. Восьмиклассники сказали миссис Свитек:

– Поднесите его поближе. Еще ближе. Отлично, вы в эфире. Нет, еще не… Готово. Вы в прямом эфире.

И миссис Свитек заговорила:

– Доброе утро, доброе утро. Он включен? Точно? Доброе утро, папы и мамы, бабушки и дедушки, школьники, друзья и спонсоры. Говорит Лилиан Свитек, директор школы Лонгфелло. Благодарим вас за то, что вы пришли на этот великолепный матч – а точнее, два великолепных матча: эпическую битву «Минитменов», футбольного клуба школы Лонгфелло, с «Сетонскими барсуками» и первый в истории нашей школы крикетный матч между командами «Индия» и «Британия», тренеры – наш школьный тренер мистер Крозоска и Август Пол Боулз-Фицпатрик, они сейчас идут через беговую дорожку прямо перед вами.

Трибуны зааплодировали.

– Позвольте представить вам тренера Виктора Крозоску. Помашите им, Виктор!

Крозоска помахал зрителям.

– И тренера Августа Пола Боулз-Фицпатрика.

Дворецкий махать не стал.

– А теперь позвольте представить вам мистера Лайонела Кребса. Со вчерашнего дня он – новый директор по спортивной работе в нашем школьном округе. Помашите им, Лайонел!

Мистер Кребс помахал.

– Я должна сделать объявление: я откладываю начало матча «Минитменов» с «Барсуками» на двадцать минут, чтобы «Индия» успела отыграть в качестве отбивающей команды полный срок.

Дворецкий поднял глаза к радиорубке. Два старичка в белых свитерах тоже уставились на радиорубку.

– Прошу прощения – отыграть свои оверы. Чтобы «Индия» смогла сыграть все свои оверы. Позвольте вам напомнить, что в данный момент «Индия» отстает с разрывом в сорок шесть очков. Если вы пришли только на футбол, приглашаю вас в буфет за северной трибуной – мы угостим вас бесплатным кофе. Но я бы посоветовала вам посмотреть вторую половину крикетного матча, в течение которой…

Чем закончилось объявление, мы не услышали, потому что на трибунах радостно зашумели.

«Индия» будет отбивать.

И ни один человек не ушел с трибун в буфет. Никто не соблазнился даже бесплатным кофе.

26

Ран-аут

Если страйкер отбивает мяч в зону перед собой, он сам решает, попытаются ли он и нон-страйкер совершить перебежку. Если мяч отбит в зону за спиной страйкера, решение о перебежке принимает нон-страйкер. А значит, каждый из двух бетсменов должен, принимая во внимание сноровку и скорость филдеров, прикинуть, успеют ли он и его товарищ добежать до поппинг-кризов раньше, чем мяч вернут в игру. Если бетсмен не успевает завершить перебежку, его выводят из игры: это называется «ран-аут».

Крикетная команда восьмого класса столпилась вокруг Дворецкого, а я спросил:

– Как вам это удалось?

Дворецкий слегка запыхался. Он же дородный.

– Молодой господин Картер, – сказал он, пыхтя, – как я уже отмечал, пользоваться своими знакомствами надлежит благоразумно и с толком. Теперь у команды «Индия» есть шанс сыграть все оверы – при условии, что милейший мистер Дельбанко поддастся на уговоры и не прикажет своим футболистам захватить стадион школы Лонгфелло. Способна ли «Индия» на серьезную попытку наверстать разрыв в сорок шесть очков?

– Где уж ей, – сказал Сингх.

Дворецкий посмотрел на Кребса.

А Кребс – на Дворецкого.

– Мой отец стал директором по спортивной работе?

Дворецкий кивнул.

– Как только что было объявлено.

– Как вам это удалось?

– Поднят зверь. С отвагой в сердце риньтесь в бой[37]. Молодой господин Кребс, вы готовы выполнять обязанности капитана?

– Прямо не верится, – сказал Кребс.

– Расставляйте команду на позиции, – сказал Дворецкий.

Кребс заулыбался и кивнул.

– Челл, Хеттинга, вы – первые бетсмены. – И лицо у него стало мечтательное – я впервые видел, чтобы Кребс, стоя на крикетном поле, уносился мечтами куда-то вдаль. Куда, не знаю, но определенно в счастливые края.

А вот на трибунах у всех были такие лица, словно они всю жизнь мечтали оказаться именно здесь и именно в эту минуту. Два старичка в белых свитерах здорово разволновались. Свесились через поручни, один махал деревянной тростью и что-то невнятно кричал. Эмили, Шарли и Энни тоже здорово разволновались. Они вопили что есть мочи. И даже мама, по-моему, здорово разволновалась. Аплодировала стоя, и плед спадал с ее плеч.

Малыш спал на руках у папы.

И вот что я еще скажу: даже Дворецкий разволновался. Сиял – ну прямо рождественское утро.

– Август, значит? – спросил я.

– Честное имя. В нашем роду оно передается из поколения в поколение, начиная с деда моего деда.

– И все-таки имя немножко дурацкое. Только подумайте: все равно что жить с именем Сентябрь.

– С именем Сентябрь решительно ничего общего. Но жить с именем, которое тебе дали в честь благородного римского императора, – да, в чем-то похоже.

– Но всех римских императоров поубивали их подданные, нет?

