Бернхард Шлинк

Цвета расставаний (сборник)

Bernhard Schlink

ABSCHIEDSFARBEN

Copyright © 2020 by Diogenes Verlag AG, Zurich

All rights reserved

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© Г. Б. Ноткин, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство Иностранка®

* * *

Бернхард Шлинк прославился благодаря роману «Чтец», который был переведен на тридцать девять языков и стал международным бестселлером, собрав целый букет престижных литературных премий в Европе и Америке. С тех пор из-под пера Шлинка вышло много интересных произведений: «Женщина на лестнице», «Возвращение», сборники рассказов «Летние обманы» и «Дезертиры любви», роман «Ольга».

* * *

Шлинк – один из самых успешных и разносторонних немецких писателей современности.

Der Spiegel

Создавая драматичные, интригующие истории, Шлинк всегда руководствуется своим безошибочным чувством стиля.

Rheinische Post

Бернхард Шлинк знает секрет, как поместить целую жизнь в форму небольшого рассказа.

Ruhr Nachrichten

Впечатляющие истории, в которых нет ничего лишнего.

NZZ am Sonntag

В своей последней книге семидесятишестилетний Шлинк по-прежнему владеет искусством воскрешать к жизни яркие переживания и события с помощью всего лишь нескольких слов.

Kölnische Rundschau

В этой книге царит настроение уходящего лета. Шлинку матсерски удается вновь и вновь вызывать волшебное сияние богатого мира чувств.

Rhein-Neckar-Zeitung

Искусственный интеллект

1

Они мертвы – женщины, которых я любил, друзья, брат и сестра и, помимо них, родители, тетки и дядья. Много лет назад я ходил на похороны часто, потому что тогда умирало предшествующее мне поколение, потом – редко, а в последние годы – снова часто, потому что умирает мое поколение.

Я долго считал, что похороны помогают расстаться с умершими. Расстаться нужно: осознание того, что человек умер, остается тревожащим, пока свершившееся расставание не поможет обрести покой ему и тебе самому. Но похороны не помогают. Похороны убеждают близких в значении умершего и выделяют каждому малую толику этого значения. Похороны убеждают скорбящих в достоинстве ритуала, ради которого жертвуют двумя или тремя часами, во время которого смотрят скорбящие и смотрят на скорбящих, отдают последние почести умершему и выражают соболезнования близким; похороны придают некоторое достоинство и скорбящим. Но расстаться с умершими похороны не помогают.

Помогает присутствие при умирании. Даже то, что я пришел к отцу, когда он уже умер, но еще лежал на кровати и им еще не занялись агенты похоронного бюро, – помогло. Ему не закрыли глаза и рот; и эта картина – отчаянно распахнутые в смертельном ужасе глаза и оскаленные зубы – врезалась мне в память. Он был мертв. И когда покойник обряжен, лежит в гробу на возвышении и кажется уже пластмассовым, а не из плоти и крови, – даже и тогда его смерть говорит так ясно, что ты понимаешь: нужно с ним расстаться.

Но то, что ты это понимаешь, еще не разлучает. Разлучает только время. И вот что странно: чем меньше ты соприкасался с человеком в годы, предшествовавшие его смерти, тем дольше длится расставание с ним, а чем больше соприкасался, тем оно быстрее заканчивается. Я слегка приятельствовал с моим соседом; время от времени мы сходились за стаканчиком вина: летом он меня приглашал на свой балкон, зимой я его – к моему камину, и поскольку по утрам мы выходили из дома в одно время (он – в пекарню, а я – к газетному киоску), то мы почти ежедневно встречались на лестничной площадке. Именно поэтому, когда он умер, я через пару дней ясно осознал, что эти встречи и приглашения – в прошлом и что он мертв. Я расстался с ним, и хотя все еще был печален, но это была спокойная печаль – боль после свершившегося прощания, прощальная боль.

Совсем иначе было, когда умерла моя бывшая жена. Она со своим вторым мужем уехала в Чехию и осталась там после его смерти. Мы сохраняли дружеские отношения и дважды в год встречались, весной – там, а осенью – здесь, и после ее смерти мне долго представлялось, что она по-прежнему живет, только где-то еще дальше. Она умерла в апреле, через несколько недель после моего посещения, и в последующие месяцы она присутствовала в моей жизни – или не присутствовала в моей жизни – так же, как в предшествующие годы. Я по-прежнему временами думал о ней, вспоминал что-то из нашей с ней жизни, что она сделала или сказала, замечал себе что-то, что надо будет рассказать ей в октябре, когда она приедет ко мне, и даже мысленно рассказывал ей это, и при этом так явственно видел ее перед собой, что рядом с этим осознание ее смерти оставалось абстрактным. Только зимой я понял, что нужно уже с ней расстаться, и только в апреле следующего года я с ней расстался. И после этого долгого расставания я еще долго был печален, – собственно, совсем печаль эта так и не прошла, и она никогда не пройдет совсем.

2

С моим другом Андреасом я вообще не хотел расставаться. И его в годы, предшествовавшие его смерти, я видел редко; выйдя на пенсию, он переехал, снял маленькую квартирку в Баварии, где жил его сын Томас, а я остался в Берлине. Иногда мы путешествовали по Баварии, порой в Берлине выдавалась насыщенная концертная и оперная программа – или мы встречались на полпути: на докфесте в Касселе либо на Байрёйтском фестивале. Эти совместно проведенные дни всегда проходили прекрасно, живо, доверительно. Мы же друзья детства.

Но после своей смерти он присутствовал в моей жизни – или не присутствовал в моей жизни – так же, как до нее; и с ним тоже я продолжал диалог, словно нужно было только переждать какое-то время до нашей новой встречи. И если при жизни Андреаса я боялся, что наша дружба может вдруг оказаться под угрозой из-за какого-то обвинения, то диалог с мертвым Андреасом был безопасным. Мне уже не нужно было бояться никакой неожиданности, никакого изобличения, обличения. Мы снова были детьми, и я только желал, чтобы в этом состоянии невинности наша дружба продолжалась и продолжалась.

Не потому, что она не выдержала бы этого обвинения изобличенного. То, что я в свое время сделал и чем не приходится гордиться, чего я даже стыжусь – или чего я не должен стыдиться, потому что то, что я сделал, было лишь нечто человеческое, но мне бы все же хотелось, чтобы я этого не сделал, – Андреас бы это понял и простил мне и даже, может быть, сказал бы, что тут и прощать нечего, и что некоторые вещи просто так неудачно складываются в жизни, и что я всего лишь такая же жертва, как и он. Собственно, я уверен, что Андреас так бы сказал, обнял бы меня за плечи, и если бы мы где-нибудь шли, то какое-то время мы бы так и шли, ничего больше не говоря, и он бы обнимал меня за плечи, а потом он бы засмеялся, понимающе и дружески, и заговорил о чем-нибудь другом.

Почему я боялся изобличения, хотя его не должно было произойти? И не проще ли всего было рассказать Андреасу, что тогда случилось? Я каждый раз собирался это сделать. Но когда мы оказывались вместе, все это казалось слишком неуместным, слишком давним, не подходящим к нашему настроению или к нашему разговору, и не было никакой разумной причины начинать это вот именно теперь. При прошлой встрече я этого не начинал, и я вполне могу начать это при следующей – так почему именно теперь? Так проходили годы, и почему я боялся, хотя не должен был бы, я не знаю. Потому что Андреас, может быть, все-таки не понял бы? Но я понимал, почему это тогда так вышло, а он, собственно, всегда понимал то, что понимал я.

Но каковы бы ни были причины моего страха, страх был, и когда он исчез после смерти Андреаса, это стало для меня облегчением. Я не верю в какую-то жизнь после смерти, и то, что Андреас не узнал на земле, он не узнает и на небе – или в преисподней. Наша дружба продолжалась, и если до его смерти она жила в наших мыслях и наших встречах, то после его смерти она продолжала жить уже только в моих мыслях, зато безбоязненно. Смерть Андреаса была не беспокоящей, а успокаивающей. Так почему я должен был расставаться с ним?

3

Нет, наша дружба продолжала жить не только в моих мыслях. Я увидел Лену, дочь Андреаса, вскоре после ее рождения, видел, как она растет, любил ее. Она всегда была участницей наших встреч – и когда я после ранней смерти Паулы, жены Андреаса, заходил навестить его, Лену и Томаса, и когда он наведывался из своей Баварии сюда, в Берлин, где осталась жить Лена. Мы с Андреасом шли гулять и потом ужинали уже вместе с ней, или мы шли гулять вместе с ней, а потом оставались вдвоем с Андреасом. После смерти Андреаса мы с Леной иногда договаривались поужинать вместе, или сходить на концерт, или погулять; поначалу это я звонил ей, но вскоре и она стала мне звонить. И когда мы встречались, при этом всегда чуть-чуть присутствовал и Андреас, и наша дружба продолжала жить. Безбоязненно, невинно, безопасно.

До тех пор пока Лене не пришла в голову мысль получить через уполномоченного по архивам Министерства госбезопасности ГДР доступ к делу Андреаса. Я пытался ее отговорить. Разве не читали мы о том, как там работали эти бывшие сотрудники Штази[1], которым верить нельзя? О недостоверности протоколов, потому что составлявшие их офицеры, желая выглядеть успешными, на бумаге заставляли шпиков и подследственных говорить и делать вещи, которых те не говорили и не делали? О судебных процессах и обвинениях, которые ужесточались после ознакомления с этими делами и ни к чему не приводили, кроме разрушения человеческих отношений? Но главное: разве Андреас не смог бы сам посмотреть свое дело, если б он этого хотел, и разве не должна она уважать его желание?

Но мои вопросы и мои просьбы только укрепляли ее в решении. Своеобразная вещь – эта нынешняя страсть быть жертвой былых гонений. Словно это какой-то почетный титул, удостоверение какого-то подвига. Когда больше ничего не добился, хочется быть хотя бы жертвой. Кто был жертвой, с тем поступили плохо, а следовательно, сам он ничего плохого сделать не мог. Кто был жертвой, перед тем остальные виноваты, а сам он должен быть неповинен. Лена не многого добилась в жизни. И если сама она жертвой быть не может, ей хочется быть хотя бы дочерью жертвы. «Мой отец за свои политические убеждения был брошен в тюрьму, и хотя потом он мог снова работать математиком, но за ним все время следили» – это хорошо звучит.

Я успокаивал себя тем, что получить дело Андреаса ей будет невозможно. К делам умерших лиц доступа, как правило, не дают. Дети умерших в порядке исключения могут получить дела, но только если убедительно докажут, что с помощью этих дел хотят пролить свет на события прошлого или деяния режима ГДР. Для этого должен быть правдоподобно заявлен обоснованный интерес. Ну и что Лена может заявить?

Андреас был математиком, как и я. После возведения Стены он предпринял попытку побега, был схвачен и приговорен, но впоследствии, проведя четыре года в тюрьме и год на фабрике, устроился в Академию наук. Он был гениальный математик, от таких не отказываются. Мы оба в шестидесятые годы были молодыми звездами кибернетики и информатики ГДР; своими исследованиями и наработками в этой области ГДР обязана нам. После своей попытки побега Андреас не мог возглавить новосозданный Институт кибернетики, это пришлось сделать мне. Но когда он появился в институте, я его во многих отношениях продвигал, а те ведущие позиции, которые оставались для него закрыты, ему, я думаю, и не подходили. За годы, проведенные в тюрьме и на фабрике, он стал тихим, у него уже не было прежних организационных и творческих прожектов, он хотел спокойно заниматься своими исследованиями. Они были превосходны; статьи, публиковавшиеся в ГДР обычно как труды группы авторов, а в нашем институте – под его и моим именем, принесли институту определенную известность даже и за рубежом.

На какие события прошлого или деяния режима ГДР может пролить свет Лена с помощью дела Андреаса? Какой обоснованный интерес к нему она может заявить?

И действительно, ее запрос на доступ к делу был отклонен. Но она не сдалась. Она, как и многие из ее поколения, изучала историю и философию и – тоже как многие из ее поколения, особенно из Восточной Германии, – перебивалась случайными контрактами: полставки на полгода здесь, четверть ставки на четверть года там; ее это не устраивало. Она хотела иметь собственный исследовательский проект. Исследовательский проект в области истории науки, посвященный зарождению кибернетики и информатики в ГДР, в рамках которого она в то же время могла добраться и до дела ее отца. Вместе с одним коллегой, бездарным математиком, но одаренным очковтирателем, она подала в какой-то фонд заявку на грант. В проекте предполагалось, в частности – и в особенности, исследовать политическую функцию кибернетики и информатики в ГДР и политические взгляды основоположников направления посредством как бесед с основоположниками здравствующими, особенно со мной, так и изучения дел основоположников умерших. Еще до подачи заявки в фонд Лена корректно и вежливо спросила меня, согласен ли я на беседы, если проект будет одобрен, и может ли она указать меня в заявке.

4

Мы заключили сделку. Я обещал свое сотрудничество на том условии, что она из уважения к Андреасу откажется от ознакомления с его делом. Она поупрямилась, но в конце концов согласилась. Интервью со мной обещало больше откровений, чем дело Андреаса.

Я был рад. Я спас Андреаса и мою дружбу. Ничто не омрачит воспоминаний о ней. И то, что я сделал, останется тем, чем было: понятным и простительным маленьким неверным шагом в обход нашей дружбы.

Да и что, собственно, я сделал? Андреас не стал бы на Западе счастливым. Он был задушевный, заботливый, домашний человек, созданный для глухой гэдээровской жизни, в которой имеют значение не блеск и деньги, а семья и друзья, квартира и дача, смелая книга и необычный фильм, вечер в театре и концерт. И – Паула! Они познакомились незадолго до его попытки побега, и я тогда еще не понимал, что они созданы друг для друга, но это было так. Они поженились через несколько недель после его выхода из тюрьмы, и у них были самые сердечные, самые радостные семейные отношения, какие я видал. Никогда не забуду их свадьбы. Сияющий летний воскресный день, родители, озабоченные поспешной женитьбой и необеспеченным будущим, брюки с заклепками и пышные юбки веселых студентов – друзей и подруг Паулы (некоторые из них – с маленькими детьми), двое степенных фабричных коллег Андреаса в темных костюмах, их жены во всем великолепии блондинистых начесов, сладкое шампанское «Красная Шапочка», а после него пиво к русскому салату с сосисками – все соответствовало нам, примирившимся с нашей жизнью и нашей страной. Я был свидетелем.

Нет, Андреас не стал бы на Западе счастливым, и то, что побег сорвался, было для него благословением. Естественно, было бы лучше, если бы он сам от него отказался. Он говорил на суде, что от побега отказался и подготовку к нему прекратил, только следы ее не успел устранить. Но в его дневнике, найденном полицией, было много о стремлении к побегу и о подготовке к нему, а о прекращении – ничего, и суд ему не поверил. Не помогло ему на суде и то, что в свете предстоящего учреждения института и возможного назначения его руководителем Андреаса у него были все основания остаться. Он об этом не знал. Я тоже не должен был об этом знать, а узнал только потому, что моя подруга была секретаршей президента академии. Не хочу об этом рассусоливать. Было бы лучше, если бы побег сорвался без моего участия. Если бы кто-то другой донес в полицию о том, что он в своем гараже построил скутер для побега через Балтику. Я сделал это анонимно, и Андреас меня не подозревал, потому что о подводном скутере я узнал лишь по воле случая, из-за которого о нем могли узнать и другие: электрический замок гаражной двери сгорел в грозу, и гараж полдня стоял открытый.

Я не знаю, действительно ли он хотел остаться в ГДР. Когда я его об этом спросил, все было уже в прошлом, и он только пожал плечами: «Какое это сейчас имеет значение». Я ввел в расклад полицию потому, что хотел удержать его, ради него же самого, ну и потому, что не хотел потерять друга. Я посещал его в тюрьме так часто, как мог, я защищал его в институте, насколько мог. Он своевольничал, и, когда в институте им бывали недовольны, я его прикрывал. И я полагаю, если я и согрешил против него, то я это с лихвой загладил.

Я даже не знаю, фигурирую ли я в его деле. Как коллега – разумеется, а если к нему подсаживали «наседку», то он сообщил и обо мне, и о нашей дружбе. Но мне никогда не давали понять, что я опознан в качестве анонимного доносителя. Может быть, мне вообще нечего бояться того, что Лена заглянет в дело. Если только при назначении меня директором института партсекретарь не распинался о моей самым убедительным образом доказанной надежности в классовой борьбе.

5

Проект Лены получил одобрение, и она приступила к интервью. Я рассказывал ей о начале кибернетики и информатики в ГДР с большей радостью, чем ожидал сам. После Объединения мой институт сактировали[2], и у меня было ощущение, что моя жизнь, посвященная прогрессу электроники в ГДР, с исчезновением страны утратила значение. В ходе этих бесед я осознал, как много мы сделали, располагая ничтожными средствами и преодолевая мелочное сопротивление. Я мог гордиться своей работой.

Меня сактировали вместе с институтом. Андреаса и других сотрудников на несколько лет перевели в другие государственные институты, а потом отправили на досрочную пенсию. Мне же вследствие моего руководящего положения приписали особую близость с режимом, которая исключала для меня возможность продолжения работы в каком-либо государственном учреждении. После этого я подвизался в качестве самозанятого системного консультанта, имел успех и сегодня, находясь на заслуженном отдыхе, могу позволить себе то, что делает заслуженный отдых приятным. Я с удовольствием привлек бы и Андреаса. Но жесткая капиталистическая конкуренция была не для него.

Нашим лучшим временем были шестидесятые. Краткое время надежд на то, что после возведения Стены будет больше свободы, больше культурной открытости, больше готовности к научно-техническим нововведениям. Я прочел недавно книгу о Силиконовой долине, и вот что-то вроде того настроения прорыва в тамошних гаражах было и у нас. Мы думали, что сможем так революционизировать плановое хозяйство, что социализм обгонит капитализм. Не догоняя его – осмеянный ныне ульбрихтовский[3] лозунг «Обогнать, не догоняя» нам казался не странным, а пророческим.

У меня было много хлопот с планированием и организацией, технической отсталостью, недостатком средств, персоналом. Первое поколение сотрудников я лично набирал по всей стране – в школах, в университетах, на предприятиях, и, когда кого-то забирали в армию или в стройбат, я не отступал, пока его не откомандировывали к нам. С Андреасом у нас был собственный проект по анализу химических соединений, вначале – только с компьютерной поддержкой, затем автономно компьютерный; много дней и ночей мы над ним просидели. Пока не вмешался партсекретарь. Нам надлежало изучать кибернетику и информатику Советского Союза. И прекратить эти буржуазные игры с искусственным интеллектом. Мы должны проводить исследования в промышленности и для промышленности.

Мы продолжали работать над проектом тайно и, читая в семидесятые годы американские публикации, видели, что американцы разрабатывают аналогичные проекты и при этом отнюдь нас не превосходят. Если не считать более крупных бюджетов и более крупных ЭВМ. Но этого было достаточно, чтобы в конце концов мы безнадежно отстали.

Я и сейчас помню ту нашу с Андреасом пьянку, когда мы похоронили наш проект. Это было в четверг, после Рождества; Советский Союз ввел войска в Афганистан; погода была теплая, мы поели во Дворце Республики и сидели с бутылкой водки на скамейке в парке Монбижу, пока патруль не спугнул нас и не отправил по домам. Мы были гордые, яростные, циничные, обескураженные, подавленные, печальные – и мы были очень близки. Мы понимали, что мечты разрушены, что перспективы кибернетики и информатики мрачны, что течение жизни в нашей стране – узкое и мелкое, но мы были вместе.

6

Интервью проходили у меня дома. Лена приезжала в полпятого, и мы беседовали до половины восьмого. Стояла осень, и от разговора к разговору темнота сгущалась все раньше. Потом мы вместе ужинали; иногда готовил я, иногда мы шли в какой-нибудь ресторан поблизости. Ни в чем я не остался перед Леной в долгу, будь то сведения, или помощь в разыскании следов бывших сотрудников института, или счета за ужины. Я доверял ей.

До тех пор, пока она…

– Я должна тебе кое-что сказать – пообещай, что не будешь на меня сердиться!

Мы сидели за кофе и кальвадосом, оба веселые, я не мог представить, что плохого она может мне сказать, и кивнул.

Она выпрямилась на стуле, испытующе взглянула на меня и провела языком по губам. Красивой ее не назовешь. Она могла бы стать красивой, если бы с ранних лет не относилась к миру отчужденно и недовольно и если бы не было у нее теперь этой угрюмой складки вокруг рта. Возможно, она стала такой, потому что рано потеряла мать. И у меня это вызывает сожаление, в ее лице есть все, чтобы оно было красивым: открытый лоб, голубые глаза, не слишком тонкие и не слишком полные губы и скулы, в которых прячется что-то славянское, монгольское, интересное. Но эта ее угрюмая складка исчезала, когда она на чем-то концентрировалась, на что-то решалась, в чем-то упорствовала. И вот – эта складка исчезла.

– Я была в ведомстве уполномоченного по архивам Штази. Я не подавала заявку на ознакомление с делом отца – только с документами, относящимися к зарождению кибернетики и информатики в ГДР. Так принято в рамках исследовательских проектов: запрашивают не личные дела, а документы по теме. Но я узнала, что там есть и дело отца – и твое тоже.

Она меня обманула, и понимала это, и понимала, что я это понимаю. Она понимала, что ее заявка не на дело Андреаса, а только на соответствующие документы точно так же нарушает наше соглашение. Она ведь могла уточнить, с чем она хочет знакомиться и с чем не хочет. И ко всему еще и мое дело!

Взглянув на нее, я увидел в ее лице решимость и какой-то отсвет триумфа, словно она уже все сумела сделать. Что? Добраться наконец до дела отца? Стать наконец дочерью жертвы? Меня обмануть? А что я ей сделал? За что она хочет отомстить? Почему она так счастлива, что сумела обмануть меня, надуть меня?

– Зачем?

– Ну, я же тебе только что объясняла. В рамках исследовательских проектов запрашивают соответствующие документы, так положено. И с тем, что они выдают, нужно ознакомиться; доступные источники не учитывать нельзя. Это было бы несерьезно.

– Ты же понимаешь, о чем я. Зачем?

Мимо нашего столика прошла официантка, и, может быть, только из-за этого по лицу Лены пробежала тень. Она смотрела на меня с прежней решимостью, но, кажется, чувствовала себя уже не так свободно. Она пожала плечами:

– А что, тебя это так задевает? Я же никому не причиняю вреда. Тебе не нравятся все эти дела Штази, но, раз уж они есть, их тоже нужно использовать.

– Мы ведь о чем-то договорились.

Она покраснела и заговорила громче:

– Я не позволю тебе давить на меня. Иногда бывает, что дела складываются не так, как предполагаешь. Эта альтернатива твоя… А мне нужно и то и другое: и интервью, и документы. Я хочу, чтобы меня наконец приняли всерьез как исследователя, я хочу добиться успеха и хочу получить место. Этот проект – мой последний шанс. А для тебя это вообще ничего не значит, так что не делай такое лицо и не дави на меня.

Я ничего ей не сделал. Она не хотела мне отомстить. Она мной воспользовалась как средством, и, возможно, я был ей так же симпатичен, как и она мне, только я не должен был вставать у нее на дороге.

– Вот, значит, как.

Я обвел глазами ресторан; знакомая обстановка уже не вызывала доверия, и люди, из которых многих я знал как постоянных посетителей, были мне чужды. Официантка, с которой я обычно шутил, расплачиваясь, молча подошла и молча отошла; словно оглохший, я встал и, выйдя с Леной из ресторана, проводил ее до ближайшей остановки, как я всегда делал.

– Когда пойдешь?

– Завтра.

Мы стояли и ждали. Потом пришел автобус, и она поцеловала меня.

– Я тебе позвоню.

И что у нее будет мне сообщить?

7

Спал я неважно. Или, точнее, я не спал совсем. Что там, в этих делах, Андреаса и моем? Что может там быть? Госбезопасность отследила мое анонимное сообщение и вышла на меня? Я печатал его на моей пишущей машинке «Эрика», которых в ГДР были тысячи. А не могли ли они идентифицировать шрифт моей пишущей машинки, ведь я на ней печатал и мою докторскую? Почему я не подумал раньше запросить мое собственное дело? Если в деле Андреаса что-то есть, то что-то есть и в моем. Мне нужно было сделать это сразу же, как только Лене пришла в голову мысль залезть в дело Андреаса. Где только была моя голова?

Вопросов было не много, и очень скоро мне стало ясно, что ответов на них у меня нет. Но я не мог от них отделаться, словно от обрывков мелодии, навязшей в ушах. Что может быть в этих делах? Почему я напечатал это сообщение на моей пишущей машинке? Почему я не запросил мое дело? Через некоторое время мучительны стали не только вопросы, на которые не было ответов, но мучило уже само их повторение. Уже то, что они всплывали снова и снова и их нельзя было выключить – ни отвязаться от них, ни уклониться, ни убежать.

Словно от приступов боли, которая накатывает и накатывает. Иногда очередной приступ задерживается. И ты уже думаешь, что – прошло. Но он только запоздал и вгрызается, как предыдущий, – нет, хуже, потому что ты оказался безоружен, не сжался для защиты. Снова и снова я ворочался с боку на бок, включал свет, вставал, открывал и закрывал окно или шел на кухню и ставил чайник. Снова и снова эти вопросы ненадолго отступали, и я думал, что отделался от них. Но они возвращались – такими же безответными, бессмысленными и мучительными, как прежде.

Ближе к рассвету немного поотпустило. Отпустили боль и озабоченность, мучившие всю ночь, отпустили вопросы, на которые не находилось ответов. Я следовал привычному распорядку; утром решал проблемы с сервером одного клиента, которого продолжал обслуживать и выйдя на пенсию, после обеда отправился на прогулку, случайно встретил одну вдову из соседнего дома, наделенную сильным эротическим магнетизмом семидесятилетнюю женщину, которая мне нравится и которой нравлюсь я, и посидел с ней за столиком уличного кафе какое-то время. Пока невольно не подумал о том, как она, должно быть, отреагирует, когда в газетах напишут об основоположнике кибернетики и информатики в ГДР как о шпике Штази. Она из Западной части, у нее наивный западный взгляд на добро и зло.

Но нет, я не настолько важная персона. Кого вообще интересует кибернетика и информатика ГДР? Правда, если Лена решит, что скандал вокруг моего имени может привлечь внимание к ее проекту, она сделает все, чтобы этот скандал раздуть. Насколько громким он может стать? Дойдет ли до чего-то большего, чем статья во «Франкфуртер альгемайне цайтунг» или в «Зюддойче цайтунг»? Я не мог себе этого представить, но за прошедшие годы случилось многое, чего я не мог себе представить.

Я вернулся домой и стал ждать звонка Лены. Прежние вопросы уже не пульсировали в голове. Но как трогаешь невольно языком ранку во рту и нажимаешь на нее, пока не начнет снова болеть, так и мои мысли снова и снова возвращались к Лене и к тому, что она может раскопать. И к тому, что тогда будет.

В этот вечер она так и не позвонила. Она позвонила только вечером следующего дня. Она говорила так, словно сидела надо мной в судейском парике: сухо, строго, холодно. Ей нужно со мной поговорить. Она придет во второй половине дня.

8

Где-то я читал, что одиночество можно перенести, если с ним подружиться. Мне это тогда сразу стало понятно.

В ночь после звонка Лены я подружился с одиночеством. Я расстался с Андреасом. Его не должна была коснуться вся та грязь, которую Лена выльет на нашу дружбу. Вокруг него все должно было остаться так, как было при его жизни.

Я представлял, как она остановится в дверях, войдет в мою комнату, сядет на диван. Чопорность, скупые движения, на лице отчужденность, надменность, сознание своей правоты. Она не поздоровается, не будет никаких вступлений, она начнет прямо с обвинения. Да нет, не будет она выдвигать обвинений, просто сразу огласит приговор. Я выдал, предал и продал Андреаса, чтобы обеспечить себе место руководителя, на которое мог бы претендовать он; я не мог его отпустить, потому что использовал его, эксплуатируя его дар и выдавая его достижения за свои. Я сыграл свою гнусную игру не только с Андреасом, который на Западе мог бы сделать большую карьеру, но и с ее матерью, которую привела к ранней смерти печальная судьба мужа, и с нею, его дочерью, которая могла бы вырасти в свободной стране. Да, она приплетет и Паулу – хотя Паула и Андреас вообще не сошлись бы, если бы он убежал, – и себя, хотя в случае его побега ее и на свете бы не было, разве что была бы какая-нибудь другая дочь, которая могла бы родиться у Андреаса с другой женщиной на Западе. Но логикой Лену не остановишь. Она свалит на меня всю свою бесполезно прожитую жизнь, свои профессиональные неудачи, свою бездетность, свои разорванные отношения. Если бы у Андреаса была другая жизнь, без меня, без моей дружбы, моего влияния, она была бы счастливым ребенком счастливых родителей и стала бы счастливой женщиной. Можно подумать, Андреас был несчастен, и брак его был несчастным, и ее он растил несчастной! В жалобах на свои несчастья она утратит контроль, начнет размахивать у меня перед носом копиями из дела, говорить все громче и громче, кричать и плакать.

Она будет ждать, что, раздавленный стыдом и чувством вины, я начну просить у нее прощения. И тогда она снова возьмет себя в руки, наденет свою маску судьи и скажет, что она могла бы простить, но правда должна выйти на свет, и она об этом позаботится. После чего она будет ожидать, что я в отчаянии стану умолять ее не делать этого, не разоблачать меня, не унижать меня. И – ах, какое она испытает наслаждение, если я при этом еще и расплачусь! Нет, возразит она, это должно быть сделано, и при этом будет смотреть на меня как на какой-то гнойник, который хирург скальпелем правды должен удалить из истории.

Нет, в этой игре Лены я участвовать не буду. Я понимаю, что она захочет освободиться от груза этой истории и ей надо будет выговориться. Она дочь моего друга, и я стерплю ее лицо судьи, ее крики и слезы. Но изображать сожаление только для того, чтобы она успокоилась, – нет, это было бы уж слишком. И я скажу ей, что та грязь, которую она раскопала в делах, это неправда. Ее это не убедит, она снова выйдет из себя, и мне придется ее выставить.

Все это не заденет Андреаса. Я расстался с ним, он обрел свой покой, а я – свой. Тот разговор между нами, которого так и не случилось при его жизни, разговор, с которым, казалось, можно было не спешить, пока уже не стало слишком поздно, – он состоялся. Я рассказал ему, чтό в свое время произошло, и чтό я сделал, почему, для чего, – и что я этим не горжусь, но рад, что это подарило нам жизнь, прожитую в дружбе и совместной работе. Что во лжи настоящая жизнь невозможна и что в ГДР нельзя было жить полной жизнью в дружбе и совместной работе. Что я пытался извлечь максимум из той скверной ситуации – максимум для него и для меня, и что я знаю: мне не следовало делать это за его спиной. Что я не хочу это оправдывать – или хотя бы чем-то извинять, и что я склоняюсь перед его приговором.

И он засмеялся, понимающе и дружески, и обнял меня за плечи: «Да ладно». И заговорил о тех славных годах, которые мы прошли вместе, о нашем проекте, о наших женщинах, об отпусках, проведенных вместе на даче, или на побережье Балтики, или в Шпревальде, о том, как мы часто мечтали съездить вместе в Амстердам с заездом в Гаагу и как сразу после Объединения мы туда съездили вместе – по дешевке: ночь в автобусе туда и ночь обратно, чтобы было два дня на город и в отеле платить только за одну ночь. Амстердам… Все в свою первую поездку на Запад кидались в Париж, или в Лондон, или в Рим, но мы еще студентами открыли для себя и полюбили Спинозу – точильщика и шлифовальщика линз, первого светского мыслителя, философа, стремившегося постичь высшее и глубочайшее с геометрической точностью. Мы прошли в Амстердаме по его следам и не могли наглядеться на каналы, мосты и узкие кирпичные домики. И на свежую селедку, которая как раз появилась и таяла на языке, как масло!

Это был хороший разговор, и это было хорошее расставание. Оно было печальным, расставание с другом всегда печально, даже когда расстаются по-доброму. Мы больше не будем разговаривать. Он умер. Но я буду вспоминать о нашей дружбе, как я вспоминаю о моем детстве, и, как воспоминания детства, воспоминания о нашей дружбе будут освещать мне дни моей старости.

Пикник с Анной

1

Я открыл дверь. Стоявший за ней комиссар усмехнулся и сказал:

– Я как раз собирался позвонить.

– Что-то еще? – Я собирался в пекарню, где по утрам пью кофе с круассаном и читаю газету. Я собирался начать мой день.

– Да. – Он приподнял руки в жесте сожаления, словно ему было неприятно вновь меня беспокоить. Но когда я позволил ему войти, он с вызывающей бесцеремонностью прошагал по коридору в мой рабочий кабинет, подошел к окну, выглянул наружу, сел за мой письменный стол, посмотрел и оттуда в окно и затем расположился на диване. – Вчера вы сказали, что лежали в кровати и ничего не видели. По наблюдениям вашей соседки из дома напротив, в ноль часов тридцать минут вы вошли в эту комнату, раскрыли окно и до одного часа тридцати минут стояли у раскрытого окна и смотрели на улицу.

– Соседка так долго не спускала с меня глаз?

Он не отреагировал на мою иронию:

– У нее плохой сон. Когда она просыпается и не может снова заснуть, она идет к окну в надежде увидеть что-нибудь интересное. Вы были самым интересным. Из того, что происходило несколькими этажами ниже у входных дверей, она ничего не видела. Окно она не открывала и голову не высовывала.

Я точно помнил, что не включал свет. Как же она могла меня видеть? Я пожал плечами:

– Я не могу вам сказать ничего, кроме того, что сказал вчера. Я был в кровати.

– В ноль часов тридцать минут вы открыли дверь в эту комнату и были видны на светлом фоне спальни; затем вы закрыли дверь в спальню и раскрыли окно. В один час тридцать минут вы закрыли окно, раскрыли дверь в спальню и снова были видны на светлом фоне спальни. Что вы видели, когда стояли у окна?

– У меня слабый мочевой пузырь, – возможно, я дважды просыпался, чтобы сходить в уборную, и первый раз открыл окно, а второй раз – закрыл. Я не веду журнала своих ночных походов в сортир.

Он разглядывал меня оценивающе, разочарованно, презрительно.

– Луна ночью была?

– Не знаю. Я лежал в кровати.

– Да, вы это уже говорили. – Он встал и пошел. Открыв дверь, он остановился, повернулся ко мне и посмотрел на меня. – Почему вы не крикнули? Все равно что. Этого бы хватило.

2

Я зашел в спальню, потом вернулся в кабинет и посмотрел на дом напротив. Я живу на пятом этаже, и, чтобы просматривать мою квартиру так, как говорил комиссар, соседка должна жить тоже на пятом или на шестом этаже.

Я живу здесь уже шестнадцать лет и соседей своих знаю. В доме напротив на первом этаже живет учительница музыки, пожилая дама, которая вполне может по ночам стоять у окна, но видеть меня она не могла. И пожилые пары на втором и третьем этаже тоже отпадают. На четвертом живет молодая пара с пятью детьми, и муж и жена – врачи, они занимают обе квартиры (там на каждом этаже – по две), соединенные вместе. На пятом этаже с одной стороны живет тоже молодой врач с женой и двумя детьми, а с другой он поселил своего больного отца, за которым ухаживает жена врача, она бывшая медсестра. Судя по всему, соседка, о которой говорил комиссар, – это пожилая дама на шестом этаже. У звонка в одну из двух квартир этажа указано ее имя – Ферена Вейднер, у звонка в другую – название какого-то бюро, но что это за бюро, я понятия не имею. И пожилые супруги со второго и третьего этажа, которые любят, подложив подушку под скрещенные руки, сидеть у окна и наблюдать, кто приходит, кто уходит и что происходит, тоже знают только, что это бюро принадлежит фрау Вейднер. В десять часов она уезжает на такси, а в тринадцать такси привозит ее обратно; это повторяется через день; возможно, стоит за ней проследить, и загадка разрешится.

Каждое лето коливинг[4], располагающийся на втором этаже моего дома, устраивает уличное празднество. И каждое лето уже поседевшие леваки вновь надеются, что благодаря этому возрастет готовность к совместным политическим выступлениям. Но против чего выступать? Реновация домов, построенных в конце девятнадцатого века, проведена, асфальтовая мостовая заменена булыжной, и, когда не видно проезжающих и припаркованных автомобилей, улица являет собой картину не затронутого временем прошлого. Иногда в декорациях этой улицы снимают кино, за что коливинг всякий раз требует и получает определенный взнос в кассу учрежденной им ассоциации соседей. Новые, более богатые съемщики и покупатели жилья не вытесняют старых, которые победнее, а живут в согласии с ними. И на этом уличном празднке все дружно сидят в садике пивной на скамьях за пивными столами, поедая жаренные сосиски по-тюрингски с картофельным салатом или фалафель с овощным салатом, и пьют пиво, в то время как кто-нибудь из коливинга показывает детям фокусы или мультфильмы.

Дворник, обслуживающий мой дом, дом напротив и другие дома улицы, помогает коливингу строить и разбирать сцену. Он шестнадцать лет назад приехал с женой и тремя детьми из Казахстана, у него жесткое лицо и жесткий, скудный немецкий. Он строг, его жена – тоже, и я ни разу не видел, чтобы их дети задержались на улице, когда их позвали, или чтобы они возразили, когда им сказали что-то сделать либо что-то прекратить. Старший стал адвокатом, второй учится на инженера. Младшая еще ходит в школу.

Вернее, ходила в школу. Ее убили позапрошлой ночью на ступенях перед домом напротив, где на первом этаже рядом с квартирой учительницы музыки находится квартира, в которой живет дворник и его семья.

3

Ее звали Анна, и она была не такой, как ее братья. Старший был серьезный парень, серьезнее тех детей, которых я знал. Второй был паренек замкнутый, иногда сдержанно усмехавшийся, словно понимал что-то, чего другие не понимают. Достигнув совершеннолетия, он, как и его брат, с родителями уже не жил. Оба брата любили младшую сестру, и из страха перед ними уличные дети избегали обижать Анну. Их мать сказала мне как-то, мол, слава богу, что Анна еще в их доме, – без нее братья бы теперь и на воскресный обед не приходили.

Я никогда не видел более радостного ребенка. Казалось, Анна собрала в себе всю радость, в которой было отказано ее родителям и братьям. Когда семья въехала, мать и братья еще возили Анну в детской коляске. Встречая их, я всегда останавливался перекинуться несколькими словами, чтобы показать новым соседям из Казахстана, что им здесь рады. И чтобы посмотреть на Анну, на ее голубые глазки и розовые щечки, и послушать ее частый лепет и счастливый смех. Она светилась, и мой день становился светлее.

Я… – нет, я не раздражительный человек. Я со всяким нахожу общий язык; иногда меня это напрягает, но обычно у меня это получается легко. Я не потому один, что никого бы не стерпел рядом – или меня никто бы не стерпел. Я как-то так вписался в жизнь одиночкой и привык к этому, вот и все.

