Дмитрий Терехов

Рихтер и его время. Записки художника

© Терехов Д. Ф., 2019

© Оформление ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Святослав Теофилович Рихтер (1915–1997)

От автора

Здравствуйте, это автор.

Итак, «Рихтер и его время».

Вы насторожились? И вы правы!

Книга для такого названия явно тонка. Но ведь любая книга о великом человеке – это еще и книга о его времени. Великие люди олицетворяют свое время. Доказывать это не нужно. Достаточно того, что мы говорим: «Пушкинское время…», «Во времена Достоевского…» и т. д.

Поэтому название книги соответствует содержанию. Но если быть точным до конца, к сему следовало бы добавить еще два слова, а именно – «кое-что»: «Кое-что о Рихтере и кое-что о его времени», но так слишком длинно и некрасиво. Положение спасает подзаголовок – «Записки художника». Согласитесь, это совсем без претензий.

Не ждите многого от рассказа художника. Художник – молчальник и потому плохой рассказчик. Он не в ладах с дисциплиной мысли и поэтому предлагает вам всего лишь «записки», то есть нечто беглое и неосновательное. Память его избирательна. Мнение его субъективно. Он затворник мастерской, узник своего воображения, хотя настойчиво уверяет себя, что свободен.

Нет профессии более несвободной, чем свободный художник. Свободный художник зависит от мнения заказчика, от мнения общества, от музейных работников, от домоуправа, от пожарного, всегда имеющего претензии к проводке в его мастерской; он зависит от дворника, которому давно надоела бумажная рвань, разносимая ветром из его окон… Словом, на художника смотрят косо. И поделом, художник – человек ненадежный. И это непоправимо.

Поэтому смиритесь с недостатками этой книги и извините автора.

Итак, рассказы о Рихтере. Но можем ли мы судить сейчас о нем с должной полнотой? Можем ли мы, рассматривая гору с двух шагов, увидеть ее сразу со всех сторон? Мы все его современники, и любое наше воспоминание неизбежно автобиографично и потому узко. Однако сейчас многие пишут о Рихтере, и это замечательно! Останутся свидетельства очевидцев, свидетельства близких. И не беда, что это многих раздражает: мол, «непохоже», «не о том!», «а это еще зачем?!». Не беда. Это все скоро останется в прошлом. Зато для будущего сохранятся драгоценные черты и подробности жизни великого человека.

Хотелось бы только вспоминать о нем не по-обывательски, а это значит – проявлять некоторое бесстрастие и не ставить перед собой задачу угодить всем.

Дмитрий Терехов 22.01.2001 г.

I. Неоконченная биография. Факты, комментарии, новеллы и эссе

Нине Львовне Дорлиак

С восхищением.

На прощанье…

Митя 17 мая 1998 г.

Предисловие

Нина Львовна Дорлиак была моей бесценной помощницей, советчицей и судьей в работе над биографией Святослава Рихтера.

17 мая 1998 года она скончалась. Книга осталась незаконченной. Сейчас трудно сказать, как сложится судьба продолжения. Одно ясно: теперь это будет уже другая книга, ибо со смертью Нины Львовны для меня исчезли живая связь времени и чувство личного сопричастия к жизни ее великого мужа…

Мысль написать биографию Святослава Рихтера возникла сама собой. Прежде всего было желание оставаться с ним, не отпускать его в прошлое, говорить и думать о нем.

Эта работа захватила осень, зиму и весну 1997–1998 годов. В то время мы с Ниной Львовной виделись почти ежедневно.

Вскоре определились размер и тон книги. Но возникли и сомнения. Конечно, хотелось, чтобы сам рассказ был более поэтичным, нежели научным. Но поэтичное всегда субъективно. Допустимо ли вводить в биографию великого человека домысел рассказчика? Было время, когда нам казалось, что сами факты, в своей последовательности, дадут и характер, и среду – словом, воссоздадут черты ушедшего времени. Но написав так несколько глав, мы увидели: это уже не книга, не эссе, это всего лишь справка, подавляющая своими размерами.

И возник план попытаться примирить эти противоречия, поделив все изложение на отрывки: факты, комментарии, новеллы и эссе.

Уж очень не хотелось потерять строгость, это главное качество биографических рассказов! Отказаться совершенно от элементов вымысла в такой книге было невозможно.

Но следовало ни в коем случае не выдавать его за правду.

И вот все, что требовало каких-то дорисовок, догадок, предположений, было собрано в новеллы. Эти отрывки по своему звучанию, по своему устройству должны были, как казалось, принципиально отличаться от остального текста. Во-первых, им надо было придать некую личностную неопределенность. И было решено не употреблять в них имен собственных, а ограничиться лишь местоимениями. Кроме того, новеллам были предпосланы заглавия. Таким образом, мы получили род литературных иллюстраций к происходящим событиям. Это лишь воздух, лишь пространство, в котором происходит действие, однако весь сюжетный состав новелл – строго фактический. Иногда прямые воспоминания действующих лиц книги частично входили в новеллы, ибо сюжетная коллизия, поворот событий этого требовали.

Что же можно сказать о других отрывках, а именно о комментариях или эссе?

Это если не традиционные, то во всяком случае частые спутники больших биографий.

В этой книге они нужны для реконструкции ушедших времен, о которых постепенно стали забывать у нас в России, а за ее пределами и вовсе не имеют понятия. Они нужны для осознания умонастроений русской интеллигенции в советский период и, главное, для осознания той почти недозволенной формы духовной свободы, которая и была первопричиной создания всей русской культуры в XX веке.

Итак – Святослав Рихтер в трагическом пространстве своего времени.

Попытаться изложить это и стало целью всей работы.

Теперь план казался ясным, все пробы, эксперименты остались позади, и я начал работу над окончательным вариантом текста.

* * *

Вечерами, часов около семи, я появлялся у Нины Львовны, чтобы обсудить сделанное за день.

Мы садились в старинные глубокие кресла под высокими торшерами против двух молчаливых теперь роялей. Свое кресло я разворачивал так, чтобы видеть лицо Нины Львовны.

Передо мной обычно была маленькая банкетка, на которой размещались рукопись и магнитофон.

Нине Львовне всегда казалось, что мне темно читать, и она говорила:

– Вы окончательно испортите глаза.

Тут она делала движение рукой, как бы желая подвинуть ко мне тяжелый торшер. Тогда я быстро подвигал его сам, хотя света было достаточно, и чтение начиналось.

Поначалу я сильно волновался, и мое лицо горело, словно я смотрел в истопленную печь.

Потом я привык. Ее отношение ко мне было таким, что встречи с ней, эти чтения были для меня истинной радостью и главным содержанием жизни этих месяцев.

В ее квартире красиво и тихо. За окнами далеко внизу огни и огни. Сюда, на шестнадцатый этаж, шум города почти не доносится. Со стен множеством фотографий смотрит в комнату Святослав Рихтер.

Здесь я совершенно ясно чувствовал, что пришел не к ней, а к ним и читаю обоим. Прочтя приготовленное, мы что-то повторяли, вслушивались, старались представить себе, как это примет человек посторонний, человек другой культуры. Потом Нина Львовна давала мне уже приготовленные документы, письма, программы, записи. Часто она рассказывала что-то сама, и я включал магнитофон, что ее никак не стесняло.

Иногда я уходил в кабинет и снимал с секретера тяжелую шкатулку красного дерева размером с чемодан. В ней хранились подобранные по годам фотографии. Описания людей, их одежды, вида комнат или домов – все это сделано с фотографий.

Любой вопрос, возникавший в период работы, Нина Львовна решала сразу, без промедления, хотя для этого надо было связаться с людьми то в Испании, то в Америке, то где-нибудь еще. Тут же при мне посылался факс. Ответ мы получали чаще всего еще до моего ухода и лишь изредка – на другой день.

К десяти мы заканчивали и пили чай или на кухне, или в маленькой столовой за овальным столом, где всегда стоял прибор Святослава Теофиловича.

Когда была готова первая часть, Нина Львовна вдруг сказала:

– Давайте сегодня немного выпьем… Смотрите-ка, что мне подарили.

Она поставила на стол керамическую флягу, запечатанную красной сургучной печатью. Потом появился какой-то сложный штопор, похожий на хирургический инструмент. Горло фляги было нестандартным. Штопор не подходил, и весь хитроумный механизм был тут бесполезен.

Я открыл флягу, протолкнув пробку внутрь, и налил в рюмки старое, совершенно черное вино.

Так отметили мы окончание первой части. Но только ли это?

Кто мог знать тогда, что впереди нас ждали всего две-три встречи и мы, по существу, простились…

Однако я успел прочесть Нине Львовне почти все. Специально для нее был сделан единственный компьютерный экземпляр, единственный, чтобы биография в неоконченном виде не расходилась по Москве.

Итак, Нина Львовна знала в этой книге каждое слово.

Исключение составляли только две новеллы – «Женский портрет в кругу семьи на фоне деревьев» и «Гений».

План и содержание этих отрывков были ей лишь рассказаны, но прочесть их в законченном виде я так и не успел.

На панихиде и на отпевании Нины Львовны говорил о ней ее духовник и друг отец Николай Ведерников. Говорил очень просто и точно. Он говорил о ней как о человеке выдающемся, как о человеке редкостного благородства, доброты, как о верном друге и спутнице Святослава Рихтера, прожившей с ним более полувека…

Но ведь это была великая камерная певица, единственная в своем роде, не знающая равных себе ни в России, ни за ее пределами, подлинная гордость нашей и мировой музыкальной культуры…

В заключение хочу поблагодарить за помощь, оказанную мне в работе над этими главами: Ирину Ивановну Наумову – за воспоминания и дневниковые записи, вошедшие в новеллы «Пастораль», «Сестры» и «Ночь на Лысой горе»; Наталью Дмитриевну Журавлеву – за ее существенные замечания и советы; Сергея Васильевича Дильмана – за архивные материалы к новелле «Война»; и, наконец, особую благодарность я выражаю Галине Алексеевне Писаренко и Виктору Ивановичу Маланичеву за бесценный вклад в третью часть и содействие в издании этой книги.

Глава первая

Из тысячи выдумок, распространяемых про значительных художников, самая известная та, что они – люди странные и тяжелые в общении…

Микеланджело Буонарроти

Великий пианист Святослав Теофилович Рихтер родился 20 марта 1915 года на Украине в городе Житомире. Отец – Теофил Данилович Рихтер – был музыкантом. Работал органистом в оперном театре в Одессе, а также в городской лютеранской церкви. Давал уроки игры на фортепьяно. Мать – Анна Павловна (в девичестве – Москалева) – происходила из семьи председателя земской управы в Житомире. Специального образования не получила. После революции работала дома, принимая заказы на шитье…

Вот как сам Рихтер говорил об отце: «Он происходил из семьи немецких колонистов. Предки его жили в Польше, и, вероятно, кое-что от польского было и у него.

Он был разносторонне одарен. Учился в Вене вместе со Шрекером – у Фишгофа и Фукса. Провел в Вене около двадцати лет. Хорошо играл на фортепьяно, особенно романтические пьесы – Шумана, Шопена. В молодости как пианист давал концерты. Но панически боялся эстрады и из-за этого так и не стал концертирующим пианистом. Превосходно владел органом, часто на нем импровизировал. Его импровизации приходили слушать многие – и в одесскую кирху, где он постоянно играл, и в оперный театр, где он служил органистом. Надолго всем запомнилась одна из таких импровизаций – во время гражданской панихиды по Прибику. В ту пору я был уже в Москве, но, по словам знакомых, слышавших тогда его, это было нечто необыкновенное.

Дедушка (по отцовской линии) был музыкальным мастером и настройщиком. Имел много детей, чуть ли не двенадцать. Его почти не помню. Умер он, когда мне было два года…»

А вот его слова о матери: «Ее девичья фамилия – Москалева. Происходила из семьи, в которой смешивались многие национальности – русская, польская, немецкая. Были даже остатки шведского, венгерского и татарского. Влияние татарского элемента ощущаю до сих пор: люблю восточную музыку.

Мама приходилась дальней родственницей Женни Линд. Была художественно одарена, хорошо рисовала, любила театр, музыку. По своему характеру напоминала один из персонажей пьесы Булгакова “Дни Турбиных” – Елену Турбину. Вообще, когда смотрел этот спектакль, многое ассоциировалось у меня с детством…»

Пастораль

…За Киевом ясными днями плывут и плывут легкие, прохладные тени. Едва задев, едва коснувшись вишневых садов, пересекая проселки, улетают они далеко к горизонту, то ли в Румынию, то ли в Польшу…

Издавна в этих местах мирно соседствуют лютеране и православные, католики и евреи.

Старые города дремлют по берегам мелкой реки, усыпленные однообразием и шелестом гальки на перекатах. Идут дни, недели, годы – и ничто не меняется. Только по вечерам слышно, как звонят в монастыре, да по пятницам, когда на востоке появляется прозрачная, еще дневная луна, в еврейских окошках то здесь, то там мелькают и теплятся ранние субботние свечи…

Тихо, покойно и скучно, но это на первый взгляд, на взгляд человека со стороны. Жизнь окраин обладает и своеобразной глубиной, и даже блеском, только нужно присмотреться. Здесь, в этом старом городе, было немало провинциальной интеллигенции, людей мыслящих, начитанных, способных и наделенных тем скромным достоинством, что всегда так располагает…

Знакомства велись широко. Встречались часто. А как же иначе? Ведь жить в одиночестве вдали от столиц неинтересно! Вечерами под лампой читали вслух или музицировали на каком-нибудь старом-престаром рояле с медалями на крышке. А молодежь увлекалась шарадами, стихами и романами – и книжными, и собственными.

Детей поначалу учили дома, а затем посылали в Одессу или Киев, но изредка и за границу – в Бухарест, Вену или Берлин. И вот через несколько лет они возвращались повзрослевшие, надышавшиеся воздухом Европы. И тогда не было конца рассказам, которыми все восхищались, которым верили и не верили…

Музыкант

Годы, проведенные в Вене, сделали его великолепным музыкантом, и теперь, возвратившись домой, он привез сюда дух веселой просвещенности, которым была отмечена Вена конца XIX – начала XX века. Казалось, он привез сюда частицу далекой, блестящей жизни и здесь теперь непременно что-то произойдет, что-то переменится к лучшему. А почему бы и нет? Мы ведь тоже Европа!

Приходили гости и засиживались.

Рассказчик он был великолепный. Как-то он вспоминал спектакли Венской оперы. В нарядном переполненном зале пустовала всего одна ложа, и знаете чья?.. Брамса! Ложа Брамса пустовала почти всегда. Но когда он все же появлялся в ней, это было не на пользу исполнителям. Спектакль мерк. И вовсе не по вине артистов, ну что вы! Дело было в Брамсе. Дело было в том, что Брамс садился у самого барьера, у всех на виду. Но ведь он не сидел, как прочие люди. Брамс лежал. Он лежал грудью на плюше ограждения, свесив в партер длинную бороду и руки от кистей до подмышек. Это увлекало всех почище оперы, и как хотите, а от спектакля оставалась едва ли половина.

Куда не заведет нас хороший рассказчик! Такие люди всех восхищают! О нем заговорили, и, как только услышали, что он дает уроки музыки, от учеников не стало отбоя. Его окружила всеобщая любовь, которую ему усердно демонстрировали. Но всеобщее – это одно, а личное, личное – это другое! Любовь личную как раз хотелось скрыть, затаиться с ней, куда-то деться, но куда? Куда денешься со своими чувствами в провинции, где все на виду и самое тайное – в особенности! Как скроешь то, что поневоле постоянно проглядывает сквозь светский тон и хорошие манеры?

Среди прочих барышень брала у него уроки дочь председателя земской управы, на которой он и женился в 1913 году.

Итак, он обрел собственную семью в 1913 году.

В 1914-м началась Первая мировая война, а в 1915-м у них родился сын…

Глава вторая

Из воспоминаний Святослава Рихтера:

«…Первые полтора года жил в Житомире, в семье дедушки, так как родители находились в Одессе. Когда к Житомиру подошел близко фронт, семья переехала в Сумы. Когда фронт отошел, семья вернулась обратно в Житомир.

С двух до шести лет был отрезан от родителей, находившихся в Одессе. Воспитывала меня сестра мамы – тетя Мери (Тамара Павловна Москалева).

В детстве не раз болел, особенно серьезно тифом в два года…»

Что же случилось тогда?

Это произошло в 1917 году в Житомире. Эпидемии в городе не было, но единичные случаи тифа наблюдались везде.

Лечил мальчика известный и опытный детский врач. В городе его звали просто – доктор Леви. Он-то и спас жизнь уже почти обреченного ребенка. Однако предысторию этого следует рассказать подробнее.

С рождением сына в семье многое изменилось. И постоянно не хватало денег. Теофил Данилович начал работать в Одессе. Стали жить на два дома. В это время на севере в столицах началась революция. Вскоре она охватила и юг России, придя сюда Гражданской войной, разрухой и повальными эпидемиями.

Однако в самом Житомире казалось благополучнее. Анна Павловна с двухлетним сыном оставалась в отчем доме, покуда не пришло известие из Одессы: Теофил Данилович болен и нуждается в помощи. Анна Павловна немедленно выехала к мужу, оставив сына на попечение семнадцатилетней сестры. Она рассчитывала быть дома через неделю-другую.

Кто мог знать тогда, что возвратится она только через четыре года, уже по окончании Гражданской войны?..

Болезнь

Как печальны провинциальные города зимой! Как длинны темные вечера! Как уныло, когда постоянно нет электричества. В доме пахнет керосином от тусклых ламп да сырыми дровами, что часами шипят в печах, почти не согревая. В комнатах промозгло и тихо. Двери детской закрыты, двери в кабинет и гостиную закрыты тоже.

С утра ребенок был вял и капризничал. Днем поднялась температура, а к ночи начался бред. Испугались. Послали за доктором. Из гостиной принесли большую лампу, а из кабинета – свечи с письменного стола. Осмотр был недолгим, а диагноз – серьезным: тиф! Уже через сутки болезнь приняла оборот угрожающий. Настали критические дни. Доктор бывал ежедневно, но улучшения не наступало. Все оставалось по-прежнему.

В детской полутемно и пахнет карболкой. А она вот уже который день сидит и сидит у изголовья больного ребенка.