– Молодой господин Картер, супруги Уилл и Ариэль Дюрант, историки, написали прекрасный, хоть и объемный многотомный труд «История цивилизации». В ближайшем будущем вы с ним познакомитесь. Что ж, идем играть?

– Вы мне не сказали, что отец Кребса стал директором по спорту.

– Время было неподходящее.

– А как вам это уда…?

– Молодой господин Картер, бывают моменты – и довольно часто, – когда нам выпадает возможность служить высоким целям. Бывает, что нужное слово, произнесенное в нужный момент, приносит миру огромную пользу, – и, как правило, так срабатывает доброе и ободряющее слово. А теперь, полагаю, ваша прямая задача – ободрять господ Челла и Хеттингу, бетсменов вашей команды. – Он обернулся к крикетной команде восьмого класса. – Команда «Индия» отбивает. Команда «Британия» занимает позиции в поле – и без промедления. Господин Кребс, вашим бетсменам нужны биты. Господа Сингх и Дженкинс, вы наши боулеры, верно?

Кребс отдал свою биту Челлу, а я бегом отнес другую биту Хеттинге – и, чтоб вы знали, Кребс тоже сиял, как на Рождество, – и Сингх встал у калитки, готовясь отбивать, и «Британия» заняла позиции на поле, и все стояли, подавшись вперед, в полной готовности, и трибуны ликующе ревели – особенно два старичка в белых свитерах, – и дул холодный ветер – вы не поверите, но в эту погоду не было бы ничего лучше горячего сладкого чая с молоком, – и Дельбанко хмурился, а Сингх пытался сжульничать – чуть-чуть намазать мяч грязью, чтобы летел по-другому, но Дворецкий объявил нарушение и вывел этот мяч из игры, а Крозоска стоял на беговой дорожке и хлопал в ладоши, а Челл для разминки махал битой, и нам требовалось за шесть оверов набрать сорок шесть очков – ой, нет, целых сорок семь, – и знаете, что я вам скажу? Все шло идеально. Да-да, идеально: даже когда Сингх подал первый мяч, и Челл взмахнул битой высоко над землей – наверное потому, что согнул руку, и мяч шмыгнул мимо, ударился прямо в столбики и сшиб перекладины, и перекладины отлетели на два метра, – я не занервничал. И даже Кребс пока не нервничал – ведь, если вы не забыли, его отца назначили директором по спортивной работе, вот Кребс и светился, как елочная гирлянда.

Потому что перекладины не так-то просто сшибить.

Я посмотрел на маму. Задумался: а она-то знает, что перекладины не так-то просто сшибить?

Посмотрел на сестер.

Перекладины не так-то просто сшибить.

Они выдержат.

Но, хоть Кребс и сиял, он оставался капитаном «Индии». А вы же помните: при игре в крикет нужно быть повнимательнее. И Кребс стоял за калиткой и что-то черкал в блокноте, и я понял, что именно он вычисляет. Нам требовалось сорок шесть очков.

Если, конечно, «Минитмены Лонгфелло» не выгонят нас с поля до того, как все мы успеем побыть бетсменами.

Рождественское сияние Кребса слегка поблекло.

Хеттинга набрал одиннадцать очков, а Бриггс – шесть, а потом отбитый им мяч поймали. Бриггс отбивал восемнадцать минут, потому что Дженкинс с подачами не торопился.

«Минитмены» бегали взад-вперед вдоль боковых линий и типа как рычали под нос.

Ян отбивал, как прирожденный бетсмен. Он с легкостью набрал двенадцать очков и мог бы, наверное, набрать намного больше, но ему показалось, что один мяч закручен внутрь, а мяч был закручен наружу, и тогда Ян отпихнул мяч кончиком биты, и поэтому Яна вывели из игры. Он отбивал четырнадцать минут.

Мистер Дельбанко рыскал взад-вперед вдоль боковых линий и типа как рычал под нос.

Кребс быстро писал в блокноте. Его сияние почти потухло.

У боковых линий «Минитмены Лонгфелло» и «Сетонские барсуки» отрабатывали пасы.

Мы набрали двадцать девять очков.

«Минитмены и «Барсуки» уже принимались сбиваться в стаи в зонах защиты.

У нас было двадцать девять очков. А у «Британии» – сорок шесть.

Какое унижение.

И тогда Кребс вручил биту мне.

– Будешь отбивать.

Я посмотрел на него.

– Я только в шестом классе.

– По всей видимости.

Я посмотрел на трибуны. И на игроков «Индии»: они жались друг к другу, загораживаясь от ветра и разгромного счета.

– Может, лучше кто-нибудь…

– Соберись, Картер, – сказал Кребс. – Ты все это затеял. Соберись и давай повнимательнее.

Визгливая ругань птиц в небе – но знаете что? Может быть, они не ругались между собой. Вот-вот, они перестали ругаться. Может быть, они звали друг друга. Может, каждая птица пыталась объяснить другой, где им встретиться.

Они перекликались.

Блин, ну конечно же, они перекликались.

И я принял игровую стойку, чтобы защищать свою калитку до последнего вздоха.

Помните, какое имя было написано у меня на худи?

Вирендер Севаг.