Вот если бы я больше терся среди людей! Если бы сделался профессором и был окружен молодыми людьми – или писателем и выступал перед читателями и читательницами! А я вместо этого стал книжным доктором. Я сижу дома за письменным столом и из плохих рукописей делаю хорошие книги. Заказы приходят по интернету. Авторы и авторицы видеть меня не хотят, потому что им передо мной стыдно, и я не хочу их видеть, потому что я их презираю.

Так женщины не встретишь. Надо было бы поискать в интернете, или походить в какой-нибудь клуб, в хоровой кружок – или на йогу записаться. Не то чтобы я был как-то принципиально против этого. Но запах человеческого пота, индийские благовония, усыпляющая медитативная музыка, это замыленное «Ом»… – не переношу. И хотя лет мне уже немало, но старым я себя не чувствую. Я могу себе представить, как жизнь заново встряхивает игральные кости моей судьбы и выбрасывает их по-новому. И я уже не сижу в сумрачной пещере моего рабочего кабинета с крохотным окном и искусственным светом, и не живу под сумрачным небом, которое с октября по март висит над городом, и за мной не гонятся сумрачными видениями, проникающими даже в мой сон, буквы плохих рукописей, и нет у меня сумрачных мыслей о моей жизни, которая не сложилась так, как должна была сложиться. И все это уже иначе и лучше. И моя жизнь светла не только тогда, когда выдастся день посветлее.

Анна становилась старше, подрастала, но свет в ней не угасал. Я вижу ее перед собой стоящей на тротуаре с «кульком первоклассника»[5], вижу светлые локоны, розовые щечки, радость жизни и любопытство в голубых глазах и улыбку, которая ни к кому не относится, а просто свойственна ей, это ее восторг, ее тайна. Я вижу ее перед собой в воскресенье ее первого причастия – в белом платье, с белой диадемой в волосах; она – невеста, она смущена, прекрасна и горда. Она часто играла в прятки и бегала с другими детьми на улице, и я иногда стоял у окна и смотрел. Мне нравилось смотреть, как они играют, гоняются друг за другом, увертываются, разбегаются и вновь слетаются, собираются в кружок и вновь рассыпаются, и мне нравились их крики, звучавшие, как крики моего детства, всякого детства. Но мой взгляд вновь и вновь возвращался к Анне. Она так же носилась и так же шумела, но ее словно окружала какая-то аура. Не только потому, что она всегда была одета в платье – на этом настаивали родители, – держалась прямо и никогда не бывала такой взмыленной и растрепанной, как другие. Вела ли она игру или присоединялась к игре, убегала ли или пряталась, ловила ли мяч или уворачивалась от него – ее движения были так очаровательны, или так величественны, или так обольстительны, что я иногда спускался на улицу взять что-нибудь из машины или купить что-нибудь в лавке – только чтобы увидеть ее вблизи. А если еще она поднимала глаза, узнавала меня и улыбалась мне!..

Я вижу ее перед собой и четырех- или пятилетней с родителями и братьями на диком пляже – я расположился чуть поодаль. Она меня не видит, она никого не видит. Она не спряталась – только слегка отвернулась, прислонилась к дереву, ручонка в кармане шортиков, а выражение личика такое мечтательное, такое счастливое, что я не могу отвести глаз и все смотрю на нее, и потом она возвращается обратно в этот мир и сперва медленно, а потом быстро бежит к воде и с ликованием прыгает в воду.

Во время одного уличного праздника у меня завязался с ее матерью разговор, который вышел за рамки обмена любезностями и дружелюбными фразами. Ее старший сын готовился к выпускным экзаменам, и у него были трудности с немецким. Мать понимала почему: тот сельский немецкий, на котором говорили она и ее муж, был плохим подспорьем их детям, когда речь шла о школе, книгах и профессии. А я ведь имею дело с языком – не могу ли я с ним поразговаривать? И я стал говорить с ним о статьях и книгах, которые он читал, и о мероприятиях, в которых он должен был участвовать. Он был воодушевлен моей поддержкой и сдал выпускные без блеска, но вполне прилично. Когда проблемы в школе возникли у Анны, она пришла ко мне.

4

В пекарне, где я примелькался, меня приветствовали столь дружелюбно, что я не мог сразу повернуться и уйти только потому, что за дальним высоким столом стоял зашедший в пекарню комиссар. Я коротко кивнул ему, купил кофе, круассан и газету и встал к одному из столиков на тротуаре. Но комиссар вышел вслед за мной, поставил свою кофейную чашку на мой стол и закурил сигарету.

– Вам не мешает?

Я не ответил и развернул газету.

– Я могу поговорить с прокурором, а прокурор – с судьей. Вы не хотите рассказать о том, что увидели, потому что вас тогда обвинят в оставлении без помощи. Но если вы нам не скажете, чтό вы видели, мы не найдем его. Ну, так если судья закроет глаза на оставление без помощи… – Он покачал головой. – Я хочу найти его. Она не сразу умерла. Она не могла двигаться и не могла крикнуть, но она была в сознании, пока не истекла кровью. Она понимала, что ее жизнь кончается, что она никогда больше… – Он снова покачал головой. – Сволочное убийство. Но кому я это говорю. Вы его видели.

Он оставил свою чашку на моем столе и ушел.

Он не найдет его? Можно подумать, он не знает, что в большинстве случаев убийство совершает кто-то из ближнего круга жертвы. Ему просто нужно заняться социальным окружением Анны. Оно стало в последнее время непрозрачным и невеселым, но наверняка не слишком широким для систематической отработки криминалистом. Я достал телефон и ввел запрос «оставление без помощи». Лишение свободы на срок до одного года или денежный штраф. Тому, кто оставил без помощи, хотя она требовалась и могла быть оказана.

Видит бог, я помогал Анне. И я делал это с удовольствием. Какая это была радость – дарить ей мир! Я учил ее читать, я открыл ей глаза на литературу, на природу, на историю и даже на философию: с Анной я обнаружил, что могу понятно и увлекательно рассказывать о великих мыслителях и мог бы написать книгу по философии для детей.

Она пришла ко мне, когда получила первый гимназический табель, – в нем было полно плохих отметок. В начальной школе она, не проявляя ни внимания, ни старания, была одной из лучших и не научилась внимательности и старательности. Она глазела в окно и воображала себя кошкой, горничной, принцессой, ведьмой, предводительницей шайки разбойников, пираткой, актрисой. Родители разрешали ей смотреть телепрограммы, которые казались им подходящими для детей: мультфильмы, сказки, приключенческие и костюмные фильмы.

Плохие отметки расстраивали ее. Она чувствовала, что может быть хорошей, и она хотела быть хорошей. Она с легкостью наверстала то, что промечтала в первой половине учебного года: счет в натуральных числах, в английском – различие между окончанием «s» во множественном числе и окончанием «s» в родительном падеже, а в немецком – склонение и спряжение. Детские книги по школьной программе она читать не могла, она вообще еще не прочла ни одной книги. Я читал ей вслух, пока она не начала с удовольствием читать сама.

Какое очарование было в этих занятиях! Когда Анна приходила, мы сначала занимались математикой и английским, потом неосновными предметами, потом – немецкой грамматикой. После этого я читал ей вслух сказки братьев Гримм или Гауфа, рассказы Гебеля и Келлера, стихотворения и баллады, романы Кестнера. Я сидел на диване, и она сидела рядом со мной, прислоняясь головкой к моему плечу, или укладывалась рядом со мной, положив голову мне на колени. Я видел, как горели ее щеки, когда действие становилось напряженным, как дрожали ее ресницы, когда она сопереживала, какое ликование было в ее глазах, когда она радовалась за героев. Я замечал ее дыхание, то быстрое и частое, то медленное и глубокое, и я знал, что она слушает меня всею душой. Я чувствовал ее запах, ни с чем не сравнимый, незабываемый девичий запах ребенка, женщины и свежих фруктов, исполненный обещания, от которого мутится рассудок.

Никогда я не позволял себе предосудительно прикоснуться к Анне. Во время одного уличного праздника – ей тогда было лет одиннадцать – она сказала, что в будущем мы поженимся, и поцеловала меня, и я покраснел – да не как-то слегка, а от воротника рубашки до корней волос. Одна из соседок посмотрела так, словно спрашивала себя, что это там между мной и Анной, а другая сказала: «Я вас видела», и краска, которая уже начала сходить, снова залила мне шею и лицо.

При этом видела она нас только во время пикника на канале. Анне задали по географии провести какое-нибудь исследование природы в городе; я приобрел набор для анализа воды, и мы, зачерпнув воды из канала, определяли общую жесткость, карбонатную жесткость, значение pH и содержание нитритов, а потом сидели и ели французские булочки с салями и сыром и пили яблочный сок. Мы сидели на нашем одеяле точно так же, как другие – на своих, и соседка, проезжая мимо на велосипеде, позвякала звоночком и кивнула нам. К чему же тогда этот темный намек «я вас видела»? Но вместо того чтобы взглянуть ей в глаза и ответить: «Мы вас тоже!» – я невольно покраснел.

Но радости от общения с природой соседка нам не отравила. С родителями или братьями Анна никогда не ходила гулять и в походы не ходила, – видимо, в Казахстане это не принято. Анна открывала этот мир со мной, и все в нем радовало ее – деревья, птицы, мох на стволах, указывающий на север, почки на ветках, скрывающие листья уже зимой и распускающиеся весной. Словно подтверждая пословицу «Не бывает плохой погоды, бывает плохая одежда», она и в дождь была так же весела, как в солнечный день. Я бы с радостью побродил с ней по моей древней родине с ее замками, крепостями и руинами. Изумлению Анны не было бы пределов. Но многодневные вылазки я предлагать не мог.

Уже то, что я брал Анну с собой на концерт или в оперу, родителей настораживало. Они приветствовали наши походы в музеи: в Казахстане они были в музее, но никогда на концерте или в опере. Я как-то пригласил их пойти с нами, но они замахали на меня руками, словно отводя порчу. Они подозрительно смотрели на то, как Анна прихорашивается перед посещением концерта или театра, и не ложились спать, пока она не вернется. Их недоверие не относилось ко мне. Оно относилось к выходу за границы того жизненного круга, в котором они выросли и который был им привычен.

Я не говорил Анне, что для концерта и оперы ей нужно как-то приукрашиваться. Не знаю, откуда у нее взялись эти представления. Но когда первый раз я зашел за ней в джинсах и свитере, она была так обижена, что я помчался обратно к себе, надел строгий темный костюм, и мы только-только успели, потому что взяли такси. Так и повелось; мы вызывали такси, а перед этим Анна приходила ко мне и мы выпивали по бокалу шампанского, поначалу – детского, позднее – настоящего. Когда мы, подъехав, останавливались, она продолжала сидеть, пока я не помогал ей выйти из машины, и потом шла рядом со мной с такой грацией и такой уверенностью, что на нас оборачивались. Отец с поздней дочерью, дед с ранней внучкой, престарелый господин с юной любовницей – не знаю, что о нас думали. Когда Анна поднимала на меня глаза, или брала меня под руку, или прижималась ко мне, она разыгрывала сцену и наслаждалась провокацией. Я понимал это и тем не менее был счастлив так, словно это была правда.

5

Но это и была не только игра. Когда ей стало пятнадцать, шестнадцать, между нами установились такие доверительные отношения, какие только возможны через границу поколений. В мои юные годы я не мог поговорить с родителями и мечтал иметь тетку, дядю, деда или бабушку – кого-то, с кем можно было бы поговорить. Анна могла поговорить со мной, и она говорила со мной обо всем: о книгах, которые читала, о музыке, которую слушала, о подругах и о первых друзьях.

Мог ли я заметить то, что приближалось? Я не хотел этого замечать. Анна с удовольствием развлекалась своими провокациями не только при посещении концертов и театра, но и в автобусе, и в метро; она могла устроить сцену в ресторане, разыграв юную любовницу или начав явно приставать к кому-нибудь из гостей, но я не хотел даже представить себе, что ее развлечение может обратиться против меня. Пока это не случилось.

Это произошло в метро. Она сидела с двумя подругами, одна – блондинка, другая – темноволосая, и, поскольку она мне рассказывала о своей светловолосой подруге Леони и о брюнетке Марго, я подсел к ним, поздоровался с Анной и спросил у тех двух, не они ли Леони и Марго. Блондинка сказала: «Не клейся к моей подруге», а брюнетка: «Не надо меня кадрить, дедуля», причем так громко, что люди повернули ко мне голову, – и Анна сидела там и тихонько фыркала, прикрывая рот рукой. На ближайшей станции я вышел и присел на скамью. Это было невыносимо.

На другой день она пришла в обычное время и весело сказала, что это они разыграли, что их клеят и кадрят, и что я не должен сердиться, ну пожалуйста, не сердись, ведь это была только шутка. Ну ведь я же знаю, что могу быть немножко занудой, и я не должен таким быть, и я же понимаю, что молодые должны играть в свои игры и любят шутки. В итоге, когда Анна рассмеялась, рассмеялся и я, сказав себе, что, по всей видимости, ей было досадно обращение к ней пожилого мужчины на глазах ее молодых подруг, что мне не следовало обращаться к ней в метро и что в аналогичных ситуациях я не буду больше к ней обращаться. И все снова наладилось.

Нет, не наладилось. Прошло совсем немного времени, и на вечере, посвященном спектаклю их школьного драмкружка, она меня просто не заметила. Она меня пригласила, я стоял с кренделем и бокалом вина и болтал с другими гостями, когда в зале появились артисты и артистки; я подошел к Анне, чтобы поздравить ее с блестящей игрой, но она отвернулась, и, когда я через некоторое время повторил попытку, она отвернулась снова. «Где ты был, я тебя не видела», – приветствовала она меня при следующей встрече; я ей подыграл, но во мне кипела злость.

В апреле ей исполнилось семнадцать, я подарил ей компьютер, который она хотела, и мы были на «Ариадне на Наксосе»[6]. Как всегда в таких случаях, она выглядела празднично, но платье было слишком в обтяжку, вырез слишком велик, на ней были черные ажурные колготки, на губах – кричащая помада. Она уже не девочка, подумал я, она женщина. Почему я не заметил этого раньше? Зачем только ей надо было так наряжаться? Зачем ей надо было так вульгарно наряжаться? Но сладость музыки тронула ее так же, как меня, и, радуясь этому единению, я оставил всякие мысли.

Дальше все разворачивалось быстро. Все чаще она сообщала, что не придет, потом просто перестала приходить, ничего не сообщая. В то же время появились четверо молодых людей, о которых мне было сказано, что это друзья из двенадцатого класса, но которые мне больше напоминали торговцев наркотиками или сутенеров, хотя я признаю, что ни торговцев наркотиками, ни сутенеров я не знаю. У них была машина, под гром динамиков они останавливались перед домом, забирали Анну и под гром динамиков привозили ее обратно, вначале в десять вечера, впоследствии в два или в три ночи. Однажды вечером ко мне зашла мать Анны и поделилась своими тревогами о дочери. Анна ничего не желала слушать, она делала что хотела. Не мог бы я с ней поговорить? При этом выяснилось, что Анна временами использовала меня для алиби.

Она пришла с родителями на уличный праздник, и я заговорил с ней. Как ее дела, что в школе, что она читает и слушает, не встретиться ли нам как-нибудь снова, не сходить ли снова куда-нибудь? Она не замыкалась. Она была преувеличенно весела, много смеялась, временами поглаживала меня по руке и ни о чем не рассказывала. Когда я заметил ей, что эти четверо – компания не для нее, она сказала, что сократит их до одного. В самом деле, машина и трое парней исчезли. Оставшийся заходил за ней пешком и назад приводил тоже пешком.

6

Я не шпионил за ним. Это получилось случайно. Я был в одном доме с визитом и, возвращаясь вечером через городской парк, увидел его, он сидел там на скамейке с другой девушкой. Они любят друг друга, подумал я, оторваться друг от друга не могут, и порадовался тому, что Анна от него отделалась. И тут же все переменилось. И вот я уже вижу, как он бьет ее, кричит на нее, а она плачет и закрывает лицо руками. Я прохожу мимо скамейки, шаги такие громкие, что он поднимает взгляд и отпускает ее. Я иду дальше, слышу, как он снова кричит, и слышу, как он меня догоняет. Мне страшно. Но он пробегает мимо меня, и, когда я добираюсь до выхода из парка, он исчезает в подъезде стоящего неподалеку дома.

Анна от него не отделалась. Я продолжал видеть их вместе. Иногда я видел Анну одну – на улице, в лавке, в пекарне; иногда – с разбитой губой или синяком, взгляд высокомерный, отстраняющий. Я попытался поговорить с ней, но она грубо посоветовала мне идти своей дорогой. Позднее я повторил попытку; на этот раз мы стояли на улице, и когда она снова мне нагрубила, как раз появился ее друг. Он подошел ко мне, схватил меня за рубашку и спросил Анну, что я ей сделал. Я еще никогда не видел его так близко; у него было неплохое лицо, он не выглядел ни тупым, ни бесчувственным, только в глазах сверкало что-то, внушавшее мне страх.

– Старик ничего мне не сделал. Он любит маленьких девочек. А я девочка большая.

– Он тебе что-то сделал, когда ты была маленькой девочкой?

– Оставь его, Карлос.

– Он тебе что-то сделал?

– Профессор меня не трогал. Он хотел из цветочницы сделать изысканную даму – не будь ты такой тупой, ты бы понял, о чем я. Оставь его.

– Девочки, цветочницы – пусть он не тянет к ним ручонки! – Он зарычал мне в лицо: – Или я тебе их переломаю!

– Ну, давай уже, и пошли.

Анна повернулась и пошла. Она должна была слышать, как ее друг ударил меня в живот, как я упал, как он пнул меня в бок. Обернулась ли она? Во всяком случае, она не вернулась. На улице не было больше никого, был мертвый час позднего утра.

Я сумел встать, перейти улицу, войти в подъезд и подняться по лестнице до квартиры. Я хотел принять горячую ванну, но перед ванной упал на колени и соскользнул на пол. Я лежал там, подтянув колени к животу и обняв их руками, потом заснул, потом проснулся и дотащился до кровати и снова проснулся, когда уже было темно. Живот и бок все еще болели. Но я был в состоянии сунуть какое-то готовое блюдо в микроволновку, открыть бутылку вина и сесть за стол.

А потом сидел в темной комнате и пытался распрощаться с Анной и примириться с ней. Я с удовольствием отмахнулся бы от нее как от глупой и дерзкой девчонки, которую я ненадолго разбудил и которая потом снова погрузилась в свой сон, как в том фильме, где психиатр каким-то средством будит коматозных пациентов и они обретают способность чувствовать и думать, но потом из-за побочных эффектов лечение приходится прекратить, и пациенты снова впадают в кому. Однако, если бы Анна снова погрузилась в сон, она не намекнула бы на «Пигмалиона», которого мы когда-то вместе смотрели в театре. Она не спала, ничего не забыла, ничему не разучилась, она только не хотела больше знать ни меня, ни всего того, что у нас было. Почему? Она зависела от Карлоса? Сексуальная зависимость? Наркотическая зависимость? Или я что-то сделал не так – как профессор с цветочницей? Но я не намеревался ее формировать, я любил ее такой, какая она была. Или я намеревался ее формировать, не сознавая этого?

И меня охватила злость. Я вынужден был признать, что Анна переросла наши отношения. Да, люди перерастают свои отношения. Но грубостей и оскорблений Анны я не заслужил. «Давай уже, и пошли», – сказала она, «давай уже» – как могла она натравить своего дружка на меня? Как могла она допустить, чтобы он меня избил? Как могла она так меня унизить?

Я не хотел, чтобы он ее убил. Я видел, как они стояли вдвоем перед дверью, видел, как они поссорились, он ударил ее, она ударила в ответ, и тогда он ткнул ее рукой, и я даже не видел, что у него в руке нож, пока он не отстранился от нее и не вытер нож о ее платье; потом он ушел. Она больше не двигалась.

7

Я знаю, я должен был закричать. Но все произошло так быстро, я не понял, что случилось, не понял, насколько это серьезно. Когда я это осознал, я должен был вызвать «скорую» и полицию. Я не мог. Я стоял у окна, я смотрел на Анну, я был словно парализован. Когда я снова смог пошевелиться и закрыть окно и мог бы позвонить, было уже слишком поздно.

Или я посчитал, что она это заслужила? Не убийство – взбучку. И почему я не мог вызвать «скорую»? Что меня парализовало? Страх, что мой вызов отследят и выяснят, что я был свидетелем? И дело не в том, что все произошло слишком быстро и я не понял, что случилось и насколько это серьезно, а в том, что я ей этого желал? Я боялся, что меня обвинят в этом?

На следующее утро комиссар снова заговорил со мной. Он получил заключение по результатам вскрытия. Анну можно было спасти.

– Но я здесь не поэтому. Вы – спали. Вы не могли ее спасти. Так?

Я кивнул. Он смотрел мне прямо в глаза, я снова видел в его взгляде разочарование и презрение, и мне казалось, что своим кивком я соглашаюсь с ним: да, я разочаровываю, да, я заслуживаю презрения.

– Я слышал, вы одно время были хорошо знакомы с убитой. Мы ищем преступника в ее социальном окружении. Что вы знаете о ее контактах, друзьях, знакомых?

Комиссар снова застал меня у пекарни. Идя ко мне, он смотрел, как я там стою. Небо было мрачное, и на душе у меня было мрачно, и под взглядом комиссара я чувствовал себя насекомым, которое хотят раздавить.

Пока на меня не снизошло нечто вроде озарения. Это был тот момент, когда заново встряхивали и выбрасывали по-новому игральные кости моей судьбы. Если я захочу, все будет по-другому. Мне только нужно это сделать: раздавить насекомое, вместо того чтобы позволять давить меня как насекомое. Мне только нужно это сделать, и в моей жизни появится свет.

– Время, когда Анна и я были знакомы, давно прошло. К сожалению. Вы говорили с родителями и слышали, что Анна в последнее время вращалась в плохом обществе. Она мне как-то сказала, что ее новые друзья – ученики двенадцатого класса. Они так не выглядели. Но откуда мне знать, как сейчас выглядят ученики двенадцатого класса.

– Если мы покажем вам фотографии, вы опознаете друзей Анны?

– Не уверен. Я иногда видел из моего окна, как ее забирали или привозили домой. – Я взглянул на комиссара и усмехнулся. – Вы сами смотрели из моего окна на улицу – там довольно большое расстояние. Но позвоните мне, когда у вас будут их фотографии, я охотно зайду к вам.

Я увидел удивление на его лице. Он заметил, что что-то изменилось, что я изменился. Что я стал сильным. Я откланялся, и он меня не удерживал. Я пришел домой и раскрыл коробку, в которой лежал отцовский вальтер.

Я нашел его после смерти отца среди непрочитанных статей, слипшихся книг по истории и искусству, нераспечатанных коллекционных наборов медалей, монет и почтовых марок, нераспакованных посылок с техническими устройствами, кашемировыми шалями, серебряными столовыми приборами и подсвечниками, а также среди всяких приобретений по специальным предложениям, от которых отец в старости не мог удержаться: в качестве золотого запаса он складывал добычу горой в своем рабочем кабинете, где давно уже не работал. Он был журналистом, контактировал с людьми всех сортов, может быть, и с уголовными элементами? И обзавелся пистолетом, потому что собирал информацию в уголовном мире и ему было страшно? Или для него, в прошлом кадрового офицера, было само собой разумеющимся, что человек должен иметь оружие? После его смерти я должен был сдать пистолет в полицию. Но когда я его в конце концов нашел в той свалке, которую оставил после себя отец, со дня его смерти прошли уже недели, и я побоялся, что в полиции на меня посмотрят с недоверием. Так что я оставил пистолет у себя, убрал его подальше и закрыл.

Я вынул пистолет и взвесил его в руке. Ощущение было приятным: тяжелый, надежный, опасный. Я никогда его не разбирал, не чистил, не смазывал; я не настолько хорошо разбираюсь в оружии. Но я могу вынуть обойму, снарядить ее и снова вдвинуть. Я могу поставить пистолет на предохранитель и снять его с предохранителя.

Я подошел к окну и посмотрел на улицу. Солнце разогнало серый туман, весенний день сиял. Я пойду в городской парк; может быть, на деревьях и кустах уже показалась первая зелень; может быть, уже зацвели розы «форсайт». Я сяду на скамейку возле старичка с газетой или рядом с молодой женщиной с ребенком, мы обменяемся несколькими словами, и моя ясность осветит их темноту.

Как это решение освободило меня! Я был счастлив, хотя я этого еще не сделал и еще только должен был сделать. Я стал наконец самим собой, бесстрашным, энергичным, мужественным, и Анна снова была моей.

И у меня было такое ощущение, словно я это уже сделал – нет, не просто сделал, но словно я это совершил. Словно я подождал, когда он выйдет из дома, встал, перешел через улицу, вынул из кармана пистолет и выстрелил.

Музыка брата и сестры

1

Она была в синем платье и черной горжетке, в руке бокал шампанского; рядом с ней стояли какая-то женщина и двое мужчин, у них шел общий разговор. Он сразу понял, что эти четверо – приезжие, их окружала аура более изысканного общества; такое находишь в Мюнхене, Дюссельдорфе и Гамбурге, но не в Берлине. Некоторое время он пребывал в нерешительности: действительно ли это она, следует ли ему поприветствовать ее, хочет ли он приветствовать ее? Но она заметила его, кивнула и пошла ему навстречу – так что и он мог просто пойти ей навстречу. Она повела его познакомить с мужем и своими друзьями, супружеской парой из Франкфурта, где жила и она, и представила его: Филипп Энгельберг, школьный товарищ, музыковед, автор книги по истории домашнего музицирования, о которой в прошлом году восторженно писала пресса и которую она с удовольствием прочла. Он был удивлен: она знает, чем он занимается, и она читает то, что он пишет.

Оркестровая сюита Баха, скрипичный концерт Бруха, Четвертая симфония Гласса – гости из Франкфурта были в восторге от программы концерта, скрипачки, филармонии, организации обслуживания в антракте и городских возможностей культурного отдыха. Они каждый год на несколько дней приезжали в Берлин: концерт, опера, театр, музей – и каждый год им открывалось что-то новое. Но нескольких дней оказывалось достаточно, и они с удовольствием возвращались во Франкфурт. Нет, разумеется, и Франкфурт – не какая-то культурная пустыня, напротив… Тут прозвенел звонок.

– После концерта ты едешь с нами! Встречаемся у главного входа.

Пары сидели не рядом и направились к разным лестницам. «Ты едешь с нами» – такой Сюзанна была уже тогда: категоричной и уверенной в том, что будет так, как она скажет. И в общем разговоре она была так же умна, находчива, образованна, мгновенно улавливала фальшивый тон – вроде снисходительности в вопросе ее мужа об академическом положении Филиппа или наигранного интереса подруги к современной музыке – и умела повернуть беседу так, чтобы не повисало и намека на неловкость или напряжение. Он помнил, что так же искусно она умела и обострять разговор, доводя других до злобы и отчаяния. И она оставалась красивой, ее откровенная седина говорила не о возрасте, а об изысканности.

Когда он впервые увидел ее в классе, она показалась ему величественной: стройная гибкая фигура, светлые волосы, зеленые глаза, способные смотреть высокомерно, словно она не замечала тебя, или пронизывающе, словно она читала все твои мысли и чувства, звонкий голос, никогда не дрожавший и никогда ничего не обещавший, образованность, становившаяся заметной, когда она отвечала на вопросы учителя. Вокруг нее вились не только парни, но и девчонки, старавшиеся быть поближе к ней, чтобы в ее блеске светились и они. Филипп появился в классе в начале учебного года: их семья приехала в Гейдельберг из Дортмунда; к его собственному и всеобщему удивлению, Сюзанна на перемене повернулась к нему: «Ты „Бен Гура“ смотрел? Понравилось?» Окруженная поклонниками и поклонницами, она обратилась к стоящему в сторонке Филиппу, вовлекая его в свой круг и ставя рядом с собой.

Прозвенел второй звонок. Или уже третий? Филипп все еще стоял; он смотрел, как последние посетители, замешкавшиеся в антракте, спешат вверх и вниз по лестницам, понимал, что надо бы поторопиться, но как-то не мог сдвинуться с места. Он слышал, как закрывают двери, как аплодируют дирижеру, слышал ритмическую симметрию первой части, иногда – обрывки мелодии. Он сел на ступенях лестницы.

Он не смотрел ни «Бен Гура», ни «Рио Браво», ни «Некоторые любят погорячее», ни «Историю монахини» – ни одного из тех фильмов, которые все остальные считали себя обязанными посмотреть, если хотели участвовать в общем разговоре. Но, в отличие от всех остальных, он читал «Бен Гура» и «Историю монахини» и благодаря Сюзанне выглядел человеком, не нуждающимся в экранизациях, потому что читает и способен в голове рисовать сцены из книг, которые остальным надо показывать на экране. У него не было денег на кино, он сам считал, что он им не ровня, и, усмехаясь, покачивал головой. Но Сюзанна не считала, что он другой, не такой, как они. Играя людьми, она могла быть поразительно великодушной.

К нему подошла одна из тех молодых женщин, которые открывали и закрывали двери и продавали программки. Ему нехорошо? Ему нужна помощь? Может быть, вызвать врача? Дружелюбное озабоченное лицо. Он объяснил ей, что этот антракт и встреча с женщиной, которую он не видел пятьдесят лет, немножко его закружили. Она кивала, словно понимала, о чем он говорил. Может быть, она действительно понимает, подумал он, может быть, я слишком мало верю в способности молодых людей. Он поднялся:

– Я благодарю вас. Вы добрая женщина.

Она улыбнулась, польщенная:

– Пустяки. Хотите послушать окончание? Я могу вас впустить – но только не на ваше место.

Он последовал за ней, и она тихонько отворила дверь, и он стоял, смотрел на дирижера, на оркестр, на многочисленных духовиков, обшаривал глазами концертный зал, искал Сюзанну и не находил ее. И чем дольше он слушал взволнованные пассажи последней части, тем становился спокойнее. Да, он встретится у главного входа с Сюзанной, ее мужем и ее друзьями. Нет, он не будет аккомпанировать партии Сюзанны, он будет играть свою.

2

Через несколько недель после того, как она заговорила с ним в школе, она пригласила его к себе домой. Она вновь вовлекала его в свой круг. И это приглашение тоже было неожиданностью.

Но настоящей неожиданностью был дом на горе, в котором жили Фолльмары. Ничего подобного Филиппу видеть не приходилось; дом был встроен в гору и выступал из нее; большая терраса, открытый камин, фронтоны над окнами, а из окон открывался вид на равнину. От улицы к дому шла поднимавшаяся вверх канатная дорога. Он позвонил, в стене открылась дверь, кабинка ждала его; он вошел, и канатная дорога с легким гудением подняла его к дверям дома. Зачем была нужна канатная дорога – просто для экстравагантности? Филипп не стал это спрашивать, он и вообще старался задавать поменьше вопросов, чтобы не опростоволоситься.

У Сюзанны была комната с отдельным входом, отдельная ванная и отдельный балкон. Она ставила пластинки: Sweet Nothing’s, Put Your Head on My Shoulder, I Need Your Love Tonight[7]; у него не было транзистора и не было проигрывателя, домашнее музицирование и церковная музыка – вот все, что он знал, и ему кружили голову проникающие в душу мелодии, обольстительные голоса, летний ветер, залетавший в комнату через открытую балконную дверь, и присутствие Сюзанны. Потом они сидели на балконе, смотрели, как заходит солнце, пили колу и говорили о школе, о любимых книгах, о своих мечтах. Сюзанна читала «всемирную литературу» и хотела стать писательницей, Филипп читал популярную литературу о дальних странах и хотел путешествовать в качестве натуралиста, журналиста, корабельного юнги – в каком угодно. Приглашение остаться на ужин принять он не мог, поскольку его ждали дома. Когда Сюзанна провожала его к канатной дороге, появился какой-то парень ее возраста. Он сидел в кресле на колесах, вращал их, крепко ухватываясь руками, и катил им навстречу; Сюзанна наклонилась к нему и поприветствовала поцелуем.

– Филипп, Эдуард, – представила она их друг другу без дополнительных пояснений.

Эдуард въехал в дом, Филипп вошел в кабинку.

В такси по дороге от филармонии к ресторану Сюзанна давала пояснения: Филипп – независимый исследователь, супружеская пара – друзья, они как раз сейчас продают свое предприятие по производству нижнего белья, а муж Сюзанны, руководивший семейным банковским бизнесом, недавно передал управление двум их сыновьям. У них есть еще две дочери, тоже уже взрослые и живущие отдельно; ее муж, усмехнувшись, упомянул пятого ребенка, который еще живет с ними, и, заметив удивление Филиппа, прибавил, что после несчастного случая тот прикован к инвалидной коляске. Сюзанна поморщилась и стала смотреть в окно.

И Эдуард был прикован к инвалидной коляске из-за несчастного случая. Во время второго посещения Филиппа Эдуард вкатился в комнату Сюзанны, и она его представила: ее единственный брат, на год моложе ее, увлеченный шахматист, одаренный математик, парализован в пять лет после падения со скалы, в школу не ходит, учится дома, частным образом.

– Ты никогда не ходил в школу?

– Нет. Без школы быстрее. Тебе еще четыре года сидеть до выпуска, а я кончу в будущем году.

– А потом?

– Потом университет.

В словах Эдуарда не чувствовалось заносчивости. Он говорил так, словно не было ничего особенного в том, чтобы в шестнадцать лет окончить школу и поступить в университет. Куда тот так спешит, что будет изучать, как он будет на инвалидной коляске в университете и не собирается ли он осваивать университетскую программу как школьную, с частными преподавателями, – Филипп спрашивать не стал. Постеснялся. Он никогда не видел ученика или ученицу в инвалидной коляске и не знал, что для них нормально. И что нормально в такой богатой семье, он тоже не знал.

На этот раз он остался ужинать и познакомился с родителями брата и сестры. Отец, перед ужином игравший на теннисном корте за домом со своим тренером, был за столом благодушен и настроен на общение. Ему, как узнал Филипп, принадлежали Институт авиационной техники и ряд патентов; он много путешествовал, как по Америке, так и по Европе. Мать – красивая и спокойная женщина, незаметно управлявшая переменой блюд и тарелок, которые приносила и уносила девушка в белом переднике, – улыбалась, слушая мужа, и поощрительно кивала детям, когда они начинали говорить. Она спросила Филиппа о его семье и смотрела на него внимательно и благожелательно, когда он рассказывал о своем отце, органисте лютеранской церкви, о матери, учительнице вечерних курсов, о старшем брате, оканчивавшем школу, и о младшей сестре, которая только пошла в гимназию.

– Что преподает твоя мама?

– Она ведет курс кройки и шитья.

– А тебя она тоже научила?

Филипп покраснел. Мать его научила, и, хотя он считал это занятие ниже своего достоинства мужчины, оно ему нравилось. Все смотрели на него с ожиданием.

– Да.

Отец засмеялся, Сюзанна захлопала в ладоши, а Эдуард покачал головой. Мать кивнула:

– А я вот свою дочь научить не смогла. – Она улыбнулась. – Ты не попробуешь?

Филипп все еще сидел красный. Они издеваются над ним? Отец смеялся насмешливо? Сюзанна аплодировала презрительно? Эдуард качал головой, потому что не мог этого понять? И как он мог взять на себя смелость учить Сюзанну шитью, вообще чему-то ее учить?

– Нет, наверное. – Он взглянул на Сюзанну. – Если бы она хотела шить, она бы смогла.

Мать ответила серьезно:

– В этом, я думаю, ты прав.

Нет, она над ним не издевалась, да и другие спрашивали с дружелюбным интересом, нравится ли ему шить, и много ли он шьет, и что он шьет, – и он всех удивил тем, что как раз закончил крой своей первой рубашки. Тогда Сюзанна спросила, не научит ли он ее, как скроить блузку, и он снова покраснел и сказал: «С удовольствием!» Но до этого так никогда и не дошло.

Ужин, начавшись поздно, все не кончался, и Филипп занервничал. В конце концов он решился сказать, что ему надо домой: родители работают, у брата оркестровая репетиция, а сестренка болеет и одна дома, ему надо за ней присматривать. Отец позвал шофера, который загрузил велосипед Филиппа в багажник и открыл для Филиппа дверцу автомобиля. При прощании Эдуард «отбил пять» Филиппу, а Сюзанна сказала: «Какой ты милый!» – и поцеловала его в щеку. Он чувствовал этот поцелуй весь вечер, пока не уснул.

3

С этого дня Филипп стал часто бывать у Фолльмаров. Ему нравилась эта семья: кичливый, но добродушный отец, красивая мать, всегда расположенная поговорить с Филиппом, расспросить его, что он шьет и что читает, Эдуард, разъяснявший Филиппу принципы шахматной игры – не только правила, но и дебюты и стратегии миттельшпиля и эндшпиля. Когда, придя по приглашению Сюзанны, он заставал дома одного Эдуарда, Филипп, не желая его обидеть, не спрашивал, где же она и что она делает, а проводил время с ним. Спросить у нее, зачем же она его приглашает, если у нее другие дела, он не решался. И сказать ей, что любит ее, и спросить, друзья ли они и любит ли она его, он тоже не решался. И уж тем более не решался ее поцеловать.

Ни на что он тогда не решался! Но теперь, несмотря на то что Сюзанна поморщилась, он решился и спросил, сколько этому ребенку лет, что за несчастный случай с ним произошел и как он справляется со своей коляской. После брата-инвалида – ребенок-инвалид; это было страшно, и это было печально. Раньше, чем успел ответить муж, заговорила Сюзанна:

– Ты помнишь моих родителей? Маму помнишь – такую уравновешенную, веселую, счастливую? Я думала, она такой и останется до самой смерти, но у нее развилась старческая депрессия, и она была уже не в себе. Отец трогательно заботился о ней, так, словно его жизнь уже не имела значения – только ее. Никогда не думала, что он на это способен. Стойко держался; только когда удар случился, упал, как дерево под топором… – Сюзанна рассказала о доме, в котором ее родители провели последние годы, – у озера Штарнбергер-Зе, об их любви к внукам и любви внуков к ним, об игре в гольф – поздней радости ее родителей. – Временами они говорили о тебе.

Сюзанна говорила всю дорогу до ресторана. Сразу же подъехало и такси со второй супружеской парой, они вошли все вместе, их провели к столику, они сели.

Филипп оказался рядом с Сюзанной; у него было к ней так много вопросов. Поняла ли она, почему он ушел тогда, пятьдесят лет назад? Что сталось с Эдуардом? А ее мечты и надежды? Училась ли она дальше, есть ли у нее профессия, как ее дети, что с ее ребенком-инвалидом? Пишет ли она? Счастлива ли она? Но задать хотя бы один-единственный вопрос Филиппу так и не удалось. Сюзанна переводила общий разговор с ежегодных поездок в Берлин на ежегодные весенние вылазки на лыжах и осенние гольф-туры, с путешествий для активного отдыха на посещения Зальцбургского фестиваля и отеля «Замок Эльмау», с гостиниц, в которых они останавливались, на интернаты, в которых учились они и их дети. Все же Филипп узнал, что последние школьные годы Сюзанна провела в интернате в Шотландии и что туда она отправляла и своих детей.