Сначала мальчик метался, что-то бормотал и сбрасывал одеяло, потом обессилел и затих. И только глаза его непрерывно двигаются в полуприкрытых веках, словно следя за медлительным маятником, следя неотступно и сонно. Исхудавшее личико горит. Горит странным огнем без румянца. Пульс так част и слаб, что она боится его считать. Сколько времени может это продолжаться? Сколько может выдерживать маленькое сердце такой ни на что не похожий сухой и ровный жар?

Она уже потеряла представление о времени. В комнате, где умирает ребенок, все то же: беспорядок на столе от аптечных склянок, беспорядок на стульях от брошенного белья, красноватый полусвет привернутого фитиля да это страшное, свистящее дыхание.

Уже давно ее усталость достигла предела. Вслушиваясь, теряя надежду, она теперь то и дело проваливалась в плоское, безликое небытие. Но через минуту сознание возвращалось, и она с новым ужасом сознавала реальность.

А в комнате ничего не менялось. Все так же горела лампа, все так же был слышен этот частый горячечный хрип.

Дом казался вымершим. Только изредка у дверей за ее спиной, со стороны гостиной скрипела половица. Кто-то там подходил и медлил, прислушиваясь, потом половица скрипела вновь – от двери осторожно отходили…

Но вот на крыльце голоса. Это доктор. Каждый раз с его приездом вспыхивала искорка надежды. Она встала, поправила волосы и пошла навстречу. Доктор, как бы не замечая ее, сразу начал осмотр, а она, стоя у двери, следила издали, боясь помешать.

На вопросы врач отвечал уклончиво и неохотно. Назначений не менял и, как казалось, хотел быстрее уехать. И снова закрывалась дверь, удалялись голоса и шаги, и снова она занимала свое место, и снова вслушивалась и проваливалась в нечаянный минутный сон.

Вдруг она очнулась от поразившей ее перемены. В комнате было совершенно тихо. Миг – и она у самого изголовья замерла с ужасной мыслью… Тишина… Вглядевшись, она поняла: ребенок лежит на боку, лицом к стене. Что же это? Все?.. Она склонилась, почти касалась лицом подушки и только тут, наконец, услышала, или показалось? Нет! Нет! Мальчик дышал, дышал тихо и глубоко. Она осторожно тронула его голову. Волосы были влажны, а щека прохладна. Жара не было!.. Не веря себе, она быстро прибавила света. Теперь стало видно хорошо. Спина ребенка открылась и была вся в рубцах от слежавшейся рубашки. Она бережно отерла мальчика и переодела его в чистое и сухое. Потом поменяла постель, расправляя складки под легоньким тельцем. Мальчик не просыпался, он спал мирно и крепко…

Утром приехал врач. Теперь осмотр продолжался достаточно долго. Он выслушивал, выстукивал, мял живот, смотрел под веками и, наконец, объявил, что кризис миновал и опасности больше нет.

Дальше было то, что бывает всегда, когда смерть удается прогнать. Кто-то бессмысленно топтался за докторской спиной, склоненной к старинному умывальнику. Задавались бестолковые вопросы, а она, вмиг стряхнув усталость, сразу похорошев, стояла рядом, держа наготове чистое полотенце. Доктор сделался словоохотлив и с видимым удовольствием объяснял, обращаясь только к ней, как следует теперь ухаживать за выздоравливающим ребенком.

В тот же день в доме все вернулось на свои места. Снова открылись двери. Из детской через гостиную снова был виден коридор с чистым домотканым половиком и большим зеркалом у выхода в сени. Печи как будто потеплели, лампы светили ярче, а сами вечера из унылых стали уютными, и их продолжительность уже никого не угнетала.

Дом был прибран, словно ждали гостей.

Фиолетовое с черным

Прошло несколько недель. Жизнь вошла в привычное русло…

Это было время перемен. Молодой двадцатый век уже выдвигал свои идеи, свои вкусы и представления. Но век девятнадцатый был еще совсем рядом и, кажется, уступать не хотел.

Это было время двоевластия, борьбы старого с новым. Пока еще продолжалась эпоха Вагнера. Еще встречались люди, видевшие и помнившие его. Это была эпоха Ибсена и Меттерлинка, Врубеля и Римского-Корсакова, но это уже было время Скрябина и так поразившего всех молодого Прокофьева. Это было время «Летающих влюбленных» Шагала, стихов Блока, опер Пуччини, время зеленого с серебром и фиолетового с черным. Это было время оттенков и предчувствий, время неясных ожиданий. Оно иногда немного пугало, но чаще – восхищало. Настоящее между тем отличалось всеобщей неустроенностью, а будущее – неопределенностью.

Из воспоминаний Святослава Рихтера:

«…Однажды по какой-то причине провел я две-три ночи в гостиной за ширмами. В сумерках я отчетливо видел фигуры (точно как у Франса в “Маленьком Пьере”). То ли они есть, то ли их нет. Еще будто (или на самом деле?) ехала, позвякивая, какая-то повозка, очень похожая на черный с позолотой катафалк, который мне понравился на улице. Ночь с глазами сквозь ширмы. Странное беспокойство, не благополучие, но поэтично. Не Дебюсси, а Прокофьев. Все это образовало какой-то флюид, который преобразовался впоследствии, когда я играл написанные примерно в ту же пору “Мимолетности” Прокофьева.

Я думал, вот это оттуда… Позвякивания в “Мимолетностях”, сумерки…

В скрипичном концерте Прокофьева в последней части есть место, похожее на “Мимолетности”. Нарочито несколько банальные приемы, шарманка. Шагал – это все нарочно. И я маленьким это понял – настроение ночи сквозь ширмы».

Да, это было время перемен, непонятных и увлекательных, иногда безопасных, а иногда и не совсем…

Глава третья

Из воспоминаний Святослва Рихтера:

«Раннее детство – лучшее время. Оно овеяно сказками, поэзией. Была близость к природе, общение с ней; родные были лесоводами… В семье царил культ природы. Природе поклонялись, ее обожествляли. До семи-восьми лет я верил в эльфов и русалок. Природа для меня была полна таинственности. За каждым ее проявлением я усматривал духов; жил в мире сказок…

Все это дало мне много, очень много. Любовь к природе сохранил на всю жизнь.

Одесские окрестности для меня в детстве – это Аркадия и, главным образом, Ланжерон: ходил босиком с папой».

Произошло почти чудо. Хаос Гражданской войны, интервенция, аресты, расстрелы не коснулись ни Москалевых, ни Рихтеров.

Анна Павловна и Теофил Данилович снова обрели сына, которому было уже шесть лет. Зимы проходили в Одессе, летом уезжали в Житомир.

Из воспоминаний Святослава Рихтера:

«Нежинская улица. Когда выходишь из нашего двора, напротив стоит неказистый дом, но наверху карниз и круг, как окно в небо. И мы всегда шли направо. Первая подворотня – неинтересная. В ней лежали дрова. Вторая – где жила моя будущая учительница музыки – с гофрированным бело-красным витражом.

После пятого дома – вид на собор Петра, и когда появлялась кирха – охватывал восторг!

И теперь мы снова вышли так, и снова архитектурный сюрприз, как будто это и очень особенное, и свое, знакомое».

Кирха

Старая кирха похожа на большую немытую морковь, торчащую острым концом над городом.

Ее отсыревший кирпич темен и кажется совсем древним. Многие думают: «Вот – памятник архитектуры». Но это не совсем так. На самом деле кирха не столько стара, сколько старомодна и запущена. После Гражданской войны она, как и весь город, нуждается в ремонте, но денег на это ни у кого нет…

Кирха как две капли воды похожа на своих сестер-лютеранок, волею судьбы разбросанных по белу свету. Они почти одинаковы. Разница только в том, что одна стоит среди пальм Эквадора, другая на Аляске, а этой суждено было встать именно здесь, на юге России. Вот и все… Но только ли? Да нет… Конечно же, нет.

Не только это чувствуется в остроерхих осколках Германии, так далеко разбросанных лютеранской их родиной. Есть в них и другое. Есть в них что-то от рева органной трубы, от гудения вековых елей, от старого камзола и отечных ног в высоких кожаных ботах, есть в них что-то от оловянного моря и низкого неба, что-то от самого Букстехуде и, право же, ничего от большой моркови, торчащей острым концом над зимним отсыревшим городом.

Но к старой кирхе давно здесь привыкли, и она – что поделать – совсем не привлекает обывательское внимание.

Они шли направо. Они шли неровно. Мать держала за руку сына, а он, обгоняя, тянул вперед. Ей приходилось сдерживать шаг, как на крутом спуске, и она говорила: «Куда ты? Куда ты бежишь? Иди спокойно».

Миновав пять домов, они выходили к кирхе, и тут все получалось наоборот. Мальчик тянул материнскую руку назад – и ей приходилось преодолевать это сопротивление, как на тяжелом подъеме. Она говорила: «Ну, что с тобой, наконец, иди же ровно. Ведь мне тяжело!»

Но он вряд ли слышал. Он впервые переживал явления искусства! Он снова и снова получал здесь свой подарок, неведомые еще ему игры масштабов и сам размер этой островерхой вертикали!

Они бывали тут ежедневно. И всякий раз его охватывал восторг. Он смотрел и смотрел, замедляя шаг, повисая на материнской руке, мать тянула его, и он, упираясь, скользил по зимнему тротуару.

Эта способность вновь и вновь переживать прекрасное словно впервые стала потом чудесной особенностью искусства Святослава Рихтера. И может быть, именно в этом кроется изначальная причина его артистического вдохновения. Восхищение музыкой не проходило, не уменьшалось от нескончаемой, а порой изнурительной работы.

И когда он выходил на сцену, его игру было трудно назвать исполнением. Казалось, он импровизирует, сочиняет прямо в зале и делает это с невообразимым совершенством. И сейчас любое движение музыкальной мысли, поворот формы для него самого – полная неожиданность, счастливая, прекрасная находка! Казалось, он сам не знает, что будет через минуту. Этим чувством новизны никто не обладал так полно. Он всегда играл от первого лица, и в то же время в его искусстве не было никакого произвола. При всей свободе он был предельно точен и строг. Все указания в тексте, любой оттенок, любая мельчайшая деталь скрупулезно изучались, запоминались, и ничто потом не пропадало – все звучало, но так, словно это только сейчас, вот прямо тут, на эстраде, пришло ему в голову.

Искусство такой свободы, такой поэзии и таких масштабов уже не вмещается в эстетические понятия. Оно переходит в область нравственного. Становится силой, способной преобразовывать жизнь, делать ее лучше и чище.

И не одно поколение людей получило свое духовное здоровье из рук Святослава Рихтера. А что же он сам? Как относился он к своей славе? К неизменному успеху?

Восхищение музыкой, никогда не покидавшее его, возможно, и было единственной, подлинной наградой великому пианисту за нескончаемый труд его жизни.

Концерты же сами по себе часто его не удовлетворяли. Он обладал редкостным совершенным внутренним ощущением музыки и страдал от этого. Страдал потому, что никакая работа, никакая техника не могла приблизить его к воображаемому идеалу.

Как часто после концертов бушующий зал вызывал его на бесчисленные поклоны, а он то входил в артистическую, то вновь уходил на эстраду кланяться или сыграть что-нибудь «на бис». А у двери уже давно толпились его многочисленные друзья, не находящие слов от восхищения. А он то входил, то уходил и разговаривать мог урывками. Иногда он издали кому-то улыбался, посылал приветственный жест, иногда успевал сказать несколько слов. Мол, сегодня получилось шестнадцать тактов. Как?!! Ну, восемнадцать. Остальное… Тут он растерянно и даже почти виновато улыбался и пожимал плечами…

И многим казалось это странностью его характера, чуть ли не родом кокетства, и мало кто понимал, что это истинная правда и что Рихтер хотя и улыбается, но внутренне страдает, несмотря на весь этот шумный успех.

Но бывали такие дни, когда он считал, что не получилось ничего. Тогда, закончив программу, он тут же исчезал.

И напрасно неистовствовал зал, напрасно растерянные знакомые искали его на лестницах служебного входа. Рихтера не было. Тут уж на него обижались. И говорили, вздыхая, что ему сегодня не до нас, что он, видите ли, не в настроении. Вы же знаете, все значительные художники – люди странные и тяжелые в общении…

А истинную причину так и не понимали. Да и как понять ее? Ведь для этого нужно было бы последовать за ним в совершеннейшие сферы его музыкального воображения…

Кому это было доступно?

А концерты между тем жили и жили своей собственной загадочной жизнью.

Они начинались не с музыки. О, нет! Они начинались с ожидания. С ожидания великого. Да, ждали многого! А получали еще больше. И кончался концерт не тогда, когда над эстрадой гас свет. Эти концерты потом росли и росли в памяти, переполняя сознание. Они так и не кончатся, покуда живы те, кому посчастливилось на них хоть когда-то бывать. А дальше – дальше настанет время записей и воспоминаний, биографий и легенд…

Без названия

Ему едва минуло шесть.

Впереди лежала жизнь. Впереди его ждали столицы, поклонники и друзья. Его ждали, сами того не зная, все выдающиеся люди нашего века, художники, поэты, музыканты, президенты, его ждали написанные и еще не написанные картины и книги, ждали музеи, ждали вереницы новогодних елок, ждали лучшие оркестры мира, ждали царственные «Бехштейны», ждали великолепные «Стейнвеи» и «Ямахи», еще не сделанные тогда, но именно на них ему было суждено играть во всех самых прекрасных залах мира, суждено было играть до самого конца, до самого конца едва начавшегося века…

Но кто может предугадать замысел судьбы? Пока он казался обычным ребенком, живым и здоровым, только чуть-чуть рассеянным. Его внимание вдруг уходило куда-то, вот как сейчас, например.

Мать вела его за руку мимо кирхи, а он все отставал и отставал. А почему? Непонятно…

Глава четвертая

В те годы жизнь семьи Рихтеров протекала размеренно и спокойно.

Теофил Данилович старался разделить с сыном то, что любил сам. Он постоянно играл ему отрывки из опер, попутно объясняя действие. Вероятно, он полагал, что музыка, написанная на либретто, на драматический сюжет, будет понятнее для ребенка и именно с этого следует начинать.

Прежде всего это был Вагнер. Это были четыре оперы «Кольца Нибелунгов»: «Золото Рейна», «Валькирия», «Зигфрид» и «Гибель богов». Вскоре к ним прибавились «Лоэнгрин», «Тангейзер», «Тристан и Изольда» и, наконец, «Парсифаль».

Очевидно, Теофил Данилович был прав, и именно с этого и следовало начинать. Ведь всю жизнь потом Рихтер особенно любил оперу и особенно любил Вагнера…

Но пришла пора, и Теофил Данилович попробовал учить сына игре на рояле, однако из этого ничего не вышло…

Из воспоминаний Святослава Рихтера:

«Хотя отец был превосходным музыкантом, я за все время взял у него не более десяти систематических уроков. В остальном был предоставлен самому себе. Правда, часто спрашивал его о том или ином новом для меня произведении и получал ценные советы.

Я был строптивый и не слушался, все пытался делать сам – в сущности, никто меня не учил.

Помню, папа говорил с досадой:

– Как ты играешь? Как держишь руку? Что это такое?

А мама возражала:

– Оставь мальчика в покое. Пусть играет, как хочет».

Итак, отец критиковал, а мать защищала, но бывало и наоборот.

Еще не научившись играть, он стал сочинять музыку. Первые пьесы «Вечер в горах», «Утренние птички» и «Сон» были записаны отцом. Теперь уже Теофил Данилович восхищался и говорил: «Ну, какая прелесть! Нет, ты посмотри! Ты только послушай». А мать почему-то была сдержаннее: «Ну, ничего. Но он может лучше».

Мать старалась воспитать в нем волю, взыскательность к себе, твердость и бесстрашие перед внешними обстоятельствами. Старалась и воспитала. Она не хотела, чтобы его судьба походила на судьбу отца… Но не одна только музыка волновала в те годы детское воображение Святослава Рихтера.

Из воспоминаний Святослава Рихтера:

«Один раз мама сказала: “Сегодня мы тебе покажем что-то интересное”.

Около городского сада – кино Уточкина. Картина “Мадам Баттерфляй”. И мама даже рассказала мне сюжет. Мадам Баттерфляй играла Мэри Пикфорд. Я не знал, что такое кино.

Мы вошли в зал. Потух свет, началось что-то на стене. Я пришел в такой ужас, мне так не понравилось, что чуть не стошнило. Какой-то грязный растаявший снег. (То же произошло со мной, когда я впервые увидел театральные декорации в опере.) Но это первое ощущение длилось полминуты. Потом – полный восторг!

На мостике много японок. Помню все до мельчайших подробностей до сих пор. Сильное впечатление, конечно, произвели автомобили. Красивая свадьба в Америке – они выходили из кирпичной арки. Началось с гадания Сузуки и Чио-Чио-Сан. Когда ждали Пинкертона, разукрасили мальчика цветами по-японски.

Конец же был другой: в огромной свадебной шляпе она пошла в воду, и на воде осталась одна шляпа.

Я насупился, сердился, и все спрашивали меня, в чем дело… И вдруг на Соборной площади я поднял такой крик, такой скандал на всю улицу: “А я не хочу, чтобы она умирала!” Настоящий протест».

Итак, кино стало одним из любимейших искусств Рихтера… Ну а что же музыка?

Из воспоминаний Святослава Рихтера:

«Несколько позже появились новые пьесы: “Дождик”, “Море”, “Перед танцами”, “Весна”, “Индийский замок”, “Праздник” и “Заход солнца”. В двух последних пьесах находили даже проблески самостоятельности: в “Празднике” – звучания с колокольными перезвонами, в “Заходе солнца” – наивность…»

А дальше начались занятия с госпожой Атль, арфисткой, игравшей в оркестре оперного театра, чешкой по происхождению.

Теофил Данилович был близко знаком с супругами Атль, и ему было удобно попросить позаниматься с сыном, ведь дома это не получалось…

Трудно сказать теперь, в чем заключались уроки с Атль. Скорее всего – ни в чем. И прекратились они из-за своей очевидной бесперспективности.

На этом и закончились регулярные занятия на фортепьяно великого пианиста XX столетия.

Следующим его педагогом был уже профессор Московской консерватории Генрих Густавович Нейгауз. С первого же урока, с первого дня знакомства Генрих Густавович был восхищен талантом и законченностью игры Святослава Рихтера и, по его собственному признанию, занимаясь с ним, никогда не выходил за рамки «дружеского нейтралитета».