Вы же наверняка слышали про Вирендера Севага. И знаете, что в игре с Новой Зеландией он набрал сто тридцать очков, – будь у нас столько, мы бы выиграли матч на футбольном поле школы Лонгфелло. В игре со Шри-Ланкой он набрал двести пятьдесят, а в игре с Южной Африкой – триста девятнадцать. Серьезно – триста девятнадцать. И очень быстро. Всего за шестьдесят подач набрал первое «столетие» в том матче: «столетием» называют сто очков.

Вот чье имя было у меня на худи – вы не забыли?

Вирендер Севаг.

Зрители на трибунах вскочили.

Те два старичка в белых свитерах… Казалось, их вот-вот удар хватит.

Энни, Шарли и Эмили вопили что есть мочи.

Мама стояла с пледом на плечах.

Крозоска продолжал хлопать в ладоши – наверное, чтобы согреться.

Вирендер Севаг.

Это я.

27

Драйв

Драйв – удар бетсмена, намеренного атаковать мяч. Обычно драйв начинается с ожидания подачи. Затем следует выставить ведущую ногу далеко вперед, близко к краю питча.

Да, это был не самый славный момент в истории крикета – ну и ладно.

Все могло быть намного хуже.

Сингх стоял с мячом в руке – грязью его не мазал, не жульничал, но улыбался так, будто… По-моему, в нем вскипело желание мести.

Глазея на меня, он встряхнул руками.

И еще раз встряхнул, все с той же улыбочкой.

Встал в игровую стойку – и сказал: «Кря-кря».

Вот-вот – «Кря-кря».

Но знаете что? Я бывал в Голубых горах. Моя нога ступала там, где охотятся динозавры, шуршат в траве змеи и продираются сквозь подлесок крокодилы.

И все его «кря-кря» мне по барабану.

Сингх подал первый мяч, и я отбил его широким ударом.

Я крикнул Хеттинге: «Нет», и он остался у своей калитки.

Хоупвелл уже поймал мяч, мы все равно не успели бы перебежать.

Но Хеттинга покачал головой.

Следующий мяч я отразил далеко от калитки.

А следующий отбил в сторону боулера, и он мог бы улететь далеко. Но Сингх дотянулся до него кончиками пальцев, а Дженкинс его чуть не поймал.

Пока ноль очков.

Хеттинга снова покачал головой. Наверное, подумал: разве получится бетсмен из тупого шестиклассника?

Кто-кто, а Хеттинга совершенно не сиял рождественским светом.

А Сингх все это время типа как ухмылялся и время от времени тихо покрякивал, хоть Кребс и сказал ему: «Ты это брось».

И тут Сингх, все с той же ухмылкой, подал следующий мяч, и вот что я вам должен сказать: похоже, я все-таки начал вырабатывать глазомер, потому что мне показалось, что мяч летит ко мне в замедленном темпе и я точно знаю, какой будет отскок и когда взмахнуть битой.

И я взмахнул битой именно тогда, когда надо.

Мяч улетел в сторону каверов, и я заорал Хеттинге: «Дуй», и он пулей побежал ко мне, а я пулей к нему, и, когда мы добежали до калиток, Хеттинга заорал: «Дуй», и мы побежали обратно, и к калитке я вернулся с двумя очками.

Два очка!

И, может быть, я чуть-чуть переволновался. Потому что при следующей подаче я опять увидел, как мяч летит на меня в замедленном темпе, и я точно знал, какой будет отскок и когда взмахнуть битой.

Но мяч летел выше, чем я ожидал, зацепил верхнюю кромку биты и отрикошетил мне за спину довольно вяло.

– Дуй! – закричал Хеттинга и пулей побежал ко мне.

А я пулей побежал к его калитке, словно за мной гнались хищные динозавры, юркие змеи и рыщущие в подлеске крокодилы.

Я недавно говорил о «замедленном темпе». Так вот, вы не поверите, как это долго – бежать на дистанцию двадцать два ярда. Лет сто, не меньше, даже если Хеттинга, разминувшись с тобой, кричит: «Живей-живей-живей!»

И вы не поверите, каково это – дотянуться битой до поппинг-криза.

А потом обернуться и посмотреть на Сингха, рассчитывая на третью перебежку.

А потом – на Хеттингу: он стоял, сцепив руки на макушке.

А потом на ухмыляющегося Де Ла Пену – тот стоял рядом, держа мяч.

А потом на Кребса: он опустился на колени.

А потом услышать голос Дворецкого:

– Молодой господин Хеттинга выведен из игры. Команда «Индия», у вас остается один, последний овер.

Кребс встал. Положил на землю блокнот. Взял у Хеттинги биту. Легонько хлопнул Хеттингу по руке. Взмахнул битой невысоко – раз, два, три. Дошел до криза.

И посмотрел на меня.

Знаю-знаю. Это всего лишь крикетный матч на школьном футбольном поле в последнюю субботу октября. Нас слишком мало, чтобы укомплектовать две команды. На трибунах почти никто не знает правил. «Минитмены Лонгфелло» уже рвутся захватить поле – им ведь без разницы, кто победит, а кто проиграет. И, может быть, все это ничего не значит.

Но, глядя, как Кребс стоит, держа биту, уставившись на меня, я увидел далеко-далеко за его спиной мальчишку, который набрал сырых веток, долго возился с костром и наконец-то разжег огонь как надо, а потом его костер отфутболили далеко в мокрые заросли. Ох, лучше бы капитан Джексон Джонатан Джонс этого не делал.