– Вы и ваши дети учились в интернатах в Швейцарии; и мы, и они росли в прекрасных условиях, не правда ли? А Филипп, – она положила ладонь на его руку, – в одиночку пробил себе дорогу в Америке.

Все взгляды обратились на него, и он покраснел:

– Это не было так драматично. Школьником я приехал на год по обмену в Америку и остался там. Была возможность продолжать жить в принимающей семье, и только нужно было, помимо учебы, зарабатывать деньги. Я был не единственный, кто подрабатывал после школы.

– А как ваши родители к этому отнеслись? – Муж Сюзанны был удивлен.

– Отец считал, что детям надо предоставлять свободу. Он написал мне, что предпочел бы, чтобы я жил дома, что я не должен запускать флейту и фортепьяно и что он не сможет посылать мне деньги. И пожелал мне всего наилучшего.

– Некоторый драматизм в этом все же был. Поскольку по программе обмена ты отправился туда слишком поздно, ты просто улетел и вынужден был сам подыскивать себе семью. – Сюзанна сказала это так, словно была горда за Филиппа. Но с какой стати ей гордиться им? И зачем она перевела разговор на него и Америку? – Во всяком случае, на месте взлета Филиппа осталась выжженная земля. – Она убрала ладонь с руки Филиппа. – Наверное, в иных случаях освободиться можно, только предав тех, кому обязан верностью.

Она при этом не посмотрела на Филиппа, слова были брошены в общий разговор, и общество застыло в недоумении. Верность, предательство, выжженная земля – что это значит, что за тяжелые материи в такой легкий вечер? Филипп разозлился и готов был уйти. Но поведение Сюзанны настолько не соответствовало той Сюзанне, которую он знал, что ему стало любопытно. Чего она добивается?

Она рассмеялась:

– Да не смотрите вы так! Пятьдесят лет назад Филиппа и меня волновали проклятые вопросы: стоит ли жить, есть ли у нас какое-то предназначение, что такое любовь, верность, предательство. Все то, что так волнует в шестнадцать лет. Я только хотела узнать, помнит ли он еще себя. – И теперь она посмотрела на Филиппа.

О проклятых вопросах он тогда говорил не с Сюзанной, а с Эдуардом. После шахмат и математики Эдуард открыл для себя философию, увлекся экзистенциализмом, читал Камю и Сартра и заразил своей увлеченностью Филиппа. Что же, Сюзанна путается в воспоминаниях? Филипп не мог в это поверить. Или она его провоцирует, но на что?

– Да, что только нас тогда не волновало! – усмехнулся Филипп, включаясь в общий разговор. – Нынешние шестнадцатилетние прагматичнее, да и я таким стал в Америке. А что касается воспоминаний, вы в этом не одиноки: чем старше мы становимся, тем больше вспоминаем детство и юность. Я в подробностях помню мой первый визит в ваш дом.

И он рассказал, как стоял перед стеной, как открылась в ней дверь и ожидавшая его кабинка канатной дороги подняла его к дому.

– Канатной дороги?

– Да, отец обожал всякие игрушки. Канатная дорога перед домом, «хорьх» в гараже, на работе – вертолетная площадка, на которую так и не сел ни один вертолет.

Сюзанна вновь взяла управление беседой в свои руки, перейдя от отцовской коллекции рукописей знаменитых авиаинженеров к Франкфуртскому научному обществу, в правление которого входили ее муж и их присутствующий друг, и к приглашению Филиппа прочесть там доклад об истории домашнего музицирования. Сюзанна проявила настойчивость и, когда они стояли перед рестораном, ожидая такси, спросила:

– Так ты приедешь?

Она с самого начала хотела зазвать его во Франкфурт. Эта беседа должна была возбудить в Филиппе такое любопытство, чтобы он приехал, и такое любопытство она в нем возбудила. Должен же он был понять, чего она от него хочет. Он посмотрел на нее и увидел на ее лице не ответ на свой вопрос, а лишь маску дружелюбного ожидания, словно речь для нее шла просто о приглашении на доклад, который должен доставить ей удовольствие. Он улыбнулся ей:

– Ну, ответ же тебе известен.

– Хорошо. И остановишься у нас.

4

Филипп улетел тогда в Америку. Ничто уже не имело значения; его отношения с Сюзанной, и с Эдуардом, и с родителями, с которыми он всегда был откровенен и с которыми уже не мог говорить, и его отношения с музыкой, с флейтой и фортепьяно, поддерживавшие и радовавшие его с самого раннего детства, – все было отравлено. Этот год, проведенный вблизи Сюзанны и Эдуарда, разрушил его жизнь.

Сюзанна по-прежнему была с ним дружелюбна. Иногда, когда ему удавалось поразить ее, или рассмешить Эдуарда, или починить ее велосипед, она награждала его мимолетным поцелуем. Но все чаще, приходя по ее приглашению, он не заставал ее, и все реже она соглашалась встретиться с ним. Когда они оставались вдвоем, она вновь была такой, как при его первом посещении. Она разговаривала с ним так, словно они близкие друзья, она брала его за руку, или привлекала к себе, или целовала его, словно он принадлежал ей, а она – ему. Он чувствовал себя любимым. И он ожидал, что теперь, с этого момента все будет по-другому, но всякий раз его ждало разочарование. При следующей встрече она снова была дружелюбна, равнодушно дружелюбна, жестоко дружелюбна, и он чувствовал себя жалким.

Нельзя сказать, что в обществе Сюзанны и окружавших ее он всегда был несчастным. В школьных противостояниях она часто привлекала его на свою сторону, проявляла к нему особое внимание, слушала его с особым вниманием и демонстрировала всем свое расположение к нему. Бывали дни, когда он находил в их доме веселую, беззаботную компанию, и вместе с Эдуардом, Сюзанной и ее подругами они играли, разговаривали, смеялись. Когда Сюзанна и он выбирались вместе с Эдуардом в лес или на реку, шли в музей или в оперу, куда их привозил и откуда забирал шофер, они при каждом таком выходе с удовольствием демонстрировали, что рядом с братом и другом в инвалидной коляске чувствуют себя свободнее, чем прочие.

И когда Филипп и Эдуард вдвоем направлялись куда-нибудь, им доставляло удовольствие говорить громко, вести себя дерзко, двигаться быстро. Филипп не собирался прятать своего увечного друга, как тогда часто поступали с инвалидами, и убеждал Эдуарда, что ему незачем прятаться. Из-за увечья ли его или из-за его одаренности, но он вырос не в кругу сверстников и товарищей по играм, а в окружении частных преподавателей и тренеров. Филипп был его первым другом, и эта дружба несла освобождение. Да, он был инвалид. Но радостная готовность Филиппа осваивать мир вместе с ним давала ему почувствовать, что он не отвергнут миром и может овладевать им. Этот мир принадлежит ему, как и всем остальным. И он вправе присутствовать в этом мире так же, как и они, так же много испытать, как они, быть таким же громким, дерзким, быстрым, как они. Филипп освободил его.

И для Филиппа, друзья которого остались в Дортмунде, Эдуард был первым гейдельбергским другом. Энергия, с которой Эдуард ринулся в эту дружбу, его воодушевление, его привязанность, участие Сюзанны, вблизи которой развивалась эта дружба, великодушие, с которым семья принимала Филиппа, атмосфера богатства, поездки с шофером – все это захватило Филиппа. Ему нравился Эдуард. Но Филипп чувствовал себя в долгу, потому что был здоров, и, поскольку должник он был бедный, выказывал Эдуарду несколько бόльшую симпатию, чем чувствовал. Он сносил перепады настроения Эдуарда, переходившего от буйной веселости к подавленности, а его оскорбленные реакции на воображаемые обиды встречал терпеливо и бережно. И если ничего другого не оставалось, то Филипп извинялся, хотя не видел, в чем он может себя упрекнуть.

Как-то вечером мать Сюзанны и Эдуарда отозвала Филиппа в сторону и провела к скамейке в дальнем конце сада.

– Посиди со мной! – Они смотрели поверх дома на город и на равнину. – Это замечательно – видеть тебя в нашей семье.

– Я… – Филипп хотел что-то сказать, но не нашелся что.

– Мы семья не простая. Мы многое делаем не в угоду друг другу. Не считай, что ты должен угождать Сюзанне и Эдуарду. Ты ничего им не должен. Ты должен уважать себя. – Она обняла его за плечи. – После несчастья с Эдуардом я чувствовала себя виноватой, все для него делала и все ему спускала. Пока не поняла, что не только сама надрываюсь, но и его привязываю к его несчастью.

Филипп понял, чтό она хотела ему сказать, и понял, что она желает ему добра. Он и сам чувствовал, что перебарщивает с дружественностью. Но раз уж так сложилась их дружба – как он мог ее изменить? И с Сюзанной: он хотел ей нравиться – как он мог перестать? Как он мог перестать ее любить? И он сказал:

– Я не знаю, смогу ли я.

– Да. Я тоже не смогла – так, как должна была бы.

Они продолжали сидеть, пока не скрылось солнце – не за горами, в облаках – и не стало прохладно. Они молчали. Филипп хотел спросить ее: что она, при ее проницательности, должна была сделать, чего достичь? Но удовольствовался тем, что она желает ему добра, по-прежнему обнимает его за плечи и овевает ароматом каких-то цветов: лаванды или сирени – он не мог разобрать.

5

Прошел год; выпускные экзамены Эдуард сдал без проблем, однако возникли проблемы с дальнейшим обучением. Он всегда хотел стать математиком, но математика была его уходом от мира, а с тех пор, как возникла дружба с Филиппом, Эдуард уже не хотел уходить от мира. Он не хотел за счет родителей получать частные уроки профессоров и преподавателей математики Гейдельбергского университета, он хотел быть обычным студентом, изучать что-нибудь земное, лучше всего – философию и историю, и чтобы они вместе с Филиппом переехали в какой-нибудь другой университетский город и сняли там вместе квартиру. Он понимал, что Филипп поступать в университет еще не может. Но Филипп мог переехать вместе с ним в другой город и сдать выпускные там. Расходы родители уж как-нибудь возьмут на себя.

Эдуард хотел представить это родителям как их совместный с Филиппом план и наседал на него. Без Филиппа ничего не выйдет. Без Филиппа он не сможет ни вырваться, ни прорваться и останется инвалидом, которого родители будут кормить с ложечки университетской кашкой, как кормили школьной. Разве они не друзья? Разве они не устраивали вместе крутые штуки? Разве время, проведенное вместе, было им не в кайф? Почему Филипп такой малахольный, такой трус? И почему он вдруг стал такой – расчетливый друг?

Эдуард сидел напротив Филиппа и убеждал его. Он буквально наехал на Филиппа, они уперлись друг в друга коленями; он наклонялся вперед, подкреплял свои слова жестами, хватал Филиппа за руку, за ногу, указывал на него пальцем, тыкал его в грудь. Филипп давно бы вскочил и ушел, но ему пришлось бы откатить Эдуарда, а этого Эдуард не простил бы. И Филипп оставался сидеть, глядя Эдуарду в глаза – в зеленые глаза Сюзанны, глядя на красные пятна на щеках Эдуарда, какие появлялись и на щеках Сюзанны, когда она горячилась, глядя на красивые тонкие губы Эдуарда и Сюзанны, беспрерывно раскрывавшиеся и смыкавшиеся, брызгавшие слюной, формировавшие и выбрасывавшие слова, которые Филипп больше не хотел слушать. И он испугался, потому что сквозь презрительные, враждебные, плаксивые черты Эдуарда проступало лицо Сюзанны. Он не знал, кто был этот Эдуард: агитирующий друг или избалованный ребенок, требующий другой жизни, потому что домашняя приводила его в отчаяние, или приходивший в отчаяние, потому что просто не привык, чтобы его требования не исполняли; Филипп не знал, откуда это презрение и эта ненависть: от отчаяния или от высокомерия, потому что высокоодаренный и богатый Эдуард ожидал уступчивости от Филиппа, менее одаренного и менее обеспеченного. Филипп не хотел больше видеть лицо Сюзанны в лице Эдуарда. И тогда Эдуард сказал:

– Или ты не хочешь ехать со мной, потому что моя сестра здесь и ты в нее влюбился? Да не нужен ты моей сестре, пойми это наконец – и радуйся, что сможешь уехать и больше ее не видеть.

– Откуда ты знаешь?

Эдуард закатил глаза:

– Она моя сестра. Я знаю, что у нее в голове. Да если б я этого и не знал – я же вижу, как за ней заезжает этот студент – и не на каком-нибудь старом «жуке» или старом «порше».

Только через неделю Филипп смог поговорить с Сюзанной. Они были вдвоем и вновь сидели на балконе.

– Почему ты мне ничего не сказала про студента, с которым ты встречаешься?

– Я что, должна перед тобой отчитываться, что я делаю и с кем встречаюсь?

– Чтό он для тебя?

– Какое тебе дело? – Слова прозвучали сердито. – Впрочем, пожалуйста: я познакомилась с ним, когда он был волонтером в институте отца; он член студенческой корпорации и, когда они должны являться с дамами, берет меня с собой. А я люблю праздники и танцы, вот и все.

– А чтό я для тебя?

– Ах, Филипп. – Она взглянула на него дружески-озабоченно. – Мы друзья – мы ведь друзья? – но прежде всего ты друг Эдуарда, и я так рада, что вы подружились. Ты помогаешь ему, и он помогает тебе. Я знаю, что иногда моя дружба тебя не удовлетворяет. Но большего у нас не получится, мы слишком разные, у нас разные характеры, разные представления, разные миры.

– И когда ты это поняла?

– Разве мы оба не знали это с самого начала?

Филипп понимал, что внушить Сюзанне любовь он не может. То, что она сказала, было ударом, и больше всего ему хотелось съежиться, подтянув колени к груди и обхватив их руками, и никого не видеть. И в то же время это его возмутило.

– Нет, я этого не знал, и ты тоже вела себя не так, как если бы знала.

– Мне жаль, если я тебя разочаровала. Я так радовалась, когда ты появился у нас в классе и вошел в мою жизнь, ты необыкновенный парень – и необыкновенный, удивительный друг. Мы все любим тебя – я, отец, мать, а Эдуард вообще, словно Спящая красавица, проснулся.

– И твоя благосклонность, и твои нежности – все для того, чтобы я разбудил поцелуем вашу Спящую красавицу?

Он спросил это, но это был не вопрос, а ответ, объяснивший ему весь прошедший год. Он позволил себя использовать, и ему были ненавистны все – и Сюзанна, и Эдуард, и в первую очередь он сам, влюбившийся, обманувшийся и выставивший себя на посмешище.

– Нет, Филипп, это было не так. Я…

– Ты это вместе с Эдуардом спланировала? Нет, это – нет. Но ты знаешь, что Эдуард сейчас планирует. И если я поеду с ним, то я с ним и застряну. И тогда Эдуард получит меня, а ты от меня отделаешься. Разве не идеальный вариант для тебя? Но не следует ли тебе быть со мной особенно милой, чтобы я сыграл свою роль при Эдуарде?

По лицу Сюзанны побежали слезы, и Филиппу захотелось утешить ее и извиниться, но в этот момент он вспомнил другие лица Сюзанны – дружелюбно отстраненное, равнодушное и жестокое, вспомнил гримасу Эдуарда, в которой он увидел лицо Сюзанны, и откликнуться на мольбу этого ее залитого слезами лица он не смог.

– Филипп, – она протянула к нему руки, – не такая я. Кого ты из меня делаешь?

Он покачал головой, встал и вышел.

6

Но это был еще не конец. Филипп каждый день видел Сюзанну в школе и держался поодаль от нее, но не хотел привлекать внимание, возбуждать интерес и что-то объяснять, так что, когда она обращалась к нему, он не отворачивался. Он не знал, что сказать Эдуарду, но оборвать отношения, ничего не говоря, считал невозможным, поэтому продолжал встречаться с ним, и Эдуард продолжал наседать, и Филипп терпел. Часто у него возникало такое чувство, словно он готов взорваться, то ли наружу, то ли внутрь, – разлететься на куски или обрушиться в себя. Но и не мечтать он не мог и часто рисовал себе, чтό у них с Сюзанной могло бы возникнуть и почти возникло, и потом, увидев Сюзанну, ревновал ее ко всему, что ее окружало, – к людям, к вещам и к маленькому песику подруги, которого Сюзанна брала на руки.

Потом он узнал, что у школьников есть возможность поехать на год в Америку. Из-за разногласий в отношении планов Эдуарда расставание с этой семьей и прорыв в какую-то другую жизнь стали чем-то таким, что Филипп мог себе представить. Он не колебался, однако слишком поздно узнал про этот американский год. Срок подачи заявок уже истек.

Но теперь Филипп знал, чего хотел. Он хотел уехать от Сюзанны, уехать от Эдуарда, уехать из этого города, который не принес ему счастья, он хотел в Америку. Он написал поддельное письмо от имени отца, в котором отец подавал заявку в какой-то американский интернат; мошенничество удалось, и по приглашению от интерната на собеседование он получил визу; денег у него было ровно на билет до Нью-Йорка.

Ни Сюзанне, ни Эдуарду Филипп ничего о своем отъезде не сказал, не попрощался и со своими родителями, вместо этого он оставил им письмо. Когда после встречи с Эдуардом он в последний раз остался в их доме на ужин, он попросил у фрау Фолльмар разрешения поговорить с ней, и они снова пошли к скамейке в дальнем конце сада. Он сказал ей, что в отношениях между ним, Эдуардом и Сюзанной все стало слишком тяжело и он уезжает. Он, конечно, должен был бы попрощаться, он понимает это, но он не может. И он пожаловался:

– Зачем Сюзанна так поступила? Она притворялась и использовала меня, чтобы заполучить друга для Эдуарда, и при этом мне не кажется, что она так уж особенно любит Эдуарда.

– Ах, Филипп. А разве ты не использовал Эдуарда, чтобы быть вблизи Сюзанны? Разве за целый год ты не мог спросить у Сюзанны, как она к тебе относится? Разве ты не притворялся так же, как притворялась она, потому что боялся узнать правду?

Филипп знал, что она права. Он предпочел бы этого не знать.

– И что же теперь? Ты разбиваешь Эдуарду сердце, как Сюзанна разбила сердце тебе, и тебя это не беспокоит. Тебя мне не жаль. Мне жаль Эдуарда. – Она сжала его плечо. – Ты напишешь ему из Америки письмо и все объяснишь. Обещаешь мне?

Он кивнул.

– Сюзанна и Эдуард были тогда вдвоем. Мы сняли на лето дом в Бретани, и как-то утром, когда муж и я еще спали, дети встали, побежали на скалы, и Эдуард сорвался. Мы не знаем, как это случилось: Сюзанна не могла об этом рассказывать, а у Эдуарда возникла амнезия. Немножко сердечной боли для тебя и хороший год для Эдуарда – я уверена, Сюзанна считает, что поступила хорошо. И она права, если у Эдуарда останется что-то хорошее от этого года.

Когда Филипп, возвращаясь после филармонии и ресторана домой, вспомнил этот разговор, ему чуть не сделалось дурно от стыда. Он не написал письмо, которое пообещал написать. Он так никогда и не узнал, осталось ли у Эдуарда что-то хорошее от того совместно проведенного года, как он жил потом, что с ним сталось. Прилетевшему в Нью-Йорк Филиппу улыбнулось счастье. Сотрудница учреждения, ведавшего пребыванием в Америке школьников по программе обмена, была так впечатлена решимостью Филиппа, что не только помогла уладить дела о мошенничестве с интернатом и визой, но и приняла его в свою семью. Он с самого начала прекрасно чувствовал себя в нью-йоркском пригороде и в семье с двумя дочерьми, одна из которых была в возрасте его старшего брата, а другая – ровесницей его младшей сестры; он забыл про Сюзанну и Эдуарда, он окунулся в жизнь Highschool[8], он радовался тому, что работает и зарабатывает деньги, и наслаждался той легкостью, с которой юноши и девушки его возраста вступали в отношения и прекращали их. Для Джульярда[9] его флейта и фортепьяно не были достаточно хороши, он поступил на теорию и историю музыки, защитился по инструментальной музыке и исполнительскому мастерству и получил место преподавателя в одном из колледжей Новой Англии. Когда, после развода с работавшей там же коллегой, он ушел из колледжа, вернулся в Германию и утвердился в статусе независимого исследователя, он постоянно вспоминал свое американское прошлое – но не предшествовавшее немецкое. Воспоминания о Сюзанне и Эдуарде были совершенно заглушены в нем – пока он вновь не встретил ее на этом концерте. Но после встречи память не отпускала его, ведя от воспоминаний об игре, в которую играла с ним Сюзанна, к воспоминаниям о дружбе, от которой он отказался. Когда пришло приглашение от Франкфуртского научного общества, больше всего Филиппу хотелось оставить его без ответа. Но снова удирать – нет уж, так не пойдет.

7

Доклад предполагался только через три месяца, но включение в программу должно было произойти в ближайшее время, так что Филипп начал обдумывать тему и название. Он не хотел делать доклад по своей книге, которую Сюзанна уже знала. Ему хотелось поразить Сюзанну таким докладом, в котором рассказ об истории домашнего музицирования был бы в то же время рассказом о них, о Сюзанне, об Эдуарде и о нем. Он ответил, что будет говорить о домашнем музицировании в семейных и дружеских кружках, и Общество прислало ему эскиз афиши, на которой брат и сестра Мендельсон играли на рояле в четыре руки, а доклад анонсировался под названием «Музыка брата и сестры». Ему было понятно: хотели привлечь широкую публику, поэтому название сделали короче и доступнее.

Он прошерстил весь материал, собранный им для своей книги, и не нашел того, что искал: брата с сестрой и друга, которых совместное музицирование сблизило силой музыки. Придумать их? Он знал, какие вычертить им жизненные пути, какими музыкальными склонностями и способностями наделить, какое нарисовать домашнее и социальное окружение, как одеть и обуть, чтобы они выглядели аутентично. Но он никогда еще не сочинял историй.

Помимо своих музыковедческих работ, он писал тематические статьи, критические заметки о концертах и оперных спектаклях, рецензии на книги о музыке, композиторах, исполнителях и музыкальных инструментах, а также участвовал в составлении концертных и оперных справочников. При уходе из колледжа он получил свои пенсионные накопления и на эти деньги смог купить маленькую квартиру. Жил он скромно, а поскольку был знаком со всеми, кто играл какую-то роль в музыкальной жизни Берлина, то на любую оперу и на любой концерт приходил бесплатно, и поскольку однажды во время торжественного вечера в отеле «Савой» экспромтом заменил выбывшего пианиста, то получил право бесплатного завтрака в отеле. Но поддерживать финансовое равновесие позволяли только заказы, которые ему удавалось получить. Так что иногда он писал рецензии и на беллетристику, в которой какую-то роль играла музыка.

Поэтому он набрался храбрости и сочинил историю из времен бидермейера[10]. Брат и сестра Ленц из Карлсруэ, она – клавиристка, он – виолончелист, составляют сыгранную пару. В один прекрасный день к ним присоединяется юноша-флейтист, влюбляется в сестру, становится другом брата, и они составляют трио, но в конце концов друг, на чувство которого сестра не отвечает, отворачивается и от брата и уходит. Брат и сестра остаются вдвоем, но их дуэт в городе известен и пользуется популярностью. Это можно было бы подать как реконструкцию истории по мемуарам сестры, письмам друга и заметкам современников о музыкальной жизни Карлсруэ.

Но, едва слепив эту историю, он понял, что с ее помощью снова хочет удрать. Он хочет в ней приукрасить то, что не было красиво, хочет завернуться в плащ страдальца и приуменьшить то, что потерял Эдуард, упоминанием о последующих успехах. Он должен был принять вызов Сюзанны, не стараясь заранее обезопасить себя. Он должен был это выдержать. Но он не должен был позволить ей смотреть на него сверху вниз. Не ей, игравшей с ним! И жить в ее доме он не хотел. Доклад должен был состояться в Народном доме Сада пальм[11], и Филипп нашел пансион поблизости.

Оттолкнувшись от проекта афиши и предложенного названия, он подготовил доклад о Фанни и Феликсе Мендельсон, об их музыкальном единении, об их воскресном музицировании, об их музыкальном окружении. Ему это было несложно, он писал об этом в своей книге.

8

Для проверки микрофонов Филипп приехал незадолго до впуска в зал публики и затем ожидал начала вечера в боковой комнатке, куда его провел друг Сюзанны, с которым он познакомился в Берлине и который должен был представить его залу. Филипп узнал, что за это время предприятие по производству нижнего белья было продано, что супруги учредили в университете кафедру искусства и дизайна и что вступительное слово охотно взял бы на себя муж Сюзанны, но ему пришлось вместе с сыном уехать в Женеву. Друг понимает в музыке не так много, как муж Сюзанны, поэтому представление он намерен сделать кратким.

Филипп не хотел сидеть в первом ряду в то время, как его будут представлять. Прислонясь к стене, он осматривал зал: кто пришел, не попадется ли знакомое лицо, насколько публика стара и насколько молода, обещают ли эти лица заинтересованных или скучающих слушателей? В середине первого ряда сидела Сюзанна, рядом с ней – старик в инвалидном кресле, он наклонился вперед, голова опущена, как у задремавшего. Во втором ряду Филипп обнаружил музыкального критика из «Франкфуртер альгемайне цайтунг», которого каждый год встречал на книжной ярмарке. Зал не был полон, но Филиппа порадовало обилие юных лиц. Женщин пришло больше, чем мужчин. Фанни Мендельсон стала иконой феминистского движения.

Вступительное слово закончилось, Филипп направился к сцене и, проходя мимо человека в инвалидном кресле, услышал: «Жопа». Приостановившись, он коротко повернулся к этому человеку, который поднял, словно из засады, лицо и еще раз прошипел ему – тихо, но слышимо и внятно: «Ж-жопа». Это услышали и соседи человека; Филипп, скользнув взглядом по их лицам, увидел выражения досады; они не были задеты, как он, они не были возмущены этим человеком, они просто находили это происшествие неаппетитным. Человек снова поник; Филипп поднялся на сцену и подошел к кафедре. Голос не подчинялся ему, он не мог говорить, он стоял молча. Он попытался найти опору в каком-нибудь обращенном к нему дружелюбном лице, какие нередко попадаются в публике, но такого не находилось, и более того, на лице Сюзанны читалось отнюдь не дружеское расположение, а напряженная сдержанность. А у него в ушах все звучало это «жопа». Что же, человек в инвалидном кресле – это Эдуард? Филипп не узнал его, но лицо и голос были словно отдаленное эхо…

Он спасся, сев к роялю и сыграв одну из песен для фортепьяно Фанни Мендельсон. Он встроил в доклад несколько музыкальных пьес, вот с одной из них он и начал. После этого он смог поблагодарить за представление, поприветствовать публику, прочесть доклад и выдержать последующее обсуждение. На человека в инвалидном кресле он избегал смотреть.

И во время приема Филипп держался от него на расстоянии. Удостовериться, что это не Эдуард, Филиппу, конечно, хотелось, но не ценой того, чтобы на него снова зашипели. Когда Сюзанна забрала его, поскольку в их доме был подготовлен еще один ужин для узкого круга, и подошла вместе с ним к машине, человека в инвалидном кресле там не было, и Филипп перевел дух.

В машине он спросил:

– Это ведь был не Эдуард?

Она бросила на него пренебрежительный взгляд:

– Ты в самом деле не узнал его?

Филипп покачал головой и стал смотреть в окно.

– Когда я проходил мимо него, он сказал на меня «жопа».

– Он говорит это на все, что его раздражает. Часто я не понимаю, что вызвало его раздражение. Он узнал тебя?

– Я не знаю, Сюзанна. Когда он в первый раз это сказал, я это только услышал, но второй раз он поднял голову и шипел на меня, а смотрит ли он на меня при этом – я не видел.

Они были на автостраде, Сюзанна быстро и агрессивно вела по левой полосе, сгоняя медленно ехавших впереди или, если они не уступали дорогу, обгоняя их по правой. Вела она уверенно, но Филипп не хотел ее отвлекать.

– Я знаю дорогу вдоль и поперек. Мы можем продолжать разговор.

– Ты знаешь, чтό я хочу спросить: что с ним произошло?

– Деменция. Шесть лет назад началось с мелких выпадений и вспышек; становилось хуже, временами как будто стабилизировалось, пока новый приступ не отнимал еще частицу внимания, памяти, самоконтроля. А враждебность, пренебрежительное, презрительное отношение к другим сохранялось. И вульгарность, и гневливость – тоже. Теперь это беспрерывные «жопа», «сука», «дерьмо», и он уже ни к кому не относится дружески, к нам тоже.

– Он живет с вами?

– При нем есть сиделки, но он с ними так обращается, что они не хотят оставаться; мне приходится удерживать их деньгами и уговорами, а когда уже ничего не помогает, подыскивать замену. Все это непросто, но если бы он жил где-то еще, было бы еще труднее. И у нас он ориентируется.

Вот, значит, что имел в виду ее муж, когда говорил о пятом ребенке.

– И Эдуард всегда жил с вами?

– Мой муж знал, что получит меня, только если в доме будет место и для Эдуарда. Мы пристроили для него флигель, в котором Эдуард мог жить так независимо, как ему хотелось. Там есть маленькая квартира для прислуги, раньше там селились экономки, теперь – сиделки. Он ни в чем не нуждался. И ни в чем не нуждается.

Филипп счел поведение Сюзанны исполненным любви и великодушия, но в то же время ему представилось, что такое близкое совместное проживание сестры и брата – это некая пыточная камера, в которой задыхаются оба.

– Он будет присутствовать на ужине?

– Он всегда присутствует. Я думаю, это поддерживает в нем то, что еще сохранилось. Если он досаждает другим, сиделка его увозит. Но часто он просто сидит рядом и, кажется, рад тому, что участвует. – Она усмехнулась. – Боишься его?

Филипп протестующе вскинул руки, но снова опустил их. Да, он боялся Эдуарда, его поднятой из засады головы, его шипения «ж-жопа» и того, что он увидел бы в глазах Эдуарда, если бы заглянул в них. Он смотрел на Сюзанну (она свернула с автострады на проселочную дорогу, но и по ней ехала быстрее, чем хотелось Филиппу): решительное лицо, обе руки на руле, слышимый выдох, когда она совершала рискованный обгон или когда встречная машина не переключала дальний свет либо проносилась, не включая фары. Сказать ей? Он помедлил.

– Боюсь… может быть, я в самом деле немного боюсь его.

– Еще бы.

9

К счастью, он сидел не рядом с Эдуардом, а между Сюзанной и ее другом, который представлял Филиппа залу. Жена друга сожалела, что из-за своего вечернего бриджа вынуждена была пропустить доклад. Остальные гости – три супружеские пары, жившие по соседству, – на докладе были, задавали разумные вопросы и отпускали учтивые комплименты. Эдуарда подкатили, когда все уже сидели за столом, и каталка проехала мимо Филиппа. Филипп ждал шипения «ж-жопа», но его не последовало.

Беседа перекинулась с жизни Фанни Мендельсон на роль женщины в девятнадцатом и двадцатом столетиях. Все сидевшие за столом женщины, хотя были богаты и в заработке не нуждались, бόльшую часть своей жизни работали: одна – агентшей по продаже недвижимости, другая вела физиотерапевтическую практику с большим штатом сотрудниц и сотрудников, а третья работала ветеринарным врачом, специализируясь на скаковых лошадях. Они, с их чувством собственного достоинства самоутвердившихся, добившихся успеха, не могли понять самоуничижения Фанни. Почему она не настаивала на публикации своих сочинений? Почему потом не выступала перед публикой как пианистка? Когда у нее даже был муж, который ее поощрял к этому?

Только Сюзанна понимала Фанни. Понимала то, чего не желали понимать другие, – привязанность Фанни к Феликсу, ее брату, с которым она не могла конкурировать, потому что при конкуренции всегда есть вероятность превзойти. И если бы она его превзошла, пусть даже только в одной песне, в одной сонате, в одном трио, он бы это заметил: он был умен и честен – и он был бы уничтожен.

– Как бы она смогла с этим жить?

– Так что же, женщинам нельзя быть успешнее мужчин, потому что мужчины этого не перенесут?

– Я этого не говорю. – Сюзанна собиралась возражать. Но затем у нее, кажется, пропало желание продолжать спор – или даже не нашлось для этого сил. Она потерянно обвела глазами сидящих. – Я только знаю, что Фанни не могла уничтожить брата.

Филипп посмотрел на Эдуарда. Тот весь вечер тихо сидел в инвалидном кресле и ел ложкой то, что Сюзанна ему мелко нарезала в тарелке; голова его по большей части была опущена, но иногда он поднимал ее, как из засады – так казалось Филиппу, – и разглядывал сидящих за столом; когда его взгляд падал на Филиппа, тому казалось, что Эдуард начинает вспоминать, кто это. Когда все встали из-за стола и пересели на диван и кресла, Эдуард вначале не последовал за ними. Но затем подъехал к Филиппу так близко, что их колени соприкоснулись, показал на Филиппа пальцем, ткнул его в грудь и прошипел: «Ж-жопа». Сжав руку в кулак, он ударял Филиппа по груди, по животу, по рукам – не так сильно, чтобы это причиняло боль, но так сильно, как мог. В этом было какое-то отчаяние, и это «жопа», вырывавшееся из него при каждом ударе, звучало все более жалобно, все более слезно. У Филиппа увлажнились глаза, он удерживал руки Эдуарда и бормотал: «Все хорошо, Эдуард, все хорошо». Но успокоить его Филипп не смог, и, когда пришедшая сиделка увозила Эдуарда, тот продолжал наносить свои удары, теперь уже в пустоту, и, пока его еще было слышно, продолжал шипеть «ж-жопа».

Общество молча смотрело на Сюзанну, которая не предпринимала никаких попыток объяснить или завуалировать происшедшее и тоже молчала.

– Ну, пора и честь знать, – сказал друг и встал. – Это был долгий и прекрасный вечер, и мы благодарны тебе, Сюзанна, за роскошную еду и вам, – он учтиво кивнул Филиппу, – за увлекательный доклад.

Остальные тоже встали и распрощались, как показалось Филиппу, несколько торопливо, но он знал, что сам при прощаниях по большей части бывал слишком медлителен и обстоятелен. Друг сожалел, что никто не сможет подвезти Филиппа во Франкфурт: все они жили в Бад-Хомбурге. Филиппу придется вызвать такси, а счет – вместе с прочими счетами – представить в Общество. Последовало короткое оживление разговора вокруг преимуществ и недостатков воздушного и железнодорожного сообщения между Франкфуртом и Берлином. Затем они с Сюзанной остались вдвоем.

10

– Останься еще, – сказала Сюзанна, – и посиди со мной на террасе.

Стоял конец лета, ясная звездная ночь была холодной, и Сюзанна принесла два шерстяных пледа. Они сидели на изогнутой под углом белой деревянной скамье, какие Филипп видел на замковых террасах и в парках замков. Они захватили с собой наполненные бокалы и поставили их на пол у скамьи.

– Ты плакал.

– Я сейчас снова заплачу.

– Ты не виноват. Ты причинил ему тогда сильную боль, но через полгода он выкарабкался. Он был не слишком открыт для дружбы и любви. Были девушки, которых он интересовал не только из-за нашего состояния, но он не сошелся ни с одной. У него были проститутки, с некоторыми я познакомилась поближе, были такие, которые мне нравились, и, если бы с одной из них у него сложились более тесные отношения, я бы ничего не имела против. Но он не хотел никаких более тесных отношений, и друзей среди коллег у него тоже не было.

– Чем он занимался?

– Он уехал, изучал авиатехнику, вернулся и поступил к отцу. Он с удовольствием принял бы руководство институтом, но отец продал институт. Он решил, что Эдуард не сможет управиться с людьми – с сотрудниками, клиентами, с госчиновниками.

– Сколько было Эдуарду, когда твой отец продал институт?

– Сорок шесть. Он мог остаться в институте, но не захотел. Работая у отца, он пользовался полной свободой и не захотел иметь над собой начальников. Он жил не только нашим состоянием, у него тоже был патент. Жаль, что он не продолжил работу.

– А ты работала?

– Тоже у отца. Я изучала экономику производства и, придя в институт, занималась деловыми связями. У отца там была неразбериха, а Эдуард ее только увеличил. Они же были ученые.

То есть сестра и брат не только жили под одной крышей, но под одной крышей и работали. И утром она брала его с собой на работу, а вечером везла домой? И снимала с него, ученого, все заботы по приемке, выпуску и управлению, принимая их на себя? И проституток для него выбирала тоже она, поэтому с некоторыми познакомилась поближе и они ей понравились? То есть ее муж говорил о пятом ребенке не просто шутки ради, а серьезно?

Сюзанна взяла его за руку:

– Я знаю, о чем ты думаешь. О слишком большой близости между Эдуардом и мной. Но без этой близости я не смогла бы за ним ухаживать.

– А почему ты должна за ним ухаживать? Я знаю многих инвалидов, которые справляются сами.

– Я тоже. Но Эдуард – другой.

Он не спросил, почему Эдуард другой. Никакие ее объяснения не убедили бы его в том, что она должна за Эдуардом ухаживать, и никакие возражения Филиппа не убедили бы ее в том, что Эдуард смог бы справиться без нее. Что случилось, уж то случилось. Но одно он все-таки хотел знать:

– «Ухаживать за ним» – ты это делаешь с удовольствием?

– Не сердись на меня, Филипп, но это глупый вопрос. Ты с удовольствием был ребенком твоих родителей и братом твоей сестры и брата? У тебя дар к музыке, и ни к чему другому, – ты с удовольствием посвятил свою жизнь музыке? А то, что ты жил в Америке и в Германии, а не в Узбекистане и не на Коморах, тебе доставило удовольствие?

– Ну, если твой единственный дар – ухаживать за Эдуардом…

Но он не хотел настаивать. Ладонь Сюзанны была холодной, он взял ее в свои, потер, согрел. Она протянула ему другую, он согрел и ее и продолжал держать обе ее руки в своих. Она пододвинулась ближе и прислонилась к нему:

– Оставайся на ночь. – Она смотрела в ясное небо. – Завтра будет хороший день, мы позавтракаем на террасе, а потом я отвезу тебя в город.

11

Она отвела его в комнату этажом выше террасы, принесла мужнину пижаму и простилась с ним мимолетным поцелуем, напомнившим Филиппу мимолетные поцелуи из далекого прошлого. Из кровати ему были видны равнина, огни деревень, заправочных станций, ангаров, в которых что-то производилось или что-то хранилось, и редких машин, за полночь кативших по дорогам. Филипп лежал и смотрел, засыпать не хотелось, хотелось подумать. Но он заснул, и так незаметно, что, когда он чуть позже проснулся, ему казалось, что он и не спал.

Сюзанна вошла в комнату и, скользнув в постель, легла рядом с ним. Он потянулся к ней, и ее рука, встреченная и удержанная им, показала ему, что она хочет сохранить расстояние.

– Это не был несчастный случай. Я его толкнула. Мы играли на скалах, и я его толкнула.

Филипп подождал, но она больше ничего не говорила. Он спросил:

– Зачем?

– Я не хотела играть, как он, и он на меня разозлился, ругал меня, бил и наконец сбросил со скалы мою любимую куклу. И тогда я его толкнула.