Но до этого еще далеко, а пока перед нами все то же: детская, гостиная, а за окнами – зимняя Одесса…

Глава пятая

О матери. О музах

Это был дом радушный и открытый. Ведь не деньги и не общественный успех делают людей счастливыми. Здесь же нужно было только одно – чтобы все время что-то происходило.

Она принадлежала к тому типу русских женщин, который порождает только наша жизнь. Она могла работать и работать. Шить за гроши, стоять то в очередях, то у плиты, стирать и мыть посуду и делать это ежедневно, годами. Что говорить, такая жизнь быстро превращает женщин в скучных домашних хозяек с плохим характером.

Но ее никто не видел усталой и раздраженной. Усилием воли она в любой момент могла встряхнуться, выпрямиться и сразу стать моложавой и привлекательной. И накрывался стол, и приходили гости. Было легко и непринужденно. И вряд ли кто-то мог представить себе ее монотонную и однообразную жизнь, ее неудовлетворенность. Да и сама она вряд ли признавалась в этом себе.

Когда было настроение, она могла закружиться в вальсе молодо и увлеченно, словно гимназистка, а потом вдруг всплакнуть от интермеццо Брамса или ноктюрна Шопена.

Этот тип женщин уже уходил в ту пору вместе с русской интеллигенцией, планомерно и сознательно уничтожаемой властью ради всеобщего усреднения и примитивного равенства. В таких женщин легко влюблялись, влюблялись надолго, чисто, почти всегда безнадежно и все же счастливо.

Сколько страниц написано об этом в нашей литературе и у Чехова, и у Пастернака, и у Булгакова!

Но это неотразимое влияние, это обаяние более всего и сильнее всего распространялось на детей. Дети безраздельно любили таких матерей, но особенно любили их, конечно же, сыновья.

Становясь взрослее, они сталкивались с большими трудностями. Они неминуемо разочаровывались в сверстницах, не находя или не желая находить в них материнских черт. И это часто оборачивалось замкнутостью, разочарованностью и склонностью к одиночеству. Ведь любить кого-то еще казалось чем-то вроде измены в отношении идеала, в отношении матери.

Потеря матери для таких людей – это настоящая трагедия, никогда не заживающая душевная рана…

В этот дом под вечернюю лампу влекло многих. Иногда здесь прекрасно играли, ведь тут собиралась подлинная артистическая слава города.

Но не только музыкой жили в те времена. Любовь к литературе и театру тоже имела свое воплощение.

Часто разыгрывались пьесы прямо за чайным столом. Для этого почти ничего не требовалось. Нужно было лишь переписать роли да собраться. Это называлось чтением в лицах, им увлекались взрослые. А дети особенно любили немые сцены, где ценились больше всего мгновенная выдумка и веселый талант.

Но изредка устраивали настоящий театр. Тут уж готовились всерьез, и весь дом разрушался до основания. Передвигалась или выносилась мебель. Для занавеса чистился поднятый с пола ковер или снимали с окон шторы. Переделывались настольные лампы для театрального света, под ногами путались электрические шнуры. Словом, ступить было некуда. На полу что-то сохло, что-то красилось. Тут же шились костюмы, выворачивались шубы, брались напрокат фраки, появлялись какие-то пыльные коробки и из них извлекались монокли, цилиндры и трости.

И кто знает – может быть, эти хлопоты и были самым главным во всем предприятии, ведь их украшало ожидание! Украшало чувство неизвестности и даже рискованности предстоящего. И вот приходил этот вечер, и начиналось счастье уж совсем близкого торжества. До прихода гостей оставались считаные минуты.

Диваны, стулья, табуретки теперь составляют ряды. Здесь даже всеми забытое кресло из чулана, которое из-за своей хромоты должно обязательно на что-нибудь опираться.

Печи истоплены, и оголенные окна, лишенные штор, в испарине. Стекла похожи на растянутую кальку. До них нельзя дотрагиваться, иначе сейчас же поползет капля, оставляя одинокий случайный след. Но влага сама скоро нарисует на стеклах черные деревья в стиле модерн, и в их вертикальных извивах замерцают редкие звезды – огни дома напротив…

Обеденный стол вынесен в детскую и уже заставлен чашками. Здесь будет буфет. На кухне возятся с самоваром. Прилаживают в форточке колено трубы.

Итак, сейчас все начнется!

Вот это и есть жизнь! И стоит ли думать о том, что будет через несколько часов, когда все уйдут и взору предстанет разрушенный дом, гора грязной посуды, и все придется двигать, поднимать, ставить на места, мыть и чистить.

Но можно ли думать об этом именно сейчас, когда так хорошо и жизнь дарит тебе самое лучшее, когда так страшно веселым, озорным страхом и предстоящие два часа кажутся целой вечностью, наполненной захватывающими и счастливыми приключениями?

Но что такое домашний театр в сравнении с настоящим?

Из воспоминаний Святослава Рихтера:

«Став органистом в опере, папа часто водил меня на репетиции и спектакли. Стоя в оркестре или где-нибудь поблизости, я проходил в оперном театре школу.

Меня влекло к театру. Все шло через театр».

Кто не помнит потом всю жизнь свой первый спектакль?

Для него это была, конечно же, опера. «Снегурочка».

Можно ли думать о каких-то выгоревших гардинах и коврах перед настоящим занавесом, обращенным к бело-золотому залу, наполненному блеском люстр?! Что может сравниться с тайной декораций, совершенно мертвых при свете служебных ламп, но способных оживать и жить переполненной, самой яркой, самой настоящей жизнью, как только падут на них лучи скрытых цветных прожекторов!

Может ли что-то сравниться с обликом настоящих актеров, преображенных костюмами и гримом!

Из всего этого состояло чудо спектакля. Но не только. Было что-то еще, наверное, самое главное. Было само действие, мысль и темп, ускорения и внезапные паузы, сама драма и ее развитие.

Но оставим этот драматизм театру. В жизни все иначе, к сожалению. Он разделит судьбу своего поколения, своего драматичного времени, разделит ее молча и спокойно, ни на что не жалуясь. Но до этого еще далеко, хотя уже и не очень, но пока, пока еще мы видим его у кулисы, за которой лишь темнота зала, переполненная безликим зрением и безликим слухом.

Он смотрит на руки дирижера, жестко схваченные манжетами. Они округло плавают в полусвете над большим, похожим на стол главным пультом. Здесь, над самой партитурой, музыка становится зримой!

А зал замер от знакомой весенней сказки о превращении снега в жизнь и любовь, которая, как ни знай, как ни помни, всегда доводит до слез нежной наивностью и печалью.

Римский-Корсаков и Островский так потрясли мальчика, что он заболел. Да и как не заболеть, надышавшись впервые алмазно-золотым воздухом искусства…

Если бы кто-то додумался измерять искусство орфеями, так, как измеряют амперами силу тока, все стало бы бесспорно и очевидно для всех. И больше бы не было расхождения мнений! Первое место заняла бы опера, ну а второе – конечно, кино, эта прихотливая и капризная тень театра!

То, что у театра появилась тень, заметили совсем недавно, но она как-то сразу стала подчинять себе умы и сердца.

Еще мало снималось картин, еще подергивалось изображение на экране, а между тем уже было все то, что и теперь безраздельно властвует миром. Было особое, захватывающее переживание световой иллюзии. Такого не бывает в театре.

Ведь в театре не прерывается астрономическое время, следовательно, не прерывается сама жизнь, а в кино все по-другому. Тут жизнь отодвигается, уходит куда-то, заменяется грезой, иллюзорным киноволшебством! В кино мы раздваиваемся, мы переходим в личность актера через крупные планы, когда во весь экран мы видим его глаза, его пульсирующий висок, видим его мысль! В кино мы вне времени, и два часа для нас становятся целой эпохой. Чужая, выдуманная жизнь делается своей, и вот мы уже во власти мерцающей светотени и, забыв себя, смотрим на пустую белую стену, иссеченную дождем поцарапанной пленки.

Но при всех чудесах, при всех превращениях времени, при всем этом колдовстве есть тут что-то от обмана, правда, обаятельного, но все же обмана. И переполненный зал в чем-то остается пустым. И пустым он остается, наверное, в главном. Ведь в зале нет актеров. В зале только плененные тени и всегда готовое к повторам законсервированное вдохновение. Нет, коли уж мерить искусство орфеями, кино уступило бы театру, пусть немного, но уступило бы.

Итак, кино ворвалось в жизнь и сразу покорило чувства.

В конце двадцатых – начале тридцатых годов в Одессе кроме «Мадам Баттерфляй» шли фильмы с участием Макса Линдера и экранизация романа Майн Рида «Всадник без головы». Возможно, показывались и другие картины, но Рихтер упоминает лишь эти. С этого все и началось. Кино со временем стало для Рихтера серьезнейшим из искусств, совсем лишенным того оттенка развлекательности, что делает его доступным для всех без исключения.

Ведь дело тут не только в достоинствах картин, но и в том, кто эти картины смотрит, как смотрит и что в них видит…

Глава шестая

Дора

Настало время учебы.

В 1923 году Рихтер поступил в немецкую школу, где проучился семь лет.

Предметы его совсем не интересовали. Он хотел знать лишь то, что хотел, к остальному, навязанному, имел чувство все нарастающего протеста. Иногда он совсем бросал заниматься. Он как-то незаметно для всех стал свободно и хорошо играть на рояле и теперь вместо приготовления уроков целыми днями сочинял музыку или просто импровизировал. А то вдруг бросал и это и запирался в своей комнате. Что он делал там? Он сочинял драмы…

Их появилось несколько в те годы. Вот некоторые: «Карл и Маргарита», «Мушка» и «Дора». Судьба сохранила только «Дору», остальное пропало.

* * *

Пройдемся теперь по зимней Одессе двадцатых годов. Оттепель. Снегопад скрывает следы запущенности и неряшества. И город за какие-то два-три часа стал чист и наряден. Фонари, провода, ограды, каждая ветка словно обведены широкой мохнатой кистью, и от этого вокруг как будто теснее. И все кажется ближе.

Темнеет. Сумерки здесь синие. Но только зажгут фонари – все сейчас же делится на два. На белое и черное.

Трамвая в такой снегопад не дождешься. Но и пешком тут рукой подать. Нам лучше дворами. Прямее и ближе. Через подворотню к дровяным складам, потом мимо лавок, вдоль кирпичной стены, за угол, через сквер – вот и начало нашей улицы. Теперь только прямо. Мимо кирхи и дальше. Вот подворотня с бело-красным витражом, следующая – с дровами, а вот и четыре окна на первом этаже. Они ярко освещены. Нам как раз сюда.

Дверь, обитая клеенкой, стертая каменная ступенька, звонок… Слышите? Нам открывают.

За порогом тепло и пахнет печеньем. Сейчас нас будут знакомить…

Гостиная. Вместо мебели темные следы на обоях. Рояль задвинут в угол и кажется маленьким. На нем веер программ. Возьмем вот эту, с края. Твердый прямой почерк: «Дора». Драма в восьми частях и пятнадцати картинах». Так…

Но куда же нам сесть?

* * *

Надо сказать, что к этому времени относятся первые серьезные сочинения Святослава Рихтера: Соната-фантазия и опера «Бэла». Либретто к ней отсутствовало, и он сочинял, пользуясь текстом Лермонтова.

Вскоре была написана еще одна опера: «Тщетное избавление, или Ариана и Синяя борода». Здесь уже чувствовалось влияние времени, чувствовался Пуччини!

Одновременно он сочинил довольно много романсов и танцевальных пьес…

Из воспоминаний Святослава Рихтера:

«…Очень много читал с листа. И не только фортепьянную музыку, а разную. Всегда привлекала опера. Была страсть – покупать клавиры опер. Из них даже составил целую библиотеку, насчитывающую свыше 100 томов. Начал с Верди, затем увлекся Вагнером. Все играл, запоминал, играл без конца… Думаю, что многим обязан этой игре оперной литературы.

Постепенно стал играть и фортепьянные пьесы».

И все же у него пока не было учителей, были скорее друзья. Уже несколько лет прошло, как познакомился он с Тюнеевым, превосходным музыкантом, человеком одаренным, образованным, обаятельным, но резковатым и едким на слово.

Из воспоминаний Святослава Рихтера.

«Он много мне дал. Человек он был интересный. Разговаривал весьма странно – у него передергивались щеки. Вспоминаю четверги у Тюнеева, музицирование. На одном из таких домашних вечеров я играл даже сонату Листа, а с одной из учениц отца – “Domestica” Рихарда Штрауса и Восьмую симфонию Брукнера».

Так вот: несмотря на разницу в возрасте, с Тюнеевым молодого Рихтера связывала дружба. Их отношения не походили на отношения учителя и ученика. Однако учиться все-таки было надо. Накопилось много сочинений, возникали трудные вопросы, и решили сделать еще одну, последнюю попытку начать профессиональные занятия.

Для уроков по композиции Тюнеев порекомендовал опытного педагога – Сергея Дмитриевича Кондратьева.

Педагог

Это был человек одинокий и замкнутый, с тяжелым характером, подозрительный. Он происходил из семьи видного чиновника царской России и теперь постоянно ждал репрессий.

Он сторонился людей, и его окружали лишь те немногие, кому он полностью доверял. Страдал припадками ипохондрии, был мнителен и постоянно считал себя больным. Окружающим приходилось серьезно заботиться о нем. Наверное, он раздражал людей, но его природный ум и воспитание все же вызывали сочувствие. Его старались понять, оправдать, ну, словом, прощали.

Между тем он до того боялся быть на виду, что избегал всякой работы, кроме нескольких частных уроков, которые давал по рекомендациям. Это и составляло весь его доход.

В семье нового ученика он встретил понимание и участие. Мать Рихтера, как могла, старалась помочь одинокому музыканту. Его неустроенный быт и слухи о плохом здоровье все больше занимали ее внимание. Она его жалела.

А время шло. Занятия складывались трудно.

Конечно же, педагог знал свой предмет. Но он оказался упрямым и скучным педантом, наделенным, к тому же, непреклонной волей…

Бесконечные теоретические рассуждения и анализ совсем подавляли музыку. Самостоятельность и одаренность ученика его раздражали. Объясняя, он холодно смотрел в глаза, чеканил слова и отстукивал по столу сухой маленькой ладонью. Временами эти уроки становились подлинным духовным преследованием, анатомированием по живому. Холодной насмешливой критике подвергалась каждая нота.

Такой педагог-деспот – явление страшное для человека талантливого. Прошло немало времени, пока наконец не стало ясно: из таких занятий опять ничего не выйдет.

Но, несмотря на неудачу, отношение к педагогу в семье не изменилось, и его дружба с матерью будущего великого музыканта осталась прежней…

Вот как об этом вспоминал сам Рихтер: «Если бы не Кондратьев, я, вероятно, никогда бы не бросил сочинять…»

Глава седьмая

Первый интерес к фортепьянной музыке пробудил в нем фа-диез мажорный ноктюрн Шопена, который часто играл отец.

Из воспоминаний Святослава Рихтера:

«Много лет спустя в одном из парижских пансионов, где я жил, хозяйка, в прошлом пианистка, попросила меня сыграть этот ноктюрн.

Я признался ей, что еще с детства, когда я впервые услыхал ноктюрн в исполнении отца, я хотел выучить и сыграть его, потому что об этом много раз просила мама. Но ноктюрн я так и не сыграл! “Но, если Вы этого хотите, – добавил я, – дайте мне ноты, и я Вам его охотно сыграю”. И сразу подумал: как странно – сколько раз меня об этом просила мама, и я этого не делал, а теперь просит совсем посторонний человек – и я делаю.

Ноты были тут же принесены: я быстро просмотрел ноктюрн и сыграл его хозяйке.

Когда сыграл, меня как будто осенило: сегодня 10 ноября – день рождения моей мамы…»

Но вернемся в Одессу, в годы его отрочества.

Он уже участвует в самодеятельном кружке при одесском Доме моряков. Однако по-прежнему много играет для себя. Его внимание начинают привлекать чисто фортепьянные сочинения. Среди них Концерт Шумана и ранние сонаты Бетховена.

Особенно ему нравилась в те годы Девятая соната, ее вторая часть, самое ее окончание…

В это время в его внутренний мир, кажется, всецело заполненный музыкой, приходит еще и литература. Среди первых увлечений – пьесы Метерлинка, романы Диккенса и сочинения Гоголя.

Толстого он любил меньше, хотя вокруг все им восторгались.

Пасха

Два-три теплых дня – и от южной зимы нет и воспоминаний.

Над морем солнечно. Рваные белые облака легко и низко плывут, задевая горизонт, и нет в них уже ни дождя, ни снега…

Пасха. В доме все вымыто, все свежо и красиво. И хотя мало денег, мать, как всегда, умеет сделать праздник из ничего. На блюде – пасхальные яйца. Но крашеных только половина. Темно-красные смешаны с белыми, и получается одновременно и нарядно, и строго.

Кулич и какая-то снедь уже на столе, покрытом ослепительной скатертью. Квадратная лампа в стиле модерн сверкает промытым стеклом и начищенной латунью.

На Святой каждый день кто-то приходит. Погода стоит ровная. В открытые окна залетают первые бабочки. Пахнет морем и землей. Сыроватый воздух еще прохладный, но уже совсем не простудный…

В этом году в Одессе гастролировал Малый театр. И весь город с восторгом смотрел «Ревизора» с Климовым, Аксеновым и Яблочкиной.

А в опере давали «Аиду» в блестящей постановке. Дирижировал Прибик. Пели: Кипаренко-Доманский, Любченко и Гужова.

Это была захватывающая жизнь, жизнь, полная счастливых надежд и согласия со всем миром…

В 1930 году в пятнадцатилетнем возрасте Рихтер оставляет учебу в немецкой школе, чтобы работать концертмейстером сначала в одесском Доме моряков, а затем в филармонии. С этого года для него начинается жизнь профессионального музыканта.

В филармонии приходилось заниматься всем, вплоть до сопровождения эстрадных и даже цирковых номеров. Через год он ушел с работы, вернее, его уволили за отказ участвовать в одной из нелепых поездок.

Правда, спустя две недели его пригласили вновь, ведь он был великолепным концертмейстером, но он отказался вернуться и стал вновь работать в Доме моряков, хотя и там были свои курьезы.

Из воспоминаний Святослава Рихтера:

«Время от времени давали отрывки из опер. Я играл вместо оркестра. Помню такой случай: идет спектакль на открытом воздухе, и вдруг – дождь необычайной силы, льет и льет как из ведра. Пришлось продолжать играть, пока рояль не наполнился водой».