Как бы мне хотелось, чтобы он этого не делал, – тогда все было бы…

– Ну, как ты…?

– Не позволяй сшибать перекладины, – сказал я.

Кребс улыбнулся. Захохотал во весь голос. А потом заорал: «Эй, повнимательнее, Картер!», и Сингх отдал мяч Дженкинсу, и Кребс еще пару раз размахнулся на пробу, и Дженкинс приготовился к подаче, и так начался наш последний овер.

Кребс не облажался.

Кребс справляется и сам – ему не надо напоминать: «Будь повнимательнее!»

И как же это было красиво.

На нас смотрели толпы зрителей – кстати, те два старичка в белых свитерах смотрели весь матч стоя. Смотрел мистер Дельбанко. Смотрели «Минитмены Лонгфелло». Смотрели «Сетонские барсуки». Смотрели – и вели съемку – телевизионщики с «Ю-зет-зет-эн». И знаете, даже ветер, даже лютый ветер – не такой, как во время австралийской тропической грозы, но все-таки сильный – даже ветер угомонился, словно тоже хотел посмотреть.

Смотрел мистер Лайонел Кребс, новый директор по спортивной работе в нашем школьном округе.

На Карсона Кребса смотрели все, а он в тот день махал битой так красиво, так красиво, что любой крикетист обзавидуется.

И по нему было видно: он способен на все, что требуется от бетсмена.

Он отбивал мячи дальше Де Ла Пены – тот был кавером.

И выше головы Хоупвелла – тот был мид-оффом.

И выше головы Дженкинса – тот был мид-оном.

Как же это было красиво. Крозоска перестал хлопать в ладоши и просто смотрел. Даже «Британия» и то иногда аплодировала. Вот насколько это было красиво: как он прикидывал, где отскочит мяч, как он следил за мячом в оба, пока не отбивал, как вытягивалась его рука, как мяч ударялся о биту, как расплывалась в глазах его белая фигура – казалось, между калитками он не перебегает, а перелетает.

И я тоже перелетал.

Он отбивал мяч и кричал: «Дуй», и я, даже не глядя на мяч, смотрел только на Кребса и бросался бежать по его приказу. Мы снова и снова мчались навстречу друг другу, и я очень-очень старался поскорее добраться до его калитки и вернуться к своей, чтобы Кребс оставался лицом к боулеру. Он только один раз отбил мяч себе за спину, и знаете, что тогда случилось? Он смотрел на меня и выжидал, пока я не крикнул: «Дуй», и тогда мы побежали. А когда ему подали последний мяч, он перехватил его после высокого отскока, и вел, вел, вел, и отбил его через границу, и Дворецкий крикнул: «Отлично сыграно, молодой господин Кребс – четыре очка!», и вся «Индия» завопила как безумная – понимаете отчего? И трибуны тоже вопили как безумные, и «Минитмены Лонгфелло», и «Сетонские барсуки». А Крозоска снова захлопал в ладоши. И новый директор по спорту вместе с ним.

А Дворецкий стоял на позиции мид-филда и смотрел на нас, скрестив руки на своем внушительном животе, а когда мистер Дельбанко подошел к нему пожать руку, Дворецкий пожал руку Дельбанко, и тут все игроки «Индии» и «Британии» подбежали к Дворецкому, и, по-моему, мы были готовы посадить его к себе на плечи, вот только он, знаете ли, дородный. А потом нас обступили «Минитмены» и «Барсуки», и тут ветер очнулся, спикировал на нас с низких облаков и обдал студеным холодом. Но это было неважно.

Крикетная команда восьмого класса подхватила Кребса – он же намного легче Дворецкого – и… Догадайтесь, кого еще они подхватили? И нас обоих унесли с поля на плечах, и мы смеялись и махали битами, а когда мы дошли до беговой дорожки, пришлось идти сквозь толпу, и все кричали «Ура!» и отпускали шуточки про крикет, хотя настоящих крикетных шуток никто не знал, и кто-то сунул Кребсу флаг, но не тот, а британский, но Кребса это не смутило, он передал угол флага мне, сам взял флаг за другой угол, и флаг стал реять на холодном ветру, и Кребс сказал: – Эй, Картер! – и я посмотрел на него, а он сказал: – Наши перекладины устояли! – а восьмиклассники из радиорубки над трибунами попросили всех очистить беговую дорожку, потому что пора начинать футбольный матч, и это отняло много времени, но в конце концов мы очистили беговую дорожку, и на этом мы завершили свой крикетный матч.

Наши перекладины устояли.

Перекладины устояли.

Перекладины устояли!

А на следующий день Дворецкий уехал.

28

Достижения

Важные достижения бетсменов и боулеров следует приветствовать учтивыми, но не чересчур бурными аплодисментами. Для боулеров таким достижением могут быть пять или больше попаданий в калитки. Для бетсмена вехой могут стать пятьдесят очков за перебежки, или сто очков… или шестнадцать. Любые достижения – будь то достижения в крикете или в жизни вообще – заслуживают почестей.