– Но ты же не хотела…

– Я хотела его убить.

Филипп думал о том, как часто ребенком он, злясь, желал смерти своим родителям, или надменному старшему брату, или надоедливой младшей сестре. А если бы для этого нужен был только один толчок?

– Он этого не знает. Никто этого не знает. Родители не могли представить себе ничего, кроме несчастного случая, а у Эдуарда было сотрясение мозга с ретроградной амнезией. Но к некоторым спустя годы память возвращается, и что бы я делала, если бы Эдуард вдруг поднял голову, посмотрел на меня ясным осмысленным взглядом и сказал: «Это была ты»?

– У Эдуарда деменция.

– А ты уверен, что память не может прорваться сквозь деменцию?

Филипп почувствовал ужас. Жить в таком страхе день за днем, с ним засыпать и с ним просыпаться, мучиться этой удушающей близостью к брату, мучиться страхом перед истиной – как Сюзанна вынесла это?

– Ты никогда не думала рассказать ему все? Оставить это в прошлом?

– И что тогда? Я должна была бы заботиться о нем не меньше. Я должна была бы заботиться о нем еще больше, а он бы меня возненавидел. И он не стал бы держать это в секрете.

– И вся твоя жизнь… – Филиппу спазмом перехватило горло, он не мог продолжать.

– Из-за того, что я почти отняла жизнь у него, моя жизнь замкнулась вокруг его. А мужа лучше моего я не могла бы найти. Он внимателен, тактичен, великодушен, а к детям относился заботливее, чем большинство отцов, которых я знаю. Но выбрала я его потому, что он принял Эдуарда как пятого ребенка.

– Ты любишь мужа?

– Как могу. Я пропустила свою юношескую любовь, а кто не научился любить в юности, уже не научится никогда. Моей юношеской любовью должен был стать ты.

– Так почему же…

– Почему ты ею не стал? То есть я счастлива с тобой, а Эдуард – один? Нет, то, что я хотела отдать тебе, я должна была ему. – Она тихо засмеялась. – Иногда я мечтала вернуть нашу упущенную юношескую любовь. – Она сжала его ладонь, но по-прежнему сохраняла расстояние. – Может быть, потому я тебя сюда и вытащила. – Она повернулась к нему. – Я знаю, переспав друг с другом, любовь не вернешь. Да и спать с кем-то – это вообще ничего не значит; я ничего не отнимала у Эдуарда, когда делала это с другими мужчинами.

И Филипп повернулся к ней:

– Спать с тобой – я тогда даже и не мечтал об этом. Мне хотелось тебя обнимать, целовать тебя, чувствовать твои груди на моей груди, лежать рядом с тобой в купальне, на твоей кушетке, в моей постели – иногда утром я просыпался, и постель была влажная, и я мечтал о тебе – не о том, чтобы спать с тобой, а просто о тебе. – Он подумал о том, что она только что сказала. – Ты спала со многими мужчинами?

– Да, и когда уже была замужем – тоже. Это не считалось. И поскольку это не считалось, я даже не обращала внимания, когда мой муж что-то узнавал и обижался. Он думал, у меня любовные связи. У меня не было любовных связей, у меня были короткие встречи: одно утро, или один вечер, или одна ночь. Я не хотела обижать мужа.

– Вернуть юношескую любовь – это было бы любовной связью.

Сюзанна долго ничего не говорила. Филипп не мог понять, смотрит ли на него Сюзанна, открыты или закрыты ее глаза, заснула ли она. Снова ему не хотелось засыпать, а хотелось подумать, и снова он незаметно заснул.

12

Его разбудил ее ответ:

– Да, это было бы любовной связью. – Она снова тихо засмеялась, и он не знал, что означает этот тихий смех. – Ты мечтал об объятиях? О поцелуях? О моей груди? Сними пижаму.

Она откинула одеяло, приподнялась и стянула с себя ночную рубашку; он смотрел на нее, стягивая с себя пижаму. Нагая, она оставалась красивой, и в голове Филиппа в один миг пронеслось: это действительно ее груди? и то, что она говорила, действительно правда? или она снова с ним играет? и он уже во власти ее игры? и не лучше ли ему уйти? и не ушел бы он, если бы перед дверью стояла машина и ему не надо было сначала вызывать такси, а потом его ждать? Потом он обнял ее и почувствовал ее. И она сказала:

– Не бойся. Это – считается. С тобой – это считается.

И потом ему казалось, что в его руках шестнадцатилетняя Сюзанна и что ему самому снова шестнадцать лет. Что эти объятия в этой постели – это те объятия в его постели, о которых он мечтал тогда. Что исполнилось то, чего он страстно желал тогда, – и больше того, чего он тогда желал, и больше всего того, чего он с тех пор желал и что пережил с какой-либо женщиной.

Потом они снова лежали рядом, ее голова – на его руке, его ладонь – на ее животе, и она рассказывала. Что влюбилась в него с первого взгляда, и чем больше его желала, тем больше должна была отталкивать, и надеялась, что если ей удастся сделать Эдуарда счастливым с Филиппом, то она сможет и предать его с Филиппом.

– Я ни в чем не упрекала тебя, когда ты ушел. Но я выгорела. Я долго надеялась, что ты вернешься и мы будем вместе. И в то же время я знала, что снова должна буду отдать тебя Эдуарду.

– В Америке я насильно заглушил воспоминания о тебе и Эдуарде. Но Джулия, моя подружка в старшей школе, больше всех остальных была похожа на тебя. – Он посмотрел на Сюзанну. – Не такая красивая. Но светловолосая и глаза ясные. И тоже держалась прямо.

– А ты понимал тогда, что выбрал ее из-за меня?

– Нет. Но после того, как мы с тобой снова встретились в Берлине, я переворошил мои воспоминания – и коробку со старыми фотографиями. Сходство между вами… – не может быть, чтобы я тогда его не заметил. Не хотел себе в этом признаваться. И нашел нашу фотографию, где мы с тобой на твоем балконе. Эдуард снял. Он не раз нас снимал, но у меня осталась только одна эта.

– Иногда мне казалось, что это сложится: ты одновременно – его друг и мой любимый. Но даже тот, кто не может любить, ревновать может; он это мог, он и сейчас это может.

– Я придумал для тебя одну историю. – Он рассказал ей о брате и сестре Ленц и их друге, об их домашнем музицировании, о том, как друг уехал, а брат и сестра продолжили музицировать дальше. – Но потом мне не понравился финал, и я подумал о новой поздней встрече этих троих, при которой они снова сыграли втроем, и это стало городским событием.

– Не нужно городского события. Будет достаточно, если они еще раз сыграют вместе дома. – И, помолчав, она добавила: – А еще лучше было бы, если бы друг вернулся только к сестре.

– Да.

Почему он об этом не подумал? Потому что доклад с этой историей предназначался для Сюзанны, которая при встрече в Берлине держалась с ним так же отстраненно, как тогда в Гейдельберге. Но ведь в Берлине она была не только отстраненной, но и влекла его во Франкфурт, и тогда, в Гейдельберге, вновь и вновь обращалась к нему. Почему в ее отстраненность он верил, а все остальное воспринимал как видимость и игру? Почему он только ждал, и не разрушал видимость, и не раскрывал эту игру? Ждать, когда чего-то захотят другие, чего-то потребуют обстоятельства… – одна за другой всплывали в голове Филиппа ситуации, когда он ожидал, вместо того чтобы самому вести свою партию.

– Нет, – сказал он, – нет. Это закончилось.

Сюзанна заснула. Он прислушивался к ее дыханию. Равномерные вдохи, легкий стон и сопение при выдохе. Когда он осторожно высвободил руку из-под ее головы, она пробормотала что-то, чего он не разобрал, и прижалась к нему, и он тоже заснул.

13

Она разбудила его. Она уже приготовила завтрак, накрыла на террасе и ждала там, пока он в ванной рядом со своей комнатой чистил зубы, умывался и натягивал утренний халат, который она ему там положила. Он спустился, вышел на террасу, и яркий свет ослепил его. Вначале он видел Сюзанну лишь как темный абрис, потом – как смутное импрессионистское полотно и наконец увидел ее лицо и фигуру с той ясностью, которую любил. Она прислонилась к перилам и смотрела на него.

За завтраком она была ласкова и нежна, но от начатого им разговора о встрече в Берлине или где-либо еще, где бы они были одни и им было бы хорошо, она уклонилась.

– В чем дело, Сюзанна?

– Ни в чем. Когда мужа нет, мы здесь одни. И если бы ты здесь был, мне было бы хорошо.

– Я…

– Он возвращается сегодня вечером, но через две недели улетает в Гонконг. Тогда… – Она вскочила. – Мне к двенадцати нужно быть во Франкфурте. Ты успеешь собраться? И еще – окажешь мне одну любезность? – Она исчезла раньше, чем он успел что-то ответить.

Он принял душ, побрился, оделся. Потом в гостиной рядом с террасой ждал Сюзанну. Он не садился, подходил к скульптуре Джакометти, к картинам Нольде, не видя их, к старинным антикварным книгам в кожаных переплетах, не читая их названий, и не открывал крышку стейнвея[12], чтобы притронуться к клавишам, хотя обычно всегда так делал.

– Да, – сказала Сюзанна, входя в гостиную; она была уже одета, причесана и что-то искала в косметичке, – сыграешь еще раз ту вещь, которую ты играл вчера перед докладом? И еще одну или две?

Филипп посмотрел на нее, не понимая смысла ни этого вопроса, ни поведения Сюзанны.

– Ты вчера был так погружен в свою игру, что не мог видеть, каким тихим и светлым был Эдуард, пока звучала пьеса. Но компакт-диски такого эффекта не дают – только живая музыка, причем обязательно фортепьянная и обязательно романтическая.

Маленькая просьба о маленьком одолжении; Сюзанна не поднимала головы и не смотрела на него.

В дверях, через которые вошла Сюзанна, сидел Эдуард на инвалидном кресле, подвезенном сиделкой; он сидел, наклонившись вперед, голова была опущена. Филипп перевел взгляд с него на Сюзанну и ждал, пока она не нашла в косметичке ключи от машины и не повернулась к нему; на лице ее были вызов, вопрос, отчаяние. Он сел к роялю и сыграл вчерашнюю песню, и еще одну, и еще. Затем встал, взял свою сумку и последовал за Сюзанной в гараж к машине.

На этот раз она ехала медленно, словно хотела дать ему время что-то сказать или спросить. Но он молчал, пока они не подъехали к вокзалу во Франкфурте. И тогда он сказал:

– Я так не могу.

– Ты так не можешь.

Она произнесла это деловито, но для него ее слова прозвучали разочарованно или даже презрительно. Он хотел объясниться, защититься, оправдаться. И услышал, что она всхлипывает.

– Мне так жаль, – всхлипывала она, – мне так жаль.

Он обнял ее – для того ли, чтобы попрощаться или чтобы сказать, что все-таки все еще будет хорошо, он не знал; она не сопротивлялась.

Так они и сидели, обнявшись, забывшись, пока не постучала в окно какая-то женщина, которой они загораживали выезд с парковки. Сюзанна выпрямилась, провела обеими ладонями по лицу и включила мотор. Филипп механически, словно в каком-то тумане, открыл дверцу, выбрался наружу, но потом снова наклонился к машине.

– Я хочу… – Он не мог найти слова, во всяком случае – не так быстро, не под включенный мотор, не под взглядом ожидающей женщины.

– Я знаю, – сказала Сюзанна.

Она протянула руку и погладила его по щеке. Потом захлопнула дверцу, и машина отъехала.

Амулет

1

Когда при свете уличного фонаря она открывала входную дверь, из темноты на свет вышла женщина и спросила:

– Извините, нельзя ли мне с вами поговорить?

Она не знала эту женщину. Был вечер, и она устала. Она целый день провела в клинике, которую несколько лет назад продала, но продолжала вести в ней старых пациентов. Случалось, и новые пациенты хотели лечиться у нее. Но чтобы они ждали ее у дома, такого еще не бывало.

– Завтра с десяти часов я снова буду в клинике.

– Это не связано… Это связано с вашим мужем.

– С моим мужем?

Она покачала головой. С мужем они развелись девятнадцать лет назад, с тех пор у нее время от времени случались встречи с мужчинами, и сейчас в ее жизни был мужчина, но даже в мыслях она никого не назвала бы своим мужем.

– В смысле, с Михаэлем, вашим разведенным мужем. Я должна…

– Я не желаю говорить о моем разведенном муже.

Она резко распахнула дверь, резко захлопнула ее за собой и прислонилась в прихожей к стене. Журналистка, собирающаяся писать о Михаэле? О нем без конца писали и вечно обращались к ней с вопросами о нем. Он занимал видное положение в местном совете, еще когда они были женаты, а после их развода стал бургомистром и пользовался популярностью. А только что, к всеобщему удивлению, отказался участвовать в новых выборах и ушел в отставку. Журналистам надо узнать подоплеку? Но она-то ничего не знает. Она не желала иметь с Михаэлем ничего общего и ничего общего с ним не имела. Они живут в большом городе, и у нее была возможность избегать встреч с ним. И она избегала о нем говорить. Нельзя сказать, что ей было чуждо искушение отозваться о нем плохо. Но она была слишком горда, чтобы поддаться этому искушению.

Ей до сих пор было больно. Ей было больно все эти годы; такая легкая, переносимая боль, непроходящая. Она могла при этом быть счастливой, она только не могла оставаться счастливой. Она уже не доверяла счастью: один раз доверилась – и была предана. Он бросил ее «по программе обмена» – она смеялась над этим клише с друзьями и подругами; она надеялась, что смех этот звучал пренебрежительно, не горько.

В дверь негромко постучали. Она не отреагировала, и тогда позвонили. Робко позвонили, звук едва послышался – и оборвался. Но для нее он был даже слишком громким, и, когда позвонили снова, она распахнула дверь и закричала на женщину:

– Оставьте меня в покое!

Женщина стояла, опустив плечи и понурив голову. Когда она подняла ее, стало видно залитое слезами лицо. Слезы изменили его, оно стало детским.

– Милена?

Женщина кивнула:

– Простите меня. Он сказал, чтобы я вас спросила, не сможете ли вы прийти.

Она смерила взглядом эту тогдашнюю «программу обмена». Милена была тогда красивой, светловолосой, голубоглазой, стройной, вызывающей. Подкрасить, так и сейчас могла бы неплохо выглядеть. Но у нынешней Милены измученное, испуганное, плачущее лицо, маленькие глаза, тонкие губы, дряблая кожа и складки между крыльями носа и углами рта, превратившиеся в глубокие морщины. Милена не растолстела, но расстегнутая шуба открывала взгляду фигуру без талии.

– Говорить мне «вы» ты не обязана. Мы были на «ты». Я Сабина, если ты запамятовала. – Она чувствовала себя настолько выше этой женщины, что могла быть великодушной. – Входи.

2

Сабина включила свет и провела Милену в большое помещение, служившее гостиной, столовой и кухней: после развода она убрала все перегородки на первом этаже их секционного дома. Она пригласила Милену снять шубу и сесть к большому обеденному столу.

– Чай? Вино? Или предпочитаешь виски?

– Ничего не надо, спасибо вам. Я не хочу вас беспокоить. Но дело в том, что Михаэль…

– Не тараторь. Открою-ка я нам красного.

Пока Сабина вынимала из бара бутылку, вытаскивала из бутылки пробку, ставила на стол бокалы и разливала вино, Милена осторожно осматривалась вокруг. Здесь она начинала двадцать лет назад, приехав по обмену из Польши, счастливая, что попала в такой хороший дом, где хозяин – политик, а хозяйка – врач и где двое детей, тринадцати и пятнадцати лет; она надеялась с ними подружиться и выучиться у них немецкому языку. Тогда гостиная, столовая и кухня еще были разделены, комнаты супругов и детей были на втором этаже, ее комната – в полуподвальном. Что же стало с ее комнатой? И что бы стало с ее жизнью, если бы, закончив свой обменный год, она, как планировалось, пошла изучать правоведение и начала немецко-польскую адвокатскую карьеру? Если бы не флиртовала с Михаэлем, или если бы он не принял ее флирт всерьез, или если бы он не постучал в ее дверь, или если бы она не открыла? Она флиртовала со всеми мужчинами, и с Михаэлем это не было серьезно. Она считала невозможным, чтобы он, когда его жена была в отъезде, постучался к ней, и открывала дверь не в радостном ожидании, а в испуге и смятении. Она полюбила его лишь много позже, когда уже промчались все вихри связи, разлуки, развода, женитьбы, рождения сына и когда она увидела, какой он заботливый, преданный, любящий муж и отец.

– Что с Михаэлем?

– У него рак лимфоузлов, и он долго не обращал внимания на симптомы. Он похудел, и все время был усталый, и не мог уже работать как раньше, и часто температура немного поднималась, и ночью потел… Он думал, что вымотался на работе и что ему надо в отпуск, а когда и после отпуска не стало лучше, он вынужден был уйти. Тогда я наконец смогла загнать его к врачу, и один врач посылал к другому, и в конце концов они назначили ему химию, которая, может быть, позволила бы ему прожить подольше, но он ее не хочет. Он как та собака, которую мне в детстве подарили и которая уже была старая и скоро умерла. Он встает утром, идет нетвердыми шагами к своему креслу, а в хорошие дни – на террасу и сидит или лежит и не двигается. Ест мало, и ничего не читает, и не говорит почти; морфина ему пока еще не нужно, но он уже так далеко отсюда, словно он его уже получает.

– Дети есть у вас?

– Они живут не с нами. Старший учится в Англии, а обе девочки в интернате. Михаэль рад, когда они приезжают; говорит он мало, но они читают ему вслух то, что он любил ребенком. И я тоже читаю ему вслух. И теперь он просит вас, чтобы вы его навестили. Или встретились с ним: он говорит, что поймет, если вы не захотите прийти в наш дом, но он еще может дойти до какого-нибудь кафе или до скамейки в парке.

– Что ему от меня нужно?

Теперь Милена все-таки взяла бокал, к которому не прикасалась, в то время как Сабина из своего пила. Милена подняла бокал, но снова поставила, так и не отхлебнув.

– Откуда мне знать? – Тон ее голоса изменился, он был недовольный, отстраненный. – Наверное, он писал это в письме. Он сказал мне, что написал вам письмо, а вы не ответили. Поэтому я и пришла. Чтобы вы знали, что он был бы рад с вами встретиться. – Она вынула из кармана шубы, которую держала на коленях, какую-то бумажку. – Здесь его номер. Телефон у него всегда с собой, вам ответит он, не я. – Она встала.

Сабина тоже встала. Но ни одна из женщин не пошла к дверям. Сабина понимала, как, должно быть, тяжело было Милене прийти к ней, и к чувству превосходства у нее примешались капелька злорадства и капелька сочувствия.

– Тебе, наверное, непросто было прийти сюда. – Она заметила, как замерла Милена: не понимает, хочет ли эта пожилая женщина утешить ее или унизить. – Я это уважаю.

Милена пожала плечами и пошла к двери. Сабина последовала за ней:

– Скажи ему, я подумаю.

Милена кивнула, тихо попрощалась и вышла.

3

Как этот визит Милены изменил отношение Сабины к Михаэлю! Михаэль уже не был воспоминанием и представлением, он снова стал реален, пусть даже реальность Михаэля Сабина ощутила только в рассказе Милены. Этого хватило, чтобы та легкая боль, в которой не было иного содержания, кроме какого-то неустройства ее жизни, ее мира и ее любви, превратилась в бурю чувств. Он болен? – он получил по заслугам. Это была словно победа, которую она наконец одержала над ним. Он получил женщину, которая уже не красива, которую он унизил перед ней, Сабиной, этой просьбой о посещении и которая еще заставит его за это заплатить. Она торжествовала, потому что он хотел ее видеть, потому что он нуждался в ней, потому что без ее прощения он не мог умереть. Но она и сочувствовала мужчине, который был силен и тверд и должен был бы упасть от какого-нибудь сердечного удара, как подрубленное дерево, а вместо этого увядал. В то же время эта жизнь к преждевременной смерти была как бы наказанием за то, что он бросил ее, потому что захотел снова стать молодым с Миленой. Он обманом добыл себе молодость, для которой был слишком стар, и теперь получил старость, для которой был слишком молод. Собственно, он был тогда незрел – он и сегодня незрел. Он думал тогда, что она должна его понять и утешить, как мама набедокурившего малыша, и что она не будет на него сердиться. Какое унижение, когда не женщину в тебе видят, а только мамочку! Нет, она не будет с ним встречаться. Нет, она с ним встретится и унизит его, как он унижал ее – и ее, и Милену, и кто знает, каких еще женщин.

Сабина сидела за столом; она допила бутылку и открыла другую. Или сыграть роль мамочки и обращаться с ним, как с малышом? Она знала, что способна быть решительной и добиваться своего; не зря она годами возглавляла клинику и одно время руководила объединением врачей больничных касс. Она наставила на путь истинный своих детей – сына, которому не хватало решительности, и дочь, которая была такой одаренной девочкой, но так мало верила в себя. А что, собственно, происходило в последнее время между ее детьми и Михаэлем? От желания видеть отца после развода они же отказались. Или это она вытравила из них это желание? Во всяком случае, пока они жили с ней, они его не видели, а когда потом они намекали, что хотели бы иметь контакты с отцом, она им говорила, что пусть они делают что хотят. А она об этом ничего знать не желает.

Было полдесятого, не слишком поздно, чтобы звонить детям. Она застала Бертрама дома.

– Ты в последнее время отца видел? – Она слышала разговоры, смех и музыку.

– Это не может подождать? У меня гости.

– Ну так выйди в другую комнату. Я только хочу знать…

– Мама, я не могу сейчас говорить. Я перезвоню тебе завтра. – Он положил трубку.

А это она купила ему квартиру в кондоминиуме, в которой он гуляет со своими гостями. И это она к его жалкому заработку фотографа выделяет ежемесячную прибавку, без которой он бы не гулял с его гостями. И если бы она не протащила его через школу и выпускные, так он и фотографом бы не стал, и не было бы у него друзей и подруг, с которыми он там гуляет. Сабина глубоко вздохнула. Она запретила себе снова звонить сыну и призывать его к ответу. Она позвонила дочери:

– Ты в последнее время отца видела?

– Зачем тебе?

– Видела?

Дочь слышимо перевела дух, и Сабина не знала, выражалось ли этим возмущение настойчивостью матери или смирение с необходимостью дать требуемые объяснения.

– Твой отец прислал ко мне свою жену.

– Мы никогда не говорили об отце. Возможно, надо было. Но я не хочу начинать это ночью и по телефону.

– Ночью? Еще десяти нет.

– Милена не сказала тебе о его состоянии?

– Сказала, но с вами он обо мне говорил? Ты знаешь, зачем он хочет меня видеть?

– Нет. И я не знала, что он хочет тебя видеть. Я не могу тебе помочь, мама.

Сабина подождала, не скажет ли дочь что-нибудь еще, хотя понимала, что ждет напрасно.

– Тогда спокойной ночи!

– Тебе тоже.

Сабина положила трубку раньше, чем это могла сделать дочь. Милена упоминала письмо, написанное Михаэлем. Не получала Сабина никакого письма. Может, потребовать, чтобы Михаэль письменно изложил свою просьбу? Нет, так не пойдет. Она может только согласиться или отказаться.

А хочет она его увидеть? Насладиться тем, что он слаб, что несчастен, что чувствует, что он перед ней виноват, что ему нужно ее прощение? А хочет она его простить? А она это может?

4

Она никак не могла решиться; не смогла на этой неделе, не смогла и на следующей. Зима подходила к концу, дни стали длиннее. Когда вечером Сабина возвращалась домой, вокруг уже не было темно, и, если бы Милена ждала ее, Сабина сразу бы ее заметила. Но Милена больше не приходила. От Михаэля писем не было, и у детей она о нем больше не спрашивала.

Вновь ожили воспоминания. Михаэль был тогда не только малышом, желавшим маминого утешения. Когда она показывала свое разочарование, ярость, обиду, она была ему в тягость. Этого «ему не надо». В этом плане с Миленой ему было лучше. Он ушел, и они даже по-настоящему не поговорили, им даже не случилось вместе поругаться, помучиться, поплакать. Ей и сейчас бросалась в лицо краска стыда из-за того, что она тогда перед его офисом и перед домом, в котором он с Миленой снял квартиру, поджидала его, и умоляла, и кричала, что он должен с ней поговорить. И он, со смущенным выражением на лице, пряча глаза, проскальзывал мимо нее.

Она хорошо знала эту маску. Он надевал ее, когда у него что-то выклянчивали, когда ей требовалась его помощь в доме или в саду, когда дети отвлекали его от работы, когда на него напрыгивала собака, которую он не любил, но которая любила его. Она вспоминала другие его лица – мужское, детское, испуганное, очаровывающее, когда в этом мужчине проглядывали детские черты и превращали женщин в его избирательниц. Лицо его ярости она не видела; он уклонялся от контактов, вызывавших у кого-то сильные эмоции, они были чужды и ему самому. Да и она до развода никогда не показывала своей ярости – видимо, чувствовала, что сильные эмоции ей лучше подавлять, если она хочет, чтобы все между ними складывалось хорошо.

В один из дней она вытащила из кладовки старые фотоальбомы. Когда она перелистывала страницу за страницей, удивляясь тому, как они были молоды, как неуклюже они выглядели на портретах и в жизни, как милы были дети и как чужды ей все эти люди, зашел Фолькер, ее коллега и друг, мужчина, с которым она спала.

– Можно?

Он присел рядом и стал смотреть фотографии вместе с ней. Через некоторое время он спросил:

– Что ты ищешь в прошлом? Ты уже две недели как не своя, ни там ни здесь, словно не знаешь, к какому времени принадлежишь.

Она покачала головой:

– Я искала в кладовке одну сумку и наткнулась на эти альбомы. Ну, вытащила, стала рассматривать, просто попало под настроение.

С удивлением она заметила, что если бы стала рассказывать Фолькеру о Михаэле, то это выглядело бы для нее как предательство. Почему?

В первый теплый весенний день она сидела на террасе кафе «Дильтей». Мимо прошла Милена. В этот раз она была накрашена, в этот раз она хорошо выглядела, смеялась и бросала сияющие взгляды на мужчину, который шел рядом с ней, обнимая ее. Она не видела Сабину, она видела только этого мужчину, и Сабина позавидовала такому самозабвению. И Михаэля стало еще немножко меньше.

В конце концов она рассказала своей самой старой и лучшей подруге о возникшей дилемме. Подруга говорила, конечно, правильные вещи. Что мы, когда прощаем, делаем это ради другого, но едва ли не больше – ради самих себя. Что встреча с Михаэлем пойдет ей на пользу, что не счастье от нее тогда ушло, а ушел мужчина, и он тогда с ней порвал, но она с ним – нет, и если теперь она сможет наконец с ним порвать, то она станет снова открыта для счастья. И отношения с детьми, которые с ним контактировали, но с ней об этом не говорили, потому что у нее с ним никаких контактов не было, станут более непринужденными. У нее все козыри в руках, она может быть великодушной, и она будет наслаждаться своим великодушием.

– Или ты так притерпелась к своей боли, что без нее уже и жить не можешь?

5

Этого она не желала ни слышать, ни признавать. Отыскать бумажку, которую дала ей Милена, она уже не могла и, послав сыну эсэмэску с просьбой сообщить ей отцовский номер, на следующий день получила его.

Где назначить встречу? Самым лучшим в городе было старомодное уютное кафе «Мейерс», в котором они часто встречались с Михаэлем и в которое после развода она долго избегала заходить, а потом из упрямства стала заходить постоянно. Нет, в «Мейерсе» встречаться с Михаэлем она не хочет.

Милена сказала, что он и к скамейке в парке готов прийти, и чем больше Сабина размышляла о встрече, тем больше она убеждалась, что так будет правильнее: скамейка. Сидя рядом, они смогут – но не будут вынуждены – смотреть друг на друга. И если возникнет пауза, то молчать плечом к плечу удобнее, чем лицом к лицу. Не будет посетителей, глазеющих на бывшего бургомистра, тем более – раскланивающихся с ним, а если вспыхнут эмоции, никто не будет шокирован и не вздумает вмешаться. А если в день, на который они договорятся, будет дождь? Ну, тогда они сядут под каким-нибудь зонтом. А если будет холодно? Сабина больше не желала все это обдумывать.

Она не стала ему звонить, она послала ему эсэмэску. Звонить ему – словно это она чего-то от него хочет, а не он от нее; слышать его голос, чувствовать его состояние и рефлекторно подстраиваться – словно это не он должен подстраиваться под ее состояние; она может позвонить не вовремя, когда как раз пришли врачи или когда Милена его моет или когда укладывает, – и услышать, что ей следует перезвонить попозже, – нет, такое себе устроить Сабина не хотела. Текст был кратким: «В этот понедельник в 16 часов на скамейке ботанического сада возле японских вишен?» Коротким был и ответ: «Я рад».

Она постаралась подготовиться к встрече. «Можешь ты меня простить?» Что она ответит? Она может? Не ради Михаэля, ради нее самой, как говорила подруга? Сабина понимала, что должна быть к этому готова, и она хотела быть к этому готовой, но готовность не появлялась. В сердце не появлялась. Умом-то она соглашалась с подругой: давно пора было перевернуть страницу с Михаэлем, это был последний шанс открыться для счастья – может быть, для счастья с Фолькером, и на отношениях с детьми это бы хорошо сказалось. И что нужно, чтобы простить Михаэля, кроме ее понимания, почему он сделал тогда то, что сделал? А она понимала, она знала его: он не порочный, он просто слабый, неспособный искать в отношениях чего-то большего, чем удобная дружелюбная размеренность. И если бы он не ушел, то рано или поздно пришлось бы уйти ей. Этой выхолощенной рутины она бы долго не выдержала.

Так могла она его простить? Без него – нет. Вот если они наконец смогут поговорить обо всем, о том, чтό в их браке было не так, и о том, какую обиду и какую боль он причинил ей при разводе, и о той пассивной агрессивности, с которой он избегал ее и уклонялся, когда наконец понял, чтό он сделал, и если он искренне и смиренно попросит ее о прощении – вот тогда она сможет его простить.

6

В понедельник выдался теплый, солнечный день, и путь через ботанический сад к японским вишням доставлял Сабине удовольствие. Цвели розы «форсайт», почки на ветках кустов и деревьев полопались и уже выпускали молодые зеленые листочки, перекликались птицы, а садовники и садовницы ботанического сада копали, рыхлили и сажали. Скоро природа предстанет уже во всей своей красе.

Сабина увидела Михаэля издалека. Он сидел выпрямившись, между колен трость, руки – на рукоятке; услышав ее шаги, он повернул к ней голову и поднялся. Она видела, что это потребовало от него усилий и что те несколько шагов, которые он сделал ей навстречу, дались ему не без труда. Но держался он прямо, и в своем бежевом костюме-тройке с голубой рубашкой и красно-синей бабочкой и в плетеных кожаных туфлях он выглядел хорошо. Он склонил голову, вернулся вместе с ней к скамье и сел, только когда она уже сидела.

– Спасибо, что пришла.

Она пожала плечами:

– Ты скоро умрешь. – Она подняла тон в конце фразы, чтобы сказанное не звучало как констатация, а могло быть понято и как вопрос.

Он тихо засмеялся:

– Твоя прямота меня всегда восхищала – и пугала. А я люблю приукрасить мир. Но ты права: я скоро умру, и тут ничего не приукрасишь. – (Садовница, проходившая мимо с тачкой, поздоровалась с ними, они ответили.) – Я мог бы тебе написать. Но мама захотела, чтобы я тебе передал. Ей это было важно, она не хотела, чтобы я это посылал или чтобы ребенок тебе принес, я должен передать сам. Она тебя очень любила. Она понимала, что после нашего развода ты уже не хочешь иметь дело с моими родителями, братьями, сестрами. Но ей это было больно. Она в свое время хотела изучать медицину, но не сложилось. В тебе она видела осуществление своей мечты, и твои заботы о доме, о детях, о клинике волновали ее почти как свои. То, что я тебя оставил, она мне на самом деле так и не простила, хотя мне с Миленой вежливо улыбалась и детей наших любила.

Он вынул что-то из внутреннего кармана пиджака, взял руку Сабины и вложил ей в ладонь золотую цепочку, на которой висел амулет из черного обсидиана в золотой оправе с золотой чеканкой; мать Михаэля никогда его не снимала.

Сабина не хотела плакать. Не перед Михаэлем, который слишком часто вынужден был видеть ее плачущей и слишком часто презирал ее за эти слезы. Но, подавляя слезы, она не могла и говорить. Она взяла амулет в обе руки и открыла его; слева, на внутренней стороне крышечки, она увидела маленькую фотографию матери Михаэля, а справа – фотографию их с Михаэлем детей в возрасте четырех и пяти лет.

Мать Михаэля выглядела старше ее образа, оставшегося в памяти Сабины. Седые волосы, морщины на щеках, а в глазах – внимательность и сосредоточенность, но и страх. Внимательность и сосредоточенность Сабина хорошо помнила – вот страха тогда не было. Мать Михаэля всегда была к ней расположена, ласково расспрашивала, как молодая женщина справляется со своими многочисленными обязанностями, была полна участия и готовности помочь. Она любила Сабину, но ведь и Сабина тоже любила ее – и просто вычеркнула из своей жизни. Она помнила ее звонки и письма, в которых мать Михаэля предлагала вместе поужинать, или пообедать, или просто посидеть за чашечкой кофе. По телефону Сабина отвечала отказом, а на письма не отвечала вообще.

– У матери в амулете была фотография отца и наши, детские. Я подумал, что тебе лучше эти – ее и детей. Видишь ее глаза?

У матери с возрастом развилась депрессия, а с ней – боязнь окружающего мира; больше всего – внешнего, но и в квартире она могла испугаться грузной фигуры отца, или большого шкафа, или занавески, подброшенной ветром. И при этом ей до самого конца было интересно, что происходит там, в мире, а больше всего – что делают ее внуки и внучки.

Сабина хотела спросить, когда она умерла, но не спросила. К чему? Сидела молча, потом сжала амулет в руке и прижала к сердцу:

– Спасибо.

Садовница, возвращаясь с пустой тачкой, улыбнулась, и Сабина улыбнулась в ответ, а Михаэль приподнял руку.

Помолчав, Михаэль спросил:

– Ты оставила клинику?

– Да. Но я продолжаю помогать и часто бываю там.

Он кивнул:

– Я не скучаю по службе. Но не хватает причастности, включенности, какого-то участия в деле. – Он засмеялся. – Если бы у нас было семейное предприятие, какой-нибудь супермаркет, и Томас перенял руководство, я бы укладывал клиентам вещи в пакеты и был бы удовлетворен.

– Ты смерти боишься?

Он покачал головой:

– Я не напуган, как мать. Но мне все грустнее, и хорошо, что смерть положит этому конец. – Он повернулся к ней и посмотрел на нее. – Я сожалею, Сабина. Я сожалею о том, что случилось, о том, что сделал, и о том, чего не сделал. Но еще больше – мне грустно. Моя грусть ложится на все, я устаю от нее, она как черная вода, черное озеро, в котором я тону, непрерывно тону.

Сабина не знала, что ей сказать, что сделать. Сказать, что понимает его? Она его не понимала. Обнять его? Она положила ладонь на его руку:

– Давай я отвезу тебя домой?

7

Она взяла его под руку, и чем дольше они шли, тем плотнее ставил Михаэль свою трость и тем тяжелее опирался на руку Сабины. Ей было жаль его.

Они не говорили. Не говорили они и в машине. Когда она остановилась перед его домом, он сжал ее руку и сказал:

– Мне это было нужно. Спасибо.

Через несколько недель она прочла в газете о его смерти еще до того, как позвонили дети. На протяжении нескольких дней много писали о нем и о том, чем город ему обязан: о новой ратуше, о новом концертном зале и расширении городского театра, о новом городском квартале на месте старой товарной станции, о значительном сокращении долговой нагрузки. Сабина ничего этого не читала. Но когда с ней заговаривали о нем, ей уже не было это неприятно, и она охотно соглашалась, что сделанное им впечатляет.

Дочь спросила, не пора ли теперь поговорить наконец об отце. Она ответила: «Возможно» – и больше к этому не возвращалась.

Так что же, Михаэль искренне и смиренно попросил ее о прощении? Искренность и смирение были. Но простить его он, собственно, не просил, и из того, о чем она хотела с ним говорить, они ни о чем не поговорили. Она хотела чувствовать разочарование, но не чувствовала. Она меньше работала, меньше беспокоилась о делах детей, Фолькер и его предложение вместе провести отпуск стали ей интереснее. Вернувшись после встречи с Михаэлем домой, она положила золотую цепочку с амулетом в ларчик с украшениями. Но после смерти Михаэля вынула ее и стала носить ее постоянно.

Возлюбленная дочь

1

Они познакомились во время йога-уик-энда на Балтике. Брошенный женой, ушедшей к другому, Бастиан решил и вообще изменить свою жизнь, меньше работать, слушать не голос своего рассудка, а голос своего тела, вновь обрести себя. А Терезе надоело быть только женой, домохозяйкой и матерью, и этот йога-уик-энд, на который она решилась, был ее первым прорывом и побегом.

В четверг вечером состоялось собрание группы, и он сразу же выделил ее из восьми женщин, а она его – из четверых мужчин. Его жена была пышной, решительной, категоричной, а эта женщина – совсем другой: хрупкая фигурка, бледное лицо, большие темные глаза и смешанное выражение осторожности и любопытства; ему легко было представить себя с ней. А ей понравились его энергичные и в то же время неловкие движения, его сияющие голубые глаза и то, что, представляясь, он говорил мало, но было видно: это человек ищущий. Ее муж все уже нашел.

В пятницу взгляд Бастиана снова и снова обращался к ней, а ее – к нему, и временами их взгляды встречались. Когда вечером группа уселась вдыхать ароматы ромашки и мяты, они сидели рядом. В субботу вечером они, оставив группу вдыхать все что угодно, гуляли по берегу, нашли лежак, который прокатчик забыл закрыть в пункте выдачи, сидели и разговаривали. Она рассказывала о своем браке, о своей пятилетней дочурке Маре и о своем желании продолжить учебу в медицинском, закончить и работать врачом. А он рассказывал о своем браке, о решении сократить на четверть свои рабочие часы и о своей надежде с помощью йоги, пилатеса[13] и танцев обрести более свободный дух в более свободном теле. Они не говорили о своих браках плохо, но в их мечтах брак уже не занимал никакого места. Место, которое он должен был занимать, оставалось свободно.

Потом они просто смотрели вдаль. Огромная оранжевая полная луна так надежно висела в небе и с такой легкостью отражалась в волнующемся море, что все казалось возможным. Бастиан взял руку Терезы, и она сжала его пальцы. В воскресенье днем они выписались из группы, но никуда не уехали, а сняли номер в отеле. Она позвонила мужу; ей повезло: он не подошел к телефону, и автоответчик равнодушно зафиксировал, что она приедет только в понедельник. А он дал указание секретарше отменить все встречи, назначенные на понедельник. После этого оба отключили телефоны.