Так прошло еще три года. Рихтеру исполнилось восемнадцать.

В Житомире он попал на концерт Давида Ойстраха. В концерте принимал участие пианист Топилин, который сыграл четвертую балладу Шопена.

Вот тут-то он и решил попробовать дать собственный концерт, и чтобы он весь состоял из сочинений Шопена. Он сразу же стал учить четвертую балладу, затем четвертое скерцо, прелюдии, несколько ноктюрнов и этюды.

Работа заняла почти год. Первый концерт Святослава Рихтера состоялся в Одесском доме инженеров в мае 1934 года.

Вот эта программа:

ШОПЕН

I отделение:

1. Прелюдия cis-moll (посмертная)

2. Прелюдии D-dur, Fis-dur, Es-dur, H-dur, fis-moll opus 28

3. Ноктюрн g-moll № 6 opus 15

4. Полонез-фантазия opus 61

II отделение:

1. Скерцо E-dur № 4 opus 54

2. Ноктюрн Es-dur № 16 opus 55

3. Мазурка C-dur opus 24

4. Два этюда C-dur № 1 и As-dur № 10 opus 10

5. Баллада f-moll № 4 opus 52

Сверх программы был сыгран этюд cis-moll № 4 opus 10.

Из воспоминаний Святослава Рихтера:

«На эстраде был скован, робок, волновался – страшно было играть одному в первый раз. На бис играл до-диез минорный этюд, четырнадцатый из опуса 10, и, кажется, удачно. Хотел бы теперь так сыграть. (Имеется в виду этюд до-диез минор № 4 ор. 10.)

Печатных отзывов на концерт не было. Но по радио говорил Апфельцвейг (псевдоним Largo), и говорил хвалебно».

Тогда же, в 1934 году, он становится концертмейстером Одесской оперы. Здесь он проработал три года в сотрудничестве с дирижером Столлерманом.

Из воспоминаний Святослава Рихтера:

«В эти три сезона я сыграл под палочку Столлермана много оперных произведений. Работал у него в оперном театре репетитором.

Это был добросовестный и строгий музыкант, хорошо знавший, что надо делать. Одного взгляда его светлых глаз, взгляда удава, было достаточно, чтобы оркестрант почувствовал себя провинившимся. Столлерман стал привлекать меня к работе, проверять, а потом взял целиком к себе. Было время, когда я дневал и ночевал в театре. Днем репетиции, вечером спектакли».

Но не только первым сольным концертом, не только работой в опере ознаменовалось для него это время.

Как раз тогда начала совершаться в его сознании тяжелая, мучительная работа. Он впервые осознал неизбежность смерти. Он осознал обреченность всего окружающего и всех, кого он любил. Он осознал, что в мире нет ничего постоянного и что все в конце концов исчезнет. Он понял это и, ужаснувшись, смирился.

В книге Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол» есть эпиграф: «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе: каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волна снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и также, если смоет край Мыса или разрушит Замок твой или Друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе».

Сам Рихтер так высказался о книге Хемингуэя: «Эпиграф там верный, и поэтому я похоронил всех уже в двадцать лет».

Это было сказано в старости.

По-видимому, на протяжении своей долгой жизни великий пианист никогда не забывал, как в те юношеские годы впервые открылась ему смерть. Это был перелом; наступила зрелость.

Но жизнь брала свое. Работа радовала. Опера по-прежнему была его главным увлечением. Он стал готовиться к дирижерской деятельности.

Однако многие музыканты упорно советовали ему ехать в Москву, чтобы по-настоящему, серьезно учиться играть на фортепьяно. Его выдающийся дар пианиста был для всех очевиден.

Лето 1936 года он, как и всегда, проводил в Житомире…

Здесь все знали его с раннего детства, но сейчас заговорили о нем как о большом музыканте.

Остановился он у давних поклонниц и приятельниц своего отца – сестер Семеновых; в доме был рояль, на котором он мог заниматься. И здесь теперь часто собирались житомирские знакомые, чтобы посмотреть на него и послушать.

Однажды он сыграл им фортепьянный концерт Шумана в импровизационном изложении всей партитуры только для двух рук. Успех был громадный.

Уже в конце жизни Святослав Теофилович, вспоминая это, сказал, что тогда он впервые подумал о том, чтобы стать именно пианистом, но очень скоро постоянная его любовь к театру, к опере возобладала над едва возникшим интересом к фортепьянной игре, хотя в это лето он все же выступил как пианист в концертном зале музыкального училища и в житомирском Доме культуры.

Сестры

Восемь незамужних сестер возрастом от 42 и до 70 лет жили вместе и никогда не разлучались.

В их доме время как бы остановилось. Старомодные туалеты, вуали, манера говорить, сидеть за столом – все выдавало в них добрых и милых чудачек, потерявших всякую связь с действительностью.

Из-за белых акаций чуть виднелась ветхая кровля. Над входом красовался фронтон, опиравшийся на две облупленные колонны. Но с мезонина дома напротив двор сестер был как на ладони.

Ежедневно по утрам происходило одно и то же: полностью одетые, даже принаряженные, сестры по очереди появлялись на крыльце. Затем они осторожно (или очень осторожно – степень зависела от возраста и погоды) спускались по ступенькам и удалялись в дальний угол двора, где был умывальник и ведра с дождевой водой, особенно мягкой и полезной для кожи лица. Эта вода, да разве еще кусочек огурца с собственной грядки и составляли весь набор косметических средств, которым защищались сестры от южного солнца и даже от самого Времени. Вот так совершался утренний туалет. После чего, сохраняя строгость и достоинство, сестры собирались вокруг овального стола, где пили ячменный кофе, и день начинался.

Он был наполнен, на первый взгляд, довольно бестолковым чередованием всяческих дел: чтением, приготовлением еды, ухаживанием за цветами и маленьким огородом, музицированием, хождением на рынок, переговорами с молочницей и снова чтением то по-русски, то по-французски.

Но, несмотря на некоторую отстраненность и самоизоляцию сестер, их дом, по мнению местной интеллигенции, был одним из признанных центров городской культуры.

И вот обычный порядок жизни этого дома был нарушен. Теперь все здесь подчинялось планам и занятиям молодого гостя.

Но лето есть лето! Без конца сидеть за роялем не хотелось, и он уехал на несколько дней на хутор близ Житомира, где жила сестра его матери Тамара Павловна, или тетя Мери, уже знакомая нам со времен его раннего детства.

Ночь на Лысой горе

В молодости училась она в художественном институте. Потом много лет рисовала для детских издательств.

У нее подрастал сын, и вокруг них всегда собирался кружок его сверстников и сверстниц.

Теперь ей было около сорока, но она никак не чувствовала себя старшей в этой еще очень молодой компании.

Здесь все занимались искусством, и выдумкам не было конца. Если что-то рисовалось – тут же устраивались выставки, если сочинялись рассказы или стихи – сразу же издавались самодельные книги, написанные печатными буквами и пестревшие картинками.

Она умела быть другом. Умела молчать. От нее все получали поддержку. Ей поверялись тайны, показывались письма и дневники. Ей жаловались на безответную любовь, на родительскую косность, ну, словом, на все, что можно. Но иногда ей жаловались и на то, на что нельзя было жаловаться ни ей, ни даже себе самому. Ведь в стране уже шли массовые репрессии.

Этим летом, как и всегда, жили на хуторе, у подножья холма. И хутор, и холм окружал никем не мерянный вековой бор.

Из предместья сюда вела песчаная дорога, жаркая и вязкая, засыпанная острой пересохшей хвоей, шишками и мелкой трухой от коры. Сойдя с трамвая у круга, всегда скидывали обувь и шли на хутор, но не по дороге, в песке было горячо и колко, шли по обочине, поросшей выгоревшей затоптанной травой. Через час справа, меж стволов, появлялся глинобитный дом и два сарая, крытые соломой.

С дороги в доме всегда казалось свежо. Особенно приятно было усталым ногам ступать по чистому земляному полу, прохладному и жесткому. В комнате почти пусто: только стол, две лавки да переносная фисгармония, ветхий старенький инструмент, склонный к припадкам музыкальной эмфиземы. Вот и все.

Летом хуторская жизнь проходит не в доме, а во дворе, возле низенькой печи. Здесь готовят, едят, моют посуду, стирают. И после ужина, когда окончены бесконечные дела, отсюда тоже не спешат. В эти часы настает такая тишина, что слышен даже маленький ключ, журчащий за домом.

А на западе меж черных стволов горит и горит долгий вечер. Тогда-то и начинаются особенно откровенные и особенно длинные разговоры, а еще позже настает время керосиновой лампы и чтения. От этого стынет кровь и сладко замирает сердце. Читают Гоголя! Так начинается главная и лучшая часть вечера. Время летит незаметно. Уже давно ночь. Но спать не хочется. Возможно ли уйти от этих страниц, от этого огонька в тонком стекле, на который летит и летит ночная моль?..

Ей казалось, что здесь все так, как на хуторе близ Диканьки. Она была счастлива. Нет, она никак не чувствовала себя старше своего окружения…

Чем объяснить ее привлекательность? Загорелое удлиненное лицо, темные гладкие волосы, привыкшие к работе руки ничем не выделяли ее. Но стоило заговорить с ней, и вы тотчас были очарованы. Чем? Какой-то простотой, обаятельной самоиронией, юмором, одаренностью. И было понятно, почему ей так легко доверяли и почему любое знакомство с ней обязательно переходило в дружбу.

Итак, шел 1936 год. И едва ли кто-нибудь на хуторе понимал, что начиналось самое тяжелое время XX века. Здесь для этого все были слишком молоды!

Несмотря на бедность, жили весело. Вот и сегодня ждали много гостей. На дворовой плите в бельевом баке пригорает кисель. Он просто не может свариться из-за своего количества. Снизу он подгорает, а сверху едва нагревается. Наконец эту бурду сняли с огня, боясь вконец испортить единственное угощение, если не считать свежего хлеба, закупленного в маленькой пекаренке у остановки трамвая.

Кисель лучше было бы отнести к забору да и вылить. Но… кто вам сказал, что это кисель? Это старинный рецепт… Конечно… Еще Эвелина Ганьская… Ее повар этим славился… А как же!.. Трудно угодить парижанину. Избалован был страшно… Однако… И Пушкин тоже, да и вообще весь юг России… Проездом в Персию, разумеется… Ну в том-то и дело… Ждем-ждем-ждем! Ну, словом, сегодня – прием. Хотя то, что задумано, называется, пожалуй, иначе.

Эту ночь решили провести на холме близ хутора, на голой каменистой площадке, что возвышается над бором. После Гоголя всем захотелось посмотреть, что же это такое в самом деле – ночь на Лысой горе. И что бывает в такую ночь, и чего не бывает.

День уж клонился к вечеру, когда он показался на дороге. На нем были мятая рубашка с галстуком и старые брюки из парусины. Все уже было готово. Холм давно убран. На площадке не осталось ни одной шишки, ни одного сучка. Гора стала действительно лысой. На самом верху уже стоит фисгармония и рядом – странное сооружение – виселица для бутылок. В бутылках вода, налитая в разных количествах. И если по ним слегка ударить чем-то металлическим, ну, ложкой, например, получится стройный звукоряд. Это стеклянные колокола. Аккуратно сложен хворост для костра. Хлеб и пригоревший кисель – тоже здесь. Вот и костюмы. Простыни: старые и поновей, чистые и не совсем – превращены в балахоны и мантии. Когда совсем стемнело и время подошло к полуночи, стали одеваться. Ровно в полночь – началось.

Что же тут было? Да ничего. Ничего особенного. Через пять минут прыжков и криков стало всем скучно. То ли слишком много людей, то ли слишком этого ждали, но разочарование было полным. Играть на фисгармонии не хотелось, киселя – не хотелось, идти спать – этого уж совсем не хотелось. Тут-то и решили выйти в саванах на дорогу…

Сначала кругом было тихо. Ждали долго. И неудивительно. Кто же ходит в эту пору лесными дорогами? Казалось, и эта затея не удалась, и теперь, делать нечего, надо пожелать друг другу спокойной ночи.

Но вдруг – о, радость! На дороге заслышался далекий женский говор. Приближались несколько припозднившихся колхозниц.

Что произошло – воображайте сами. Но это уже было совсем, совсем не скучно!

Однако такие вещи не всегда кончаются лишь визгом, царапинами и разорванными в кустах юбками. Не успели на хуторе пережить эффект от ночного маскарада, как дело обернулось серьезно. Колхозницы вернулись в сопровождении солдат, своих дружков из местных казарм. Положение стало опасным.

И не обошлось бы без погрома, не будь рядом милой и обаятельной хозяйки этого легкомысленного дома. Ее простодушный смех, ее умение расположить к себе сделали невозможное. Уже через десять минут все участники шабаша, колхозницы и солдаты сидели вокруг костра, ели хлеб с пригоревшим варевом, запивая его невесть откуда взявшимся вином. Звонили бутылки, гундосила фисгармония, пылал костер. Незаметно стало светать. Расходиться не хотелось. Однако было пора: солдатам – в казармы, колхозницам – на работу. Все расстались друзьями. И потом, встречаясь, еще издали махали друг другу и от души смеялись…

Глава восьмая

Прошел год. Рихтеру уже двадцать два. Он увлекается музыкой в частности и искусством вообще и пока не думает становиться пианистом. Он еще продолжает сочинять.

К этому времени относится цикл из шести романсов на стихи Блока. Первый романс, «Гамлет», был задуман для голоса с оркестром. Он потом нравился Генриху Густавовичу Нейгаузу.

Вот последние пьесы, сочиненные в Одессе. Это фортепьянные миниатюры. Одна из них, без названия, была написана для сына окулиста Филатова (ко дню его рождения). Другая – «Прелюдия» – игралась на вступительном экзамене в консерваторию. К ней сочинялась еще и фуга, но закончить ее было уже не суждено.

А пока Рихтер все еще далек от мысли по-настоящему сесть за фортепьяно. Он хотел дирижировать, мечтал получить оперу или балет и почти добился этого. Ему обещали спектакль. Но… Но только наивные люди полагают, что появление нового таланта – это всеобщая радость. На самом деле все сложнее.

В театре это вызвало ревность. Начались тайные интриги, звонки начальству, жалобы, и предназначенную оперу отдали другому. Кому? Этого уже не разобрать нам сегодня.

На этом кончается первая страница биографии Святослава Рихтера. И мы переворачиваем ее…

Решение ехать в Москву, чтобы стать пианистом, было принято неожиданно и без колебаний.

О Генрихе Нейгаузе как о выдающемся музыканте и педагоге много говорилось в Одессе. Однажды Рихтер увидел его случайно. Нейгауз был похож на отца. И стало ясно: это судьба! Учиться следовало только в классе Нейгауза.

На поездку денег не хватало. Помогли знакомые, и в их числе – доктор Филатов, сына которого учил тогда Теофил Данилович. И вот день отъезда настал.

Отъезд

И вот – он в вагоне. Он стоит у открытого окна, а внизу родители и несколько знакомых. Все как-то слишком оживлены и говорят наперебой случайное и ненужное.

Кто не знает этих последних минут… Слышишь, не вслушиваясь, и видишь, не всматриваясь, а думаешь сразу о многом и, в сущности, ни о чем.

Он сейчас вдруг заметил: отец выглядел усталым и совсем нездоровым, а мать, как всегда, была моложавой, оживленной и красивой, но ему почему-то показалось, что они разобщены и одиноки каждый по-своему…

Однако с этой минуты все уходило в прошлое. Его комната, клавиры, рояль, их старый певучий рояль с медалями на крышке, образы детства, игры и неопределенные мечты.

Свет пультов оперного оркестра, песчаная дорога в сосновом бору – все это оказалось вдруг на перевернутой странице его биографии. А на новой еще не появилось ничего, она пока еще была просто бумагой…

Завтра будет Киев. Послезавтра – Москва. Он, как казалось, легко отодвинул прошлое. Теперь он хотел одного: новой жизни в столице, где его многое интересовало, но более всего – его будущий учитель, этот худощавый музыкант, элегантный и немного насмешливый и уже почему-то близкий ему, хотя они и не были пока знакомы.

А под окном все говорили что-то. Он же согласно кивал, рассеянно улыбался.

Но вот закончилась посадка. Проводник поднялся на ступеньку и, держась за поручень, смотрел вперед на семафор у самого паровоза.

Пошла последняя минута. И вдруг все, что он видел в окне, тихо двинулось влево. Рама окна стала надвигаться на провожающих. Он подался вперед, чтобы смотреть еще. А перрон, словно гигантский плот, медленно плыл в жарком мареве мимо. Скамейки, урны, горячий асфальт, следы женских каблуков и втоптанные вишневые косточки, мусор, шелуха от семечек. Он постоял, а когда мимо пошли пакгаузы, вздохнул и занял свое место.

Вагон, душно. Через полчаса соседи зашуршали засаленными пакетами. Он поднялся и вышел. В тамбуре качало. За дверью поднимались и опускались провода. Колеса стучали на стыках.

Потянулось дорожное время, которое всегда вычитают из жизни. Вдали разворачивалась степь, а прямо перед ним все мелькало. Он успевал выхватить то километровый столб, то шлагбаум с подводой, то грязный грузовик, качавшийся на ухабах проселка в облаке пыли. Все это стремглав улетело назад. Идти в вагон не хотелось. Он открыл дверь. Дул теплый ветер, пахло полынью и каменным углем.

А поезд уходил все дальше и дальше в степи, все дальше и дальше на север…

Глава девятая

Итак, Рихтер впервые приехал в Москву летом 1937 года. Вот какой он увидел ее тогда.

Из воспоминаний Святослава Рихтера:

«Москва – город контрастов, где все приживается. Чужеродное становится своим. Прекрасное соседствует с уродливым, дома одного стиля с домами другого, подчас противоположного, и все это органично сочетается. В этом как раз вся прелесть Москвы. Так было…»

Столица

Более суток езды на север, а ничуть не прохладнее. Правда, жара здесь была другая. Она была трудная. Здесь было душно и давило под воротником. Он вышел на привокзальную площадь и, вдыхая запах бензина, пошел к знакомым своего отца. Надо было устраиваться. Его сразу поразила ширина улиц, количество машин и людей. Ему казалось, что все здесь что-то празднуют, что вот-вот появится демонстрация. Но это только казалось. Был обычный день. Просто столица жила теперь так.