Когда я был с отцом в Голубых горах, мы шагали по тропе, он впереди, я по пятам: я никогда не отставал. Мы видели, как наползают на долину австралийские тропические грозы, и видели, как небо очищается от туч, и видели, как эвкалиптовая голубая дымка пропитывает воздух. И все время было так сыро и так жарко, что простой смертный просто бы не выжил. И, если не считать охотничьих криков, и шороха змей, и треска крокодилов в кустах, и шума воды – «кап-кап» да «буль-буль», и окликов белых птиц в вышине, мы слышали только голоса друг друга.

В той долине в Голубых горах, когда отец видел что-нибудь, что ему хотелось показать мне, он говорил: «Картер» и тыкал пальцем. И больше ни слова. Только «Картер». И показывал на какое-нибудь растение или цветок так, словно это страшно важно, а я обычно даже не понимал, на что мне полагается смотреть. Но голос у отца был такой, словно он говорил мне: «Я рад, что ты здесь со мной и можешь это увидеть».

По-моему, он пытался сказать именно это.

Даже если… Короче, по-моему, именно это он и пытался сказать.

Дворецкого не было почти месяц. Точнее, как бы сказал он сам, «четыре недели».

Мама взяла все под контроль со сноровкой настоящего боулера. Распределила задачи в команде, и когда она подавала нам мячи – то есть раздавала задания, – мы слушали внимательно. И ловили – как мяч – каждое слово.

Готовили мы по очереди. Вечерами – сегодня я с сестрами, завтра мама, послезавтра опять мы. Неда выгуливал в основном я, но иногда Энни, в свободное от клуба робототехники и занятий музыкой время. В Мэрисвиллской публичной библиотеке открылась выставка офортов Рембрандта, и я свозил туда Энни на Баклажане. Рембрандт ей понравился больше, чем Тёрнер. Эмили и Шарли стали ходить в балетную студию мадам Ришелье – туда их возила мама на бентли. А по вечерам приезжала за мной к школе, когда я стал совершать пробежки вместе с Кребсом и его отцом: мистер Кребс, знаете ли, сказал, что должен привести себя в форму. Мистер Кребс сказал, что у меня есть задатки бегуна на дистанцию «одна миля». Его сын тоже так думает. Он сказал: – Пожалуй, займись и этим повнимательнее.

Поздно вечером, когда Эмили и Шарли уже спали, мы с Энни, доделав домашку, присаживались рядом с мамой, держали на руках Мишку Мо и разговаривали о Карриэре – и иногда даже без слез.

А потом однажды в субботу – а это был один из тех невероятных дней в конце ноября, когда осень словно бы отказывается уходить и свет становится темно-янтарным, – в дверь позвонили. Смотрю, а на крыльце стоит Дворецкий. Мама и сестры недавно ушли – решили прогуляться пешком в библиотеку и взять единственную книжку Э. Несбит, которую Эмили и Шарли пока не читали, – но я был дома. И Нед тоже. И Нед от волнения сделал то, что делает в таких ситуациях непременно.

– Где вы были? – спросил я.

– Вы с Карсоном Кребсом великолепно играли вместе, – сказал он.

– Что-что?

– Далеко не всякий крикетист быстро понимает, как важна эта взаимозависимость игроков. Мало кто из крикетистов находит в ней радость. И совсем уж немногие приходят к мысли, что именно взаимовыручка делает нас людьми. Вы принимали обдуманные решения, молодой господин Картер, и помнили, кто вы.

– Я помнил, что я джентльмен?

– Именно. Биты и мячи все еще лежат в багажнике бентли?

– Да.

– Желаете сесть за руль?

Я привез нас к школе Лонгфелло и припарковался, а Дворецкий открыл багажник Баклажана, и мы вместе достали все необходимое. Установили сетку, забили столбики в грунт, положили сверху перекладины.

– Защищайте свою калитку до последнего вздоха, молодой господин Картер.

– Так где же вы были?

Дворецкий помедлил с крикетным мячом в руке.

– Я задаю прямой вопрос, – сказал я.

Дворецкий подбросил мяч.

– В Бамберге.

– В Бамберге? Название как из мультика.

– В Бамберге служит ваш отец, молодой господин Картер.

Долгая пауза – но нет, никакого визгливого ора сверху.

– Вы ездили повидаться с моим отцом?

– Вот видите – чтение книг сэра Артура Конан Дойла развивает дедуктивные способности.

– И что вы ему сказали?

– Я перечислил отличительные признаки… как бы лучше выразиться… неджентльменского поведения, когда кто-то ожидает, что все остальные должны безропотно страдать от капризов мужской линии семьи. А потом я рассказал ему о его сыне, и о том, как он ведет себя с сестрами и служит опорой для матушки, и о его благородстве в самом благородном виде спорта. И я сказал ему, что вернусь в Мэрисвилл, чтобы лицезреть возрождение подлинного джентльменства.

– Он поступил с нами по-свински.

– Знаю.

– В смысле, совершенно по-свински.

Дворецкий кивнул.

– А где еще вы были?

Дворецкий снова помедлил. И сказал:

– Я также побывал в Лондоне.

– О, – сказал я. – Лондон – это круто.

– Говоря вашим языком, – сказал Дворецкий.

Я пару раз взмахнул битой.

– Наверное, он больше никогда не вернется домой. Мне так кажется.

– Может статься, не вернется, – сказал Дворецкий.

– И что нам тогда делать?