Как быстро это может случиться! Он всю жизнь всякое важное решение: что изучать в университете, жениться ли, вести ли дела самостоятельно – долго обдумывал и взвешивал, а она была слишком робкой, чтобы противиться ухаживаниям будущего мужа, и слишком робкой, чтобы после свадьбы продолжать учебу, несмотря на его возражения. Но, проведя вместе ночь, Бастиан и Тереза словно преобразились. Было ли причиной захватывающее эротическое переживание, или это была скука прежней жизни или надежда, что теперь наконец все сбудется, – как бы то ни было, оба поняли, что они принадлежат друг другу, что их влечет друг к другу и что они хотят жить вместе.

Дома Тереза объявила мужу, что в ближайшее время его оставит, и попросила его пожить пока в гостинице или у кого-нибудь из друзей. Он с этим отнюдь не согласился, ругал ее, и грозил, и кричал, и плакал, поэтому, когда он был на работе, она вызвала грузчиков из фирмы по перевозке, вывезла из квартиры и отправила на склад вещи, которые хотела взять с собой, и, забрав дочь, переехала к подруге. Бастиан, всегда снимавший квартиры в старом городе, купил в «зеленом» районе дом на одну семью, потому что Мара привыкла играть в саду. Его жена, уже не очень уверенная в том, что ее другой – тот, кто ей нужен, оставила квартиру за собой и была не прочь вместе с квартирой оставить за собой и Бастиана. Может быть, то, что между ними пошло не так и привело к его и ее связям на стороне, им стоит проработать в ходе какой-нибудь семейной терапии? Но с эгоизмом счастливых Бастиан и Тереза отмахнулись от своих супругов, как от назойливых мух. Через три недели Бастиан и Тереза въехали в их общий дом.

2

Понятно, что совместная жизнь оказалась несколько сложнее, чем в их мечтаниях. Но у каждого из них было много доброй воли, и они были едины в том, что, как бы ни складывалось, Мара страдать не должна. С возобновлением своей учебы Тереза должна была подождать, поэтому у нее было время позаботиться о Маре и помочь ей освоиться в новой домашней ситуации и вступить в школьную жизнь. Бастиан не пытался занять место отца Мары, но лишь спокойно присутствовал, никогда не ругая ее и ничего не требуя. Он был забавный, и через пару недель Мара ему уже радовалась. Он был хорошим рассказчиком, и вначале Тереза просила его рассказывать что-нибудь при их совместных вылазках, а потом просила уже и Мара. Через полгода она позволила ему читать ей перед сном. Когда отец не мог забрать ее для совместного проведения уик-энда, ее отвозила Тереза, но как-то, когда Тереза болела, отвозить девочку пришлось Бастиану; с этого дня Мара признала его и как шофера.

Они не только привыкли друг к другу, они друг друга полюбили. Она любила своего добродушно-бранчливого отца, который хотел ее воспитывать, но воспитывать не умел и только избаловал. Бастиан был совсем другой: тише и мягче; он внимательно слушал ее и, когда она к нему обращалась, всегда готов был поддержать и ободрить. Когда она чего-то не понимала в школе, он был рад помочь ей и в решении самой проблемы, и в ее попытках решить проблему самой. В первом классе она должна была выучить наизусть короткий стишок; у нее не получалось, и, когда ей с помощью наводящих вопросов, которые он для нее придумал, удалось проговорить стишок без ошибок, она его в первый раз поцеловала. Она рано начала читать, и он выбирал для нее книги. Во втором классе она начала сочинять маленькие истории; он читал и хвалил.

Касалось ли дело выполнения школьных заданий, чтения, письма – все, что она могла делать во дворе, она делала во дворе. Ей было интереснее на улице с мальчишками, чем дома с девчонками, больше нравилось лазить по деревьям, чем обставлять кукольные домики, больше – играть в жандармы-разбойники, чем в папа-мама-дочка, и футбол ей нравился больше, чем балет. Тереза удивлялась: сама она была совсем другой. Бастиан пожимал плечами. Ну, голубое вместо розового, джинсы вместо платьев, гордость царапинами и ссадинами вместо радости от косметики – ну и что?

Во времена своего брака Бастиан примирился с тем, что детей у них не будет. Его жена не могла иметь детей, и, пока их брак функционировал, оба были погружены в свои профессии, проводили на работе целые дни, включая субботы и воскресенья, и уставали так, что часто не могли вечером и телевизор вместе посмотреть; жизни с детьми он даже не мог себе представить. Теперь же у него разом возникла жизнь с ребенком, которого он полюбил, и он захотел еще детей. Но детей не было, и, когда они с Терезой осознали, что попытки искусственного оплодотворения грозят лишить их радости интимных отношений, они эти попытки оставили. Кроме того, Тереза завершила академический этап образования, у нее началась практика, и жизнь уплотнилась настолько, что желание иметь еще ребенка побледнело до степени абстрактной мечты. Так что оставалось удовольствоваться только Марой.

Ни муж Терезы, ни жена Бастиана не хотели развода. Да и Терезе с Бастианом долгое время было все равно, расписаны они или нет. Их убежденность в том, что они принадлежат друг другу, за прошедшие годы нисколько не ослабла. Потом им захотелось превратить их седьмой – трудный, магически неблагоприятный – год в год свадьбы. Они оформили разводы и превратили приготовления к свадьбе в игру, в которую играли втроем: «в какое время года?», «где?», «в церкви или без церкви?», «сколько гостей?», «какое меню?».

Они поженились в июле в маленькой пригородной деревне. Хотя на уроках религиоведения Маре было интересно, она была против церковного обряда; Бастиан и Тереза с ней согласились. Они исполнили и желание Мары, чтобы гостей было немного: брат Терезы с женой и дочкой, сестра Бастиана с мужем и сыном, четверо добрых друзей и подруг и Сильвия, лучшая подруга Мары. Родители Терезы сочли, что на этот второй брак Божье благословение не распространяется, отца Бастиана не было в живых, а мать лежала с переломом бедра в больнице. Мара решила также, что есть будут жаркое из говядины, вымоченной в уксусе, с клецками и красной капустой – ее любимое блюдо. Когда все сидели за столом, она встала и произнесла краткую речь. Она рада их свадьбе, и еще она рада, что теперь у нее два отца: папа и Бастиан.

3

Мара пошла в женскую гимназию. К удивлению Терезы и Бастиана, она, предпочитавшая играть не с девочками, а с мальчиками, отказалась идти в смешанную гимназию, расположенную поблизости. Она ничего не объясняла, но отказалась решительно, и позднее Бастиан узнал причину: мальчики, с которыми она играла и которые пошли в смешанную гимназию, хотели казаться настоящими парнями и с девчонками больше не играли, в том числе и с Марой.

В классе Мара участвовала в обсуждениях, когда разговор заходил о мальчиках. Они стояли перед дверями школы, некоторые ждали своих подружек, другие просто глазели, сидя на велосипедах или прислонясь к стене, шептались, свистели и кричали вслед проходившим девчонкам. Они хотели быть крутыми. Они-то хотели, но кто из них действительно крутой? Кто сексапильный и почему? Кто хорошо смотрится, а кто только воображала? Кто на первый взгляд – ничего себе, а на второй…

Для девочек тема была неисчерпаема. Мара участвовала и в обсуждениях нарядов и украшений, ей нравилось носить вместо джинсов юбку, накрашивать глаза и губы и, принарядившись, прогуливаться с другими девочками и провоцировать мальчиков. Это была некая игровая самопроверка, в которой для Мары было больше игры, чем для других девочек: у тех к этому примешивалось что-то серьезное. Когда пошли уроки танцев, она, как и другие девочки, хотела найти себе импозантного юношу для выпускного бала и была рада, найдя. Но ей, в отличие от других девочек, были смешны ритуалы, на которых настаивал учитель танцев: эти стояния напротив друг друга, приглашения и сопровождения. Тем не менее они с Сильвией, помимо радости свободного танца, открыли для себя бальные танцы, записались в танцевальный клуб и, по причине нехватки юношей и мужчин, танцевали там в паре.

Тереза, видя формирование женского облика Мары, намеревалась передать ей знание того, что делает женщину привлекательной. Она росла в малообеспеченной семье и лишь позднее научилась одеваться, покупать вещи в правильных магазинах и выбирать правильные вещи, стрижку, краску для волос, очертания бровей, блеск для губ и цвет помады, подчеркивающие ее тип. Мару это мало интересовало. Она считала, что ей идут короткие волосы, брюки со стрелками и рубашки из гардероба Бастиана, и Тереза вынуждена была признать, что в таком образе Мара выглядит шикарно. Но ей бы хотелось, чтобы Мара выглядела шикарно в другом образе.

Это было время доверительных отношений Мары и Бастиана. Она делилась с ним своими переживаниями, он всегда внимательно выслушивал ее рассказы и реагировал на них всегда дружелюбно, а иногда и весело, но никогда не критиковал. Его интересовало, что они проходят, он читал книги, которые она должна была прочитать по программе, и умел сделать заучивание латинских и английских слов, которое ей давалось с трудом, интересным и веселым. На день рождения он дарил ей мужские рубашки, которые ей очень шли. Во время зимних каникул они уезжали всей семьей кататься на лыжах, и если Тереза, научившаяся стоять на лыжах весьма поздно и весьма плохо, норовила пораньше сбежать в отель и в сауну, то Бастиан с Марой, которая готова была вообще не снимать лыжи, оставались на склоне до темноты. Летние каникулы они тоже проводили в горах; Мара увлеклась скалолазанием, и он учился лазить вместе с ней, и потом, когда Тереза, специализировавшаяся в психиатрии, уезжала на уик-энды получать дополнительное психотерапевтическое образование, Бастиан с Марой нередко выезжали в горы. И когда она бывала чем-то недовольна или несчастна и ей нужно было пожаловаться на то, как она выглядит, на свою одежду, на школу, на танцы, на подруг, на парней, на сорвавшееся свидание, на то, что заболел кролик или сломался велосипед, она, как правило, шла к Бастиану – не потому, что не доверяла матери, просто матери часто не оказывалось рядом.

4

И когда она влюбилась в Сильвию, как другие девочки ее класса влюблялись в парней, и захотела поговорить об этом, она поговорила с Бастианом. В матери она чувствовала некоторое предубеждение. Нет, Тереза знала, что гомосексуальность ничем не хуже гетеросексуальности, любила дочь безусловно и безгранично и желала, чтобы та, если уж ей суждено быть лесбиянкой, нашла себе правильную женщину. Но Тереза мечтала о большой семье, чтобы у Мары были муж и много детей, лучше всего – трое, или четверо, или пятеро, и она так долго мечтала стать бабушкой, что, принимая эту лесбийскую перспективу Мары, не могла не ощущать утраты. Маленькой утраты, такой, о которой она знала, что не должна ее ощущать, но все-таки утраты.

На привале во время одного из их с Бастианом походов в горы Мара набралась мужества и сказала:

– Я влюбилась в Сильвию. Я теперь лесбиянка?

– Ты влюбилась в Сильвию. Разве этого не достаточно? Разве нужен какой-то ярлык?

– Ярлык?

– Ну, этикетка, табличка изготовителя, опись вложения: «в этой девочке сидит лесбиянка».

Мара засмеялась:

– Нет, ярлык мне не нужен. Я только хочу знать, кто я: та, которая любит женщин, или та, которая любит мужчин.

– А почему бы тебе не подождать, пока это не определится? Ты заметишь, кто тебе больше нравится, мужчины или женщины. Тебе иной раз нравился какой-нибудь парень?

Мара покраснела:

– Там один новенький появился, армянин с черными кудрями и длинными ресницами. Он выглядит почти как девочка.

Бастиан кивнул:

– Девочки, мальчики, девочки, которые любят одеваться, как мальчики, мальчики, которые выглядят почти как девочки, – все, что есть, это прекрасно. Испытай это. Испытай себя.

Они собрали вещи и пошли. Через некоторое время Бастиан остановился.

– Я имею в виду не то, что ты должна идти куда-то, куда тебя не тянет. А то, что ты, если тебя куда-то тянет, спокойно можешь туда идти. И если ты влюбилась в мальчика, который выглядит почти как девочка…

– Я уже поняла, Бастиан.

Несколько недель спустя Мара рассталась с Сильвией – или Сильвия с ней: объяснения не были отчетливы, а еще через несколько недель Мара привела домой Тиграна, того мальчика из Армении. Он и в самом деле был наделен такой грацией, какой скорее можно было ожидать от девочки, чем от мальчика. И от того, как он бесшумно двигался по дому, возникая словно из пустоты, Бастиану и Терезе было немножко не по себе. Но он был вежлив и тактичен, заразил Мару своей увлеченностью современной живописью и современной музыкой и, казалось, хорошо на нее влиял. Однако через год Мара рассталась и с ним – или он с ней, объяснения снова не были отчетливы, и до самого выпуска у Мары уже не было постоянной подруги или постоянного друга.

Больше, чем о выборе профессии, она говорила о выборе университета. Социальная педагогика, педагогика начального образования, психология, философия – она могла представить себя в разных сферах. Но университет она могла представить себе только в большом городе. Она выросла в маленьком, и ей этого больше не надо.

– Это мне понятно, – сказал Бастиан. – Я год прожил в Берлине, ходил на все оперы и концерты, и мне все было мало.

Мара засмеялась:

– Оперы и концерты? Мне нужно лесбийское сообщество, а в маленьких городах его нет – только в больших. Здесь испытать себя я не могу.

Она выбрала дефектологию и сурдопедагогику в Университете имени Гумбольдта в Берлине, нашла комнату в коливинге и осенью приступила к занятиям.

5

На Рождество, на Пасху и летом Мара приезжала домой, и два или три раза в году Бастиан, или Тереза, или они вдвоем приезжали в Берлин. Мара была прилежной студенткой и рассказывала о рефератах, экзаменах, практиках, успехах. О берлинском лесбийском сообществе они не говорили; Тереза не хотела спрашивать, а на вопросы Бастиана Мара пожимала плечами. Когда она была на третьем курсе, она написала, что познакомилась с одним студентом с философского, который ей понравился; летом она привезла его с собой.

Бастиан и Тереза ожидали вновь увидеть нежного юношу. Вместо этого Мара привезла ражего детину с огромными лапами, рубленым лицом, черной бородой и устрашающим басом. Отправляясь в ресторан, они держались за руки, вечером, когда они сидели на террасе за бокалом вина, она прижималась к нему, а на утренний вопрос Бастиана, достаточно ли широка кровать в комнате Мары: у него в рабочем кабинете есть еще раскладной диван, оба, усмехаясь, посмотрели друг на друга и заверили, что спали они хорошо. Мара восхищенно слушала, когда Грегор рассказывал о своей магистерской работе, посвященной забвению у Хайдеггера, и Бастиан с Терезой соглашались, что он понимает, как говорить понятно о непонятном. Мару он перебивал только для того, чтобы подчеркнуть, как великолепно она работает с неслышащими детьми: он неоднократно бывал у нее на занятиях. Они производили впечатление счастливой пары.

Но уже вскоре в звонках и письмах Мары больше не было речи ни о Грегоре, ни о каких-либо других мужчинах или женщинах – а только об экзаменах, вакансиях и собеседованиях в отделах кадров. К радости – но и к удивлению – Терезы и Бастиана, Мара решила работать поблизости от них. Маленький областной городок – как Мара найдет там себе кого-то, хоть мужчину, хоть женщину? До Франкфурта, ближайшего большого города, в котором могло быть лесбийское сообщество, – час на машине.

В первый же совместный уик-энд загадка разрешилась. Мара привезла с собой Сильвию. Они снова встретились в Берлине – случайно, на концерте «Депеш Мод» в Вальдбюне[14]. Каждая из них искала кого-то, кто мог бы стать для нее тем, чем была другая, и обе никого не нашли. Тинейджерами они влюбились друг в друга; теперь, почти десять лет спустя, они друг друга любили. И поскольку Сильвия нашла работу менеджера по культуре в театре родного города, Мара согласилась работать в школе для неслышащих близлежащего маленького областного городка. Обе надеялись, что Мара вскоре перейдет в аналогичную школу в родном городе и они смогут съехаться. А пока они мотались на уик-энды в ту и другую сторону, тратя по полтора часа на дорогу.

– Вы рады? – спросила Мара Бастиана, заехав к ним в один из вечеров. – Вы были любезны с Сильвией, правда вы были любезны и с Грегором, и я знаю, что мама больше всего хотела бы, чтобы у меня был муж и четверо детей. И я хотела, чтобы у нас с Грегором была семья с детьми, пока не заметила, что хочу не Грегора, а семью и детей. Я и сейчас этого хочу – и Сильвия хочет.

– Нам прежде всего нужно, чтобы тебе было с ней хорошо, чтобы она делала тебя счастливой. Она это делает, и мы этому рады. Мы еще не так хорошо с ней знакомы. Но когда мы лучше ее узнаем, мы наверняка порадуемся и за нее. А Тереза будет рада детям, будут ли они у тебя с каким-то мужчиной или с Сильвией – все равно. Как вы хотите это сделать?

– Мы дадим себе еще пару лет. И сначала у нас еще должна быть свадьба. А сделать это мы хотим с анонимным донором спермы. Одна моя подруга нашла себе мужчину на одну ночь. Я так не хочу. Я не хочу никаких таких дел, при которых Сильвия не может присутствовать.

– Ты? А не вы обе?

Бастиан находил Сильвию более женственной, чем Мара. Когда они выходили куда-то вместе, Мара, как и прежде, надевала брюки со стрелками, мужскую рубашку – иногда с галстуком – и пиджак, а Сильвия – платье или юбку с топом. И в составлении планов, и в принятии решений решающее слово принадлежало Маре.

– Мы обе. Но начну я.

6

Все же начала она еще до свадьбы.

Тереза и Бастиан по собственному опыту знали, что такое гормональные исследования, УЗИ и гормональная стимуляция и какие средства способствуют созреванию яйцеклетки и овуляции. Но они терпеливо слушали Мару. Они вместе с ней надеялись, вместе с ней тревожились, вместе с ней огорчались, когда искусственная инсеминация не удалась при первой попытке, и при второй, и при третьей тоже. Только после этого Мара остановилась и экстракорпоральное оплодотворение отложила на потом. Сначала она хотела оформить брак.

Бракосочетание происходило летом в сельской гостинице. Мара и Сильвия хотели, чтобы их регистрировала женщина, и нашли служащую загса, которая сама состояла в браке с женщиной; регистрацию на лугу перед гостиницей она провела весело и с неподдельным сочувствием. Когда обе брачующиеся сказали «да», Тереза немного всплакнула; Бастиан поймал себя на мысли, что сколько б он ни признавал этот брак нормальным, но видеть двух молодых женщин в качестве невесты и невесты ему все же как-то странно; родители Сильвии, отец Мары и его вторая жена вымученно улыбались, а друзья и подруги молодой пары громко выражали свой восторг. Сочетание всех этих чувств так радовало Бастиана, что он уже видел только, что невеста и невеста смотрятся красиво. На Маре были белый костюм, белая рубашка и белая бабочка, а Сильвия была в белом платье с кружевным декольте. Светило солнце, на лугу сияли гортензии, в листве деревьев щебетали птицы, хлопали пробки, пенилось шампанское, и, после того как гости поцеловали невест, невесты поцеловали друг друга. Вечером танцевали, и Бастиан танцевал с Терезой, Марой, Сильвией, с матерью Сильвии, со второй женой отца Мары, со всеми лесбийскими подругами Мары и Сильвии и с хозяйкой гостиницы. Потом взял бутылку вина и стакан, вышел из дома на луг и уселся под каким-то деревом.

Через некоторое время вышла Тереза и села рядом с ним.

– Вот она и улетела.

Да, Мара перешла в чужие руки. Хотя она давно уже не жила в их доме, но все-таки принадлежала к дому. А теперь Бастиан и Тереза остались одни. В этом было что-то и пугающее, и соблазнительное: они еще никогда не были одни, у них не было того времени вдвоем до рождения ребенка, которое было у других пар, и, хотя последние годы они жили без Мары, они все равно ощущали себя родителями и вели себя как родители, а не как пара, которая живет свободно и может позволить себе утром валяться в постели или вечером любиться на ковре.

– Нам надо кое-что наверстывать. – Тереза стянула с Бастиана галстук и начала расстегивать на нем рубашку.

– Здесь?

Она засмеялась:

– Везде. А сейчас – на краю луга, где нас никто не увидит. Пошли!

Она встала и протянула ему руку; он тоже встал, и они пошли на край луга. Посмотрели назад; это было хорошо, что свадебное общество, голоса, музыка – все осталось там, и было хорошо, что они далеко, что уже не разглядеть танцующих пар, что не разобрать слов и что до них долетают лишь приглушенные звуки музыки. Бастиан и Тереза остались наедине.

Потом минула полночь, подул теплый ночной ветерок, и шумы из гостиницы отодвинулись еще дальше. Некоторые гости уже ушли, оркестр больше не играл, музыка шла из колонок. Тереза положила голову на грудь Бастиана, ее длинные волосы рассыпались по его лицу.

– У нас не так много времени для себя, – сказала она, – появится ребенок, и понадобятся дед с бабкой. Мара не хочет уходить с работы, а Сильвии надо заканчивать усовершенствование по фандрайзингу[15]. Ты сколько еще хочешь работать?

«Компьютер консалтинг» Бастиана из индивидуального предприятия выросло до общества с двумя партнерами и одиннадцатью сотрудниками.

– Я прекращать не буду. Я сокращу. Три дня в неделю – так и тебе что-нибудь перепадет, да?

– Когда ребенок станет юношей, ты ему будешь особенно нужен. Две матери и бабушка могут помочь во многом, но стать мужчиной – нет.

Бастиан не был уверен, что Мара и Сильвия придерживаются того же мнения. После дочери внук – это было бы неплохо, но если родится внучка и можно будет провести с ней те первые пять лет, которые он не захватил с Марой, – тоже неплохо.

7

Но не появилось ни внука, ни внучки. Гормональная терапия, стимуляция овуляции, введение катетера, инсеминация, при позднейших попытках забор яйцеклеток и имплантация эмбрионов – Мара долго и с радостью выполняла все необходимые процедуры. Она вменила себе в обязанность предпринимать каждую новую попытку с верой, надеждой и любовью. Она радовалась напряжению брюшной стенки, она радовалась ультразвуку. Она с улыбкой шла к врачу и улыбаясь садилась в гинекологическое кресло. По прошествии двух недель она с надеждой и тревогой ждала результатов теста на беременность. И когда попытка вновь оказывалась неудачной, она только пожимала плечами.

Наконец беременность наступила – и через несколько недель прервалась. Мара была в отчаянии, не вставала с постели, не ела, почти не пила и ни с кем не разговаривала. На третий день пришел Бастиан, пододвинул к кровати стул, сел и взял ее руку.

– Это мне наказание?

– За что же наказание?

– За то, что я лесбиянка.

– Ах, Мара. – Бастиан тихо засмеялся. – Если бы был добрый боженька и заботился о людях, ему пришлось бы столько кормить бедных, лечить больных и наказывать злых, что он был бы очень занят. Ты помогаешь детям, которые не слышат, ты любимая женщина Сильвии и любимая дочь твоих родителей – если бы бог стал придираться еще и к таким, как ты, его бы ни на что больше не хватило. Кроме того, ты ведь в него не веришь.

– Я помню.

– Когда слишком долго не ешь, почти не пьешь и ни с кем не разговариваешь, начинаешь думать о всяких глупостях.

– Я думаю о ребенке, который не остался со мной.

– Он был слишком слабый. – Бастиан наклонился вперед и заглянул Маре в глаза. – А ты не слабая. Ты сделаешь перерыв и потом продолжишь. Может быть, немножко спокойнее. При последней попытке ты хотела заставить это произойти, при следующей ты просто позволишь этому случиться.

Это показалось Маре мудрым, она сделала перерыв и через несколько месяцев предприняла новую попытку с невозмутимой уверенностью. И Сильвия, и Бастиан, и Тереза были уверены, что на этот раз получится. Но снова не получилось, и в следующий раз – тоже.

Мара прекратила попытки:

– Я больше не могу.

8

Новый год они встречали вместе, и настроение было подавленное. Теперь забеременеть пыталась Сильвия и боялась, что и с ней будет, как с Марой. Тереза видела, что счастье с внуками, о котором она мечтала, ускользает от нее. Мара была измучена, чувствовала себя отступницей и, кроме того, виновной в унынии Сильвии и Терезы. Бастиан пытался всех развлечь и развеселить. Ему это не удалось.

Рано утром первого января пошел снег и шел не переставая. Снег был мокрый, на другой день он перешел в дождь, на следующий день снова стал снегом и растекся слякотью. Бастиан позвонил в Монтафон, ближайший горнолыжный курорт, где Мара научилась кататься на лыжах и куда они выезжали, когда у них выпадало лишь несколько свободных дней. Его заверили, что и там идет снег уже несколько дней, что метеослужба обещает на завтра солнце и что подъемники и трассы функционируют.

Тереза и Сильвия до пятницы должны были ходить на работу. Но Бастиан и Мара могли выехать уже в четверг. Он забронировал два номера.

– Мне будет тебя не хватать. – Бастиан провожал Терезу к трамваю, на котором она ездила на работу.

– И мне тебя. Кто меня обнимет, если я сегодня ночью проснусь? Но Маре это будет полезно. И может быть, мне удастся найти на завтра подмену, тогда я приеду уже сегодня вечером.

Поначалу Бастиан и Мара ехали молча. Мара считала, что решение приняли, не спросив у нее, и дулась. Но потом предвкушение радости от гор, снега, лыжни, вихревых спусков, ветра в лицо, шипения и скрежета лыж на снегу разлилось в ней, заполнив голову, живот, руки и ноги, которые скоро задвигаются свободно и легко и будут взмывать и танцевать вместе с лыжами. Она положила ладонь на руку Бастиана:

– Спасибо. На воле, в снегу, на лыжах – ничего лучше для меня не может быть. Я была как парализованная.

– Я как раз вспоминал, как ты научилась кататься на лыжах. Ты помнишь? Это было зимой, после нашего совместного выезда. Ты три дня не выходила из отеля. Сначала я пытался тебя уговорить, потом стал читать тебе вслух, час за часом; когда ты засыпала, я переставал, а когда просыпалась, продолжал. Те несколько книг сказок, которые мы с собой взяли, быстро кончились. У меня была еще «Одиссея», потому что я сам хотел ее прочитать, и я читал тебе «Одиссею», и она тебе понравилась. Я думаю, тебе нравилась ритмика гекзаметров. На четвертый день ты захотела на улицу – и через несколько дней каталась так, словно пришла в этот мир на лыжах.

– Да, я помню, как я была счастлива. Все это было не так просто, а в конце концов стало простым – белым и быстрым. – Она засмеялась. – И теперь я снова хочу, чтобы все стало белым и быстрым. Когда мы приезжаем? Мы еще успеем на трассу?

Он посмотрел на часы:

– В два часа будем у подъемника. Не устраиваемся, не распаковываемся, только переодеваемся для лыж. И катаемся до темноты.

– Как раньше?

– Да, как раньше. Девять лет прошло с тех пор, как мы в последний раз вместе катались на лыжах.

– Я хотела сама разобраться со своими делами.

Бастиан кивнул. Он был немножко обижен тем, что не его трехдневное чтение вслух перевернуло жизнь Мары, а снег и лыжи. Но это было мелко, и он не хотел быть мелочным. Он радовался возможности покататься с Марой на лыжах, радовался тому, что она, с тех пор как жила поблизости, охотно бывала в их с Терезой доме и охотно участвовала в совместных делах, и тому, что и Сильвия все больше и больше входит в их семью. Мара долго разбиралась со своими делами одна, вот и довольно.

Он посмотрел на нее. Она заснула, прислонясь головой к стеклу и сложив руки на коленях. И его охватила нежность к маленькой девочке, которую Тереза принесла в его жизнь, к молодой женщине, выбравшей нелегкую профессию и вступившей на тяжелый путь обретения материнства, к сильной женщине, которая тем не менее в его глазах могла быть так же трогательна, как была трогательна та маленькая девочка. У него на борту драгоценный груз, и после того, как он сказал себе это, поездка стала не такой скучной, и он радовался тому, что ведет внимательно и осторожно. Потом пошел серпантин – дорога подбиралась к долине, и потом открылась снежно-белая, залитая солнцем долина. Он еще издали разглядел трассы, подъемники, лыжников и лыжниц, к счастью немногочисленных.

– Мы приехали, Мара.

Он тронул ее за плечо, она открыла глаза и улыбнулась ему.

9

Они катались до тех пор, пока обслуга не выключила подъемники. Они устраивали маленькие гонки, обманывали друг друга, отклоняясь от трассы, обгоняли, отставали, двигались параллельно, словно в фигурах танца, болтали и смеялись, сидя в подъемнике. И когда после сауны, душа и звонков Терезе и Сильвии они встретились за ужином, их наполняла невесомая крылатая усталость.

После коктейля «Беллини» Мара выпила один, потом второй, потом третий бокал «Фандана» – маленькие бокалы, отнюдь не большие, – и была в очаровательно приподнятом настроении. Она говорила много и быстро, рассказывала о своей школе, об их с Сильвией квартире, о поездках туда-сюда на уик-энд, о сериалах, которые ей нравились. Бастиан слушал, лишь изредка задавая какой-нибудь вопрос, он был рад узнать так много о жизни Мары и был очарован блеском ее глаз, ее хихиканьем и прорывавшейся временами отрыжкой, быстрыми и нервными движениями ее рук. После «Фандана» Мара захотела к баранине красного, так что они заказали и выпили еще бутылку «Пино Нуар».

Впоследствии Бастиан спрашивал себя, кто был пьян: может быть, не она, а он? Ему хотелось пить, и он, вообще-то, заказал бутылку воды, но охлажденное белое показалось ему освежающим. Он что, слишком много его выпил? И «Пино Нуар» много? Это легкое вино из Вале легко пьется. Но он что, слишком часто себе подливал? Подливать себе, когда нельзя одновременно долить и в бокалы других, было не в его привычках. Или это она ему подливала? Она его подпоила?

Они рано пришли на ужин и рано его закончили. Довольные и осоловевшие, они, поцеловав друг друга и пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по своим рядом расположенным комнатам. Бастиан хотел еще почитать в постели, но у него слипались глаза.

Он, по существу, не проснулся. Он слышал, как отворилась дверь, слышал, как кто-то вошел, на что-то наткнулся, чем-то шуршал, потом ее тело скользнуло под одеяло. «Тереза!» Значит, она нашла подмену и приехала. Она была голая, как и он, ее кожа была прохладна, и это оживило и возбудило его. Он повернулся к ней, обнял ее и притянул к себе. Ах, как она привлекала его, предлагала ему себя, открывалась ему! Он хотел насладиться ласками, но она так решительно влекла его в себя, что он недолго мог сдерживаться. Это произошло раньше, чем он успел что-то сказать, проявить нежность, принять все же позу, которая Терезе особенно нравилась. Он хотел о чем-нибудь спросить ее, но не знал о чем, и, когда все-таки начал что-то говорить, она положила ему палец на губы. И осторожно сдвинула его; теперь он лежал рядом с ней.

Он не слышал, как она ушла. Утром кровать рядом с ним была пуста, ее не было в ванной, в комнате не было ее вещей. Она не приезжала.

Он понял, что произошло. И в то же время он ничего не понимал. Как он мог не узнать Мару? Что он за отец, что за муж, что за человек? Как он покажется на глаза Терезе? А Сильвии? И если до ответов на эти вопросы у него еще есть время, то как ему сейчас встречаться с Марой? Которая его обманула и использовала и на которую он дико злился. Но перед которой чувствовал себя виноватым. И с которой никогда больше не будет так, как было раньше.

Или ему это только приснилось? Бастиан откинул одеяло. Запах любви. Нет, ему это не приснилось. Он спал со своей дочерью. Она не была его кровной дочерью, но она была его дочерью. Так чувствовала она, так чувствовал он, так чувствовала Тереза.

Он сидел на краю кровати и не знал, что ему делать. Они условились встретиться за завтраком в восемь. Он сидел и смотрел сквозь стеклянную балконную дверь и сквозь прутья решетки на склон, на трассу, на подъемник, на лыжников и лыжниц и на детей в шлемах, ловко объезжавших вешки, поставленные тренером. Он думал о том, как весело и беззаботно он вчера с Марой ждал там у подъемника, поднимался на гору и со свистом пролетал трассу. Так уже не будет, ни сегодня, ни завтра – никогда.

В дверь постучали; потом дверь приоткрылась, и в щель просунула голову Мара.

– Эй, соня, – засмеялась она, – поторапливайся! – Она вошла, поставила на стол поднос с чашкой кофе и круассаном, поцеловала его в лоб. – Через двадцать минут – внизу! – И исчезла.

Бастиан встал, принял душ, выпил, одеваясь, кофе, съел по дороге к лифту круассан – и спустя двадцать минут был внизу. Все было странно нереальным – все: от воды на теле, холодной и горячей, до внешности Мары. Как она могла выглядеть точно так же, как вчера? Но так же, как он вставал, принимал душ, ел круассан и вызывал лифт, – так же он брал лыжи из стойки, шел с Марой к подъемнику, пристегивал лыжи и катался с ней до тех пор, пока уже не пора было возвращаться в отель ждать Терезу и Сильвию. Их прибытие, приветствия, объятия, общий ужин – все происходило для Бастиана словно и наяву, и во сне. В постели он нащупал руку Терезы, удерживал ее, держался за нее. Но опоры не нашел. Еще бы, думал он, когда между нами теперь столько лжи.

10

Вновь оказавшись дома, он начал поиски. Вроде бы был такой роман, в котором отец спал с дочерью и она умерла? И отец там – такой «Homo Faber»[16], делатель с научным складом ума и техническими компетенциями, современный человек – считал, что все эти табу, удерживающие людей от кощунств и грехов, уже не имеют смысла? И вроде в Библии был человек, которого дочери напоили, чтобы он с ними переспал, потому что не было других мужчин, от которых они могли бы забеременеть? И разве не было в Библии еще такого человека, который ухаживал за женщиной и женился на ней, но к которому в первую брачную ночь пришла не она, а ее сестра, а он не заметил? И что с этими мужчинами стало?

Он прочел роман Фриша. Фабер умирает во время операции, о которой знает, что она не может его спасти, потому что рак желудка зашел уже слишком далеко. Связан ли рак Фабера с его слепотой, которая позволила ему не узнать дочь, спать с ней, полюбить ее как женщину? Может быть, рак – болезнь слепоты человека, не позволяющей ему увидеть научно необъяснимый и технически непреодолимый порядок вещей, который запрещает отцу прикасаться к дочери и нарушение которого ведет к смерти дочери и затягивает Фабера в петлю вины, даже если он совершил это надругательство без умысла или по неосторожности? Бастиан отправился к своему врачу и под предлогом того, что потом на это не будет времени, прошел ежегодное обследование досрочно. «Признаки рака есть?» Нет, он здоров.

В девятнадцатой главе Первой книги Пятикнижия он нашел историю Содома, Лота, его превратившейся в соляной столб жены и его безымянных и безмужних дочерей. Лот и его дочери остались после истребления Содома, и дочери, после того как переспали с ним, забеременели и дали начало родам моавитян и аммонитян; о Лоте после ночей с его дочерьми, когда он был так пьян и так крепко спал, что ничего не заметил, речи больше не было. И не говорилось ничего в том смысле, что моавитян и аммонитян, или дочерей, или Лота постигло какое-то проклятие. На безмужье и отец – мужчина, не в обиду будь сказано: Бог подходил к делу прагматично, и, хотя Бастиан в него не верил, такой подход успокаивал.

А еще история Иакова, Рахили, Лии и Лавана! Иаков любил Рахиль, она была ему обещана, он на ней женился, радовался ей и не заметил, что Лаван вместо Рахили привел на ночь ее старшую сестру Лию, потому что не хотел или не мог выдать замуж младшую сестру раньше старшей. Иаков заметил подмену только на следующий день. «Утром же оказалось, что это Лия». Иакову это не повредило. Через неделю он смог взять в жены и Рахиль, после чего с Лией, с Рахилью и с их служанками Валлой и Зелфой производил на свет детей одного за другим.

В двадцать девятой главе Первой книги Пятикнижия история излагалась буднично, и Бастиан попытался найти в романе Томаса Манна об Иосифе больше звуков и красок, а также рассмотрение вопроса о том, может ли в самом деле мужчина принять одну женщину за другую и считать, что спит с той, в то время как спит с этой. Может ли так напутавший мужчина считать, что его «бес попутал», не должен ли он сказать себе, что просто присутствие женщины было сильнее его и ему было все равно, с кем он спит? Но Бастиана оправдывал и Томас Манн. Его Иаков удостоверился, насколько мог, в присутствии Рахили, ему казалось, что его руки узнали ее волосы, ее глаза и щеки, плечи и руки, – и только тогда Лия стала его прекрасной подругой на всю эту ветреную ночь.

В общем-то, если не считать лавановского обмана, все играли с открытыми картами. Рахиль, Лия, Валла и Зелфа знали, что отец их детей – Иаков. Бастиан о ночи с Марой ни с Терезой, ни с Сильвией не говорил; и Мара, и он вели себя так, словно ничего с ними не случилось. Поговорить с Терезой и Сильвией? Временами он думал, что это освободило бы их всех, хотя не понимал для чего. Это бы только все осложнило. Нет, говорить с Терезой и Сильвией было невозможно.

11

Через четыре недели после возвращения из Монтафона Мара объявила, что она беременна. Ликование женщин было велико, и Бастиан присоединился – а что он должен был? Чтобы эта беременность не прервалась, Мара береглась и принимала все меры, много отдыхала, ела легкую пищу, а на прогулках ходила медленно и осторожно – пока об этом не узнал врач и не заявил, что все это глупости. Потому что беременность протекает совершенно нормально, Мара здорова и ребенок крепкий. И начался второй этап беременности, когда все изменения состояния и внешности Мары, цветущее лицо, набухающий живот вызывали не страх, а радость. Бастиан радовался, потому что женщины были счастливы; Тереза, казалось, цвела и пухла вместе с Марой, и таких эротических запросов к нему у нее давно не было. Что за женщина!

Как-то раз, когда на УЗИ Мару сопровождали Тереза и он, поскольку Сильвия была занята, врач заметил: «Хорошо, что вы переключились». Это замечание не выходило у Бастиана из головы. Переключилась с чего на что? С замороженного семени анонимного донора на того донора, который поближе? На того донора, с которым она… Который с ней спал? Врач говорил о «переключении» при Терезе и при нем, то есть полагал, что они об этом знают. В то время как Мара… Только тут Бастиан сообразил, что после Монтафона Мара никаких новых попыток искусственного оплодотворения не предпринимала. Или это прошло мимо него? Как это, когда о каждой попытке всякий раз столько говорили?

Или женщины тоже играют, пряча карты, как и он? Они что, знают, что Мара спала с ним? Может быть, они это даже вместе решили и спланировали? И Тереза с Сильвией не поехали с ними в Монтафон, чтобы Мара могла получить, что ей требовалось?