В подъезде старого дома прохладно. Попахивало кошками, кухней… Он поднялся на второй этаж, позвонил и представился. Встретили его как будто радушно. День прошел в разговорах оживленных, но пустых. (Этого требовали правила приличия.) А вечером он был в театре на пьесе Тренева «Любовь Яровая»…

Первые дни он осматривался. Вот – самый центр. Он только что перестроен. Новая гостиница «Москва», Манежная площадь, Александровский сад. Слева – Кремль. Справа – жилой дом: коринфские колонны между широких, почти фабричных окон. Он тесно встал здесь, растолкав своих почтенных соседей – гостиницу «Националь» и совсем старый, прекрасный казаковский университет, помнящий еще времена Хераскова и Сумарокова. А за спиной серая громада – здание Госплана. Это уже что-то азиатское, похожее на дворцы Лхасы. Несмотря на множество окон, у здания нет взгляда, и оно смотрит на мир только своей кокардой – каменным гербом Советского Союза, поднятым к самым облакам.

Почти игрушечным кажется рядом Дом Союзов, бывший еще недавно Дворянским Собранием. Этот особняк всегда олицетворял блеск и славу города. В его Колонном зале бывал на балах Пушкин, играл Лист, дирижировал Берлиоз, а позже давали свои концерты Рахманинов и Скрябин, но в последние двадцать лет здесь все смешалось.

Наряду с прославленными артистами здесь стали выступать народные хоры и участники самодеятельности. Здесь прощались с умершими вождями и устраивались новогодние елки. Здесь проходили шахматные матчи и комсомольские собрания, профсоюзные съезды и показательные суды над теми, кого считали тайными врагами. Здесь теперь встречались овациями не только артисты, но и смертные приговоры, выносимые кем-то от лица всего народа.

Вот так пестро и бурно зажил в последнее время этот старинный дом.

Поодаль, за университетом, громоздились бетонные коробки крупнейшей в России библиотеки, которой, конечно, сразу же дали имя Ленина. Она теперь соперничала с Домом Пашкова (бывшим Румянцевским музеем), поставленным здесь в восемнадцатом веке масоном Баженовым.

А там, уж совсем вдали, виднелся только что законченный Крымский мост.

По улицам катили открытые машины, двухэтажные троллейбусы, звонили трамваи. Но не этим была примечательна столица в тридцать седьмом году. Подлинную славу ее составляла первая очередь метро, связавшая с центром две окраины, два лучших столичных парка – Сокольники и Парк культуры имени Горького (по-старому – Нескучный сад).

За последние двадцать лет появился невиданный доселе тип людей, особенно заметный в больших городах. Этот тип соединил в себе показной оптимизм и подозрительность, полную невосприимчивость к культуре и ненависть к ее носителям как к классовым врагам. Этот тип воспитывался и поддерживался государством. Из него создавалась элита нового общества. Здесь процветало доносительство и ревностное, добровольное сотрудничество с секретными службами всех уровней. Это были глаза и уши новой власти.

В столице господствовал самоуверенный дурманящий дух. Из уличных репродукторов гремели марши. Кругом цвели ситцевые платья, зеленели гимнастерки, мелькали парусиновые, беленные зубным порошком туфли, сверкали нагрудные значки, похожие на ордена. Город был залит потоками газированной воды, продававшейся с тележек, – липкие колбы с сиропом, осы и шипящий никель кранов. Город был завален дешевым мороженым – общедоступной радостью распаренной и взвинченной толпы.

Портреты вождей висели на фасадах, закрывая окна, повсюду алели лозунги и призывы, развевались флаги, в скверах пестрели запыленные настурции и табак.

По вечерам в парках лопались шары, распивалось пиво и работали тиры, где каждый мог за сущий бесценок попробовать себя в самом азартном и в самом военном из всех развлечений – в стрельбе!

Все это кружило головы.

Столица была охвачена эйфорией от одержанных побед и от предчувствия новых, еще больших. От надежд на что-то окончательно утверждающее, а на что именно – объяснить было трудно. Да и кому объяснять?

Никто ничего не спрашивал.

Страна что-то строила, а кто задавал вопросы, тем ничего не объясняли. Тех поднимали ночью и увозили в большой представительный дом на площади Дзержинского, где все окна были прикрыты шелковыми шторками, и с улицы виднелись лишь потолки с одинаковыми казенными лампами на пять рожков.

Оттуда, из-под этих пятиконечных ламп, если и возвращались, то не скоро, а чаще не возвращались никогда. Родственникам сообщали о приговоре – 10 лет без права переписки. А куда увезли отбывать срок – это, мол, неизвестно… Вернется – сам расскажет…

На самом же деле все было известно, и все было так просто, что проще некуда. И увозили совсем недалеко. Путь начинался по коридору, по тому самому, которым ежедневно водили на допросы. Потом спускались по лестницам внутренней тюрьмы, и в этом не было ничего необычного. И вот, проходя полутемным переходом вдоль обвислых электропроводов на свет далекой лампочки, осужденный получал неожиданный, страшный удар в затылок… Вряд ли он успевал понять, что произошло.

Ночью, когда улицы были пусты и только редкие моечные машины умывали пыльную столицу, из-за железных ворот выезжали два крытых грузовичка для перевозки мясных продуктов. Они ехали друг за другом, сначала вниз, к площади Свердлова, потом мимо Дома Союзов и, миновав университет, разъезжались. Один сворачивал направо и держал путь мимо консерватории к Никитским воротам, в сторону Красной Пресни. Другой двигался прямо к Библиотеке Ленина, потом по Волхонке и Метростроевской, выезжал на Крымский мост и вскоре попадал на брусчатку полутемной Донской улицы. Тряся фонарями, он исчезал под аркой старых ворот. Вот и приехали. Вот и все… Грузовички разгружались у свежевырытых ям. Один – за стенами необитаемого монастыря, другой – в зарослях старого кладбища.

Да что там грузовички и подвалы!.. Так, кустарщина. То ли дело спецполигоны, где испытывалось новое оружие. Вот где была индустрия! Но об этом знали только пугливые лесные птички.

А наутро столица вновь радовалась маршам и упивалась газированной водой. И никому не было дела до ночных видений. Подумаешь!

Новая жизнь, новые люди, новые надежды…

Где-то на Арбате или на Ордынке, говорят, доживают по коммуналкам свой век какие-то отщепенцы. Ну и что? Пусть доживают. Какое нам дело?

Глава десятая

Из воспоминаний Святослава Рихтера о Генрихе Нейгаузе:

«Сколько влюбленных в него людей… И как многие среди них претендовали на исключительность своего к нему чувства… Его любили, понимали и не понимали, как это и бывает с избранными натурами.

Счастливая случайность сделала меня его учеником. Так судьба подарила мне второго отца. Однако когда я пытаюсь говорить о Генрихе Нейгаузе, мне тотчас становится жалко и страшно разрушить словами прелесть его неуловимо-прекрасного, такого дорогого для меня образа…»

Генрих Нейгауз о Святославе Рихтере:

«Студенты попросили послушать молодого человека из Одессы, который хотел бы поступить в консерваторию, в мой класс.

– Он уже окончил музыкальную школу? – спросил я.

– Нет, он нигде не учился.

Признаюсь, ответ этот несколько озадачивал. Человек, не получивший музыкального образования, собирался в консерваторию!.. Интересно было посмотреть на смельчака.

И вот он пришел. Высокий, худощавый юноша, светловолосый, синеглазый, с живым, удивительно привлекательным лицом. Он сел за рояль, положил на клавиши большие, мягкие, нервные руки и заиграл.

Играл он очень сдержанно, я бы сказал, даже подчеркнуто просто и строго. Его исполнение сразу захватило меня каким-то удивительным проникновением в музыку. Я шепнул моей ученице: “По-моему, он гениальный музыкант”. После двадцать восьмой сонаты Бетховена юноша сыграл несколько своих сочинений, читал с листа. И всем присутствующим хотелось, чтобы он играл еще и еще.

С этого дня Святослав Рихтер стал моим учеником…»

Нина Дорлиак о Генрихе Нейгаузе:

«Он никогда не находился в мире бытовых проблем… Такой невзыскательный был. Никогда не слышала от него разговоров, что ему хотелось бы что-то такое, какой-то костюм, например. Ему это было совершенно все равно. Хотя элегантен был всегда, в любом костюме, любом пиджаке, и в кармашек левый был всунут платок так, как ни у кого я не видела! Но это – польская кровь. Он был европеец. Владел несколькими языками, в совершенстве знал польский, немецкий, французский, итальянский, латынь…

Он интересовался всем на свете: явлениями общественной жизни, поэзией, живописью, философией, наукой.

Его коллеги в консерватории, мне кажется, даже если и завидовали немножко его необычности, поеживались от этого, но все же признавали его высокую сущность.

Такого человека, как Генрих Густавович, такого излучения обаяния, доброты, необычайной заинтересованности во всем я никогда не встречала…»

* * *

Нейгауз занимался в 29-м классе на третьем этаже. Класс всегда был переполнен. Нейгауз не столько учил, сколько раздавал, и каждый получал то, что мог унести, что в состоянии был понять. Кто получал охапками, кто горстями, кто лишь щепотками, но никто не уходил просто так.

С первых дней пребывания Рихтера в консерватории о нем заговорили. Вокруг него сразу образовался студенческий кружок, который собирался регулярно в течение всех лет учебы.

На этих собраниях исполнялись забытые, малоизвестные или совсем новые сочинения. Это была музыка, никак не представленная в консерваторских программах, и интерес к ней был тогда огромен. Игралось все, в любых сочетаниях, доступных двум роялям; игрались оперы, симфонии, квартеты и, конечно же, все виды фортепьянной музыки.

Партнерами Рихтера были его однокурсники: Анатолий Ведерников, Виктор Мержанов, Дмитрий Гусаков, Григорий Фрид, Кира Алимасова.

Собрания кружка стали заметным новым явлением художественной жизни консерватории в те годы.

Первые выступления Рихтера в Москве в открытых концертах состоялись в рамках классных вечеров в Малом зале консерватории.

В концертном сезоне 1937–1938 годов он сыграл здесь сонату Бетховена ор. 110, две прелюдии и фуги Баха, затем сонату Бетховена ор. 22 и до-мажорную токкату Шумана.

А весной он был исключен за несдачу экзаменов по теоретическим предметам…

Он не хотел возвращаться в консерваторию. Спасло положение письмо Нейгауза, серьезное и сердечное. Экзамены были пересданы, и вот он снова оказался в своем классе.

Бытовая жизнь в Москве складывалась трудно. Мест в общежитии не было, снимать комнату или угол он не мог. Жить приходилось в разных местах, у разных людей.

Из воспоминаний Святослава Рихтера:

«Учась в Москве на первом курсе, жил у Лапчинских, на втором – у Ведерникова, на третьем – у Нейгауза. Периодически останавливался у Ведерникова до 1941 года…»

Итак, свой первый год в Москве он провел в семье Лапчинских, давних, но не таких уж близких знакомых отца. Лапчинские занимали небольшую темноватую квартиру на Садовой-Самотечной. Здесь, в трех неудобных, тесно заставленных комнатах, у него не было своего угла. Приходилось подчиняться общему распорядку.

Он гулял с собакой, старался помочь в хозяйстве, но самым трудным, пожалуй, было вести нескончаемые разговоры со всеми и обо всем. Он чувствовал, что теряет время, что занимается крайне мало. Ведь он мог играть лишь тогда, когда все уходили, а такие часы выпадали редко.

Рихтер, как многие люди, получившие подлинно хорошее воспитание, был прост и легок в общении, и Лапчинским казалось, что он естественно и свободно вошел в их жизнь, что ему у них удобно и что они сдружились и сошлись характерами.

На самом деле это было не так. Рихтер был стеснен, мучился этим и скрывал. Ему казалось, что он проявляет мягкотелость и безволие, не умея отстоять свою внутреннюю свободу и защитить свое время.

В письме к матери он вот как это выразил: «Чтобы исправить свой характер, мне надо хорошенько почерстветь».

Но ехать от Лапчинских было некуда, объясниться с ними он не мог, и оставалось одно – примириться. Так прошел год.

Однажды его одноклассник Анатолий Ведерников, в будущем известный пианист, предложил Рихтеру пожить у него.

Одноклассники

Он был невысок, худ и прям. Когда он садился за рояль, его маленькие руки извлекали звук подчеркнуто жесткий, казалось, звучит одна лишь сталь. В его игре была спартанская воля и точность. Это и нравилось, и не нравилось.

С ним хотелось спорить – и одновременно хотелось его слушать.

Родители Ведерникова были недавно арестованы. Оставшись один, он пригласил одноклассника, с которым сдружился еще в прошлом году, когда они засиживались в классе, пока ночной сторож не прерывал их. Интерес к новой музыке заставлял забывать о времени. И они расходились по домам, опоздав на последний троллейбус.

Теперь они зажили вместе в одной из комнат коммунальной квартиры, близ Белорусского вокзала. На двоих у них был один диван, который сразу же стал принадлежать гостю. А хозяин стелил себе на полу, уверяя, что так ему больше нравится. И только в самые холодные ночи, когда по полу дуло, они раскладывали диван и умещались на нем вдвоем.

Они ложились поздно и вставали поздно. Но их бесконечные разговоры и споры нельзя было считать потерей времени, ведь в том, что обсуждалось, не было ничего обывательского. Они ссорились и мирились, их отношения никогда не были простыми, но это была дружба, которой суждено было сохраниться на многие годы.

Ведерников спал на полу и с вечера у своей подушки ставил радиоприемник. Он просыпался раньше. И Рихтер слышал сквозь сон, как он включает радио и тут же убавляет звук.

Но слух музыканта – слух тонкий. Гость уже не спал, а лишь казался спящим. Он слышал, как шли в привычной последовательности передачи: последние известия, утренняя гимнастика. Иногда ему казалось, что он задремывает, но слышать он так и не переставал. Когда начинался «Театр у микрофона», становилось ясно – уже десять. Однако ни вставать, ни разговаривать не хотелось, и он продолжал тихо лежать и казался спящим.

В половине одиннадцатого всегда давали музыку. Иногда это бывало интересно. Тогда раздавалось громкое «Вот это да!» И тут же прибавлялся звук. Так начинался день.

Они поднимались и шли умываться в холодную ванную. Потом, если была еда, ставили чайник, если же не было – уходили в консерваторию и завтракали где-нибудь по пути, где было дешевле. Обедали в столовой, а ужинали иногда в гостях, иногда дома, забежав в магазин перед самым закрытием, а то и не ужинали вовсе.

Так жили многие. Так жили студенты, не имевшие семей. Изредка к ним приходили посылки из Одессы, и в комнате день-другой пахло югом. А дальше их стол становился прежним, то есть попросту скудным.

Но неустроенность быта не мешала им многое успевать. Готовились новые программы. Проводились репетиции. Они бывали в кино, а когда представлялась возможность, то и в театрах. Они читали, и пусть отбор книг мог показаться случайным, что из того? Какая разница, в каком порядке осваивать мировую литературу? Важно то, что прочитанное обдумывалось и обсуждалось. И опять возникали столкновения, и опять они ссорились и мирились. Они не были похожи друг на друга. Каждый выбирал и отстаивал свое.

В 1938–1939 годах Святослав Рихтер в концертах класса Нейгауза сыграл следующее: Лист, соната си-минор и три трансцендентных этюда – «Блуждающие огни», «Пейзаж», «Вечерние гармонии», а также Фантазия Шуберта «Скиталец». Соната Листа и Фантазия Шуберта были существенным вкладом в уже значительный репертуар молодого пианиста. Особенно дорога была ему Фантазия. О ней спустя годы он говорил так: «Субъективно для меня – это, быть может, лучшее фортепьянное сочинение в мире!»

В архиве Святослава Рихтера сохранилось много писем этого периода. Он почти ежедневно отсылал их матери. Очень много думал, скучал по ней. Писал ей о том, что он прочел, сыграл, чем восхитился, о чем он думает. И все время звал ее к себе.

Третий свой год в Москве Рихтер прожил у Генриха Густавовича Нейгауза.

В это время, наряду с Шуманом и Шопеном, в его репертуаре появляются трудные и редко исполняемые в то время сочинения: соната Шимановского ор. 21 и пьесы Равеля «Альборадо дель грациозо» и «Благородные и сентиментальные вальсы».

Это был хороший год, год новой музыки, год новой близости к учителю, и все же жить у Нейгаузов было неудобно. Генрих Густавович уставал и бывал нездоров, кроме того, все пространство квартиры съедалось двумя роялями. Спать приходилось на полу прямо под ними…

В следующем сезоне 1940–1941 годов в репертуаре Рихтера появляются шесть прелюдий Дебюсси, две сонаты Моцарта C-dur № 15 и a-moll № 8, а также соната Бетховена d-moll № 17 op. 31.

Такие программы уже не связываются с понятиями студенческих концертов, однако все это исполняется пока именно на классных вечерах в Малом зале консерватории.

26 ноября 1940 года состоялся концерт из произведений советских композиторов.

Исполнители:

I отделение. Профессор Генрих Густавович Нейгауз

II отделение. Пианист Святослав Рихтер

Это было первое выступление Святослава Рихтера, уже не связанное с классом.

Из воспоминаний Святослава Рихтера:

«От волнения перед первым сольным концертом в Москве меня буквально трясло».

С этого и началась работа Рихтера солистом Московской филармонии.

В самом конце 1940 года – 30 декабря – он впервые играл в Большом зале консерватории концерт Чайковского № 1 ор. 23. Дирижировал Константин Иванов.

Глава одиннадцатая

Война

А столица все цвела шарами и ситцем. Здесь в последние годы изменился климат. Был построен канал, и теперь целая система гигантских водохранилищ охватила город с севера. Воздух посвежел. Стало меньше пыли и больше дождей.

Вода затопила просторные низины в стороне от шоссе. Она скрыла несколько деревень, церквей и кладбищ. И остановилась, наконец, сдерживаемая километровой плотиной, с которой открывался вид на речной вокзал и теплоходы справа и на холмы, заросшие ивой и ольхой, – слева. В зарослях виднелись синие бараки, огражденные колючей проволокой. Там обитали оставшиеся в живых строители этих невиданных гидросооружений.