– Прожить жизнь – дело нелегкое, молодой господин Картер. Если так и произойдет, вы должны обдуманно выбрать линию поведения. Вы можете вести себя либо как джентльмен, либо как варвар.

– Одно из двух? И никаких других вариантов?

– Других вариантов нет, – сказал Дворецкий. – Либо – либо. А теперь позвольте-ка…

Он вскинул руку с мячом, а я невысоко замахнулся битой, не сгибая рук.

В Мэрисвилле, штат Нью-Йорк, на холодном ноябрьском закате темно-янтарный свет постепенно гаснет. На темно-зеленые лужайки наползает тень. Деревья затемнены, но ты узнаешь их по очертаниям, и дубы потряхивают листьями, напоминая тебе, что отказываются с ними расставаться, а это лишь слабаки-клены облетели. Выше тянутся по небу желтые, алые и золотые полосы, а еще выше выглядывают из темноты первые звезды, и повсюду тишина и спокойствие.

Тем ранним вечером я отбивал крикетные мячи высоко в золотое небо, один за другим, совсем как Вирендер Севаг.

Возможно, я набрал сотню очков – целое столетие.

А потом Дворецкий сел за руль и отвез меня домой, и мы ехали молча, а когда свернули в ворота, я вылез из Баклажана и сказал:

– Это мой отец пригласил вас приехать в Бамберг, правда?

Дворецкий посмотрел на меня.

– Он знал, что, согласно завещанию вашего деда, я имею свободу выбора.

– И он предложил вам остаться у него.

– Да, предложил.

– У него, Макса и матери Макса.

– Да.

– Но вы поехали в Лондон?

– Да.

– Но зачем?

– Я поехал в Лондон, чтобы распорядиться своим имуществом.

И вдруг раздался звонкий восторженный визг – в три горла. От такого визга планета может с перепугу перестать вращаться. Девочки вернулись из библиотеки, увидели перед домом Дворецкого и бросились к нам.

Но, пока они бежали, Дворецкий наклонился ко мне.

– Молодой господин Картер, мой дом – там, где вы.

Той ночью я плакал, плакал, плакал. О Карриэре – он столько всего упустил в жизни. И о маме – сколько всего она упустила в жизни. И об отце – сколько всего он упустит.

И о себе.

А потом я сделал выбор.

И отправил имейл, где было много прекрасных выразительных описаний с глубоким подтекстом, – хотя это было прощальное письмо.

29

Носовой конец

Кончик крикетной биты называют «носовым концом». Его изготавливают из непропитанной древесины. Владелец биты должен внимательно следить за этой деталью – от сырости она может испортиться.

Дворецкий говорит: «Принимайте обдуманные решения и помните, кто вы».

Я Картер Джонатан Джонс. Я живу в Мэрисвилле, штат Нью-Йорк. Я сын Кэролайн Саманты Джонс и Джексона Джонатана Джонса. Я навеки останусь их сыном.

Я брат Энн Элизабет Джонс, Эмили Хоуп Джонс, Карриэра Бронсона Джонса и Шарлотты Дойл Джонс. Я навеки останусь их братом.

А еще у нас есть Нед. Это наша такса.

Мистер Август Пол Боулз-Фицпатрик – наш дворецкий. Больше чем дворецкий.

Я проучился полгода в шестом классе. Надеюсь, второе полугодие будет легче первого.

Мистер Боулз-Фицпатрик говорит, что я джентльмен. Я постараюсь быть джентльменом.

Сейчас я лечу в самолете. Рядом со мной сидит мистер Боулз-Фицпатрик. Он спит, и это неудивительно, потому что мы летим уже семь часов, а остается еще два, а столько времени смотреть фильм за фильмом – это просто невозможно.

Когда Дворецкий объявил нам, что в завещании деда выделены средства на обширную программу путешествий, он спросил, куда бы нам хотелось поехать на Рождество, и мы ответили.

Итак, мы все вместе летим в Италию.

В моем кармане лежит зеленый шарик Карриэра. Я всегда буду носить его в кармане.

В моем рюкзаке лежит берет капитана Джексона Джонатана Джонса. Его мне отдал Дворецкий прямо перед отъездом.

– Вам захочется взять это с собой, – сказал он.

И оказался прав.

С той стороны прохода сидят мама, Энни, Шарли и Эмили. Они тоже спят. Энни едет в Рим на конкурс по робототехнике, а заодно хочет высидеть с начала до конца настоящую итальянскую оперу в настоящем итальянском оперном театре.

– Это было бы чудесно, – сказал Дворецкий.

Я приставил ко рту палец и изобразил, будто делаю то, что часто делает Нед, – но, наверное, все равно пойду с Энни. Шарли хочет увидеть настоящий итальянский балет. Надеюсь, в Италии балет не любят. А Эмили хочет целый день кататься по Венеции на гондоле и грести сама. Это еще туда-сюда.

Мама хочет увидеть Сикстинскую капеллу. Отец Джаррет раздобыл ей какие-то особые билеты, и, когда она зашла за ними в церковь Святого Михаила, у них был долгий разговор. Очень долгий разговор. Когда они все обговорили, мама стала штатным секретарем прихода в церкви Святого Михаила.

Угадайте, куда мы снова ходим на службы по воскресеньям.