Бастиан заботливо поинтересовался, какой определен срок беременности и когда ожидать роды. Ответ мало ему помог. Оказывается, можно предположить, что тест на беременность после искусственного оплодотворения в декабре дал неверный результат, и Мара на самом деле тогда забеременела. Тест на беременность? Но Мара после искусственного оплодотворения никогда не удовлетворялась результатом одного теста, а всегда надеялась и делала второй и третий. Но, как слышал Бастиан, ошибочные повторные тесты на беременность, к сожалению, не редкость. Он спросил в аптеке. Провизорша пожала плечами:

– Повторные? Во всем, что человек делает руками, мы не можем исключать ошибки. Но чтобы и повторные?

Бастиан не знал, что думать. И уж тем более не знал, должен ли он реагировать – и как, если придет к заключению, что все это женщины решили и спланировали. И поскольку ни к чему прийти он не мог, то в конце концов сказал себе, что так все это быть не могло. Тереза и Сильвия ничего не знали. Только Мара и он знали эту тайну и хранили ее. К сохранению тайны относилась и необходимость радоваться ребенку так, словно все это дело вполне естественное.

Это было где-то на седьмом или восьмом месяце. Тереза вернулась домой от Мары, у которой они полдня готовили для ребенка комнату, одежду и кроватку. Бастиан приготовил ужин: филе с салатом, багет, красное вино, – и потом они пересели с бокалами на диван и включили без звука телевизор, чтобы не слушать диктора, а посмотреть картинки. Тереза прильнула к нему:

– А тебя твоя новая роль поначалу немножко смущала. Если б ты знал, как я счастлива, что мы скоро станем дедушкой и бабушкой и что ты рад, что станешь дедулей.

Он вздрогнул:

– Дедулей? Нет, я не буду ни «дедуля», ни «деда», ни «дед» и ни «дедушка». Ни для тебя, ни для Мары, ни для ребенка. Я останусь Бастианом.

12

Тереза хотела присутствовать при родах, но Мара и Сильвия, проявив терпение и осмотрительность, донесли до нее, что и роды, и первые часы с ребенком после родов они хотят оставить за собой. Тереза и Бастиан пришли на следующий день, полюбовались и повосхищались ребенком и поздравили обеих матерей. Они заранее знали, что будет мальчик. Но его имя Мара и Сильвия тогда им не открыли. Оскар! Бастиан это имя ненавидел и спрашивал себя, знала ли об этом Мара и не для того ли она выбрала это имя, чтобы напомнить ему, что его сын – не его сын.

Можно подумать, ему нужно было это напоминание. В одностороннем бессловесном разговоре он сказал своему сыну, что они принадлежат друг другу, но вместе быть не смогут. Они смогут только через забор смотреть друг на друга, прикасаться друг к другу, друг с другом разговаривать, смеяться и плакать. И ничего тут не изменишь. Ему очень жаль.

Ему было очень жаль – и ему было жаль этого бедного маленького червячка, который много плакал и от которого слишком многого требовал этот мир с его светом и шумом. Бастиан был бы рад помочь ему, но как он мог? Разумеется, в последующие месяцы и годы он сможет во многом ему помочь, он сможет поднять соску, обтереть ее и снова дать ему, он сможет строить с ним башни и разрушать их, и снова строить, и снова разрушать, он сможет бежать рядом с его велосипедом и, если велосипед начнет заваливаться, придержать за седло, он сможет делать с ним уроки, как делал их с Марой. Но тот груз слишком больших требований, который Бастиан, как ему казалось, почувствовал, он не мог снять с Оскара при первой встрече, не сможет и при последующих.

Но, может быть, он тут и ошибается. Когда в разговоре с Терезой он упомянул об этих слишком больших требованиях, она не поняла, что он имеет в виду. Тем более что Оскар уже крепенький, бодренький мальчик, которому нравится все исследовать и который так жадно всему учится. Они полюбят друг друга, Оскар и Бастиан, который скоро перестанет сопротивляться имени «дедуля». Оскар будет рад, если люди скажут, что они похожи, и какой замечательный получится из Бастиана отчим и отче-дед, если окажется, что приемная дочь родила похожего на него приемного внука. Мара, услышав это, засмеялась. Бастиан смущенно улыбнулся.

Иногда он вспоминал Фабера, Лота и Иосифа. Фриш был не прав, дочь не обязана умереть, и отец тоже. А Библия права: дочери могут стать счастливыми матерями, и ночь с фальшивой женой не может разрушить счастье с настоящей. Мара была счастлива, и они с Терезой были счастливы. Из чего-то настоящего так часто получается что-то фальшивое. Так почему бы точно так же из чего-то фальшивого не получиться чему-то настоящему?

Лето на острове

1

Родители, уезжая в отпуск, еще никогда не брали его с собой. Отец не хотел в отпуске делить жену ни с кем, так что мальчик и его сестра проводили свои каникулы у дедов и бабушек, дядьев и теток.

Но летом 1957 года все было по-другому. С начальником отца произошел несчастный случай, отец должен был принять отдел и в отпуск уйти не мог. Мать хотела остаться с ним, но только-только выздоравливала после гепатита, и врач сказал, что она нуждается в отдыхе и ей надо в Альпы или на море. Тогда она захотела, раз уж так, взять с собой обоих детей, но пятнадцатилетняя дочь настаивала на теннисном лагере, который заслужила и на который откладывала деньги. Так что мать и одиннадцатилетний сын поехали вдвоем.

Мальчик осознал это только в поезде. Отец и сестра провожали их с мамой на вокзал и к поезду, через открытое окно купе происходил обмен последними наставлениями и напоминаниями, потом было махание платочками до тех пор, пока платочки не скрылись из виду. Мать закрыла окно и села, и мальчик сел напротив нее. В купе больше никого не было. Он был наедине с ней.

Она поставила на сиденье рядом с собой сумку, вынула из нее книгу и положила на колени, держа обеими руками. Она улыбнулась мальчику, и, как ему показалось, это значило: она рада, что он с ней, но не хочет, чтобы он ей мешал. Она раскрыла книгу и начала читать.

Такой он не видел ее никогда. Дома она была все время в движении – в кухне, за столом, за швейной машинкой, в домовой прачечной, в саду, за фортепьяно. Может быть, она сидела так в кресле с книгой вечером, когда он уже был в кровати? Вот так, откинувшись на спинку, закинув ногу на ногу и с таким вниманием устремив глаза на страницы книги, что, кажется, ничего больше для нее не существует? Но конечно, на ней тогда было не такое красивое платье: серое, с маленьким круглым вырезом множеством пуговиц и длинными рукавами, – которое подходило к ее серым глазам и каштановым волосам и которое мальчик еще никогда на ней не видел. Никогда не видел он и прозрачных поблескивающих серых чулок, которые были на ней, он вообще как-то никогда не замечал ее ноги – женские ноги, как с реклам на афишных тумбах. Потом он заметил, что и лицо его матери было новым, и оно тоже напоминало лица женщин, знакомые ему по рекламе: щеки с розовым румянцем, выщипанные брови, накрашенные губы – лицо для витрины.

Он стал смотреть в окно. Поезд был скорый, и мир проносился мимо: поля, деревья, дома, машины на переездах, люди на перронах, встречные поезда. Иногда он замечал что-то издалека, видел, как это медленно растет, растет – и в долю секунды проскакивает и улетает назад. Он огляделся в купе: два пустых сиденья рядом с его матерью и два пустых сиденья рядом с ним; сетки для багажа, большая – вверху, в ней оба чемодана, и под ней – маленькая, с продуктами на дорогу, бутербродами и яблоками; столики, которые можно вытянуть вверх и утопить вниз; обогреватель с регулятором нагрева. Взгляд его снова и снова возвращался к матери – знакомой, чужой, красивой; он не помнил, чтобы когда-нибудь видел ее такой красивой, чтобы когда-нибудь видел такую красивую женщину.

Он ждал, когда она опустит книгу, снова улыбнется ему и заговорит с ним. Но она все читала. На миг он испугался, словно оказался в поезде с какой-то чужой, словно был один, был забыт, пропал. Потом он заснул.

2

Когда он проснулся, поезд стоял. Мать спала. Она отложила книгу, подтянула под себя ноги на скамье и спрятала голову и плечи в пальто, висевшее на крючке. Поезд стоял на свободном пути, люди в железнодорожных мундирах и фуражках бегали вдоль поезда, загоняли пассажиров, которые хотели выйти, обратно в вагоны и закрывали двери. Потом поезд тронулся.

Но шел пока еще медленно. Мир уже не проносился мимо; мальчику казалось, что он перелистывает книжку с картинками, страницу за страницей: луг с коровами, крестьянский двор, улица с автомобилями, заправочная станция, рыночная площадь, вокзал, фабрика с трубой, из которой поднимается дым. Потом пришел проводник, открыл дверь, сказал, что поезд сломался и на следующей станции все должны сойти и ждать запасного, и снова закрыл дверь.

– Что такое? – Мать еще не вполне проснулась. Мальчик объяснил ей, она кивнула, наклонилась к нему и поцеловала в щеку. – Вот и приключение, наша поездка становится приключением. И если мы не успеем на корабль, мы переночуем и поплывем завтра с утра.

Так и получилось. Когда запасной поезд добрался до маленького городка на побережье, последний паром уже ушел. Берег был илистый и топкий; лужи, затоны, ничего для приезжающих на лето, никаких отелей для отпускников. Над вокзальным кафе имелось несколько номеров, но их было далеко не достаточно для путешественников, высадившихся с запасного поезда на побережье, поэтому открыли зал ожидания и раздали шерстяные одеяла. Мать даже и не подумала участвовать в борьбе, развернувшейся за комнаты; вместо этого, осмотревшись в зале ожидания, она нашла тихое место в углу за какой-то скамейкой. Из одеял она устроила бивуак, и для мальчика все это было захватывающим: зал ожидания, разговоры, жалобы, смешки, шепоты людей и эта походная постель – не мягкая, но и не слишком жесткая. Через открытые окна в зал ожидания лились запахи и шорохи моря. Мать легла рядом с ним и притянула его к себе. Он был под защитой.

На следующее утро все проснулись веселые; ночь преодолели, в вокзальном кафе были кофе, хлеб и джем, капитан парома пожелал всем доброго утра и объявил отплытие через полчаса. За одним столом с матерью и мальчиком оказались муж и жена с тихими девочками-двойняшками и бледный мужчина с черными волосами и серьезным взглядом. Мальчик не столько слушал разговоры взрослых, которые с откровенностью, порожденной такой непредвиденной ситуацией, представлялись друг другу и рассказывали о себе, сколько внимательно приглядывался к ним: муж и жена были старше, чем его родители, а дочки моложе его; муж и жена были вежливые, дочки – воспитанные, а мужчине было примерно столько же лет, сколько маме, на которую мужчина время от времени поглядывал. Мальчик пытался заставить дочек засмеяться, захлопать глазами, приподнять бровь, сморщить нос, но они смотрели на него так спокойно и воспитанно, что он это бросил, вздохнув, – и тут обе прыснули. Они издевались над ним. Когда их маленькое общество снова собралось на борту, мальчик теребил мать до тех пор, пока она не отправилась с ним обследовать паром и они не обегали все коридоры и палубы. Он не хотел больше видеть вежливых родителей, дурацких дочек и бледного мужчину, который не побрился в туалете вокзального кафе и у которого щеки и подбородок все больше серели; так что, когда они с матерью наконец вернулись, паром уже готовился пристать, и прощание было коротким.

К ним подошел человек в ливрее с ручной тележкой и проводил их к отелю «Нордзее». У них было две комнаты, соединявшиеся дверью: большая комната с двойной кроватью и балконом, с которого можно было смотреть в открытое море, и маленькая, в которой была одна кровать, а из окна была видна только глухая стена соседнего дома. Мальчик давно знал, что дома, когда обсуждалось что-то серьезное, последнее слово было за матерью, которая часто не считалась с возражениями отца. И еще он заметил, когда родители водили его к своим родителям, что мамины были богаче, чем отцовские. Значит, это был не отпуск отца, а отпуск матери. Вот и за едой произошло то, чего никогда не бывало при отце: мальчику было разрешено заказать, что ему нравится, а мать выпила бокал вина.

3

Им предстояло провести на острове четыре недели, и через несколько дней ритм их отпускной жизни установился. Они завтракали в девять, шли на пляж, брали лежаки у самой воды, купались, играли в мяч или в ринг-теннис, читали и обедали в закусочной рыбными булочками или горячими сардельками. Потом они разделялись: мальчик оставался на пляже, а мать возвращалась в отель поспать после обеда. В четыре она забирала его на прогулку по берегу – они шли или в дюны, или в деревню; мальчик хотел бы проехать в разведку на велосипеде до самого конца длинного острова, но мать на велосипеде ездила плохо, опасалась за себя и за него и брать напрокат велосипед не стала.

Часы, когда мать спала, тянулись для мальчика долго. Он наткнулся на сестер; они под руководством отца строили сложный и скучный песочный замок и пригласили его участвовать. Но он чувствовал себя слишком взрослым для этого. Потом, побродив в одиночестве, он пожалел, что отказался, но был слишком горд, чтобы на следующий день снова появиться в окрестностях песочного замка и получить еще одно приглашение участвовать.

Так что первые дни он оставался на лежаке, ставил спинку лежака то круто, то полого, ложился то вдоль, то поперек, читал свою книжку, «Тома Сойера», читал и книжку матери, «Лолиту». Он заметил, что эта книга не для него, да она его на самом деле и не захватила, но там было что-то смущающее, возбуждающее, в ней было какое-то искушение, и он каждый день сначала считал, что должен ему противостоять, а потом все-таки противостоять не мог. Эта книга изменила его взгляд. Он смотрел теперь не только на женщин, заходивших в воду и выходивших из воды – мокрыми и почти голыми под намокшими купальниками, – на их полные груди, и обтянутые ягодицы, и округлые бедра, которые приходили в волнующее движение, когда женщины шли или бежали. Его теперь привлекали и девочки, по которым было видно, что они когда-нибудь станут женщинами, но пока еще не стали. Через несколько дней любопытство снова привело его к сестрам, которые все еще трудились с отцом над песочным замком. Да, у них уже были маленькие груди, и бегали они уже не так, как мальчишки, а слегка покачивая бедрами и попой. Да, они готовы с ним скатываться с дюн и потом бежать в воду. Стройплощадка песочного замка им уже надоела.

Но родители не хотели терять их из виду. Они могут кувыркаться в дюнах и в воде, они могут отыскать место на пляже, чтобы играть в «Братец, не сердись»[17], но – только в пределах видимости. В один из первых дней они после обеда убежали, их долго не было, и родители беспокоились.

Наверху в дюнах мальчик нашел яму, из которой они видели родителей и в которой родители могли видеть их, во всяком случае сидящих прямо. Яма защищала от ветра. То, что там не было тени, для обеих девочек и мальчика не имело значения; за эти дни они стали невосприимчивы к солнечным ожогам. Родители после некоторых колебаний поняли, что дети хотят иметь свое место, и согласились на яму.

4

Они до изнеможения бегали и катались по дюнам и играли в пятнашки в воде. И теперь они впервые в середине дня забрались в свою яму. Они лежали напротив друг друга, мальчик на одном скате ямы, девочки – на другом, одна лежала на спине, другая – на животе, его ноги были между ногами девочек. Мальчик устал, и ему было приятно ощущать, как солнечное тепло проникает в его тело и наполняет его. Он не хотел шевелиться, но в нем что-то шевелилось, куда-то стремилось, к чему-то тянулось, он не знал куда и к чему, но это имело отношение к девочкам. Ему казалось, что он чувствует их ноги возле своих.

– А ты это уже делал? – спросила девочка, лежавшая на спине, она приподнялась и оперлась на локоть. Моника? Или Биргит? Он не мог отличить двойняшек одну от другой.

– Что?

– Целовался?

Он покраснел:

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать – по-настоящему.

Ее сестра перевернулась с живота на спину и села:

– Не делай вид, что ты знаешь, как целуются по-настоящему.

– С языком. Оба раскрывают рты и высовывают языки.

Ее сестра засмеялась, раскрыла рот и высунула язык.

– Так?

– Одна ты не можешь целоваться. Все эти вещи делают, когда ты не одна. – Она повернулась к мальчику. – А ты девочку уже видел?

Он все еще был красным.

– Девочку… Ну конечно, я…

– Я снова хочу сказать – по-настоящему. Видел и трогал?

Мальчик в замешательстве переводил взгляд с одной на другую.

– Позволим ему?

– Если и он нам позволит.

Они не ждали, пообещает ли он и им тоже позволить. Они стащили купальники с плеч на бедра, вызывающе посмотрели одна на другую, вытянулись и спустили купальники ниже колен. Мальчик сначала следовал глазами за купальниками, от плеч к коленям, и задержался на мокрых спутанных комках. Потом он поднял глаза: он хотел увидеть груди девочек, и хотя он не был уверен, есть ли в самом деле там маленькие груди или вовсе и нет, но он был как зачарованный и поднял руку. Девочки захихикали и раздвинули ноги. Мальчик увидел белый треугольник между загорелыми ногами, щель, в которой что-то круглилось, и вспомнил, что несколько лет назад видел так свою сестру, но тогда это его не затронуло. А теперь это зрелище возбуждало его, оно было запрещенное, таинственное, волшебное, оно отталкивало и обещало, оно манило его, хотя он и не знал – к чему. Он опустил руку и хотел потрогать треугольник одной из девочек, но остановился.

– Теперь ты!

Он спустил плавки ниже колен, раздвинул ноги и показал свой срам. Одна из девочек взяла его за член и немножко потянула, вторая сделала то же. Он сдвинул ноги. Когда он хотел снова надеть плавки, одна из девочек сказала:

– Вот так и он лежал на твоей матери. Голый и с плавками ниже колен.

– Что? – Он не понял.

– Этот мужчина. Когда мы убежали в дюны. Они лежали вместе, он на ней, и стонали.

Он замотал головой. Он мотал головой и не мог остановиться. Он встал, мотая головой, натянул плавки, сбежал вниз по дюне и убежал оттуда.

5

Он побежал не к лежаку, а в другую сторону, там был уже дикий пляж, валялся пляжный мусор и какая-то группа подпевала молодежному шлягеру, несущемуся из туристского приемника. Он продолжал бежать до тех пор, пока уже не было слышно шлягера. Он сел на песок.

Ему не было стыдно, когда он и девочки оголились. Теперь ему было стыдно. За себя, и за девочек, и за мать, и за мужчину. То, что они делали, все они, показалось ему фальшивым, грязным, отталкивающим.

Мужчина. Тот мужчина, которого он видел за завтраком и не хотел видеть на корабле? Мужчина с серьезным взглядом, у которого щеки и подбородок все больше серели? Мужчина, который все поглядывал на его мать? Кто же еще. На острове мальчик его не встречал. Где он живет? В том же отеле? Они встречаются с матерью, когда он засыпает? Может быть, они и сейчас вместе в дюнах? Его мать голая, как только что обе девочки, и мужчина голый, как только что он?

Он не хотел представлять себе это, не хотел представлять себе мужчину и больше всего не хотел представлять себе мать. Он никогда не заходил случайно в спальню своих родителей, никогда не видел отца, лежащего на матери, никогда не слышал их стонов. Он не хотел этого и сейчас. Но он знал, что между его родителями это было правильно, а между его матерью и этим мужчиной – нет. Почему она это сделала? Может ли он у нее спросить? Может ли он рассказать ей об этих девочках и о себе? И если он ее не спросит и ей не расскажет – сможет ли он тогда вообще с ней разговаривать?

Пора было возвращаться к лежаку; часов у него не было, но он чувствовал, когда уже подходило к четырем. Он поднялся и пошел – медленно, нерешительно, то по воде, то по песку, снова и снова останавливаясь рассмотреть какую-нибудь раковину, или необычный обкатанный камешек, или медузу, или что-нибудь еще, до чего на самом деле ему не было никакого дела. Он хотел обдумать свою встречу с матерью, но не знал, как это делается, с чего начинать обдумывание, каким образом продвигаться, как дойти до цели. А что сделает мать, если он… У него не получалось это представить.

Он прошел мимо песочного замка, над которым трудился один отец, без дочерей.

– Ты чего же это убежал?

– Я… Мне надо было. И еще я хотел узнать, что там, дальше.

– Биргит и Моника все еще наверху. – Отец кивнул в сторону ямы.

– А вы их можете отличить одну от другой?

– Моника, когда ей было три года, упала, и у нее такой маленький шрамик на шее. Вот тут. – Отец притронулся к своей шее под левым ухом.

Мальчик не хотел, чтобы девчонки считали, что он просто сбежал. Но и краснеть снова он тоже не хотел.

– Ну, я еще приду потом.

6

Он увидел мать издалека. Она шла ему навстречу легкой свободной походкой, веселая, улыбающаяся, очки от солнца в каштановых волосах, поверх темно-красного купальника открытая белая блузка и белые шорты.

– А вот и ты! – Она слегка притянула его к себе и поцеловала в голову.

До сих пор он всегда спрашивал: «Хорошо выспалась?» – сейчас не получилось. Но не мог он и спросить: «Отдохнула?» или «Ну, как ты?». Но и ничего не сказать он тоже не мог.

– Я был с девочками.

– Поужинаем как-нибудь со всей семьей? – (И позвать еще этого мужчину с серьезным взглядом и тенями на щеках и подбородке? Но он этого не сказал.) – Как ты думаешь?

Он представил себе девчонок, как они, взглянув на его мать, всякий раз подталкивают друг друга и хихикают или прикрывают ладонью рот. Нет уж, этого совсем не нужно.

– Я думаю, они хотят оставаться между собой.

– А ты просто спроси как-нибудь. И привет от меня передай. – И так как он ничего не сказал, она спросила: – Или мне пройти мимо них?

– Нет. Я сам спрошу.

Потом они лежали на лежаках, как обычно, но ничего не было как обычно. Обычно, когда он натыкался в «Томе Сойере» на особенно веселое, или удивительное, или волнующее место, он толкал мать и читал ей это место вслух, и они его обсуждали. И он снова и снова поднимал глаза от книги, смотрел на людей, на собак, на кем-то запущенного змея, на игрушечный парусник, который кто-то ставил на воду, и указывал матери на то, что казалось ему интересным. Он просил у матери бутылку сока, или яблоко, или печенье, и они делали перерыв на сок, яблоко или печенье. Проходило какое-то время, он толкал ее и спрашивал: «Идем купаться?»

А теперь он сидел рядом с ней и молчал. Он понимал, что так неправильно, и пытался замаскировать это, якобы целиком уйдя в книгу. Он не поднимал глаз и, когда она к нему обращалась, бормотал что-то в ответ, не глядя на нее, словно не мог оторваться от книги. Когда наконец она спросила, идет ли он с ней купаться, он вскочил, забежал в воду, поплескался там, не оглядываясь на нее, и вернулся к лежаку, не дожидаясь ее.

Думала ли мать, что все в порядке, просто он немного отвлечен чем-то, рассеян, невнимателен? Он не знал, что она думает. Он только знал, что иначе не может. Он заметил, что она удивлена, может быть, и озабочена. Но объяснений от него не требовала.

7

Только когда он уже лежал в кровати, она, пожелав ему спокойной ночи, спросила:

– Серьезный мой, что случилось?

– Про что ты?

Она засмеялась теплым ласковым смехом и погладила его по голове и по щеке:

– Ты знаешь. Но если сегодня ты не хочешь об этом говорить, я спрошу тебя и завтра.

И что тогда? Он знал, что, может быть, еще день он сможет выдержать, но два – точно нет. И то, что он все равно скажет послезавтра, почему не сказать сегодня?

– Они тебя видели. Девчонки. Тебя и того мужчину. В дюнах.

Вспоминая это лето десятилетия спустя, он не мог понять реакцию матери. Она могла спросить: «И что же они видели?» – покачать головой и, немножко раздражаясь и немножко развлекаясь, все отрицать, и он был бы удовлетворен. Но вместо этого она спросила:

– И как же случилось, что они тебе об этом рассказали?

– Они… Мы…

Он не хотел рассказывать, что они делали в яме. Но он чувствовал: они с матерью оказались в такой ситуации, что она врать не станет и ему врать нельзя. Словно обрушилась разделявшая их стена – стена авторитета, стена возраста, стена пола. И он все-таки рассказал, что они делали.

– Было хорошо?

– Хорошо, но это было неправильно.

– Неправильно? – Она серьезно посмотрела на него. – Ничто из того, что между мальчиками и девочками хорошо, не может быть неправильным. Ни раздевания, ни взгляды, ни прикосновения. – Она усмехнулась. – Тебе еще так много предстоит открыть в девочках, в себе с девочками, – так много хорошего. Как это может быть неправильно!

– А ты и этот мужчина?

– И это тоже хорошо, очень хорошо. – Ее взгляд оторвался от него, стал мечтательным.

Он не решался потревожить ее мечту. Но потом все-таки спросил:

– А отец? Это разве не его?

Ее взгляд вернулся к нему.

– Да, это так. Когда я снова увижу отца, это будет его, только его. Но теперь я здесь, и это хорошо. Этот мужчина… Он так напомнил мне…

– Кого?

– Он не вернулся с войны. Мы были знакомы всего одну неделю, потом госпиталь переезжал, и его отправили на Восток, а меня на Запад. И этого, хорошего, у нас не было. Было слишком много дел, и мы были слишком робкими. – Она усмехнулась, снова уйдя в свою мечту. – Ну вот теперь у нас это все-таки было.

8

Перестав скрывать свою близость с этим мужчиной, она переменилась. Ее походка стала стремительнее, движения шире, свободнее. Когда она что-то описывала и объясняла жестами, ей случалось опрокинуть вазу с цветами или сбросить со стола бокал вина. И тогда она смеялась, и в ее смехе слышалось ликование, а в голосе – подъем, возбуждение, даже когда речь шла о чем-то будничном. Ее лицо светилось, ее глаза сияли – мальчик еще никогда не видел в ней такого света.

И еще она никогда не была так нежна с ним. Когда они шли, она часто прижимала его к себе, когда стояли на пляже или в воде, она часто обнимала его и часто целовала в волосы, в плечо или даже в губы, просто так. Это действовало на мальчика иначе, чем те привычные нежности его матери, его бабушек и теток, когда взрослые естественно распоряжались ребенком. Это было уважительно, бережно.

А потом наступила жара. Метеорологи говорили о волне тепла, о тропических ночах, об опасности пожаров в лесах и полях. На острове пожары не угрожали. Но жара налегла на остров, как мягкая теплая пена, и все стало двигаться медленнее: персонал, отдыхающие, лошади, перевозившие на свободном от автомобилей острове людей и грузы, собаки и кошки, которые вообще шевелились, только когда солнце сгоняло их с отысканного в тени места. На пляже больше не строили замков и не играли; люди лежали на лежаках или в их тени.

И мать тоже стала медлительнее. В ее движениях появились тяжесть, вялость, которых мальчик в ней раньше не замечал. Ему это нравилось; нежности матери тоже стали тяжелыми и вялыми, и ему казалось, что он может от них уклоняться. Однажды, когда она в четыре часа вернулась к нему, она принесла с собой какой-то запах, который ему понравился, у нее такого не было; он спросил ее, она помотала головой, и запаха он больше не чувствовал. Но она все еще могла что-нибудь на столе опрокинуть или со стола сбросить и все еще смеялась над этим, удивленно и беззаботно.

Несколько раз мальчик шел следом за матерью, видел, как они встречаются за деревней с тем мужчиной, приветствуют друг друга и уходят в дюны. На том же месте они прощались три часа спустя, мать высвобождалась из объятий мужчины, и он оставался стоять там.

Каждый день мальчик встречался с сестрами. Моника отличалась от Биргит не только шрамиком на шее. Она была быстрее, бойчее, смелее. Она удирала от родителей, утащив тент от солнца. Так что они могли валяться в яме, не мучаясь от жары. Но тела их были горячи, в головах плыло, и, когда у одной из сестер или у мальчика возникала мысль «Будем?», она возникала и у остальных, и они раздевались, и смотрели друг на друга, и трогали друг друга, и иногда пытались целоваться – по-настоящему целоваться, но как-то с этим не освоились. Им было хорошо, от своего тела и от тела другого они испытывали радость, которая отнюдь не стремилась к высшей точке, к завершению, но была лишь чувственным удовольствием.

Нежность матери, прикосновения девочек, солнце, которое переплавляло мальчика, и счастье, которое его переполняло, – это лето чувственности не только оставалось в его воспоминаниях, но и питало томление, которым всегда наполняло его любовь к женщине. Томление должно быть в любви, как оно было и в чувственности того лета.

9

Да, мать была права: то, что хорошо, не может быть неправильно. Лишь позже он спросил себя, было бы это лето таким же правильным, если бы он проводил его с отцом и любовная связь возникла у отца. Он не выдал бы его, как он не выдал мать. Но о связи отца он ничего не сказал бы ей, оберегая ее. О ее связи он ничего не сказал отцу не для того, чтобы поберечь его, а для того, чтобы защитить ее. Так что же, связь матери была правильнее, чем была бы связь отца?

Волна тепла закончилась, и в те несколько дней, что оставались до отъезда мальчика и его матери, было холодно и шел дождь. Дождь шел день за днем, мать и тот мужчина не могли встречаться в дюнах и сидели в кафе, пока мать не попросила мальчика пойти после обеда в публичную библиотеку, оставив комнату им. В день отъезда мужчина провожал их на паром; он плакал, в то время как мать сохраняла самообладание и была почти весела.

Такой она и вернулась домой. Мальчик видел, что она вела себя с отцом точно так же, как до этого лета. Она снова была его, только его. Как-то, когда она желала сыну спокойной ночи, он спросил, что делает тот мужчина, скучает ли она по нему, встречается ли с ним, и она покачала головой. Она ничего не знает о нем и ничего не хочет о нем знать. То, что кто-то может так выпасть из жизни матери, что можно так выпасть из жизни другого, немножко напугало мальчика. Но вскоре его больше стало беспокоить то, что он видит во сне Биргит, то, что они во сне что-то друг с другом делают, и то, что, когда он просыпается после этих снов, у него влажные трусы. Потом он стал видеть сны про Хельгу, девочку из их класса.

После смерти матери он нашел в потайном ящичке ее бидермейерского письменного стола связку писем того мужчины. Первые мать распечатывала; они были полны любви и боли и молили о встрече. Последние она оставила нераспечатанными; почтовые штемпели свидетельствовали, что письма приходили и через годы после того лета. Он тоже не стал вскрывать письма; хотел когда-то вскрыть их и прочесть, хотел сжечь не вскрывая, хотел узнать, жив ли еще этот мужчина, и отослать ему письма, хотел встретиться с ним, хотел еще раз съездить на остров.

Он больше не был там после того лета. После смерти отца они с матерью совершали иногда маленькие путешествия: в Венецию, на остров Майнау, в парки Браниц и Мускау на садово-парковую выставку. Он как-то спросил ее, не хочет ли она еще раз на этот остров. Она сидела напротив него в бидермейерском трубчатом кресле, в котором в поздние годы любила сидеть, читая или слушая музыку.

– Остров, – сказала она, – остров. – Она усмехнулась. – А помнишь серое платье с маленьким круглым вырезом, множеством пуговиц и длинными рукавами, которое было на мне в ту поездку? Оно с тех пор так и висит у меня в шкафу.

Даниэль, брат мой

1

Известие о смерти брата и невестки настигло его в Америке. Ему позвонила племянница, и еще прежде, чем она сказала, он уже знал, что оба покончили с собой.

– Они покончили с собой.

Крис, как звали в семье его брата Кристиана, соорудил на полу ванной постель для себя и Дины, уплотнил щели в двери, зажег древесный уголь, оба приняли снотворное, заснули и уже не проснулись. Перед ванной Крис поставил экран, чтобы никто не открыл дверь, не подготовившись. Племянница, жившая всего в нескольких кварталах и каждый день заходившая к родителям, увидела экран и поняла, что произошло.

– Они говорили об этом, и я ожидала этого самоубийства. Но я надеялась, что они еще дадут себе время, себе и нам.

Племянница говорила по телефону с какой-то бодрой решительностью, которая его поначалу смутила. Потом он вспомнил, что она – медсестра, заботливая, энергичная женщина, и сказал себе, что она, видимо, научилась при летальных исходах мужественно делать то, что должно быть сделано: констатировать смерть, вызвать врача, сообщить властям, позвонить родственникам. Когда будут похороны, она еще не знала.

Он положил трубку; по-прежнему сидя за письменным столом, он видел перед собой квартиру Криса и Дины: холл, коридор, ведущий в музыкальную комнату, дверь в ванную, ванная. На полу между раковиной, ванной и унитазом не много у них было места для смерти. Но возможно, они заснули, крепко обнявшись, и много места им не потребовалось.

Они с Крисом часто разговаривали о самоубийстве. Оба были членами швейцарской организации «Выход», помогавшей при самоубийствах, и помогли своим дяде с тетей. Но чтобы получить помощь от «Выхода», нужно было ехать в Швейцарию. С древесным углем можно лишить себя жизни и дома. Подруга рассказывала ему о таком самоубийстве своей крестницы, и в газете он читал о несчастном случае, когда подростки в дождь занесли гриль на древесном угле в садовый домик и угорели. Он считал, что возможность такого легкого ухода должна успокаивать, и рассказал о ней Крису, не предполагая, что они так спешат.

Болезнь Дины длилась уже много лет: сильные боли, сильные болеутоляющие, снижение способности сосредоточиваться, ослабление памяти. Но она, сидя в своем кресле, с меланхолическим спокойствием переносила выпавшее ей и шутила, что наконец-то может снова и снова перечитывать любимые книги, они каждый раз для нее новые. И он не мог припомнить, чтобы Крис когда-то не был здоровым, крепким, активным. Крис окружал Дину заботой, причем никогда не создавалось впечатления, что все это для него уже чересчур и он больше не может или не хочет.

Рядом с музыкальной комнатой была их гостиная, она же столовая, в которой они, четверо братьев и сестер, собирались летом на ежегодную встречу. Все было так же, как в прошлые годы: сначала сидели с Диной за столиком у кушетки и пили аперитив, потом – за обеденным столом и ели спагетти, сваренные Крисом. Крис много говорил, у него была масса историй из жизни семьи, сохраненных в его памяти и выдуманных, и рассказывал он живо и остроумно. И разве не был Крис – разве не были они оба в этом году особенно веселы? Почему же тогда спустя несколько недель – самоубийство? Или они были особенно веселы, потому что уже решились и уже сбросили с себя бремя жизни? Он вспомнил, как легко проходили их последние дни с женой, после того как они уже решились на развод.

Его взгляд переместился с письменного стола на обширный луг, за луг – на раскрашенный зеленым, желтым и красным осенний лес, за лес – на гряду гор: ближние – зеленые, за ними – синие, вдали – серые. Бледно-серый цвет дальних гор переходил в бледно-серое небо над ними. Как на картине, подумал он, словно композиция художника, и удивился, что эта мысль никогда раньше не приходила ему в голову, и спросил себя, не потому ли она пришла сегодня, что Крис был историком искусства и к лучшим воспоминаниям о нем относились их совместные походы в музеи и на выставки, когда Крис мимоходом рассказывал о картинах, а он слушал, и у него раскрывались глаза и сердце. Этого больше не будет никогда.

Боль потери брата настигла внезапно, как удар. И все воспоминания последующих дней и недель, все вопросы, на которые уже не было ответов, приливы злости от разочарований и обид, приступы тоски по близости, которой так и не удалось обрести, вновь и вновь перемежались болью. Иногда он чувствовал ее приближение, иногда она настигала его, как в первый раз, как удар.

2

Его позвала подруга: они собирались вместе съездить в близлежащий маленький городок; он рассказал ей о Крисе и Дине. Она обняла его:

– Не сердись на него. Дина больше не могла. А он не мог без нее.

«Не сердись на него» – он не понимал этого, пока не вспомнил, в какой ярости она была, когда ее подруга, преданная и брошенная мужем, убила себя и их ребенка. Нет, он не сердился на Криса. Но действительно ли Крис не мог жить без Дины? Или он не мог оставить ее, чтобы она уходила одна? Не хотел, чтобы она лежала одна на полу в ванной и ждала, когда снотворное затуманит сознание? Или чтобы она лежала одна на полу, уже оглушенная снотворным, в то время как он, обнимавший ее, но не принявший таблеток, выпускает ее из рук, осторожно поднимается, поджигает древесный уголь и выскальзывает из ванной? И чем конкретнее представлял он себе альтернативы, тем яснее становилось ему, что это действительно было невозможно – оставить ее, чтобы она уходила одна. А может быть, это как-то смешалось – невозможность оставить ее, чтобы она уходила одна, и нежелание жить без нее. Начинать в восемьдесят новый период жизни, период одинокой жизни без любимой жены… Их тетка и дядя тоже покончили с собой, когда им надо было начинать новый период жизни – жизни не дома, а в приюте.

Он был рад, что эти мысли пришли к нему сейчас, когда он в объятиях подруги. Эти мысли касались вопросов, которые он все чаще задавал себе: надо ли ему беспокоиться по поводу своей возрастающей забывчивости? Обследоваться ли для выявления начинающейся деменции? Как выбрать правильный момент, когда нужно попрощаться с жизнью? Когда он прятался в ее объятиях, на ее груди, на ее животе, об этом думалось мягко и легко. Его голова лежала на ее шее, на ее плече – вот так же защищенно, думал он, чувствует себя лошадь, когда кладет голову на холку другой лошади.

– Останемся здесь? Или ты хочешь какое-то время побыть один? Я могу все покупки и одна сделать.

– Нет, – он высвободился из объятий, – поедем.

Из их стоящего на отшибе дома они сквозь холмы, раскрашенные в роскошные цвета индейского лета, поехали в городок. Ему нравился этот городок, его плоские трехэтажные домики, раскрашенные парапеты крыш, многочисленные столбы с множеством проводов вдоль улиц, медленно едущие, останавливающиеся перед каждым пешеходом машины, супермаркет с широкими проходами, кинотеатр с маленькими зальчиками, несколько хороших ресторанов. С тех пор как годы назад он помог своей подруге отыскать и купить дом, эта местность стала для него уголком родины, может быть, просто потому, что он любил осваиваться в новом окружении и за это время освоился. Раньше Дина могла ездить, и они, братья и сестры, собирались не каждый год у Криса и Дины, а у всех по очереди, но он знал, что до встречи здесь не дойдет никогда. А он бы этого хотел. Он был бы рад показать своим братьям и сестрам то, что стало его миром, встретить их здесь, принять у себя.

Они припарковались на большой стоянке перед супермаркетом, и все было как всегда: покупки, расчет, загрузка, поездка домой, выгрузка и раскладка. Но это утомило его так, что он потом лег в кровать и заснул. Когда он проснулся, его подруга лежала рядом и смотрела на него.

– Не знаю, что со мной. Даже смешно, что меня так утомила эта поездка.

– Это не поездка. Это смерть Криса и Дины.

Он задумался над этим. Утомляет работа, но он никакой траурной работы не совершал, потому что не знал, как ее совершают, и никакой работы воспоминаний не было, потому что он считал, что воспоминания не отыскивают, с ними не работают, им просто позволяют приходить. В его голове постоянно всплывало, что обоих он больше никогда не увидит, больше никогда не опустится на колено у кресла Дины, чтобы обнять ее, больше никогда не будет стоять с Крисом перед картиной, больше никогда не будет сидеть с ними за столом, и если он начинал думать о чем-то другом, о своем писательстве, о работе в саду, о делах, ожидающих его по возвращении в Германию, то проходило совсем немного времени, и холодное дыхание этого «больше никогда» снова касалось его.