Но кто смотрел с плотины в сторону оврагов? Отсюда хотелось смотреть лишь на воду, на золотой шпиль вокзала вдали, который был чем-то похож на мачту теплохода. Отсюда хотелось смотреть на морские парады, на воздушный десант, то и дело расцвечивающий небо парашютами. Какое кому было дело до колючей проволоки в овраге или до продуктовых грузовичков, катавшихся ночами по Москве, когда кругом столько блеска, столько надежд, столько энергичных людей! Настоящее было прекрасно, а ожидаемое будущее – еще лучше…

Война началась в воскресенье. И это казалось чуть ли не шуткой, какой-то очередной игрой, придуманной для повышения патриотического духа. Ведь это было несовместимо с клумбами, фонтанами, лозунгами и песнями. Это было несовместимо с полной верой в наше могущество и несокрушимость. Как могло случиться, что на нас напали? Германия? Да это нелепо. Этого не может быть. Кто может устоять перед нами? Никто!

Однако уже через несколько дней столицу бомбили. Город сразу померк, притих и очень скоро исчез в камуфляже. Столица за неделю превратилась в местность, где не было ничего, кроме бурых и желто-зеленых пятен. По ночам все тонуло в непроницаемом мраке, а на запредельной высоте в холоде тихо висели аэростаты, загораживая сетями путь на город вражеским самолетам. Станции метро стали всеобщим бомбоубежищем. Ночью их наполняли испуганные люди. Капризничали, плакали дети. Жизнь превратилась в ожидание ответного сокрушительного удара и самой безусловной, самой скорой победы. Но враг наступал со скоростью угрожающей и необъяснимой.

Началась всеобщая мобилизация, все, кто мог хоть как-то работать: старики, женщины, дети, – все возводили укрепления, и не где-нибудь, а на самых подступах к столице. На улицах проверяли документы… Стали арестовывать людей, носящих немецкие фамилии…

Осенью 1941 года был арестован профессор Генрих Густавович Нейгауз. Он находился под следствием во внутренней тюрьме НКВД. Через девять месяцев, не предъявив обвинений, Нейгауза выслали на восток, в город Свердловск. Срок его возвращения был неизвестен.

В 1941 году Рихтер был на четвертом курсе. Он отказался от перехода в другой класс и заявил, что диплом будет защищать только по возвращении Нейгауза. Его учеба в консерватории была прервана. Однако он остался в Москве и много работал над новыми программами. Ведь его концертная жизнь уже началась. Он был солистом филармонии.

10 августа он узнал, что Одесса на осадном положении. Письма туда больше не доходили. Связь с семьей прервалась.

В это время Рихтер усиленно занимался. Работа поглощала все. Конечно, он видел смятение в городе, он, как и все, подчинялся требованиям военного времени. Но он словно не замечал происходящего. Тут впервые мы видим характерную черту его личности. Он молча принял трагическую действительность, ни с кем не делился своей тревогой и, казалось, продолжал жить, сохраняя ту же степень внутренней свободы, которая всегда была ему свойственна.

В течение августа и сентября армия противника подошла вплотную к столице. К середине октября в Москве началась неразбериха. Весь транспорт – грузовики, автобусы, легковые машины, подводы – все было на улицах, все устремилось на восточную окраину города, к Рязанскому и Горьковскому шоссе. Бесконечные эшелоны, вереницы товарных вагонов, набитые людьми, теснились на привокзальных путях. На маленькой безымянной станции у Крестьянской заставы в тупике, заросшем сорняком, стояло несколько новых пассажирских вагонов, вокруг и на выезде виднелась усиленная охрана. Это был поезд для эвакуации ставки.

Казалось, сдача Москвы неизбежна. Самым трудным, самым критическим днем для столицы стал день 16 октября. В магазинах все раздавалось даром, дабы не оставлять врагу. По улицам ветер носил документы, выброшенные из окон учреждений. Началось минирование Большого театра и других центральных объектов города. А на дорогах все увеличивались заторы и росла паника.

Такова была Москва в этот страшный день.

И именно в этот день сообщили – пала Одесса…

Как Рихтер провел 16 октября? Что чувствовал, как отнесся к происходящему? Что он мог предпринять? Что может изменить лично для себя никому не известный музыкант, недоучившийся студент консерватории перед лицом военного краха? Ничего.

Он прекрасно понимал, что жизнь родителей и его собственная жизнь в крайней опасности. Он не мог помочь близким и даже узнать хоть что-то о них. Другого бы это парализовало, ввело в отчаяние. Другого, но не его.

Он не собирался эвакуироваться и спокойно решил: будь что будет… Консерватория теперь опустела, и в его распоряжении был любой класс.

14, 15, 16 и 17 октября он не отходил от рояля. Здесь, в старом здании на улице Герцена, он чувствовал себя свободно и спокойно.

А Москве было не до музыки. В этот несчастный год Рихтер вышел на эстраду только раз. Совместно с дирижером Мелик-Пашаевым он исполнил для осажденной столицы Первый концерт Чайковского, который несколько месяцев назад уже играл в Большом зале Московской консерватории.

А сейчас враг был в ближайших пригородах. Шла эвакуация филармонии, и о концертах не помышляли. Музыкальная жизнь в столице замерла.

Следующие его концерты состоялись лишь весной 1942 года. Он играл то, что приготовил в это страшное время, а именно – сочинения Чайковского, Рахманинова, Баха, Бетховена, Шуберта, Шумана, Брамса и Прокофьева.

Глава двенадцатая

Времена года

Ценой неимоверных усилий и жертв столицу удалось отстоять. Началось медленное наступление наших армий. Начались тяжелейшие сражения за каждую пядь земли на фронтах от Черного до Балтийского моря.

А в тылу шла монотонная, трудная жизнь, жизнь военного времени. Заводы, фабрики, наркоматы – все работало круглосуточно. Все отдавалось фронту. Страна мерзла и голодала. В столице едва работало центральное отопление, дров почти не было. Опять появились «буржуйки», те самые, что уже грели Россию в первые годы революции. Эти ящики из кровельного железа с невиданной быстротой поглощали всякий хлам, а когда он кончался, на топку шла мебель. Но и ее не хватало надолго. Вот тут и наставала очередь книг. Уходили в небытие целые библиотеки…

В зимние месяцы главной ценностью стало тепло. Люди ютились вокруг своих железных ящиков, красных от жара, пока в них горело что-то, и моментально остывавших, как только огонь угасал. Уже через час сквозь щели и по полу проникал мороз, и любой ценой нужно было находить новое топливо. Часто отключали электричество. Холод и темнота были еще страшнее голода, и вопросы продовольствия отступали на второй план. Но когда удавалось запасти немного мерзлой картошки, то можно было осторожно планировать будущее. Если же нет, о том, что ждет впереди, просто не думали.

Так проходили долгие темные зимы.

С наступлением весны жизнь как-то налаживалась. Появлялась молодая крапива, и это было спасением! Она росла и в городе, и в предместьях. Из нее получался великолепный темно-зеленый отвар, что-то вроде щей. Это ели – и вскоре исчезала кровоточивость десен, затягивались незаживающие царапины, опадали шейные железы и заметно прибавлялось сил.

К июню все оживали, а там уж наступало время, когда лето начинает делать весьма существенные подарки. Вокруг города раздавались участки под огороды, и по выходным пригородные поезда были обвешаны людьми с лопатами и мотыгами. Однако копаться в земле в столичных предместьях было пока опасно. Здесь временами лопата лязгала о ржавый снаряд или мину. Но после пережитой осады это были пустяки. К этому мало кто относился серьезно. Гораздо неприятней было найти ненароком другое: в те годы то и дело натыкались на неприбранные солдатские тела. Об этом сообщать не торопились – мало ли что, еще таскать начнут, не наше, мол, это дело. Просто от таких мест держались подальше. Каждого оплакивать – слез не хватит.

На сквериках, возле станций, во дворах сельских школ появились теперь хорошенькие фанерные обелиски. Они выглядели игрушечно и нарядно, то красные, то белые, то голубые. И никак не связывались с чьей-то печалью…

Снова стали работать пионерские лагеря, где то и дело случались неприятности, а иногда и трагедии, связанные с найденными детьми боеприпасами. Проводились линейки, маршировали строем, трещали барабаны, горела золотом труба, издавая немыслимые немузыкальные звуки, алели флаги и галстуки, и слышались команды, отдававшиеся совсем по-армейски. Жили по законам военного времени. И многим это нравилось. Ведь это было похоже на довоенную эйфорию. А к ней привыкли. Ее любили. Она связывалась с национальным достоинством и чувством непобедимости. И радио теперь все чаще сообщало нам о победах. Сводки Совинформбюро читал спокойный мужской голос. Изредка столичное небо озарялось салютами. Из репродукторов опять звучали песни и марши, но это была совсем другая, суровая музыка.

Стены домов, заборы были заклеены карикатурами на врага и призывами к народу. Город был некрасив. Его лицо исказила гримаса ненависти. Он ощетинился штыками восклицательных знаков: «Добьем гадину в ее логове!», «Родина-мать зовет!» Все стало неузнаваемым. Куда девались щеголеватые самоуверенные люди, ситцевые платья и значки, похожие на ордена?.. Все было будничным и понурым. Тяжелая поступь, замкнутость, сумрачные лица и всеобщая смертельная усталость…

Лето снова сменила осень, сырая и холодная. Дождь со снегом падал на все еще необходимый камуфляж. В домах снова топились «буржуйки». Снова жгли мебель и книги…

С арестом Генриха Густавовича Нейгауза Рихтер вновь предоставлен самому себе. Он только что окончил четвертый курс. В Москве у него по-прежнему нет жилья, и он меняет адреса, переезжая от одних знакомых к другим и занимаясь, где только возможно.

Его уже огромный репертуар продолжает быстро расти, несмотря на все лишения и неустроенность жизни. В эти годы он становится одним из ведущих солистов Московской филармонии.

Вот сведения о концертах Святослава Рихтера в период с 1941 по 1944 год, взятые из архива великого пианиста.

В 1941 году Рихтер сыграл лишь один концерт в зале Чайковского в Москве.

В 1942 году – семь концертов в разных залах Москвы.

В 1943 году – уже 30 концертов в Москве, Тбилиси, Баку, Ереване и Грозном.

В 1944 году Рихтер дал 51 концерт в Москве, Ленинграде, Тбилиси, Ереване и Киеве. В этом же году он впервые выносит на эстраду сочинения, только что пополнившие его репертуар. С мая по декабрь этого года в его программах следующие премьеры:

1. V. Бетховен – соната E-dur № 9 op. 14.

12. V. Рахманинов – Прелюдия ges-moll.

13. V. Брамс – два Интермеццо h-moll и e-moll.

21. V. Моцарт – соната F-dur К. 533.

29. V. Моцарт – концерт d-moll № 20, К. 466, исполненный в оперном театре в Тбилиси совместно с дирижером Михаилом Бахтадзе.

16. VI. Бетховен – соната F-dur № 22 op. 54. Шуман – фантазия C-dur.

19. VI. Бетховен – концерт C-dur № 1 op. 15, исполненный в оперном театре в Тбилиси совместно с дирижером Александром Гауком.

28. VI. Равель – три пьесы: «Павана», «Игра воды» и «Долина звонов».

19. Х. Шуберт – соната D-dur op. 53.

17. XI. Шуман – симфонические этюды.

Но почему же для нас столь важен именно этот год, четвертый год войны и двадцать девятый год его жизни? Потому, что в этом году кончается еще одна страница его биографии, и кончается личной трагедией.

Только что освободили Одессу, и он наконец узнал о судьбе своих близких, об отце и матери.

А произошло вот что.

Незадолго до осады родителям предложили уехать из Одессы в тыл, но Анна Павловна не захотела покинуть Сергея Дмитриевича Кондратьева. Так они остались в городе. Накануне сдачи Одессы Теофил Данилович был арестован и тут же расстрелян…

Анна Павловна стала женой Кондратьева и дала ему фамилию Рихтер, чтобы оградить от возможных преследований оккупационных властей.

В 1944 году вместе с мужем Анна Павловна уехала из Одессы в Румынию, а потом в Германию, навсегда оставив Россию и своего единственного сына, у которого теперь не было ни дома, ни семьи. Он остался один. Его любимая, его обожаемая мать, не разделив с ним горе потери отца, оставила его… К этому надо было теперь привыкнуть. И об этом надо было молчать. Он и молчал. Молчал всю жизнь. И как он переживал случившееся – мы не знаем. Не знаем, но слышим. Слышим в его исполнительских шедеврах. В его особенно наполненных медленных темпах, когда все становится прозрачной тихой печалью, такой бесконечной, такой всеобщей, словно все, что существует на свете, остановилось, задумалось, заслушалось, засмотрелось на что-то, а на что – и непонятно, как будто засмотрелось в себя…

В его ставшем особенно углубленном прочтении музыки появилось какое-то самоотстранение или то высшее исполнительское совершенство, при котором артист как бы исчезает и слушатель остается наедине с самим автором. В те годы это было ново и неожиданно. Это вызывало непонимание. О Рихтере поговаривали, что он играет только текст, что это слишком просто, что он играет как дирижер и никогда не станет значительным пианистом.

Кто мог предполагать тогда, что эта игра очень скоро станет исполнительским стилем целой эпохи, что у Рихтера появятся бесчисленные почитатели и последователи и что никто никогда не сможет даже приблизиться к нему… Пережитое в этот год оставило след навсегда. Он переменился как человек. В его личности, еще недавно такой открытой для всех, такой отзывчивой и доверчивой, появилась тайна, появилась область недосягаемого.

Поначалу это было почти незаметно, но с годами проявлялось все ощутимее. Его отношения с людьми будто бы оставались прежними, но до какого-то предела, до того времени, пока не совершалась ошибка.

А такое бывало. Ведь Рихтер был столь обаятелен, казался столь простым и легким в общении, держался со всеми столь равно, что это временами давало повод забыться и попытаться стать к нему ближе, чем он позволял. Дело прошлое, но этого многим хотелось! И тут происходило непоправимое. Рихтер менялся мгновенно. Неудачника встречал такой царственный холод, такая уничтожающая вежливость, что даже издали смотреть на это было неуютно.

Если Рихтер отодвигал, то навсегда. Оставалось одно – любить его издали. Он же относился к таким людям со снисходительным безразличием и скоро их забывал.

Окружающим следовало помнить о дистанции. Но нет правил без исключений. Исключения составляли лишь немногие близкие или особенно одаренные и поэтому особенно интересные ему. Это были люди, которых он любил сам. Им разрешалось все и прощалось тоже все: любые слабости, тяжкий характер и даже демонстративная распущенность. С ними Рихтер был ровен, терпелив и добр. Им писались письма, делались подарки, и все это просто так, без повода – прямо с неба… Подарки обдумывались. Он мог долго выбирать шаль где-нибудь в Токио, отрез на платье или духи в Париже, книги в Лондоне, приезжал и дарил, лучезарно улыбаясь.

Но таких счастливцев было мало. Большинство любило Рихтера издали.

Старались разглядеть, вовремя предугадать, понять его настроение, не понимали и предугадать не могли и только ревновали и обижались. И говорили: «Вы обиделись? Напрасно. Разве вы не знаете, что все значительные художники – люди странные и тяжелые в общении?»

О нем сочиняли всякий вздор и легенды, чаще безобидные, а иногда и обидные, но всегда не похожие на правду. Почему выдумки о Рихтере были столь не похожи на него – трудно сказать, но это было именно так.

Он же смотрел на все сверху вниз со свойственным ему безразличием. И от этого его любили еще больше, обижались еще больше и еще больше сочиняли.

О нем можно было бы сказать теми же словами, которыми он сам говорил когда-то о Нейгаузе: «Сколько влюбленных в него людей… И как многие среди них претендовали на исключительность своего к нему чувства… Его любили, понимали и не понимали, как это и бывает с избранными натурами…»

Именно так и было. Рихтера любили, понимали и не понимали. И все-таки больше – не понимали… Но его власть над людьми была огромна. Его человеческое обаяние – неотразимо. Совершенство его искусства преображало жизнь. Его окружали толпы поклонников. Им восторгались одинаково и назойливо. Пресса захлебывалась эпитетами.

И все-таки он чувствовал себя одиноким и несчастливым. Но почему? Почему?..

Никто не знает, почему страдания или болезни великих людей неминуемо превращаются в источник нравственного здоровья для других.

В самом конце жизни он захотел написать свою биографию, но оказалось, что на это уже не было ни времени, ни сил. Тогда он очень откровенно рассказал о себе французскому режиссеру, снимавшему фильм о нем. Он рассказал человеку совершенно постороннему то, о чем всегда молчал. Он знал, что их разговор снимают и что это вскоре увидит мир. Зачем он это сделал? Может быть, он хотел объясниться?

Глава тринадцатая

Гибель богов (вступление)

Столица. Ржавые крыши. Убожество. Грязные дворы. Кругом запах нищеты. В этот год, год последнего напряжения самых последних сил, появились в городе несомненные признаки грядущей победы.

На центральной площади, прямо у выхода из метро, за веревочным ограждением выставили сбитый вражеский самолет. Но не только.

В парке вдоль набережной на целый километр растянулась странная свалка искореженного железа. Это было трофейное оружие. Изломанные танки, артиллерия и прочая военная техника, вся в крестах и драконах, при очевидной теперь безопасности все же действовали на воображение. Эти полувыставки-полукладбища были заполнены понурыми людьми, бродившими среди вражеского лома, уже тронутого ржавчиной…

Так приближалась к нам наша победа, победа тихая и суровая.

По Садовому кольцу прогнали многотысячную колонну военнопленных. Оборванные, грязные солдаты, похожие на отупевших животных, и офицеры, еще сохранившие остатки выправки и надменности. Они медленно двигались, окруженные конным конвоем, державшим автоматы наперевес. За колонной в несколько рядов шли моечные машины, водой и щетками смывая с мостовой след поверженного врага.

А на тротуарах, в окнах, на крышах все черно. Все черно от людей. Странно, что вокруг так тихо. Только слышен шаркающий безвольный шаг тысяч ног да звук лошадиных копыт… Это – гибель богов… Это – первые звуки… Это – самая середина века, его хребет и его излом… Полуживой враг, полуживой победитель, полуживой город…

Пленных встречает не торжество победителей и даже не ненависть, а только сумрачное любопытство, сразу переходящее в разочарование и безразличие.