Дворецкий ходит с нами. Наша церковь нравится ему своей архитектурой. Ее центральный неф, сказал он, делает честь американскому архитектору, который ее спроектировал.

А чем хочу заняться в Италии я?

Во-первых, каждый вечер есть пиццу.

Лучше вообразите сами, как Дворецкий отозвался об этой идее.

Но во-вторых – забраться высоко в горы на севере Италии. Дворецкий тоже пойдет со мной в горы, хотя – вы, верно, помните – он слегка дородный.

Сейчас зима, и до самых вершин нам не добраться. Но мы сможем взбираться по тропам, уводящим все выше и выше, и лес вокруг будет редеть, редеть, редеть, и, наконец, мы окажемся там, где растут только хвойные. Деревья будут тянуться к небу ветками в пухлых снежных перчатках, и воздух будет становиться все холоднее и холоднее, и все тише и тише, и мы пройдем мимо длинных сосулек, свисающих с голых скал, и под нашими ботинками захрустит снег, и солнце, отражаясь от снегов и льдов, будет светить так ярко, что даже зимой нам понадобятся темные очки.

Высоко в горах северной Италии воздух будет голубым – пусть, может быть, и не таким, как в эвкалиптовых лесах Австралии, а их я уже видел и знаю, какого оттенка тамошний воздух. Тут он тоже будет голубым, но по-другому. По-своему.

Дворецкий говорит, что на свете много разных мест с голубым воздухом, и везде оттенки разные.

Глазомер у меня уже выработался.

Я отыщу все эти места.

Примечания

1

Тестовый матч в крикете – матч, при котором ограничена его продолжительность по времени, а не по количеству подач. Тестовый крикет является старейшей формой международных состязаний в этом виде спорта. На тестовые матчи отбирают лучших игроков. Здесь и далее – примечания переводчика.

2

Герой перефразирует в назидательных целях, меняя смысл, афоризм Оскара Уайльда: «Сарказм – низшая форма остроумия, но высшая форма ума».

3

Дождевые леса – научный термин, так принято называть леса, где выпадает от 2000 мм атмосферных осадков в год. Такие леса есть в тропиках, субтропиках и даже в умеренном климате (например, в Шотландии, Норвегии, Грузии и на Балканах). Австралийские дождевые леса – одни из самых обширных в тропиках на планете Земля, объект всемирного наследия ЮНЕСКО.

4

Дворецкий имеет в виду особый вид трудовых договоров: наниматель оплачивал переезд работника в Америку, а тот должен был отработать эти деньги. Обычно такой человек становился слугой нанимателя на определенный срок и не имел права уволиться. С европейцами договоры о временном закабалении заключали в XVII веке.

5

Футбольная команда школы Лонгфелло названа в честь «Минитменов» – ополчения североамериканских колонистов. Оно появилось в XVII веке, но сегодня ассоциируется прежде всего с событиями Войны за независимость США (1775–1783).

6

С 1-го по 5-й класс американские школьники проводят все время в одном и том же кабинете. Начиная с 6-го класса уроки проходят в кабинетах учителей-предметников. Но у каждой группы школьников есть своя «классная комната», где они собираются по утрам, и свой учитель, ответственный за эту классную комнату.

7

Бостонское чаепитие – акция протестa, устроенная в 1773 году жителями британских колоний в Северной Америке. Колонисты сочли несправедливым закон Великобритании, касавшийся ввоза чая. Чтобы выразить протест, активисты прорвались на торговые суда и выбросили ящики с чаем за борт. Это событие стало толчком к Американской революции.

8

А́миши – члены протестантского религиозного движения. У амишей свой уклад жизни, они из принципа обходятся без многих современных удобств и приспособлений: например, возят грузы на лошадях, а коров доят вручную. Туристы отправляются к амишам, словно в действующий музей старинных обычаев и технологий.

9

В парке Свободы на Манхэттене в Нью-Йорке, на месте, где находились небоскребы Всемирного торгового центра, находится мемориал жертвам терактов 11 сентября 2001 года в США.

10

20,12 метра.

11

Строго говоря, на крикетном питче имеется несколько кризов. Криз (англ. crease – «складка») – это полоса, отделяющая ту или иную игровую зону от основного пространства питча. Боулинг-криз – полоса, в центре которой установлена калитка, – обозначает заднюю границу зоны бетсмена. Переднюю границу зоны бетсмена обозначает поппинг-криз (popping crease). Завершив перебежку, бетсмен должен прикоснуться битой к земле за чертой поппинг-криза, иначе перебежка не засчитывается. На заре крикета делали специальную ямку в грунте, куда бетсмен после перебежки должен был воткнуть (to pop into) свою биту. Ямка называлась the popping hole. Когда правила изменили, заменив ямку специальной линией, название частично сохранилось – поппинг-криз, хотя биту уже не нужно втыкать в грунт – достаточно «осалить» ею землю за чертой. Возвратные кризы (return creases) перпендикулярны боулинг-кризу и поппинг-кризу, они обозначают коридор, по которому движется боулер, выполняя подачу.

12

«Хоуп» значит «надежда», а «велл» – «колодец».

13

Картер имеет в виду правила и терминологию бейсбола. Если в бейсболе мяч после подачи ударился о землю и, отскочив, пролетел через страйк-зону, эта ситуация называется «мяч». «Страйком» могут называться несколько разных ситуаций, в том числе попадание мяча в страйк-зону без отскока от земли.