– Смерть холодна, и, замерзая, устаешь. – Он придвинулся к подруге так близко, что они смотрели друг другу глаза в глаза. – Как хорошо, что ты здесь. И что ты теплая. – (Она улыбнулась ему.) – Я не думаю, что Крис не мог без нее жить. Я думаю, он не мог оставить ее, чтобы она уходила одна. – Он рассказал подруге, как Крис это сделал. – Дина была слишком слаба, чтобы самой все подготовить и сделать. Она нуждалась в нем. А он не мог все для нее подготовить и потом оставить ее одну лежать там. Хотела ли она иначе? Я бы не хотел, чтобы и ты уходила со мной. Но я бы тоже не смог оставить тебя, чтобы ты уходила одна. – Он говорил запинаясь, вырывая у себя каждую фразу, он не хотел говорить, но в то же время хотел, чтобы его женщина поняла, чтό не дает ему покоя.

– Поспи еще немного, – она обняла его одной рукой, притянула к себе и начала покачивать, – поспи еще немного.

3

Воспоминания пришли на следующий день. Они прокрались уже ночью – не картинами и историями из прошлого, а страхами потеряться. Ему снилось, что в каком-то городе, в который он приехал, он бежит из отеля по мосту к огромному зданию, такой постройке девятнадцатого века, с эркерами и башнями, а в середине – высокий купол над круглым залом с множеством ворот, через которые проезжают трамваи и валят толпы людей, и все это – в необозримой, сбивающей с толку суматохе, и он хочет назад в гостиницу, но, когда через какие-то ворота он выбирается наружу, перед ним – не мост, по которому он пришел, а какие-то мрачные ущелья улиц, и он отчаянно оглядывается и снова отчаянно ищет. Проснувшись, он сразу понял, что это был только сон, но отчаяние потерянности осталось, и он вспомнил одно воскресенье, бывшее много-много лет назад.

Его одиннадцатилетний брат, возвратившийся из Давоса, где из-за астмы три года жил у тетки, был отправлен вместе с ним, шестилетним, в церковь на детскую службу. Они шли, держась за руки; ему было хорошо от близости старшего брата, при отъезде которого он плакал, которого ему не хватало и возвращению которого он был рад. В церкви его разлучили с братом и отвели в часовню к так называемым ягняткам – маленьким детям, которых еще не считали созревшими для детской службы. Все было ужасным: разлучение с братом, страх, что потом он больше не найдет брата или брат больше не найдет его, смущение от пребывания вместе с маленькими, из которых он никого не знал и с которыми он, не ходивший в детский сад и еще не ходивший в школу, не знал, как общаться. Он был потерян.

Что было потом? Испытал ли он облегчение, когда прошел этот час и он снова увидел брата? Или он так и не выбрался из той потерянности и, плача, бежал домой, держась за руку брата? И что он – и что брат – рассказали матери? Во всяком случае, его, кажется, никогда больше не водили в часовню к «ягняткам».

Ему вспоминались другие случаи, когда он с братом куда-то шел, уже не держась за его руку, но доверяясь – и будучи вверен ему: в магазин, отвезти на тележке макулатуру в пункт приема, в зоопарк, на гору за городом – кататься на санках и лыжах. Ему вспомнился вигвам из веток, который на его день рождения брат построил для него в лесу. Фигурки индейцев и ковбоев, которые принадлежали им обоим и которыми они вместе играли, причем свою половину он всякий раз получал от производившего раздел брата и всегда чувствовал себя обманутым. Выстиранные марлевые повязки, которые перед сном скатывали и которыми обматывали воспаленные ладони брата, страдавшего от экземы. Само засыпание в общей комнате в стоящих рядом кроватях, когда они снова и снова желали друг другу спокойной ночи, отчего в конце концов и засыпали.

Последний раз брат взял его с собой как-то вечером поиграть в садовом домике, принадлежавшем семье одного друга. Во что собирались играть брат и этот друг? Зачем брат хотел, чтобы и он был при этом? Или брат взял его с собой, потому что брату было поручено смотреть за ним? Сбоку на садовом домике они обнаружили большое осиное гнездо и разрушили его; вначале это была игра, потом она превратилась в сражение, упорное и ожесточенное сражение с осами и соревнование обоих старших, из которого он был исключен, хотя тоже мог кидать в гнездо камни и бить ос доской, что вначале и делал. Потом он сидел в сторонке и смотрел – и оказался единственным, кого ужалила оса…

Он тогда пошел в гимназию. С младшим братом, который ходит в народную школу[18], старший играл, но с младшим братом, который ходит в ту же гимназию, старший держал дистанцию. Впрочем, и это длилось недолго; вскоре у Криса начались уроки танцев, появилась подруга, он ходил на вечеринки и жил уже в другом мире. Они по-прежнему делили одну комнату, правда старший брат старался приходить туда только спать. Но он присутствовал; он играл на виолончели, учил сюиты Баха, учил их добросовестно, терпеливо, и только их, и для младшего брата, слушавшего их изо дня в день, они стали – и остались – сюитами Криса.

Память – это река, и если уж мы пустили по ней кораблик воспоминаний, она уносит его все дальше и дальше. К историям присоединяются картины. Пункт приема вторсырья на краю города: кипы спрессованной бумаги, корзины тряпок, горы ржавого металла и штабеля изношенных покрышек, пылящихся под горячим солнцем, – видимо, потому, что они с братом ходили туда только в летние дни. Длинный склон с развалившимися деревянными трамплинами, на котором лыжники и саночники города резвились, пока там не вылезала зеленая трава. Форт, который его брат вырубил и вырезал из заросшего пня для их игр в ковбоев и индейцев. Их общая комната с желтой кафельной печью, шкафом, раскладной кроватью слева и раскладной кроватью справа и столом, как раз помещавшимся между кроватями. Где в его памяти дремали эти картины? Почему именно эти? Почему его память отметила, что они с братом ехали на велосипедах целый день или два, но ни времени, ни маршрута, ни цели – и ни единой картины поездки – не сохранила?

Из тех лет, когда он еще ходил в школу, а брат временами приезжал из университета домой, он сохранил лишь одно воспоминание об их совместном предприятии. Как-то в октябре они, бродя по горе, возвышавшейся над городом, вспомнили, что раньше собирали там каштаны, и вот они набрали каштанов, завернули в лесной трактир и написали Дине открытку. Крис и Дина были обручены и вскоре поженились. Он видел брата на свадьбе, при крещении детей, на семейных праздниках. Он заезжал к брату, когда оказывался поблизости…

Тот день в октябре был пасмурным, он это еще помнит, и взгляд, брошенный на равнину из лесного трактира, достигал только градирен Рейнского химзавода. Скрадывая перспективу и цвет, пасмурный день приглушал и шум; было тихо, когда они поднимались на гору, было тихо, когда они сидели в саду лесного трактира за столом на стульях, с которых слезала краска. Они слегка мерзли. Но в тумане, висевшем вокруг дома, в деревьях и над равниной повисла и какая-то тайна, какая-то магия этого дня, и они с Крисом хотели ею проникнуться. Они наверняка говорили друг с другом, но он не помнил о чем. Он помнил туман, и ему казалось, что брат растворяется в нем, оставляя его одного, и ему вспоминался тот сон.

4

Спустя два или три дня после того, как ему позвонила племянница, он, сидя за рулем, услышал по радио песню «Даниэль» Элтона Джона. Он возвращался из городка; ездил за покупками – не потому, что им что-то понадобилось, просто не хотелось сидеть в доме, хотелось поехать куда-то, отвлечься. «Daniel, my brother…»[19] – песня пронзила его так, что он вынужден был остановиться на обочине.

Он понял текст лишь наполовину. Даниэль улетает в Испанию, или умирает, или уже умер и стал звездой на небе, – во всяком случае, они расстались, и младшему брату его не хватает, очень его не хватает – «Oh, I miss him so much»[20]. Он видит машущего на прощание Даниэля, улетающий самолет, красные сигнальные огни, он видит это сквозь пелену – сквозь пелену своих слез или сквозь пелену сна. Понятно только, что ему его не хватает. «Daniel, my brother…»

Этого было достаточно. Ему не нужно было понимать больше. Его любимые стихотворения тоже ускользали от полного понимания, и именно поэтому он любил их и возвращался к ним снова и снова. Он хотел бы послушать эту песню снова, сразу же, но мог только выключить радио, чтобы следующая песня не вытеснила эту. Он сидел, и в голове его звучало эхом: «Daniel, my brother», «Lord, I miss Daniel»[21], «Daniel, you’re a star in the face of the sky»[22]. Он заплакал бы, если бы не разучился плакать. А он желал бы, чтобы печаль излилась из его груди потоком слез.

Дома он нашел песню на YouTube и слушал ее снова и снова. Пока не вошла подруга. Она села на подлокотник его кресла и обняла его за плечи.

– Это всего лишь песня. Но в ней то, что у меня в груди, и я надеюсь, что мне все-таки удастся заплакать. – (Его подруга ничего не сказала. Она притянула его ближе к себе.) – Уже то хорошо, что это печальная песня. Я вчера попробовал Баха и Моцарта, радостные вещи. Нет, совсем не помогает. В печали поддерживает печальная музыка.

Она сказала, усмехнувшись:

– Такой хватает.

Он рассказал ей, чтό уловил из текста песни. Хотя он уже давно жил в Америке, иногда ему приходилось просить ее, американку, помочь ему.

– Мне не нужно все там понимать. Но, может быть, я что-то упускаю? Послушаешь внимательно, да?

Он не помнил, в который раз он прослушал эту песню. Но это был последний раз. Благодаря тому, что он кликнул повтор не автоматически, а сознательно, благодаря тому, что его подруга внимательно слушала, благодаря тому, что он ощущал ее рядом с собой и, повернув голову, увидел ее сосредоточенное лицо, он освободился от «Даниэля».

– Речь о боли и ранах, которые не залечиваются. Это – всё.

– Какие раны?

– Не раны прощания. Что-то старое, что было между братьями.

5

В последующие дни он много времени проводил вне дома. Небо сияло синевой, в желто-зеленом лесу багрово пылали клены, и у дома цвели оранжевые и розовые осенние розы. Он работал в саду, часто – вместе с подругой, временами один. Обвалилась стенка вокруг старой яблони, надо было восстановить.

Поработав, он брал собаку и шел с ней гулять. Поблизости было озеро, тропинка бежала вокруг него через лес с множеством поваленных деревьев и больших обломков скал, вдоль ручья, мимо фундаментных стен давно заброшенной мельницы и, наконец, по дамбе, с помощью которой в тридцатые годы и образовали озеро. Он знал эту тропинку, ее ровные участки, крутые подъемы и спуски, труднопроходимые места, знал открывающиеся с нее виды на заросшее кувшинками озеро. Но эта часовая прогулка вокруг озера не была ему скучна, еще и потому, что собака все время вынюхивала и выкапывала что-то новое слева и справа от тропинки и всякий раз с новой радостью убегала от него и возвращалась к нему.

«Что-то старое, что было между братьями», – он вспоминал это, выходя из дома, в саду, в лесу, на озере. Он никогда и мыслей таких не допускал, а если приходилось допускать, вытеснял их. Его брат всегда немножко унижал его, в его жизни между Германией и Америкой усматривал претенциозность, отпускал иронические замечания по поводу его отношений с людьми, недооценивал его профессиональные успехи, хвалил в его книгах второстепенное, не замечая существенного. Делалось это вскользь, и младшему брату всегда требовались какие-то мгновения, чтобы понять, что сказанное лишено всяких оснований, но, когда он это понимал, разговор уже летел дальше. Он намечал себе в следующий раз возразить или при случае и поговорить с братом об этих унижениях. Но ни того ни другого не делал. Когда он приходил, Крис и Дина приветствовали и принимали его, говорили о политике, о социальных проблемах, о литературе и часто сходились во мнениях, и такого мимолетного унижения, казалось, в этот раз не будет – и потом оно все-таки проскальзывало.

Почему? Что было между ними не так? Что он не так сделал? На протяжении многих лет они виделись редко и только в кругу семьи, и он предложил Крису раз в год встречаться и проводить день братского общения. Один раз они это сделали, а потом Крис сказал, что, если брат хочет его видеть, он может посещать его и Дину. И наверное, когда мать умерла, а братья и сестры решили раз в год встречаться, Крис тем более не видел причин, помимо общей встречи, еще отдельно встречаться с младшим братом. У него была большая семья: трое детей и шесть внуков. Ему хватало.

Но не быть заинтересованным в общении с младшим братом – это одно, а унижать его – это другое. Неужели ему, одиннадцатилетнему, после нескольких лет, проведенных в качестве единственного ребенка у бездетной тетки, было так тяжело снова оказаться в кругу братьев и сестер, где его привычное место занимал младший брат? Или он, ребенком страдавший от астмы и экземы, а потом долго мыкавшийся в поисках своего пути в жизни, считал незаслуженным и несправедливым то, что младшему все давалось легче? Или это так тяжело – быть старшим братом более успешного и известного младшего брата?

Он не понимал, чтό его старший брат имеет против него. Он тянулся к нему еще ребенком – и потом тоже; он читал, ценил, хвалил то, что писал брат, он не скрывал радости, когда брат водил его по музеям и церквям, он высказывал свое восхищение его жизненными достижениями: счастливый брак, большая, хорошая семья – у него самого так не получилось.

Что же это за боль, что это за раны брата, которые так и не закрылись? Он спрашивал себя, ощущая при этом собственную боль и собственные раны, но более всего – удивление. Ведь все могло быть иначе, они могли бы быть братьями – почему все сложилось так? Он был опечален. Печаль тщетности. Печаль не о том, что было – и было потеряно, а о том, чего не было – и все равно не было бы, даже если бы его брат не лишил себя жизни.

6

Не то чтобы он ожидал похорон. От смерти до погребения могли пройти недели, он с этим сталкивался. И в похоронах через недели есть какая-то легкость, какая-то ясность, которой нет, когда хоронят сразу. Но в то же время он испытывал некое беспокойство и думал, что оно пройдет после того, как состоится погребение. Не мысли его были беспокойны; ему казалось, что он уже передумал все, что можно было, о брате и об их взаимоотношениях. Иногда он думал о детях и внуках и о том, страдают ли они оттого, что Крис и Дина больше не заботятся о них, не продолжают жить ради них. Но это были мимолетные мысли. Не были беспокойны и его чувства; печаль его устала и поутихла. Беспокойство сидело в его теле, заставляло просыпаться ночью, а днем вставать от письменного стола и идти в другую комнату, или в гараж, или в сад, где он потом стоял, не понимая, что он тут хотел.

Работа рядом с подругой в саду и прогулки с собакой вокруг озера не помогали. Он стал рассеян, поранил руку, выкладывая стенку, подвернул ногу, гуляя с собакой, и озабоченная подруга, смеясь, приговорила его к шезлонгу на террасе, но пролежал он недолго; его вновь охватило беспокойство, и он на своей подвернутой ноге заковылял к подруге, которой со своей пораненной рукой помочь не мог.

– Поедешь со мной на похороны?

Она подгоняла камень в стенку, глаз не подняла и не ответила. Он смотрел на нее; камень был тяжелый и большой, невозможно было представить, что он войдет в такой маленький просвет. Но она работала, словно знала: то, что она подгоняет, – войдет, и действительно, камень в конце концов встал на место. Она выпрямилась и убрала с лица прядки волос.

– Если ты хочешь, чтобы я присутствовала, и если я смогу, то конечно. Ты уже знаешь, когда это будет?

– Нет. – Она смотрела на него, словно ожидая, что он продолжит. Он пожал плечами. – Я просто хотел спросить. – Ему не хотелось, чтобы она отвернулась от него и снова занялась стенкой. Она стояла перед ним в джинсах и клетчатой рубашке; разгоряченное, блестящее, потное лицо, сильные руки, крепко стоящие на земле ноги – она казалась ему воплощением всего, что есть на свете надежного и живительного. – Я надеюсь, что стану спокойнее, когда похороны уже будут позади.

– То, что ты пишешь, не помогает?

– Нет.

Она была права, обычно писание помогало. Обычно от того, что его мучило, что рождало страх или озабоченность, он мог уйти, продолжая работать над текстом, над которым в это время работал. Уйти в мир своих мыслей, своих историй, своих героев. Не то чтобы мир, в который он уходил, не имел ничего общего с тем миром, в котором он жил. Но это был его мир, только его, а мир, в котором он жил, таким быть не мог.

Его писательство было бегством, он это знал, но знал и то, что может выдерживать эту жизнь только потому, что бежит от нее. С того момента, как его настигло известие о смерти брата, он не написал ни одного предложения, ни единого слова. Не потому ли, что хотел расстаться с братом, но расстаться не мог, а в историях, которые он писал, речь шла о расставаниях? Потому что эти расставания не давали убежища, в которое он мог уйти от своего расставания?

– Я не знаю, что это. Меня это пугает. Что будет, если я не смогу больше уходить в письмо?

– Оставь то, над чем ты работаешь, пусть полежит. Делай что-то другое. Дай себе время. Лежи в шезлонге и читай книгу, или смотри на пестрые листья, или щурься на осеннее солнце, или спи.

Она взглянула на него – он не понял, озабоченно или насмешливо, – взяла его под руку и отвела на террасу к шезлонгу. Он заснул.

7

Она не могла остановить свою работу и не смогла ее передвинуть, так что он полетел один. Он не хотел оставаться без нее дольше, чем это было необходимо, поэтому прилетел только утром в день похорон; до города из аэропорта ехать было далеко, так что он взял такси и вовремя успел на поминки, которые племянница устроила дома до церемонии на кладбище. Пришли его сестры, брат Дины, дети и внуки Криса и Дины, друзья и подруги, многие с мужьями или женами. Народу было много, было тесно и шумно; узнав в нем брата, его вовлекали в разговор разные люди, для которых Крис был коллегой, руководителем их докторских и конкурсных работ, спутником и другом, и они рассказывали брату Криса, каким тот был чутким, доброжелательным и отзывчивым. Он был рад, когда смог уйти от последнего, хвалившего ему Криса, поскольку должен был ехать на кладбище с зятем на его машине.

На кладбище стояли перед открытой могилой. Племянница сказала, что Крис и Дина не хотели никакой торжественности, ни речей, ни музыки; их урны должны были покоиться в могиле, над которой не должно быть никакого камня. Так и должны были сделать. Но когда урны еще не опустили в могилы и присутствующие стояли, погрузившись в свои мысли, зазвучала запись: Дина играла на фортепьяно. Это включили плеер.

Он не знал эту музыку. Она была легкой, рассеянно-меланхоличной – может быть, Шуман? В молодости у Дины было желание стать пианисткой, но потом она не захотела из своей радости игры делать профессию и бизнес и играла только для себя и для Криса. Он никогда не слышал, как она играет, он слышал ее в первый раз. Она хорошо играла.

Он оглянулся вокруг. Дети Криса и Дины стояли вместе, и все же каждый – сам по себе, глядя в пустоту. Один из внуков и внучка держались за руки и плакали, другой внук сидел на оградке напротив могилы, подперев голову руками. С края кладбища донесся звук мотора, некоторые из взрослых возмущенно повернули голову, другие, казалось, ничего не слышали и смотрели все так же серьезно, погрузившись в свои мысли или в свою печаль. По служащим кладбища, стоявшим в потертых черных костюмах рядом с урнами на тележках, было видно, что они привыкли ждать.

За первой пьесой последовала вторая, тоже меланхолическая, но здесь меланхолия была светлой, как в романтической весенней поэме. Пьеса для улыбки – брат Дины и его жена, улыбаясь, взялись за руки. Он видел это, славная картина; он видел, что и другие смотрели на могилу и на урны умиротворенно. В нем вскипел гнев, испугавший его раньше, чем он успел подавить этот приступ так, чтобы для испуга уже не оставалось места. Гнев не оставил места ни для чего – ни для скорби, ни для сочувствия детям и внукам, ни для единения с другими, стоявшими рядом с ним у могилы. Унижения, холодность, разочарования, близость брата к брату, которая могла бы быть, но которой не было, то, что могло бы расцвести в этой близости, но не расцвело, все, что могло быть, но чего не было, – все, что в эти последние дни иногда печалило его, теперь вызывало в нем гнев, ничего, кроме гнева. Гнев пронизывал его голову и его тело, он сотрясал его. Это был холодный гнев; он холодно дослушал музыку, посмотрел, как опускают в могилу урны, подошел к краю могилы и бросил на урны пригоршню земли.

По дороге назад к выходу с кладбища он не хотел ни с кем говорить. Да и говорить он мог бы только о своем гневе на брата. Дойдя до ворот, он вызвал по телефону такси, подсаживаться к кому-то он тоже не хотел. Вот уже и последние распрощались друг с другом и с ним, а такси все не было.

Он стоял под сводом арки, обрамлявшей вход на кладбище, и ждал. Он чувствовал, как ослабевает его гнев и как гнев ослабил его. Постепенно он снова начал воспринимать окружающее – красоту арки, пестроту деревьев, пение птиц. На фронтоне дома сторожа сидела и пела пеночка, ей отвечала другая; он поискал и нашел ее на башенке кладбищенской часовни.

Такси приехало, и он сел в машину.

8

В Америку он возвратился на следующий день. Он прилетал исключительно на похороны, деловые встречи в Германии планировал провести только через несколько недель, и ему было тоскливо без подруги.

Он заснул, как только самолет оторвался от земли. Проснулся он над Атлантикой. Небо было голубым, сияло солнце, и несколько туч отбрасывали свои темные тени на сверкающий под солнцем океан. Он видел вдали самолет, летевший из Америки в Европу, видел нагруженный пестрыми контейнерами корабль.

Он не хотел смотреть фильм, читать, не хотел ничего есть и был рад, что место рядом не занято и никто с ним не заговаривает. Было странное ощущение, что он все еще на похоронах, – они, что ли, ему снились? Он видел перед собой дорожку, на которой стоял вместе с другими, раскрытую могилу, рядом – кучку земли и маленькую лопату, плеер, из которого лилась меланхолическая музыка, лица людей. Он видел перед собой старую женщину, изящную, державшуюся особняком, словно в тени; ее не было на поминках, она появилась только на похоронах и кого-то ему напоминала, но он не помнил кого.

Теперь он вдруг вспомнил. Она напоминала первую подругу его брата. Это была она? Но как она узнала о смерти Криса и похоронах? Они с Крисом три года ходили вместе; Крис тогда представил его ей или ее – ему: смотри, младший брат, какая у меня безумная подруга, и он удивлялся старшему брату, что у него такая подруга, которая выглядит как безумная, говорит как безумная, смеется как безумная и безумно его любит. Потом все у них как-то разом кончилось. Тогда ему это казалось жутким; позднее, когда у него самого уже появились подруги, – непостижимым. Если бы это было возможно, он удерживал бы старых подруг в своей жизни и оставался – в их. Он сохранял верность и в иных жизненных ситуациях; он разыскивал людей, с которыми сталкивался в этих ситуациях, и поддерживал с ними контакты. И эти его перелеты между Германией и Америкой объяснялись его нежеланием или невозможностью для него отбросить то, что стало частью его жизни.

У Криса все кончалось в один миг не только с первой подругой. До того как заняться историей искусства, он изучал право; правоведение, видимо, несколько интересовало его и потом, но, когда изучать и практиковать право стал младший брат, Крис об этом занятии больше не желал ни слышать, ни говорить. В какой-то момент он перестал играть на виолончели и больше не прикасался к ней. Из университета ушел, не перейдя в магистратуру. После ухода продал всю свою библиотеку до последней книги. И этот разрыв с матерью… – когда братья и сестры встречались после смерти матери, Крис сказал, что он ее смерти рад. С некоторых пор мать уже только брюзжала и жаловалась на время, на мир, на детей и внуков; он внутренне порвал с ней и был рад тому, что формальности, которые он продолжал соблюдать, он теперь соблюдать не должен.

Такой он был человек: что прошло, то прошло, и если что-то прошло, для него это было как отрезано. Когда у него появились Дина и дети, прежняя жизнь с сестрами и младшим братом для него прошла, Крис и ее отрезал; просто сестер это не так задело, как младшего брата, привязанного к старшему. Не отсюда ли и эти унижения? Потому что младший брат иначе не понимал?

Самолет влетал в сумерки. Иногда в окнах другого борта проскальзывал отблеск вечерней зари. В Нью-Йорке они сядут ночью. Он любил это: летя над Атлантикой, он был нигде, он никого не мог достать и никто не мог достать его, это не было его жизнью в Германии и не было его жизнью в Америке, он был один, сам с собой, свободный и легкий, и, если приземлялись ночью и он, не имея дел, сразу садился в такси, ехал в свою нью-йоркскую квартиру, ложился в кровать и засыпал, ему иногда удавалось захватить с собой в сон эту легкость и свободу полета.

В этот раз легкость и свобода были подарком не только полета над Атлантикой. Его отпустило. Его отпустил гнев от разочарований, холодности, унижений, отпустила печаль о том, чего он желал себе с братом и чего у них не было, отпустила боль. Брата, которого он открыл и который теперь был от него дальше, чем прежде, он мог чуть ли не полюбить снова.

9

Он рассказал подруге о похоронах, о своем гневе и о том, что он думал, летя назад. Что теперь он может с этим расстаться. Что боль, которая снова и снова накатывала на него, наверняка появится вновь, но такого паралича уже не будет.

Она смотрела на него, и ему казалось, что она сомневается в том, что он говорит, но не хочет смущать его своими сомнениями.

– Дай себе время, – сказала она. – Крис и Дина умерли всего три недели назад, а расставания длятся долго. С моей мамой я все еще расстаюсь. Или не все еще, а все время снова; мне все снова кажется, что она еще жива, а потом – что все-таки нет.

Он вновь начал гулять с собакой. Сначала он выбирал те маршруты, по которым ходил до похорон. Но на них к нему возвращались мысли, которые были у него раньше, и он изменил маршруты. Но и на этих новых Крис сопровождал его. Зачем Крису нужны были эти разрывы? Как он это делал? Или просто есть люди такие и есть люди другие: одним для жизни нужно постоянство, другим – разрывы? Однако и в жизни Криса тоже было постоянство, а в его собственной жизни – жизни человека постоянного – тоже не обошлось без разрывов. Но различие было. Порождалось ли оно какой-то глубокой причиной или было не глубже различия темных и светлых волос? Когда они были детьми, у Криса волосы были каштановые, а у него – светло-русые.

Ему снова вспомнилось засыпание в общей комнате и ритуал взаимных пожеланий доброй ночи. Они изобрели этот ритуал не сразу по возвращении Криса из Давоса. Сначала они желали друг другу доброй ночи один раз, и Крис потом все ворочался во сне – с боку на бок, с боку на бок. Было ли для Криса это повторение пожелания доброй ночи вначале сопровождением, а потом – каким-то продолжением его ворочанья? Может быть, он пережил какую-то травму и успокаивал, утешал себя этими повторениями?

Не был ли для восьмилетнего ребенка отрыв от родителей, брата и сестер и переезд в Давос большей травмой, чем это понимали родители и даже сам Крис? И не было ли для одиннадцатилетнего возвращение обратно в семью – после уютной жизни с ласковой теткой и заботливым дядей – еще одной травмой? Во всяком случае, это были разрывы, которых Крис не мог избежать и с которыми, может быть, справился только потому, что стал решительно отбрасывать то, с чем должен был расстаться. Так привыкают жить в разрывах.

И об этом он тоже рассказал подруге.

– Ты отпускаешь канат, – сказала она, улыбаясь, и заговорила о том, что люди, которые для нас важны, в добре или во зле, – как причальные тумбы, к которым корабль крепят в гавани. Канат можно захлестнуть за тумбу плотнее или свободнее, он может держать сильнее или слабее. – И когда канат отпущен, корабль становится свободен и может снова уходить в плаванье.

10

Уходить в плаванье, покидать гавань, оставаясь в то же время связанным с ней, – это получилось, когда он проснулся как-то утром, будучи снова в Германии. Он смотрел на «Девочку с ящеркой»[23] – репродукцию картины Эрнста Штюкельберга, висевшую напротив его кровати. Лицо девочки, детское и женское, ее мечтательный взгляд, ее вьющиеся волосы, извив ящерки, их взаимное умиротворение, море за ними – эта картина сопровождала его с детства, иногда он ее не замечал, но она всякий раз радовала его, и он не хотел бы, чтобы она исчезла.

Такая же репродукция висела над кроватью, в которой он спал, когда на каникулах жил в Швейцарии у деда с бабушкой. Смотря на эту девочку, он засыпал и смотрел на эту девочку, когда просыпался, и вблизи этой девочки под защитой деда с бабушкой он был счастлив. После их смерти картина пропала. Он скучал по ней, но не знал, кто ее написал, пока однажды, зайдя в Базельский художественный музей, не увидел оригинал. Он заказал в архиве музея фотографию и повесил ее у себя – видя, насколько бледны и неверны ее цвета.

Как-то он рассказал Крису о своей любви к этой картине. И Крис несколько раз помещал в одной из базельских газет объявление и нашел сначала плохую копию того времени (современникам картина нравилась, и ее в то время часто репродуцировали и копировали), а годы спустя – такую же репродукцию, как та, что висела у деда с бабушкой. Крис оправил ее в такую же раму, в какой висела та репродукция, и подарил ему.

Он забыл это. Воспоминания того, что было между ним и Крисом, он сократил на этот подарок картины. Потому ли, что картина была такой само собой разумеющейся частью его жизни? Потому ли, что она висела в Германии, когда он скорбел в Америке? Потому ли, что этот подарок, и те усилия, которые Крису пришлось приложить, чтобы его сделать, и та заботливость, с которой он это сделал, не согласовывались с разочарованиями, холодностью, унижениями? Видимо, поэтому. Он слишком упростил для себя то, что было между ним и Крисом. Человек разрывов, человек, имевший проблемы со своим младшим братом, человек, любивший своего младшего брата, человек, в жизни которого не было места для его младшего брата, человек, подаривший своему младшему брату картину, которой тому не хватало, – все это был Крис.

Он устыдился своей забывчивости. И он радовался – картине, подарку, Крису. Он еще раз послушал песню. Крис, you’re a star in the face of the sky.

Солнечные пятна

1

Желая доказать себе, что старости не боится, он организовал торжество по случаю своего семидесятого дня рождения. Он снял ресторан, достаточно большой для семидесяти гостей, которых он намерен был пригласить, и еще свободный на воскресенье после его дня рождения; ресторан располагался на краю парка, оттуда открывался вид на город. Там была терраса, на ней гостям подадут аперитив, и было два зала, в которых для них накроют столы. Он сможет встать в проходе между двумя залами и произнести речь. Он составил меню с четырьмя переменами блюд, белым и красным вином и аперитивом из равных частей шампанского, кампари и грейпфрутового сока. Он заказал приглашения, в каждое вписал имя и несколько слов персонально – и разослал. Он определил рассадку гостей за столами и написал именные карточки.

Все это он делал один. Он уже много лет как был в разводе; последние годы он жил с молодой подругой, работавшей врачом, но она уволилась из больницы и с миссией «Врачи без границ»[24] улетела в Конго. Ее отъезд не должен был стать концом отношений; они планировали, что он посетит ее, были планы и на время после ее возвращения. Но он видел себя больницей, в которой она работала: обветшавшее снаружи и изнутри здание постройки пятидесятых годов, где ей стало уже слишком тесно и слишком скучно. Она улетела, и он остался один. Вот и это он хотел себе доказать – что он и один может организовать торжество.

Оно происходило в ясный теплый июньский вечер. Он стоял на террасе в лучах закатного солнца; он уже выпил один аперитив, ожидая гостей, потом выпил еще один – он немного нервничал. Школьные друзья пришли раньше назначенного времени: они приехали издалека и в гостинице им было скучно. Как хорошо они были ему знакомы, их вид, их голоса, их шуточки по поводу возраста, которые отличались от шуток тех времен об учителях и девочках, но были так же невинно-неприличны. Потом пошли все подряд. Университетские друзья, седые или лысые, одни шумные и бойкие, другие осмотрительные, как и тогда. Приглашение прийти с супругом или супругой приняли только его вузовские и министерские коллеги, и он приветствовал многих незнакомых – часто вторых жен или вторых мужей, которых он никогда не видел. Любимые студенты и студентки, учившиеся у него, приветствовали его объятиями и поцелуями, знакомые из политических и церковных кругов – рукопожатиями. Соседи, соседки и друзья, с которыми его свели обстоятельства – поездка в одном вагоне, несчастный случай, очередь к горнолыжному подъемнику, – оставались около него, поскольку больше никого не знали, и по необходимости разговаривали друг с другом. Появились участники хора, в котором он уже много лет пел, и начали перешептываться; он знал, что они должны спеть ему серенаду. Пришли почти все, кого он приглашал.

Его нервозность исчезла. Было шумно, гости знакомились, узнавали друг друга, открывались друг другу, разговаривали оживленно, и он радовался тому, что, оказавшись вместе, они могли заглянуть за пределы его и своих жизненных периметров. Он вошел в ресторан, прошел от стола к столу, зашел на кухню, кивая поварам и официантам, и счел, что все готово. Он взглянул в окно; садящееся солнце было красным, и в его свете красными пятнами светились лица гостей. Он ощущал во внутреннем кармане пиджака листки заметок к своей речи. Это будет длинная речь. Но кухня предупреждена, а гости с удовольствием послушают. Он каждого поприветствует и каждому скажет, почему тот стал для него важен в этой жизни.

2

Все от этого торжества? От встречи со старыми друзьями и подругами, от его речи о прошлом? Но торжество прошло весело, и гости его потом благодарили, писали, что его речь и разговоры пробудили в них воспоминания и они счастливы. Он не понимал, почему это происходит.

Вскоре после этого дня рождения его прошлое стало вторгаться в его настоящее. Давно забытые события возникали в его памяти так живо, словно произошли вчера. Он с родителями, братьями и сестрами за общим столом, игры с соседскими детьми, поездки на поезде к бабушке и деду, маленькая черная кошечка, о которой он так долго мечтал и которую наконец получил, первый раз на концерте, первый раз в опере… – вначале его радовало это вновь ожившее детство. Он знал, что оно придет, так было с его родителями и с их родителями. Но к прекрасным детским воспоминаниям присоединялись и печальные, и это продолжалось, и за ними пришли мучительные воспоминания разочарований, обид и страданий, которые он, еще будучи ребенком, причинил другим, и ситуаций, в которых он осрамился и был смешон. И так как эти воспоминания выстраивались в некую пунктирную жизненную линию, к ним присоединялись и воспоминания его позднейшей жизни, в которых он был эгоистичен, груб или даже компрометировал себя. Иногда они преследовали его во сне, и он просыпался с острым чувством стыда, вызывавшим содрогание. Если бы эти воспоминания приходили время от времени, он бы перетерпел. Но они стали наплывать каждый день и почти что каждый час.

Он читал о Первой мировой войне, и ему вдруг вспомнилось, как на уроке истории, где речь шла о начале Первой мировой войны, он не слушал и на замечание учителя ответил, что все это уже знает. Он и в самом деле это знал, но, когда учитель поставил его перед классом и предложил продолжить урок, он отказался и был поднят на смех. Гуляя, он увидел, как двое больших мальчиков пристают к маленькому, вмешался и, под смех и ругательства всех троих, вспомнил, как сам второклассником был спасен от двух пятиклассников, но не поблагодарил спасителя, а обругал его вместе со своими обидчиками, потому что не хотел выглядеть слабым. Выбравшись послушать оперу, он в антракте, с бокалом шампанского в руке, присоединился к людям, с которыми был знаком, но которые были богаче и считали себя выше его, – и в душе у него всколыхнулось воспоминание, как когда-то в школе ему захотелось стать одним из тех, кто носит джинсы, курит, имеет девочек и пользуется авторитетом, и он отвернулся от своих прежних друзей. Похожее случилось с ним и позже, когда он, уже молодой специалист, не захотел оставаться аутсайдером, которым из-за своего происхождения и своих политических взглядов он все-таки был, и стал искать сближения с лидерами, которых ни во что не ставил и которые ни во что не ставили его. От многих тягостных событий не осталось ясного отпечатка – лишь тягостное ощущение. Он уже не знал, чтό на этом торжестве преодоления рубежа он сделал не так, но только гости смотрели на него странно и сочувственно.

Его старый друг, психиатр и невролог, которому он рассказал о вторжении воспоминаний, диагностировал возрастную депрессию.

– Выписать тебе что-нибудь для осветления мира?

Он покачал головой. Для осветления? Вместо солнечных очков с затемненными стеклами – очки с просветленной оптикой?

3

Самые грустные и тягостные воспоминания были связаны с женщинами. Воспоминания эти начинались с его матери. Ее ожидания были безграничны. Что он будет среди лучших в школе, в оркестре, в спорте, что он будет с удовольствием помогать ей в доме, и на кухне, и в саду, что у него не будет от нее тайн и что он будет обнимать, гладить и утешать ее, плачущую у него на плече после ссоры с мужем, – уже тогда это было для него чересчур. Но, признаваясь себе в этом тогда, он чувствовал укоры совести. Мать воспитывала в нем то, что она считала разумным и нравственным, и разочаровывать ее было неразумно и безнравственно, а кроме того, бессердечно. Теперь, вспоминая об этом, укоров совести он уже не чувствовал. Он хотел бы чувствовать злость, но и ее не было, скорее, становилось грустно.

Как тогда он не мог разочаровывать мать, так потом – и других женщин в его жизни. Он оправдывал ожидания, которые, собственно, оправдывать не хотел, – и первые ожидания, и вытекающие из них, и последующие. А потом уже больше не мог и сбегал. Или просто уже не получалось. Он вспоминал поздние свидания, на которые шел, потому что не мог обмануть ожидания женщин, но ночью оказывался бессилен.

Самые мучительные воспоминания касались отношений с его первой начальницей. Она была на двадцать лет старше его, но эта решительная женщина могла потерянно и задумчиво улыбаться, словно мечтая о поцелуе, который пробудит ее ото сна. Он увидел в этом некие ожидания, и обмануть их он не мог. Но на проявленное им внимание она откликнулась с таким напором, который его испугал, и он стал избегать ее, вначале осторожно, потом все более откровенно. Она долго этого не замечала, не хотела замечать. Когда же заметила, она бросила ему упрек в том, что он хотел манипулировать ею как начальницей, и заявила, что сделает так, чтобы он за это заплатил, даже если при этом она нанесет ущерб себе самой. Он отговорил ее от этого – не без смирения и унижения. Слава богу, что она вскоре перешла на другую работу и исчезла из его мира.

Когда он познакомился со своей женой, она вдохновляла его на профессиональный и карьерный рост, восхищалась его способностью легко решать повседневные проблемы и была ему признательна за терпение, с которым он переносил ее депрессивные состояния. Вновь узнав в этом ожидания своей матери, он хотел поговорить об этом с женой, но не смог. Он мог только снова попытаться оправдать эти ожидания, но их становилось все больше и больше, а с появлением детей – еще больше, и потом ожиданий стало уже слишком много, и он опять сбежал. Воспоминания о браке не были для него мучительны. Но ему было стыдно. Оставаясь сыном своей матери, он оказался несостоятелен не только как муж своей жены, но и как отец своих детей.