Страна оцепенела от перенапряжения войны и теперь с великим трудом, медленно, безрадостно оживала…

К концу 1944 года настало время возвращений. Возвратились эвакуированные и даже первые ссыльные… Среди других возвратился домой и Генрих Густавович Нейгауз…

Женский портрет в кругу семьи на фоне деревьев

В ее хрупком облике чувствовалась та внутренняя женская воля, которая превосходит мужскую потому, что связана не с силой, а с достоинством. В этом лице было что-то от классических портретов Энгра или Давида. Так сказывалось влияние западноевропейской крови, унаследованной ею от предков, издавна живших в России.

Она приехала в столицу с матерью и братом. Мать – известная певица – была приглашена профессором в старую, прославленную консерваторию. С детства она занималась музыкой. Сначала на рояле – так хотела ее мать, потом рояль был оставлен, и она попробовала петь. Она училась в консерватории, в классе своей матери.

Брат, человек от природы одаренный, сразу же поступил в один из лучших столичных театров, при котором была школа-студия. Учась и работая, он очень быстро стал настоящим актером, и его начали утверждать на значительные роли. Так в первые годы сложилась их жизнь на новом месте.

Город, который они оставили ради столицы, был прекрасен и молод. Двести пятьдесят лет – не возраст для города. Но, несмотря на молодость, это был город великой культуры, город литературы и музыки. Это был город дворцов, музеев, каналов, город северных прозрачных ночей, когда небо и вода составляют единую нежно-золотистую пустоту и весь видимый мир повторяется опрокинутым, когда мосты, отражаясь, вычерчивают прекрасные овалы и в них, как в оправе, открывается новое золото классических пространств.

Как же встретила их столица? Что нашли они здесь?

Две маленькие комнаты в коммунальной квартире дома без лифта, темную крутую лестницу, настороженных соседей и больше ничего…

Прошло два-три года. И консерватория была окончена. Она осталась ассистентом в классе матери, совмещая преподавание с работой в филармонии. От природы у нее был камерный голос. Но годы занятий с матерью прекрасно выровняли его и развили. И вот она в совершенстве овладела искусством пения. Это сочеталось с подлинным музыкальным даром и принадлежностью к старой культуре. Изящный аристократизм ее искусства быстро снискал признание публики. У нее появился свой зал. Она стала известной певицей. Голос ее звучал безукоризненно чисто, ровно и тепло. Но в ее исполнении было еще одно редкое качество. И в такой степени оно было присуще только ей. Это было произношеиие! Слова у нее приобретали самый полный, самый исчерпывающий смысл. Слово воспринималось как образ. Все знают, как много прекрасных вокальных сочинений написано на плохие стихи. Но когда она пела, слова восхищали сами по себе. Это был театр, полный глубочайшей искренности и правды.

Но, несмотря на успех и всеобщую любовь, их жизнь никак не менялась. Они по-прежнему оставались в своем скромном жилище, кое-как сводя концы с концами, устраивая быт…

Вскоре брат женился, и в молодой семье появился мальчик, а через год на них свалилось страшное несчастье: во время гастролей в Сибири брат заболел, и спасти его не смогли…

С этого времени они с матерью стали воспитывать его годовалого сына. И вот их снова было трое. Две женщины и ребенок. С началом войны они уехали из столицы. Нальчик, Тбилиси, города Средней Азии – так пролегали пути их скитаний. Жизнь у чужих людей. За концерты платили продуктами…

Перед лицом общего бедствия отношения людей друг к другу облагораживались взаимным состраданием. Дружба военных лет сохранилась навсегда. Но все же жизнь без дома – тяжелейшее испытание. Они терпели и ждали. Наконец пришло время, и они возвратились.

По приезде свое жилье они нашли в разорении, но такое было повсюду.

Постепенно жизнь медленно налаживалась. Часто окружающее казалось непереносимым, но все-таки они выдержали. Это был их дом. Они были у себя. В окнах двух комнат виднелось одно и то же: старенькая церковь и школа, а дальше – ржавые крыши да небо.

Но было нечто такое, что составляло, пожалуй, лучшую часть их окружения. Под окнами росли тополя. Они не доставали до окон, но были уже рядом. Еще год – и верхушки деревьев будут заглядывать прямо в комнаты.

Летом, среди пыльного асфальта и раскаленных крыш, это так радовало. Уже в апреле ветви меняли цвет, из серых делались золотистыми. Едва сходил снег – набухали почки, и через неделю деревья окутывались зеленым туманом и вскоре выглядели совсем по-летнему. Так год за годом приходило сюда лето. И этого ждали.

Однажды в один из солнечных дней начала марта она ушла в консерваторию. Домой возвращалась ранним вечером, радуясь теплой, совсем весенней погоде. Свернув в переулок, она остановилась, пораженная переменой: тополей больше не было. На тротуаре виднелись низкие пни да немного древесной трухи. Она вошла в подъезд и стала подниматься по лестнице. Что-то очень значительное ушло сейчас из ее жизни… Это лето придет иначе… Оно будет уже другим.

В комнатах все казалось по-прежнему, но было жарко. Она приоткрыла окно и выглянула. За подоконником зияла бездна…

Из воспоминаний Нины Дорлиак о Святославе Рихтере:

«Мы со Славочкой прожили вместе целых пятьдесят два года, но так и не перешли на “ты”. Всегда говорили друг другу – “Вы”»…

Познакомились мы во время войны. Сначала только здоровались, встречаясь случайно, потом наше знакомство стало ближе.

В те годы в музыкальных кругах Москвы о нем уже давно говорили как о выдающемся пианисте. И когда стало известно, что он будет играть на всесоюзном конкурсе в Малом зале, вся музыкальная Москва устремилась туда. Желающих было много больше, чем мест, но мне все же удалось попасть на его выступление. Оно было поистине великолепным, хотя во время его игры в зале погас свет и он играл в полной темноте. Успех был громадным. Потом мы встретились и немного поговорили.

Слава, конечно же, получил первую премию, и это казалось естественным после такого выступления. Однако на самом деле все было не так просто.

Жюри возглавлял Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Уже спустя годы он вспоминал, как в те дни ему позвонил Микоян и сказал: “Я слышал, вы боитесь дать первую премию Рихтеру? Не бойтесь… Давайте…”

Итак, премию ему дали, но не одному, а поделив ее с Виктором Мержановым, его однокурсником.

Помню выступление Виктора. Славочка сидел рядом со мной и страшно за него волновался. И собой он был тогда недоволен, несмотря на громадный успех в зале. Он говорил, что не хотел играть на конкурсе, что ему совсем не нужны эти соревнования и что он согласился на участие в них только потому, что его очень просил об этом Нейгауз.

Вскоре я встретила его как-то, выходя из филармонии. Он попросил разрешения проводить меня, и мы пошли пешком от площади Маяковского в сторону Арбата.

Он предложил мне дать с ним совместный концерт. Но он был так знаменит! Я подумала, что он предлагает мне петь в одном отделении, а другое будет играть сам, но оказалось, что он хочет аккомпанировать мне весь вечер.

Для меня это было и неожиданно, и очень дорого. Мы начали репетировать. Он приходил к нам на Арбат, где мы с мамой занимали две маленькие комнаты в коммунальной квартире. Мама всегда уходила и слушала нас через дверь. Как-то она сказала, что хотела бы, чтобы этот музыкант всегда играл со мной.

Под нашими окнами росли дивные тополя. Однажды их срубили. “Не к добру это”, – подумалось мне тогда, и я не ошиблась…

Через несколько дней скоропостижно скончалась мама. Я осталась одна с моим еще совсем маленьким племянником – Митей. Горе мое было велико, но все же наши занятия вскоре возобновились.

У Славочки всегда было свое мнение, свое определенное понимание музыки, но это было так близко мне, что я всецело разделяла его представления и никогда с ним не спорила. Наши намерения совпадали.

Я помню, как мы работали над “Гадким утенком” Прокофьева. Это было месяца через два после смерти мамы. Музыка Прокофьева так тронула меня, что, я прямо стоя у рояля, вдруг заплакала и не могла больше петь. Посмотрела на него и увидела – он тоже плачет.

Потом он так же, как и я, как-то особенно нежно любил это сочинение.

Через несколько месяцев, осенью 1945 года, мы решили жить вместе, и Слава переехал ко мне. Не скажу, что это было легко. Нет… Славочка сразу же сказал мне с обескураживающей честностью:

– Вы только на меня не обижайтесь. Я ведь очень трудный человек. У меня ужасный характер. Я непостоянный. И мне нужно будет время от времени исчезать… Я ответила:

– Ну что ж, пожалуйста, исчезайте…

Что говорить, это было немножко горько и… обидно. Но, главное, я каждый раз страшно волновалась за него. Но я поняла, что это ему необходимо, и больше этот вопрос никогда не обсуждался.

Сначала он со мной много занимался, но потом, когда у него появилось такое количество собственных концертов, перестал. Поэтому мы так мало записали из моего весьма большого репертуара. Но я никогда не настаивала на расширении наших занятий потому, что очень уважала его планы.

Первая наша поездка была в Петербург (тогдашний Ленинград), потом – в Армению.

Жили мы материально очень скромно. В консерватории мне платили гроши, а ему за концерты – и того меньше.

О комфорте наших поездок говорить не приходится. В Армению мы ехали на верхних полках. Поезд шел долго. На одной из станций продавали вареных раков. Мы купили их прямо с ведром и, лежа наверху, долго, с наслаждением ели. В Ереване были удачные концерты. И публика принимала нас тепло. И все было бы хорошо, не случись однажды то, что выходило за пределы самого пылкого воображения.

В этот вечер Слава играл сольный концерт».

Комсомолка

Он вышел на эстраду и долго раскланивался в ответ на неутихающие аплодисменты. Потом сел, и зал мгновенно стих…

Настала та тишина, которая принадлежит уже самой музыке. Сейчас все начнется… И вдруг громкий стук женских каблуков по эстраде. Он вздрогнул и обернулся. К нему уверенно шла какая-то девушка. Подойдя, она бросила ему вполголоса:

– Подождите минуточку… – и, сложив ладони рупором, крикнула в зал: – Комсомольцы и комсомолки! Сегодня – коммунистический субботник! Покинем зал, чтобы быть там, где ждет нас партия! Все на субботник! Обеспечим стопроцентную явку, товарищи!!!

В гробовой тишине потрясенного зала вновь зазвучали ее каблуки, и она исчезла…

Имя пламенной комсомолки осталось неизвестным. Надолго. Но не навсегда…

Из воспоминаний Нины Дорлиак о Святославе Рихтере:

«Такое было неслыханно! После этого Слава не ездил туда никогда, хотя в Армении у нас много друзей. В Ереване много хороших музыкантов, и все же играть там он больше не мог. Нет. Играл где угодно, но не в Армении.

Прошло лет двадцать с лишним. Однажды мне позвонила директор Армянской филармонии, сказала, что она в Москве и попросила принять ее.

Конечно же, наш разговор был о Славочкином нежелании играть у них.

– В чем причина? – допытывалась она.

И я решила рассказать ей все. Рассказываю. Вдруг вижу – она покрывается пятнами, на ее глазах появляются слезы, и она наконец говорит совсем тихо:

– Знаете, кто была эта девушка? Это была… я.

В наших двух маленьких комнатах быт складывался трудно. Славочка в последние годы жизни говорил, что всегда играл по три часа в день.

Нет… Нет! Бывало и больше, и гораздо больше. Бывало и по десять, и даже по двенадцать часов. К чему это могло привести в условиях коммунальной квартиры, вообразить нетрудно. К счастью, наши соседи уходили на работу. И отношения с ними были корректными. Но как люди они были для нас абсолютно чужими, и все ограничивалось лишь кивком головы при встречах на кухне или в коридоре.

Незадолго до этого Славочка познакомился с Анной Ивановной Трояновской, московской художницей, старой и близкой приятельницей Метнера.

Она жила рядом с нами в Скатертном переулке. Уезжая в эмиграцию, Метнер оставил ей свой рояль, и Славочка на нем занимался. Квартира Анны Ивановны тоже была коммунальная. Так в те годы в центре Москвы жило большинство. Но возможность играть в двух местах спасала от столкновений с соседями.

Я возвращалась из консерватории после четырех и готовила. Мы всегда ели дома. Одно время у нас была прислуга, но она вскоре вышла замуж и оставила нас. Мне вновь пришлось заниматься хозяйством. Не скажу, чтобы я этим слишком тяготилась, хотя, конечно же, уставала…»

Глава четырнадцатая

Серое пальто

Сначала он думал – показалось… Но за последние дни понял: его одиночество кто-то тайно разделяет.

Каждый раз, выходя из дома, он чувствовал – за ним следят. Оборачиваясь, он уже всегда видел его. За ним шел человек в сером потертом пальто… Это было крайне неприятно. А может быть, все же случайность? Может, показалось? На всякий случай проверил, свернув из толчеи тротуара в ближайший магазин. Обернулся, и тут же в дверях увидел – серое пальто… Выйдя, направился к метро. Серое пальто было за спиной. Тогда он быстро зашел в подъезд и через секунду уже был у выхода во двор. Но не успел шагнуть через порог, как услышал скрип пружины парадной двери. Пальто следовало за ним с вызывающей самоуверенностью, нимало не заботясь о скрытности.

Теперь он решил не торопиться. Медленно, как бы ожидая кого-то, пошел он двором к подворотне напротив. Тут его уже никто не обгонял. Он вышел к остановкам. Здесь были люди. Подошел автобус. Он всех пропустил и вошел сам. В последний момент он почувствовал ступенькой ниже своего преследователя.

В тесноте он с трудом повернулся. Серое пальто, прижатое к дверям, дышало ему в живот.

– Вы сходите на следующей?

– Да.

– А я ведь не выхожу…

В него снизу вперились жесткие, близко посаженные глаза. Но делать нечего. На следующей остановке «пальто» вышло.

Но через несколько дней опять заметил – следят. Снова следят…

Это продолжалось долго, а потом вдруг кончилось, кончилось само собой. Почему началось, почему кончилось, так и осталось неясным. Жизнь менялась, менялась изнутри, и эти перемены для непосвященных были непредсказуемы и непонятны.

Из обращения группы ученых и деятелей культуры и искусства к заместителю Председателя Совета Министров СССР К. Е. Ворошилову:

«…Мы обращаемся к Вам с убедительной просьбой поддержать наше ходатайство о предоставлении жилплощади пианисту Святославу Рихтеру.

…В военное время его приютил профессор Нейгауз, у которого он был прописан до последнего времени.

…Заниматься ему приходилось и приходится у разных знакомых, которые разрешают ему пользоваться инструментом в зависимости от собственных возможностей. Сплошь и рядом играет он по ночам в Институте имени Гнесиных, так как днем классы заняты.

…Обращаем Ваше внимание на то, что Святослав Рихтер, будучи штатным солистом Московской филармонии, получает жалованье 2400 рублей в месяц… Поэтому думать ему о возможности стать застройщиком или пайщиком в каком-либо строительном кооперативе не приходится».

Письмо подписали народная артистка СССР А. Нежданова, народный артист СССР А. Гольденвейзер, действительный член АМН СССР В. Виноградов, академик С. Вавилов и другие (всего восемь подписей). Ответа не было…

Из письма Святослава Рихтера заместителю Председателя Совета Министров СССР К. Е. Ворошилову:

«…Решил побеспокоить Вас, так как в последнее время совершенно пал духом… Моссовет предложил мне комнату в общей квартире на Песчаной улице… Это явилось результатом моего долголетнего терпеливого ожидания и обнадеживания со стороны Комитета по делам искусств…

От комнаты, предложенной мне Моссоветом, я отказался, так как это нисколько не изменит моего положения. Мне нужна отдельная двухкомнатная квартира, чтобы я проводил мою работу, никому не мешая, 12–14 часов в сутки, захватывая ночные часы. Необходимо, чтобы в одной комнате разместились два концертных рояля… Я смею Вас заверить, что никто из музыкантов, занимающихся большой концертной деятельностью, не находится в таком положении, как я…»

Вскоре после этого письма Рихтеру присудили Сталинскую премию.

Глава пятнадцатая

Из воспоминаний Нины Дорлиак о Святославе Рихтере:

«Итак, мы работали. За последние три года было много совместных концертов в разных городах. В программах романсы Чайковского, Глинки, Рахманинова, Прокофьева, песни Мусоргского. Вокальные циклы Шуберта и Шумана. Песни Гуго Вольфа на слова Мерике и Эйхендорфа, польские песни Шопена, песни Шимановского, всего не перечислишь. Работали много в те годы…

Однажды – телефонный звонок, сильно нас взволновавший. Звонил Шостакович.

– Могу ли я прийти? Мне надо кое-что показать вам…»

Гений

Судить о гении по внешности невозможно. Бытовые наблюдения на глаз только путают. Вот и в этом лице, лице величайшего гуманиста, не было ничего мягкого или доброго в том расхожем понимании, к которому мы все привыкли.

Это лицо очень привлекало, но, пожалуй, не располагало. Оно было предельно обостренным и жестким. Тонкий нос, сжатый рот, напряженный, никогда не отдыхающий лоб, перегруженный нескончаемой работой мысли. Его прямые, коротко стриженые волосы расчесывались на пробор, и в этой прическе что-то детское, что-то стандартно школьное. Он выглядел стариком и мальчиком одновременно. Очки, толстые стекла которых то плоско блестели, то наполнялись темнотой, совсем скрывали близорукие маленькие серые глаза. И все же это лицо имело такой взгляд, что мало кто мог его выдержать. Ибо направлен он был в самую совесть.

Его обращение с людьми было своеобразным. С одной стороны, оно не содержало ни тени высокомерия. Временами даже казалось, что он спешит согласиться с мнением собеседника, с готовностью разделяет его суждение. С другой стороны, с первых минут разговора человеку внимательному становилось совершенно ясно: он не видит тебя, не слышит и соглашается с тобой абсолютно машинально и ему совершенно безразлично то, о чем идет речь.

От большинства людей его отделяла непроницаемая стена его самоизоляции, его замкнутости, его нескончаемой внутренней тревоги или скрытых страданий. Но зато в своем великом искусстве он был раскрыт, распахнут весь, до самых тайных, исповедальных глубин. Он, как никто из великих художников, был понятен, понятен сразу и навсегда. Леопольд Стоковский как-то написал о нем: «Никто, кроме Бетховена, не говорил с человечеством так, как он».

А между тем голос у него был тихий, манера говорить – отрывистая, произношение – немного свистящее. Казалось, он говорил и одновременно пытался вдохнуть ртом и потому слегка задыхался.