14

Подача мяча с финтом. Ниже автор даст определение гугли. Происхождение крикетного термина «гугли» неизвестно. Известно лишь, что никакой связи между термином «гугли» и названием компании Google, видимо, нет. Основатели назвали свою компанию в честь числа «гугол» (googol), которое в десятичной системе счисления изображается единицей со 100 нулями.

15

Цитата из знаменитого монолога короля Генриха V в пьесе Шекспира «Генрих V». Перевод Е. Н. Бируковой.

16

Сачин Рамеш Тендулкар (род. 1973) – индийский игрок в крикет, считающийся одним из величайших бетсменов всех времен.

17

Калитка состоит из трех столбиков. Центральный называется «средним». «Внешний столбик» – на одном направлении с битой бетсмена, стоящего у калитки так, что его плечи перпендикулярны калитке. «Ножной столбик» – тот, что ближе к ногам бетсмена.

18

Если мяч, отбитый бетсменом, улетает за границу поля, команда бетсмена получает 6 очков. Если полевой игрок ловит отбитый мяч почти у границы поля, это называется «поймать на глубине». В таком случае бетсмен выбывает из игры.

19

Цикл книг современного американского детского писателя Дэва Пилки.

20

Американский некоммерческий телеканал, по которому идет много научно-популярных и образовательных передач.

21

Сетка используется на тренировках бетсменов и боулеров, чтобы далеко не бегать за мячом.

22

Жители британских колоний в Северной Америке были недовольны тем, что не имели своих представителей в парламенте Великобритании. Без представителей они не могли защищать в парламенте свои интересы, хотя Великобритания взимала с них налоги. Колонисты выдвинули лозунг «Нет налогам без представительства», и он стал одним из главных лозунгов Американской революции.

23

Бостонская бойня (британцы предпочитают называть это событие «инцидент на Кинг-стрит») – уличная стычка горожан с английскими солдатами, случившаяся в Бостоне 5 марта 1770 года. В ходе стычки солдаты застрелили трех и ранили одиннадцать бостонцев, еще двое позже скончались от ранений.

24

Бенедикт Арнольд (1741–1801) – генерал-майор, участник Войны за независимость США, прославился в боях на стороне американских повстанцев. Однако позднее он вступил в тайную переписку с британской стороной и попытался за деньги сдать американскую крепость Вест-Пойнт. После разоблачения бежал к британцам. Умер в Лондоне.

25

Битва при Банкер-Хилле – первое крупное сражение меж-ду английскими и американскими войсками. Произошло 17 июня 1775 года во время Войны за независимость США.

26

Бой между американскими повстанцами и английскими солдатами у Старого Северного моста произошел в Конкорде, штат Массачусетс, 19 апреля 1775 года – в день, считающийся первым днем Войны за независимость США. Стал одним из переломных моментов битв при Лексингтоне и Конкорде.

27

После победы на президентских выборах Авраам Линкольн узнал, что на него готовится покушение. Чтобы ускользнуть от убийц, он в феврале 1861 года добирался в Вашингтон на свою инаугурацию тайно, по необычному маршруту.

28

Криспус Аттакс – первый американец, убитый во время Бостонской бойни. Считается первым американцем, павшим во время Американской революции.

29

В начале учебного дня американские школьники встают и произносят Клятву на верность государственному флагу.

30

Имена знаменитых индийских крикетистов.

31

Сэр Дональд Джордж Брэдмен (1908–2001) – австралийский крикетист, поставивший множество рекордов, произведенный за свои заслуги в рыцари.

32

При короткой подаче мяч отскакивает от покрытия рядом с бетсменом и подпрыгивает высоко. При длинной подаче мяч, наоборот, отскакивает относительно далеко.

33

Утиное яйцо – овальное, как и цифра ноль. Поэтому бетсмена, у которого на момент вывода из игры ноль очков, называют уткой.

34

Баунсер – короткая подача, когда мяч, отскочив от земли, подпрыгивает до высоты головы бетсмена.

35

«Стампед» – ситуация, когда бетсмен покидает свою игровую зону, а викеткипер, схватив мяч, бросает его в калитку и сбивает перекладины. Тогда бетсмена выводят из игры.

36

Грязный мяч летит и отскакивает менее предсказуемо, чем чистый. Иногда игроки пытаются сжульничать, намазав мяч грязью.

37

Цитата из знаменитого монолога короля Генриха V в пьесе Шекспира «Генрих V». Перевод Е. Н. Бируковой.

Content

Гэри Шмидт
Повнимательнее, Картер Джонс!

1 Игроки

2 Калитка

3 Граница

4 Поворот вслепую

5 Питч

6 Судья

7 Настоящая калитка

8 Кролик

9 Криз

10 Викеткипер

11 Иннингс

12 Гугли

13 Столбики

14 Сайд-аут

15 Шутер

16 Сухая калитка

17 Нога перед калиткой

18 Перебежки между калитками

19 Йоркер

20 Блок-яма

21 Флай-слип

22 Ран-аут

23 Стойка бетсмена

24 Следжинг

25 Бетсмены

26 Ран-аут

27 Драйв

28 Достижения

29 Носовой конец

Примечания