4

Он много ходил пешком. Во время ходьбы воспоминания не то чтобы совсем оставляли его в покое, но их власть над ним была меньше. Дома он был перед ними беззащитнее.

Чтобы выбраться на природу, ему нужно было доехать до окраины города. Это было дорого, так что он ходил по улицам, часто – до ночи. Он вышагивал бодро, ему нравился размах и шорох его шагов; движение было приятно ногам.

Он шел для того, чтобы идти, а не для того, чтобы рассматривать улицы, город и людей. Но иногда, в поздний час, он оказывался далеко от дома, тащиться назад не хотелось, он заходил в какую-нибудь пивную и заказывал пиво и такси, поначалу – то и другое сразу, потом – пиво сразу, а такси попозже. Он смотрел на людей, сидевших за столиками и стоявших у стойки, у бильярда или перед мишенью для дартса. Люди его возраста не играли и не смотрели телевизор, они пили. Говорили они громко, словно желая компенсировать то, что в жизни им уже нечего было сказать. Иногда и к нему кто-нибудь обращался, потому, что никогда его здесь не видел, или потому, что никогда больше не хотел его здесь видеть. Чаще всего он стоял, никем не замечаемый, у стойки, выпивал несколько бокалов пива, следил за игрой, слушал разговоры. Мужчины жаловались на старость, на здоровье, на жен, детей и внуков, на телевизор, на политику и на то, что все уже не так, как было. Так что же, спрашивал он себя, то, что прошлое делает со мной, – просто вариант того, что оно делает здесь с этими мужчинами?

По прошествии нескольких недель он заметил, что снова и снова повторяет один и тот же маршрут: по улице к каналу, вдоль канала, сначала через приличный, потом через сомнительный квартал – к реке и через мост к вокзалу. Он выходил уже под вечер, гулял четыре-пять часов, выпивал в одной и той же пивной у вокзала несколько бокалов пива и еще до полуночи оказывался снова дома. В июле было много дождей, ему нравилась мокрая булыжная мостовая, в которой уличные фонари отражались так, словно их свет рассыпался черепками, нравилось шуршание мокрых шин по асфальту, нравились зонтики и плащи, под которыми люди становились неотличимыми друг от друга. Нравилось ему и то, что в дождливые дни на улицах было меньше движения, тем более – вдоль канала, где вообще было затишье. Он оставался наедине с собой, пока не попадал в оживленное движение на мосту, где уже грохотали поезда метро, содрогалась земля, а при входе в пивную навстречу летел спутанный хор голосов.

Позднее, в августе, когда дожди прекратились и дни стали жаркими, а ночи теплыми, он обнаружил за улицей вдоль канала пешеходную дорожку и маленький зеленый луг с ивами и скамейкой. Он садился на скамейку, в теплом воздухе было разлито умиротворение – и ему уже казалось, что он может свое прошлое, как листок бумаги, сложить в кораблик, пустить по воде канала, и оно уплывет. Пока с воды не налетал холодный ветер и не вытеснял это воздушное тепло.

5

Однажды мимо прошла молодая женщина, и он встал и последовал за ней. Пройдя несколько шагов, он опомнился и остановился. Так уже однажды было, он вот так же шел не раздумывая за одной женщиной, пока не остановился. Такая же стройная, гибкая фигура, такая же быстрая походка, с легкой задержкой перед тем, как поставить ногу, такие же крепкие лодыжки, так же подстрижены каштановые волосы. Улыбку он тогда – да и сейчас – видел лишь одно мгновение. Немного насмешливая? Она ни к кому не относилась, молодая женщина улыбалась для себя, как и шла для себя, – так же надменно.

Нет, разумеется, это была не та же женщина. Та женщина была тогда его возраста – остается и теперь, если еще жива. Он был мимолетно знаком с ней в начале учебы в маленьком университете его родного города и снова увидел ее, когда перевелся в университет большого города. Тогда тоже было лето, он сидел на лужайке между университетом и студенческой столовой и читал. Он поднял глаза, увидел, как она проходит по дорожке мимо, встал и пошел за ней. Но через несколько шагов понял, что заговорить с ней не решится, и остановился. Он смотрел ей вслед, она шла в столовую. Он снова сел и не мог оторвать взгляда от входа в столовую, пока она снова не появилась там; она пошла в другую сторону.

Через несколько лет он возвратился в родной город, женился, стал учительствовать в соседнем городе и, поскольку вначале вынужден был удовлетворяться половиной ставки, имел время принять участие в семинаре тамошнего университета, посвященном зарождению готики во Франции. На первое заседание он опоздал, был рад, что профессор не возмутился, и с опущенной головой поспешно сел на последнее свободное место. Подняв глаза, он увидел, что она сидит напротив него, и, когда он кивнул ей – так сдержанно, что она могла этого не заметить, если не хотела замечать, – она кивнула в ответ, и потом, если происходило что-то забавное, они обменивались улыбками. После заседания как бы само собой получилось, что они прошли вместе по коридору, спустились по лестнице, вышли в солнечный вечер и сели за столик уличного кафе напротив. Она стипендиатка, пишет докторскую о кафедральном соборе в Лангре и время от времени ездит к бабушке, у которой выросла. Где это было? Он попытался вспомнить название города и не смог.

Звук ее звонкого голоса снова зазвучал в его ушах, и его глаза снова видели ее улыбку, скорее неуверенно-вопросительную, чем насмешливую. Она не была надменной, она была осторожной, может быть, даже немного испуганной, и она была решительно настроена чего-то в своей жизни добиться. Он ни разу не слышал от нее какой-нибудь глупости. Хотя она с удовольствием шутила, дурачилась, смеялась – и ее смех снова звучал в его ушах: словно маленькие яблочки раскатываются из корзинки по столу.

Он рассказывал ей о своей жизни, о докторской диссертации, с которой он застрял, но которую в будущем собирается закончить, о школе, о своем интересе к новым программам и формам обучения, о своих идеях реформы школы как таковой, о том, что женат.

Она согласилась, чтобы он довез ее до дома, и по дороге к парковке они поцеловались. Перед его глазами снова было это место: угол здания, который они обогнули и за которым остановились и обнялись. Ни он, ни она не проявили инициативы. Просто так получилось. По дороге они не разговаривали, она только показывала рукой, где ему надо свернуть налево или направо, и, остановившись перед домом постройки двадцатых годов, где она жила в мансардном этаже, они сидели тоже молча, держась за руки. Потом она назвала свое имя, высвободила руку и вышла из машины.

6

Квартира под крышей! Маленькая прихожая, маленькая кухонька, маленькая ванная, комната со шкафом, столом и кроватью, наклонные стены и наклонное окно, в которое они из кровати видели небо. И это тоже просто как-то так получилось, она его к себе в постель не тащила, и он не лез к ней в постель. И получилось это само, и не было никакой неловкости, когда они раздевались, ложились в постель, любили друг друга.

Говорили ли они в постели друг с другом? Наверное, да, иначе он не мог себе представить, но у него не осталось воспоминаний о ее детстве, школьных годах, первом увлечении, первом друге – о том, о чем спрашивают друг друга после того, как переспали вместе. Или она уклонялась от ответов на его вопросы? Он постарался припомнить, и ему стало казаться, что вокруг нее всегда оставалась какая-то неопределенность, причем не только в отношении ее жизни до него, но и когда речь шла о ее связях, интересах, надеждах – и даже об изучении кафедрального собора в Лангре. Делились ли они впечатлениями от книг, которые читали, от фильмов, которые смотрели? Бывали ли они вместе на каких-нибудь вечерах, в кино, в театре, на концерте? Он вспомнил про один фильм, который она посмотрела и пересказывала ему; там Чарльз Бронсон на Диком Западе помогал одному самураю вернуть меч, который везли как подарок японского императора американскому президенту, а какой-то бандит украл.

Он вспомнил жаркое лето, неподвижный пыльный воздух, прогулки по заливным лугам, листья на деревьях и кустах, посеревшие от жары, итальянский ресторанчик, куда они много раз заходили, и вспомнил, как именно в ту ночь, когда смог остаться у нее, был болен, его лихорадило, знобило, и она нежно о нем заботилась. Осенью у них состоялся короткий разговор, когда он сказал ей, что больше не может с ней встречаться, потому что его жена беременна. Она покачала головой:

– Ты не можешь? Это не ты, это другие.

Он больше не приходил к ней, и она о себе не напоминала. Благодаря ей расстаться оказалось для него так же легко, как легко им было вместе. Было легко? Это была такая легкость, которой он себе не представлял, о которой он даже мечтать не мог. Это был собственный легкий мир, далекий не только от внешнего мира его повседневности, его профессии и его брака, но и от мира ожиданий, требований и обязанностей, с детства выстроенного в его голове. Никогда больше в своей жизни он не чувствовал себя так легко и свободно. И не только потому, что она ничего от него не ждала – ни встречи в определенный день и определенный час, ни что он останется с ней, что разведется, что женится на ней. В их кратких встречах и долгих свиданиях, в их прикосновениях и объятиях, казалось, исчезала сама сила тяжести. Когда они после прогулки возвращались в ее квартиру под крышей, чтобы любить друг друга, они парили над ступенями.

Это было настоящее счастье. Он тогда отказался от него под давлением обязательств: он не мог бросить беременную жену и нерожденного ребенка. И только теперь, вспоминая, он смог себе признаться, что не интрижку он тогда прекратил, а счастье свое разрушил.

7

Это было настоящее счастье для него, а для нее? Ее ожидания и разочарования он что, просто не принимал в расчет? Просто вырвался в кои-то веки из накатанной колеи и позволил себе развлечься – без забот, без угрызений? Он знал, что его потребность оправдывать ожидания происходила не из жертвенности, а из эгоизма: так он доказывал себе свою правоту. И что же, вне своего мира повседневности, профессии и брака он ничего тогда не должен был доказывать и мог в своем эгоизме переезжать, как на тракторе, через ее чувства?

Пять или шесть лет спустя он увидел ее снова. Он только что развелся, и у нее осталось в прошлом короткое время брака. Они столкнулись случайно, договорились встретиться и встретились; она была сдержанна, но расположена к нему, тогда как он после развода усвоил манеру фальшивого молодечества, которая, как он считал, освобождает его голову от ожиданий, требований и обязанностей, и в разговорах о сексе, любви, браке он позволял себе цинизм, беспардонное любопытство, пошлость и грубость. Он не помнил, как ей тогда жилось, и был уверен, что не забыл это, а уже действительно не желал тогда этого знать. И что же, то лето, которое они провели вместе, он тоже вспоминал лишь отрывочно потому, что был занят исключительно собой, но не ею?

Он мог сколько угодно повторять себе, что все это было давно и в том, что тогда произошло, ничего уже не изменишь. Но те воспоминания, которые у него остались, и те, которые были утрачены, и постыдность его поведения при их последней встрече, и разрушенное счастье, его и ее, и неопределенность того, чем в действительности было проведенное вместе лето для нее и для него, – все это не отпускало его.

Иногда он сидел на скамейке под дождем; дождь был теплым, он откидывал голову назад и позволял каплям падать на лицо, скатываться по щекам и шее. Он разучился плакать, это была утрата, и он воображал, что вместе с каплями дождя по его лицу текут и слезы. Он хотел бы увидеть ту молодую женщину еще раз. Но уже то, что она прошла здесь мимо и всколыхнула в нем воспоминания о том лете вдвоем, делало это место привлекательным для него. И почему, собственно, он так долго прятал от себя воспоминания о тогдашнем счастье? Потому что не хотел сгорать от стыда за то, как он вел себя тогда? Потому что не мог вынести скверны этого мира, смешения счастья и боли, правды и лжи? И это тоже не отпускало его.

Адель Кубрик – вот как звали ту девушку. После развода она оставила фамилию мужа, о которой он помнил только, что она звучала благороднее, что-то вроде Харденберг, или Фалькенхаген, или Меллингхоф. Но детективу, чтобы разыскать ее, девичьей фамилии должно быть достаточно. Или он это может и сам? Пройти по ее следам от одного адресного стола к другому? Должен ли он будет для получения справки привести какую-то уважительную причину и будет ли желание отыскать давнишнюю любовь сочтено уважительной причиной?

Эта идея пройти по следам Адели начала ему нравиться, когда он вспомнил, что в первом семестре был однокурсник, который ее знал; работая в одной области, они поддерживали контакты также и в то время, когда случился тот его последний разговор с Аделью. В телефонной книге родного города он нашел номер однокурсника, позвонил, обменялся с ним приличествующими случаю замечаниями о жизни на пенсии, о здоровье и семье, спросил об Адели и узнал, что она утратила веру в науку, работу над второй книгой прервала, стала физиотерапевтом и переехала в его город.

– Я давно уже о ней ничего не слышал. Но если она не уехала и не умерла, то ты ее найдешь в вашей городской телефонной книге: Адель Кампхаузен.

Вместе с номером телефона он нашел и ее адрес, посмотрел в интернете улицу и дом – буржуазный дом в буржуазном квартале. Оставалось только позвонить в дверь, или снять трубку, или написать письмо. Это было совсем просто.

8

Это было совсем не просто. Вдруг появиться в дверях – это было бы как нападение, и вдруг заговорить по телефону – немногим лучше. Письмо не было нападением, но если бы она на письмо никак не отреагировала, все дальнейшие шаги стали бы невозможны, были бы уже навязчивостью и наглостью. Письмом он все дальнейшее передавал в ее руки, а этого он не хотел.

Он проехал по ее улице, надеясь найти кафе напротив ее дома, откуда бы он мог видеть подъезд и как она выходит или приходит. А он ее вообще сможет узнать? Но там не было ни кафе, ни какой-нибудь пекарни, в которой варят кофе и стоят высокие столы, ни мясной лавки, в которой закусывают сосисками с салатом. Стоять за каким-нибудь деревом – нет, стоять за деревом он не будет. Но он мог поставить машину на другой стороне улицы, в некотором отдалении, ждать и надеяться.

Так он в конце концов и сделал. В начале восьмого он сидел в машине, глядя на подъезд ее дома и имея под рукой большой стакан кофе и бутылку воды. Из домов выходили мужчины, женщины и дети, спешившие на работу или в школу, одни садились на велосипеды или в машины, другие быстрыми шагами шли в направлении остановки автобуса или станции метро. Все они были молоды. Некоторые смотрели на него, проходя мимо, и его это нервировало, хотя он убеждал себя, что никаких причин нервничать нет.

Через два часа на улице появились люди постарше, в основном женщины с хозяйственными сумками или тележками. Из ее дома вышел мужчина с тростью в руке и сумкой через плечо, потом пара с маленьким мальчиком, дед и бабка с внуком, потом женщина с маленькой сумкой на колесиках. Это – она? Такая согнутая, так тяжело и медленно ступающая? Он не хотел в это верить и ждал дальше. В самом деле, дверь отворилась снова, и пожилая женщина, вышедшая на улицу, держалась прямо и ступала уверенно. Легкой задержки в конце шага не было заметно – потому, что ее не было, или потому, что женщина шла не так быстро, чтобы это можно было заметить? Лодыжки такие же, и седые волосы подстрижены так же, и фигура гибкая, хотя талия отяжелела и руки пополнели. На ней было платье до колен, темно-синее, с короткими рукавами.

Вспомнить лицо он не мог. Ее фотографии у него не осталось, а памяти на лица не было, у него сохранился скорее некий образ, чем облик, – образ светлого, робкого, внимательного лица. И если честно сказать, он видел перед собой лишь ее неуверенную вопросительную улыбку – и как щурились ее глаза и растягивались губы, когда она смеялась своим рассыпчатым смехом. Но что-то еще?

Она перешла улицу и прошла мимо его машины. Она не смеялась и не улыбалась, и лицо пожилой женщины с узким ртом и складками на лбу и на щеках не вызвало из его памяти лицо более молодое, – может быть, она прошла слишком быстро. Он обернулся и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом. Он подождал, потом покачал головой и поехал домой.

Однако на следующее утро он снова сидел в машине и смотрел на ее подъезд, но не в начале восьмого, а незадолго до девяти, и ждать, когда она выйдет из дверей, пришлось недолго; на этот раз она была в джинсах и белой тенниске. Она перешла улицу и прошла мимо его машины, он обернулся и смотрел, как она заворачивает за угол. Лицо показалось ему более знакомым – увидел ли он в нем снова то молодое лицо? Или просто вчерашнее?

Он сидел, положив обе руки на руль и глядя на улицу, и не знал, что ему делать. Кто-то постучал, и он повернул голову. Она склонилась к окну со стороны пассажирского места, он наклонился к дверце, разблокировал и распахнул ее. Она села рядом с ним.

9

Она сидела и ничего не говорила. Он ощущал запах ее духов и чувствовал ее тепло. Потом она спросила:

– И как долго ты уже это делаешь?

– Со вчера. – Он пожал плечами. – Вчера я не был уверен, что это ты. Я и сегодня не был уверен. Но твой голос узнал сразу. – Он повернул голову и посмотрел на нее.

Ей потребовалось некоторое время, прежде чем и она смогла повернуться и посмотреть на него. Он усмехнулся:

– Ну вот, теперь я узнал и твое лицо. У меня плохая память на лица. У меня перед глазами было только твое улыбающееся и твое смеющееся лицо, а вчера – и сегодня – ты не улыбалась и не смеялась.

– Чего ты хочешь от меня?

– Узнать, как тебе запомнилось то наше лето. Узнать, что я не был тогда для тебя только эгоистичным и бесцеремонным. Что ты прощаешь меня, если был. Что ты была тогда счастлива, так же счастлива, как я. Что ты прощаешь меня за то, что я разрушил это счастье, хотя это нельзя простить. Что ты милосердна, когда вспоминаешь нашу встречу потом, через несколько лет. Что хоть я и принес тебе только боль, но не причинил вреда. – Он глубоко вздохнул. – Я только теперь смог признаться себе, как я был счастлив с тобой. Почему я тогда этого не смог? Потому что моя жизнь вышла бы из колеи? Что еще я скрывал от себя, чтобы держать свою жизнь под контролем? Уже несколько недель все всплывает – все низкое, все постыдное, все ошибки, которые я совершил. Когда я сижу дома, меня мучают воспоминания, и я иду бродить по улицам, потому что тогда не так тяжело, но они все равно мучают. Там, у канала, есть одно место недалеко от впадения в реку, где я люблю сидеть, и мимо прошла молодая женщина, напомнившая мне тебя. Ты спрашиваешь, чего я хочу от тебя? Может быть, слишком многого, и я даже не знаю точно чего.

Он не решался посмотреть на нее. Он слишком долго говорил, слишком многого хотел, он понимал, что отпугивает ее. Или она сердится, что встреча на улице теперь все-таки превратилась в какое-то нападение. Или что он свои проблемы вот так запросто сваливает на нее – и не было ли это еще более эгоистичным и бесцеремонным?

– Я сожалею.

– Ты это уже говорил.

– Нет, я имею в виду, что я на тебя накинулся и надоедаю своими болячками. Это началось вскоре после моего семидесятилетия. Мой друг-психиатр думает, что это у меня старческая депрессия. И еще торжество это… – Он заметил, что ему снова хочется говорить долго.

– Что – торжество?

– Я могу еще раз начать сначала? – Теперь он посмотрел на нее. – Тебе не трудно со мной говорить? – Она улыбается? – Можешь сказать, как твои дела? Как ты живешь?

Она засмеялась – маленькие раскатывающиеся яблочки.

– У меня все хорошо, спасибо. Я иногда еще работаю – с моими старыми пациентами, у меня хорошие соседи, есть подруги, я люблю путешествовать, занимаюсь йогой. А ты?

– Йогой не занимаюсь, но в фитнес-центр хожу; далеко не езжу, предпочитаю поблизости, друзья есть, живу один в своей квартире, веду в моем старом вузе рабочую группу по философии.

– Приятно слышать. – Она замолчала. Но слова ее прозвучали так, словно она еще не закончила, и он ждал. – Ты был моим первым мужчиной. Я запоздала с этим, но переживала это как первую любовь, а у первой любви нет будущего. В то же время первый мужчина занимает особое место в воспоминаниях, – должно быть, так же и у мужчин с первой женщиной. – Она взяла его за руку. – Да, я была очень счастлива с тобой – и нет ничего, за что бы я была на тебя в обиде. – Она задумалась. – Во всем остальном я не могу тебе помочь. Как ты сказал? Низкое, постыдное, ошибки? – Она задержала свою руку рядом с его рукой и посмотрела на обе. – Солнечные пятна.

Годовщина

1

После холодных дождливых дней выглянуло солнце и стало тепло. На площадке перед рестораном официант протирал столы и креслица и отсоединял от них цепочки. Площадка была маленькая; это был кусок тротуара на повороте улицы, расширенный для увеличения площади; обычно на нем припарковывали машины. Улица в одну сторону вела к главной улице, а в другую – к пустырю, где вас встречали трава, камни, ямы и лужи. Здесь парковались те, кто около шести часов приезжал из летних домиков в городок поболтаться, закупиться, поесть, сходить в кино или в театр. В это время улицы и тротуары оживали.

В пять было еще спокойно. Ресторан готовился к вечеру; он уже открылся, но посетителей пока не было. «Нейтральная зона» – назвал мужчина этот тихий городской час и рассказал женщине, что он напоминает ему первый час в только что открывшемся баре, когда воздух еще чистый, столы еще пусты, бармен протирает рюмки и вечер полон ожидания. Он так говорил, что любит этот первый час, словно часто переживал его, а не просто вычитал о нем в каком-то из романов Рэймонда Чандлера.

Они сели за один из тех столиков, которые еще были на солнце. Вокруг уже легла тень от домов, скоро солнце исчезнет за ними.

– Шампанское? – спросил он, она кивнула, и он заказал бутылку подошедшему официанту.

Они были красивой парой: молодая женщина, светлолицая блондинка в синем платье, и мужчина в годах с густыми седыми волосами, в сером мягком костюме и белой открытой рубашке. Да, разница в возрасте была, но они не напоминали начальника с секретаршей, или профессора со студенткой, или врача с медсестрой. В свои тридцать три она была успешной журналисткой, а его семьдесят один не мешал ему быть успешным автором исторических книг. Год назад она брала у него интервью по поводу его бестселлера о начале Первой мировой войны, после интервью он пригласил ее на ужин, а за ужином – на «Военный реквием» Бенджамина Бриттена. Обоих музыка и тронула, и удивила; и оба после концерта были скорее возбуждены, чем взволнованы: по ком реквием? Был ли этот реквием пацифиста Бриттена откликом на войну? Или это реквием мрачного Бриттена по убитым в гекатомбах? В ресторане рядом с Немецкой оперой они сидели и разговаривали, пока он не закрылся. Когда такси остановилось перед ее домом, она пригласила его на рюмку граппы и чашку эспрессо, и он остался на ночь.

На следующее утро обоим надо было рано уезжать: ей предстояло освещать процесс в Дюссельдорфе, а ему – заключать договор в Вене. И он и она много времени проводили в разъездах и много работали, часто – до позднего вечера. Если оба оказывались в Берлине, то, как бы поздно ни было, они проводили ночь вместе – когда у него, когда у нее.

Это был их первый отпуск. Они сняли на шесть недель дом в горах к западу от Бостона и приехали туда каждый со своей работой; она хотела объединить в книгу свои репортажи из Ирана, а он – продолжить работу над книгой о конце Первой мировой войны. Но работали они или только до обеда, или только после, а в остающееся свободное время ходили купаться, или бродили по окрестностям, или выезжали в город: в какой-нибудь музей, на какой-нибудь спектакль. В этих местах большие оркестры проводили репетиции к осенне-зимнему сезону и давали концерты, а местная сцена предлагала Шекспира и современные пьесы. В доме, который они сняли, была терраса; с нее был виден полого уходящий под гору луг, за лугом – лес, за лесом – горы, а вечером – заходящее солнце под багровыми облаками. Над частью террасы был навес, и под навесом стояла большая софа, на которой они любили сидеть и читать друг другу вслух «Войну и мир», пока не становилось темно, и тогда они вставали, уходили в дом и готовили ужин.

Какой подарок, снова и снова думал он. Она красива, мы можем обо всем говорить, есть достаточно вещей, на которые мы смотрим одинаково, чтобы сохранялась гармония, и достаточно таких, на которые – по-разному, чтобы сохранялся нерв, а что я испытываю с ней в постели – я не испытывал ни с какой другой женщиной. Его сестра, которой он ее представил, сказала:

– Я никогда не видела тебя таким радостным. Ты просто вытащил счастливый билет! Она молода и не должна становиться старше, чтобы не надоесть тебе. Некоторые женщины – настолько женщины, что уже с ранних лет всё знают, она из таких.

С чего это она мне надоест, хотел он спросить, но не спросил.

2

Они работали порознь, он – в своем кабинете, она – в своем. Но через некоторое время он приходил к ней в кабинет с книгой, которую читал, и садился в кресло у окна за ее спиной; она работала за столом, крышку которого можно было поднимать и опускать и у которого можно было стоять или сидеть. Она стояла, и он не раскрывал книгу, а смотрел на нее, на узел светлых волос, на обнаженную шею, на ее фигуру. Нет, ее фигуру, скрытую свободной тенниской и свободными джинсами, он не видел, он ее знал. И знать ее было так же приятно, как видеть.

Она чувствовала его взгляд и оборачивалась:

– Пора в город?

– Да, давай посидим на той маленькой площади и выпьем шампанского. Сегодня ровно год с того дня, как ты меня пригласила к себе.

Она взглянула на свои часы, наморщила лоб, усмехнулась:

– Первый раз вижу мужчину, который замечает такие вещи.

– Я на следующее утро сказал моему айфону, чтобы он мне напомнил про этот день.

– На следующее утро? – Она покачала головой.

– Я не хотел овладеть тобой. Я хотел… Это был особенный вечер и – особенная ночь.

Она посмотрела на него, и он не мог понять как: осуждающе? одобрительно? испытующе? Уже после первой ночи она заняла некое место в его жизни – почувствовала ли она, что ее использовали? Или она рада? Или она не знает, радоваться ей или чувствовать, что ее использовали? Не мог понять, пока она не подошла к нему, не села к нему на колени, не обняла его за шею и не приникла головой к его голове. Она ничего не сказала. Он обнимал ее и думал о том, что вечно он слишком много думает и что жизнь, собственно, проста. Как любовь: когда мы действительно любим, мы не можем сделать ничего действительно неправильного.

В голову ему пришла фраза Блаженного Августина: «Люби – и делай что хочешь». Ему постоянно приходило в голову что-нибудь историческое: фразы, фигуры, события, по большей части – из Нового времени, которым он занимался изо дня в день, но иногда и из древности, которой он интересовался раньше. Он слишком много живет в прошлом? Он слишком мало живет в настоящем? Но ей нравятся его исторические анекдоты. Иногда – когда они гуляли, или сидели на скамейке в парке, или чего-то ожидали – она спрашивала: «Расскажешь мне какую-нибудь историю?» – имея в виду историю из прошлого. Она спрашивала его, как дочь отца или как внучка деда, и он не видел в этом ничего страшного. А он разве не прижимался иногда к ней, как ребенок к матери? Не относится ли это к тому, что имел в виду Августин? Что в любви ты для другого отец и сын, дочь и мать? Нет, Августин не мог иметь в виду это, он думал о любви к Богу. Или Августин не знал, что он имеет в виду?

Его мысли блуждали. Он думал о Ницше, который часто не знал, что он имеет в виду, о глубине музыки Моцарта и о дурашливом, озорничающем Вольфганге Амадее, о законах, которые умнее законодателей. То, что мы делаем, – наше и – не наше.

Она выпрямилась:

– Ты где?

Он поднял голову и посмотрел на нее:

– Я люблю тебя.

Она засмеялась, поцеловала его и встала.

3

Когда шампанское уже стояло перед ними, он сказал:

– Такого хорошего года у меня еще не было, – и поднял бокал.

– Он прошел, как в полете, – она подыскивала тост. Нашла и чокнулась, произнеся: – За год, легкий, как птица!

Они выпили и поставили бокалы. «Легкий, как птица…» Образ испугал его. Что остается, что имеет значение, если годы пролетают так просто?

– Извини, – она вытащила из сумочки телефон, – мне надо позвонить в Германию. Я уже почти опоздала.

Разговор был долгий, и она временами отпивала глоток, с улыбкой глядя на него – не для того, чтобы он не сердился на нее за этот разговор, она знала, что он не будет, а просто радовалась тому, что она с ним.

Потом он подлил ей вина, она сунула телефон в сумочку и пожала плечами. Ее просил позвонить коллега, который настаивал, требовал, умолял, чтобы она взяла на себя его репортаж.

– У меня была в школе одна подруга – вот точно такая же. Когда мы должны были вместе писать реферат или она хотела сделать сообщение о какой-то книге или бралась организовать поездку класса – в последнюю минуту у нее все срывалось, и я должна была ей помогать. Поможешь один раз, так уже должен и в следующий, и в последующие. Он хороший человек, и книга не горит так, как его репортаж, но книга и никогда не горит так, как репортаж.

– Та подруга еще с тобой?

– Своих соучениц я потеряла из виду, но потом нашла некоторых в фейсбуке.

Она стала рассказывать про соучениц, какими они были тогда и какие они сейчас, про учебу в школе для девочек, про уроки танцев, про первых мальчиков, первые вечеринки, первые поцелуи. Он любил, когда она рассказывала о себе; чем больше он видел ее ребенком, девочкой, молодой женщиной, тем больше она принадлежала ему. Хотя при этом он всегда чувствовал и уколы ревности: у нее было так много жизни без него, да и сейчас она могла бы жить без него. Но оба с удовольствием играли в игру «что было бы, если бы мы встретились тогда?»: ученица пятого класса и безработный ученый, перебивающийся репетиторством, нью-йоркская школьница по обмену и научный сотрудник Колумбийского университета, абитуриентка и стипендиат Немецкого исторического института в Риме – он как раз был там, когда она с классом приезжала туда праздновать окончание школы. Фантазия позволяла им нарисовать совместную жизнь в годы, прожитые друг без друга, да и понятно же, что она могла бы жить и без него, как и он без нее. Когда любишь, другой нужен для того, чтобы быть счастливым, а не для того, чтобы пережить это время. Правда, жизнь без нее он уже не мог себе представить.

Она рассказывала о школьной газете, которую она придумала, и о серии статей, которые инициировала. Большие чувства: от любви до ненависти, от алчности до зависти, от ревности до сострадания. Серия имела успех; у каждой школьницы было большое чувство, о котором она хотела написать, и все хотели читать о больших чувствах.

– А о чем написала ты?

– Я? – Она покраснела. – О тщеславии, но не о тщетном желании, а о достижении поставленной перед собой цели и не о славе, потому что другим тут нечему завидовать и нечего отнимать, а о том, чтобы стоять на своем. И о том, что мы, женщины, не должны оставлять тщеславие вам, мужчинам.

4

Солнце село за дома, площадь погрузилась в тень, но воздух оставался теплым. Появились посетители; они садились за столики, заказывали выпивку. У прохода между домами, который вел к кинотеатру, одна за другой останавливались машины и высаживали зрителей первого сеанса. Люди обменивались приветствиями, потому, что знали друг друга, или потому, что теплый вечер после дождливых и холодных дней создавал настроение. Над улицей и площадью плыли улыбки.

Они сидели молча. Он положил руку на подлокотник ее кресла ладонью кверху, так что ее ладонь могла покоиться в его, несжатая и неудерживаемая. У нее не должно быть чувства, что он ее использует. Она прильнула головой к его плечу.

Перед проходом к кинотеатру трое молодых людей поставили две маленькие табуретки, на одну села девушка с бонго, на другую – парень с гитарой, и еще один парень встал рядом с ними, прислонясь к стене. Он начал насвистывать какую-то мелодию – карибскую? кубинскую? креольскую? – и она звучала так отчетливо и прозрачно, словно выходила не из сложенных трубочкой губ, а из флейты. Подхваченная гитарой, мелодия стала меланхоличной, и тогда вступил бонго и сделал ее живой, ритмичной, страстной. Но она оставалась легкой – легкой, как птица; она летела над улицей и площадью, ничего не требовала, оставляла каждого с его мыслями и чувствами, только тяжелые делала чуть менее тяжелыми, а банальные овевала дуновением поэзии.

Мужчина почувствовал ритм в теле женщины; она закинула ногу на ногу, и стопа покачивалась в такт. Потом она отняла голову от его плеча и посмотрела на него:

– Потанцуешь со мной?

– Я? – Он приподнял руки и улыбнулся, сожалея, отказываясь, извиняясь. – Я не умею танцевать.

– Ты прелесть. – Она поцеловала его в губы, вскочила и пружинящими шагами пошла через дорогу к музыкантам; тот третий, который все еще прислонялся к стене, увидел, как она подходит, понял ее желание, сделал три шага ей навстречу, обнял ее за талию, и они начали танцевать.

На несколько тактов музыка стала спокойнее, они испытывали друг друга: он – как она позволяет держать и кружить ее, как отдаляется и приближается, как уклоняется, как позволяет себя притягивать и ловить; она – насколько уверенно он ее ведет, насколько точно он понимает, чего она хочет, и дает ей это или удивляет чем-то другим, чем-то лучшим. Потом гитара и бонго прибавили, и пара затанцевала быстрее; они скользили и кружились, отпускали и находили друг друга; людской поток остановился, пара вправе была торжествовать и наслаждаться своим успехом у публики, но они танцевали только для себя, забыв о времени и месте, забыв о публике, забыв о себе.

Мужчина смотрел на них. Этот танец заставил его загрустить. Эти двое не флиртовали друг с другом, у него не было причин ревновать, и он не ревновал. Эротика их танца была по ту сторону его ревности, по ту сторону от «если бы она дала мне то, что дает ему» и от «если бы мне быть на его месте». Это была эротика молодости, которая обещает всё, разрешает поверить во что угодно, позволяет в каждой новой женщине видеть богиню и в каждом новом мужчине – бога любви и на каждом повороте жизни надеяться, что – сбудется.

Он не хотел бы снова стать молодым. Снова и снова падать настолько низко, насколько высоко хотел взлететь, снова и снова испытывать столь же горькие разочарования, сколь сладкими были надежды, – это тоже молодость, и она прошла, и хорошо, что она прошла. Но в танце этих двоих была молодость не того мира, который для него закрылся, а какого-то далекого волшебного мира, который всегда был для него закрыт. И даже его попытка вторгнуться в этот мир показалась ему каким-то кощунством. Его старость может только отравить ее молодость – если навяжет себя ей; надо надеяться, что он, старик, никогда по-настоящему не навяжет себя ей, молодой женщине. Что может он дать ей? Все это с течением лет она и так получит от жизни. Он ничего не может ей дать, он может только у нее брать. Ему надо заканчивать эту богадельню и исчезать из ее жизни.

5

Но он знал, что не сделает этого. Он будет оставаться в ее жизни столько, сколько она ему позволит. И все у них будет продолжаться, как… – нет, не будет у них все продолжаться, как раньше; то, что он понял, он уже не забудет. Кощунство? Люби – и делай что хочешь. Так, тень какая-то упала на их любовь, не более того.

Музыка смолкла, люди зааплодировали, танцор обозначил поклон и вновь присоединился к музыкантам, женщина обозначила книксен, вернулась к столу и села на колени мужчине. Разгоряченная, она сдувала, вытягивая нижнюю губу, волосы с лица и смеялась, глядя на мужчину.

– Ты так и не научился танцевать? Давай брать уроки! Если у них сроки неудобные, мы можем взять частного учителя. Ну, пожалуйста!

Он представил себе эти занятия. Ее искусство и его беспомощность. Как он будет стараться – и все равно не будет танцевать так, как с ней танцевали сейчас и как она ожидала бы от него. Как она будет разочарована, но не даст ему почувствовать свое разочарование. И не только в этом; с течением лет он будет разочаровывать ее снова и снова, и можно только надеяться, что она не даст ему почувствовать свое разочарование. Тень, не более того?

– Я буду брать уроки, и мы пойдем, куда ты захочешь, на Берлинский бал прессы, и на Венский оперный бал, и в Милан, и в Париж, и на дискотеку.

Он не хотел, чтобы она что-то заметила, но она услышала, что у него комок в горле, и увидела его влажные глаза. Она взяла его голову в ладони:

– Что случилось?

Он обнял ее:

– Ничего. Просто… ты так танцуешь… ты само… я не могу поверить моему счастью.

Примечания

1

Штази – сокращенное название Министерства государственной безопасности ГДР (нем. Ministerium für Staatssicherheit). – Примеч. ред.

2

То есть после падения Берлинской стены в 1990 году и объединения Восточной и Западной Германии. Сактировать – списать по акту вследствие непригодности. – Примеч. ред.

3

Вальтер Ульбрихт (1893–1973) – руководитель ГДР с 1950 по 1971 год, один из инициаторов возведения Берлинской стены. – Примеч. ред.

4

Коливинг (от англ. coliving – «совместное проживание») – сообщество проживающих вместе людей, объединенных общими интересами. – Примеч. ред.

5

Большой конусообразный пакет с подарками, по традиции вручаемый первокласснику. – Здесь и далее, кроме указанных особо, примеч. перев.

6

«Ариадна на Наксосе» – опера Рихарда Штрауса. – Примеч. ред.

7

Шлягеры 1959 года: «Нежные слова» (исполнитель Бренда Ли), «Положи мне голову на плечо» (Пол Анка), «Сегодня ночью мне нужна твоя любовь» (Элвис Пресли).

8

Старшая школа (англ.) – 9–12-е классы в американской школе.

9

Джульярдская школа – одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки.

10

Бидермейер – художественное течение в немецком и австрийском искусстве первой половины XIX века.

11

Сад пальм (нем. Palmengarten) – ботанический сад во Франкфурте, основанный во второй половине XIX века. – Примеч. ред.

12

Стейнвей (англ. Steinway) – всемирно известная американская компания-производитель фортепьяно. – Примеч. ред.

13

Пилатес – система физических упражнений, разработанная немецким спортсменом Йозефом Пилатесом. – Примеч. ред.

14

Вальдбюне (нем. «Лесная сцена») – летний театр под открытым небом в пригороде Берлина.

15

Фандрайзинг – практика сбора средств для реализации культурных и социальных проектов. – Примеч. ред.

16

«Homo Faber» – роман швейцарского писателя Макса Фриша.

17

Настольная игра с кубиком и фишками.

18

Здесь – начальная школа, с 1-го по 4-й класс.

19

«Даниэль, брат мой…» (англ.)

20

«О, мне так его не хватает» (англ.).

21

«Боже, мне не хватает Даниэля» (англ.).

22

«Даниэль, ты звезда на лике небес» (англ.).

23

Картина, написанная в 1884 году швейцарским художником Эрнстом Штюкельбергом (1831–1903).

24

«Врачи без границ» – международная медицинская организация, оказывающая помощь людям, которые пострадали в результате военных конфликтов, эпидемий, природных катаклизмов и т. д. – Примеч. ред.

Content

Бернхард Шлинк
Цвета расставаний (сборник)

Искусственный интеллект

Пикник с Анной

Музыка брата и сестры

Амулет

Возлюбленная дочь

Лето на острове

Даниэль, брат мой

Солнечные пятна

Годовщина

Примечания