У него была привычка по два-три раза повторять фразу и связывать эти повторы словечками «да» или «понимаете».

Он вызывал всеобщее любопытство. Интерес к его личности был огромен. За ним охотились фотографы, кинорежиссеры и журналисты. Премьеры его сочинений становились событиями в национальной культуре. Слава его давно стала всемирной, но чем больше собиралось вокруг него восторженных людей, тем более непроницаемым он становился, замкнутый в своей корректной и безразличной вежливости.

Однако через эту маску все время сквозило беспокойство. На людях он поминутно порывисто вздыхал, не знал, куда девать руки. Он то складывал их на коленях, то, непонятно зачем, трогал свою щеку. Он много и жадно курил. И когда вынимал папиросу, когда закуривал, было видно, что пальцы его дрожат…

Когда он сидел на репетициях своих сочинений, временами казалось, что он хочет исчезнуть. Он то сгибался в своем кресле и смотрел на эстраду снизу-вверх, то поднимался на подлокотниках, словно боролся с удушьем или хотел улететь… Временами он метался, как пойманная птица. Птица старая и больная.

Было очевидно: этому человеку одиноко и тревожно жилось, трудно дышалось и говорилось, плохо спалось. А как работалось? Как сочинялось? Об этом не нам судить. Он создал множество гениальных произведений и, следовательно, работал быстро. Но быстро ведь не значит – легко…

Из воспоминаний Нины Дорлиак о Святославе Рихтере:

«…Но вот он пришел. Мы были страшно взволнованы. Прямо от двери он прошел к роялю и на ходу сказал:

– Я принес вам вокальный цикл на слова еврейской поэзии.

Он раскрыл рукопись и начал играть, чуть-чуть обозначая голосом вокальные партии. Не прерываясь, он сыграл весь цикл.

Для нас это было настоящее потрясение. Мы молчали, не находя слов. Встав, он сказал, что хочет, чтобы я спела партию сопрано и подобрала себе партнеров – меццо и тенора.

После этого он направился к двери. И уже совсем на пороге, словно забыв что-то, вдруг спросил, повторяя слова:

– Ну, как вы живете? Как живете? Не голодаете? Я ответила:

– Да нет. Голодать – не голодаем. Живем, как все… Терпимо.

– Хорошо, что не голодаете. Да. Хорошо. Время страшно трудное. Страшно трудно жить, понимаете. Да! Страшно трудное время… Ну, я пошел. Я пошел. Хорошо, что не голодаете. Хорошо…

Как только за ним закрылась дверь, Слава повернулся ко мне и сказал:

– Ниночка! Вы представляете, что произошло? Вы понимаете, кто был у нас? Ведь это все равно, как если бы к нам пришел Чайковский! Подумать только!..

Слава взял оставленную рукопись и стал ее рассматривать. Я видела, как ему захотелось это играть. Но Шостакович был намерен аккомпанировать сам.

Вскоре я подобрала состав исполнителей. Это были Тамара Янко и Алексей Масленников. Оба они хорошо пели. Янко была маминой ученицей.

Начались репетиции с Дмитрием Дмитриевичем. Все было быстро выучено. Но Янко не давалась одна фраза, всего одна малозначительная фраза. Казалось, еще усилие – и все выйдет, но нет.

Дмитрий Дмитриевич очень корректно, очень мягко все время обращал на это ее внимание, но фраза не получалась с нужной свободой. Дмитрий Дмитриевич предельно вежливо, но настоятельно требовал выполнения всех указаний, подробно выставленных им в нотах.

Было заведено с самого начала, чтобы мы приходили к нему абсолютно точно к назначенному часу. Опоздания были недопустимы.

Мы уже свободно пели весь цикл, а злополучная фраза у Тамары Янко все-таки до конца не получалась. Дмитрий Дмитриевич уже молчал, но чувствовалось, как его это коробит.

Вскоре состоялось исполнение цикла для друзей в квартире Дмитрия Дмитриевича.

Потом мы поехали петь в Ленинград. На концертах я видела многих известных музыкантов, в том числе и Мравинского. Успех был огромным.

А приехав в Москву, мы узнали, что партию, которую пела Тамара Янко, Дмитрий Дмитриевич передал Заре Долухановой.

Репетиции у Шостаковича продолжались, но уже с Зарой.

Однажды получилось так, что я опоздала к назначенному часу. Звоню. Дверь открыл Алик Масленников. Сзади Зара с перепуганными большими глазами.

– Нина, как же вы так опоздали? Что же теперь делать?

– Ничего. Я извинюсь…

Я с моими растерянными партнерами пошла в глубь тихой квартиры… К счастью, мои извинения были приняты благосклонно, и все обошлось.

Дмитрий Дмитриевич очень любовно относился к этой работе и не жалел времени на репетиции. У Зары все звучало прекрасно, и все же мне было неприятно за Янко… Всегда перед концертом цикл проходился особенно тщательно и углубленно. Но никакие репетиции не гарантируют полного благополучия на эстраде.

Однажды я забыла слово… Нет, я не останавливалась. Был лишь какой-то миг замешательства. Забытое слово быстро подсказал сын Дмитрия Дмитриевича, Максим, сидевший рядом с эстрадой. Я моментально поймала нужное место и вступила в ансамбль. Все обошлось, и, как мне казалось, никто ничего не заметил. Но когда мы вышли в артистическую, Дмитрий Дмитриевич сразу же испуганно сказал мне:

– Никогда, никогда не останавливайтесь. Понимаете? Никогда! Да! Никогда, что бы ни случилось, никогда не останавливайтесь. Слышите? Никогда!

Он был сильно взволнован случившимся и долго не мог успокоиться…

В то время Шостакович стремился как можно чаще исполнять этот цикл. И мы постоянно пели его в разных городах Советского Союза. И всегда аккомпанировал Дмитрий Дмитриевич.

А Славочке по-прежнему очень хотелось тоже участвовать в этом.

И однажды я сказала Шостаковичу:

– Дмитрий Дмитриевич, Вы бы не возражали, если Святослав Теофилович в одном из концертов сыграет с нами?

И услышала:

– Нет. Это я сам! Это я сам. Понимаете? Сам буду играть… Сам…

После такого ответа возобновлять разговор я никогда не решалась. Так Славочке и не было суждено играть это произведение…»

Гибель богов. Финал

Окостеневшее нарумяненное лицо утопало в сборках алого атласа. От Прибалтики до Тихого океана все оцепенело в трауре.

В столицу его вызвали телеграммой. Ему следовало играть на похоронах. Самолет, забитый венками, доставил его в столицу.

Вот и зал. Колонны. Люстры в черном крепе. Выяснилось – он будет играть не на рояле, а на оркестровом пианино, что стоит в самом центре беспрерывно играющего оркестра. Ему разрешили пробраться туда, чтобы только взглянуть на инструмент. Лучше бы и не смотреть на него. Пианино было не просто плохое. Оно было сломано. Играть на нем было невозможно. Педали висели, почти касаясь пола. Но ему сказали, что играть он будет, и прямо сейчас. Тогда он вновь пошел, пригнувшись, через играющий оркестр, чтобы попытаться исправить сломанные педали. Он тихо снял нижнюю крышку и осмотрел пыльный, запущенный механизм.

Теперь он был не так заметен из зала, зато привлек к себе пристальное внимание охраны, размещенной на балконах. Чтобы поднять педали и возвратить им упругость, следовало подложить что-то под рычаги со сломанными пружинами. Тогда получится эффект весов, и это может спасти положение.

К счастью, на пианино лежала стопка нот. Он кое-как втиснул их на нужное место. Попробовал надавить рукой. Кажется, получилось, но насколько – пока сказать было трудно. Выбираясь из оркестра, он видел – его уже ждут у всех дверей, куда бы он ни направился. Его тут же окружили. Появился человек в штатском. Осведомился:

– Что вы положили туда?

Пришлось отвечать, и отвечать подробно. И было совсем нелегко объяснить настороженным сотрудникам НКВД, как устроено пианино, что там сломалось и как теперь исправлено.

А оркестр играл и играл свой бесконечный траурный марш, траурный марш и финал… В проеме за колоннами темнел зал, переполненный смертью. Но смерть была не только в зале. Она уже хозяйничала в городе. Миллионы людей вышли на улицы и устремились в центр прощаться с вождем. Войска не могли сдерживать прибывающую со всех сторон толпу.

Все улицы и площади, прилегающие к центру, были заполнены до отказа. Теснота сменилась давкой. Давка – сжатием. Началась паника. Выбраться отсюда уже никто не мог. На телефонных будках, на фонарях, на подоконниках, на водосточных трубах появились люди. Пытаясь спастись, они лезли на все, что хоть как-то возвышалось. Лезли и срывались, срывались и снова лезли, чтобы освободить хотя бы грудь и хоть как-то дышать. Команды остановиться не доходили до сознания. Положение вышло из-под контроля. Вопли, истерический визг – люди насмерть давили друг друга. Давили и старались встать на упавших, чтобы схватить, схватить и еще схватить воздуха.

Но там, впереди, в самом центре – упасть уже не могли и, задавленные насмерть, продолжали стоять в страшных, еще живых тисках. Это были последние жертвы последнего дня кровавой эпохи. Кто мог оплакивать эти безымянные смерти? Они были ничто рядом со смертью державной. Миллионы репродукторов утопили страну в нескончаемом траурном марше.

И мало кто заметил еще одну смерть этого ужасного дня. Мало кто заметил, что в этот же день умер Сергей Сергеевич Прокофьев…

И уж совсем никто не заметил, что в этот все еще зимний день пошли по земле легкие, прозрачные тени. Они двинулись, едва касаясь крыш, чуть задевая фабричные трубы и обезглавленный монастырь, поползли по равнине застывшей реки к складам и свалкам, к полигонам и дачным поселкам, к лесам и мерзлым болотам, вдоль железной дороги, поползли далеко к горизонту, под самый край уже потеплевшего неба…

На пороге было новое время.

14 октября 1997 г. – 17 мая 1998 г.

II. Маленький портрет в барочной раме (Записки художника)

Иль, может, из моих друзей

Двух-трех великих нет людей?

А. С. Пушкин

Знаете, как бывает в музеях?

На пустой стене – маленький портрет в барочной раме. Сам он – темен и почти не виден. Зато кругом – резные листья со следами стертой позолоты, сатиры, нимфы, сюжеты королевских забав.

Рама стара и прекрасна, легка и суха. Ее не портят ни следы древоеда, ни отколы, ни трещины.

Прошли века.

Теперь это уже что-то вроде короны, некий признак высшего достоинства, драгоценный ковчег, где сохраняется Дух.

Раскрытые створки удерживают шлифованное стекло, в котором совсем темно, только чуть светит серо-голубой взгляд, едва угадывается прекрасный купол лба, небрежный мазок воротника под старым лаком, да сургучное ухо, да складка от крыла носа к углу рта.

Остальное – ты сам. Собственное отражение. Смотри сколько хочешь.

И все-таки…

Глава первая. Знакомство

Поедем, я готов, куда бы вы, друзья,

Куда б ни вздумали, готов за вами я.

А. С. Пушкин

И все-таки сначала надо познакомиться и сказать, что шел 1947 год.

Вот – моя мама, Лия Викторовна Терехова-Обни́нская. Она еще довольно молода. Ей чуть-чуть за сорок. Она – дочь Виктора Петровича Обнинского, журналиста и публициста, трагически погибшего за год до революции и известного по своим книгам «Новый строй» и «Последний самодержец Николай II».

Облик маминой матери, Клеопатры Александровны Саловой, на памяти у многих – благодаря прекрасному рисунку Серова «Дама с зайчиком», сделанному в 1904 году, в год рождения моей мамы…

Подмосковный город Обнинск каким-то чудом до сих пор носит это имя, хотя ударение перескочило на первую букву.

По семейным преданиям, в доме Обнинских, стоящем и сейчас в руинах на окраине этого города, в 1812 году отсиживались от французов. Просто заперлись. А с крыши ночами было видно зарево над Москвой, полыхавшей за девяносто верст на северо-востоке.

Это о маме, для начала.

Теперь – Анюша, или Анна, или Анна Ивановна Трояновская – моя тетка, двоюродная сестра мамы. Ее отец – московский терапевт Иван Иванович Трояновский, а мать – Анна Петровна Обнинская – родная сестра маминого отца.

В 1947 году Анюше уже шестьдесят три, и она в полной мере – живой осколок прошлого. В начале века училась живописи в Париже, у самого Матисса, кроме того, одно время серьезно занималась пением в какой-то консерватории в Италии. Впоследствии прожила всю жизнь в Москве, была с незапамятных времен членом Союза художников и, не без успеха, преподавала пение, занималась дома, на Арбате, в Скатертном переулке.

Доктор Трояновский имел в жизни два великих пристрастия – искусство и орхидеи. В этой любви он был совершенно счастлив. Одна из лучших в мире коллекций орхидей принадлежала Ивану Ивановичу. И когда случился пожар и сгорело почти все, то со всего мира ему начали присылать клубни погибших цветов, и таким образом потерянное, казалось, безвозвратно было быстро восстановлено.

Лечились же у Ивана Ивановича почти все известные в то время художники и музыканты. Среди них были Левитан и Серов, Шишкин, Шаляпин, Рахманинов, Танеев, и даже Римский-Корсаков как-то приезжал к нему в Москву.

Анюша вспоминала:

– Тихий, вежливый человек с длинными бледными пальцами…

Дом Трояновских в Буграх был в четырех верстах от дома Обнинских. В Москве же обе семьи жили у Никитских ворот, в нескольких шагах друг от друга. Все знакомства были общими.

Это – Анюша.

А теперь – главное. Святослав Теофилович Рихтер.

Здесь ему тридцать два года. Москва только начала восхищаться его концертами. Еще было много людей, предпочитавших Софроницкого или Гилельса. Однако Большой зал консерватории, когда там играл Рихтер, уже бывал так переполнен, что ни о каких билетах в кассе и речи не могло быть.

Мама звала его Слава. Анюша – Славушка, Славенька; когда же речь заходила о серьезном – Святослав. И очень редко, за глаза, конечно, когда дело касалось каких-то государственных или культурно-мировых значений, Анна говорила: «Рихьтер» — с мягким «х».

– Рихьтер!

И глаза ее делались жесткими и наступательными. Тут уж – никаких поблажек! Она его защищала! Она любила его нежно и восхищенно, хотя и деспотически. А говоря о нем с нами, часто прибавляла слово «бедный».

Анюша читала по-французски и по-немецки, как по-русски, – наверное, только чаще, чем по-русски. И слово «бедный» на этих языках, как выражение нежности, понимания, сострадания, как-то естественно перешло в ее сознании на личность Святослава Теофиловича и прочно здесь утвердилось.

Анна Ивановна говорила:

– Святослав играет сегодня… Бедный мальчик! Он совсем болен…

Потом, помолчав:

– Господи, только бы ему начать, только б начать…

Речь, помню, шла о вариациях A.B.E.G.G. Шумана. Рихтер в те годы играл очень большие программы, и многое – впервые в своей жизни. Поэтому каждый концерт был для него и для нее испытанием. Вариациями A.B.E.G.G. начинался один из таких концертов в Большом зале консерватории.

В этот день Анюша все как бы тихо напевала про себя простой немецкий мотив – первые такты – и повторяла:

– Господи, только бы начать, ведь совсем, совсем болен бедный мальчик…

Чем же был болен Рихтер?

Страшной взыскательностью внутреннего слуха. Он был болен таким совершенством музыкального воображения, что никакие руки, даже его, никакая техника не казались ему достаточными для выполнения своих задач. Из-за этого до сих пор многим непонятна его беспощадность к себе, его постоянное недовольство собой.

Особенно трудно, особенно страшно ему было начинать концерты.

И вот, в безмолвии переполненного, ожидающего зала, где слуховое напряжение так велико, что кажется осязаемым, он сидит за роялем, откинув голову, как бы вспоминая; то кладет, то снимает с клавиатуры руки, примериваясь; и вдруг неожиданно начинает… Он сыграл тему чисто и легко и как будто издалека. Это даже не прозвучало, а словно донеслось в зал из увитого плющом старого немецкого окна, и началась шумановская поэзия. Вариации – одна лучше другой. Концерт с каждой минутой все больше захватывал зал.

Как во всяком великом искусстве, здесь счастливо соединялись противоположности. Размах и точность. Вулканическая мощь и бережность. Сила и нежность. Никто еще не играл так прозрачно, как Рихтер, так подчиняя себя автору и так всем невидимо владея.

А ведь всего два часа назад он сидел за столом у Анны Ивановны и молчал. Иногда он тихо вздыхал, рассматривая стену, и чуть двигал углом рта. Так выслушивают тяжкое известие или думают о непоправимом. И на его лице появлялась горестная складка, как на старинном портрете, которую так мешало видеть отражение!

Сказать, что я любил Рихтера, – это ничего не сказать! Я опасался называть его по имени и отчеству. Я говорил ему только Вы с самой большой буквы. Он же хотел, чтобы я звал его Слава, что было немыслимо для меня. И это Вы надолго осталось и только с годами перешло в спокойное и взрослое Святослав Теофилович. А он говорил иногда:

– Анна Ивановна, вы видите, как мне с Митей трудно? Он меня слишком уважает…

Многие годы я провел рядом с Рихтером. Судьба подарила мне счастье видеть его, есть, гулять, разговаривать с ним, часто быть рядом, когда он работал, слышать его рассуждения о музыке, литературе, живописи, о театре, о кино, я бывал почти на всех его московских концертах, и я совершил непростительное: ничего не записывал, не вел никаких дневников, не считал эти счастливые дни, которые складывались в годы, десятилетия, уходя и уходя… И сейчас я располагаю только его драгоценным присутствием в моей памяти. Только этим…

Итак, для начала, три человека. Мама, Анна Ивановна, Святослав Теофилович… По ходу рассказа в освещенный круг этого повествования будут входить и навсегда уходить из него люди, знавшие и не знавшие друг друга…

Но с чего же все-таки начать?

Глава вторая. Чужие следы

Прими собранье пестрых глав

Полусмешных, полупечалъных…

А. С. Пушкин

Итак, с чего же все-таки начать? А с начала…

Послевоенная Москва лежала в кольце окружной железной дороги. Западные окраины начинались прямо у метро «Сокол». Это была последняя станция, и если нужно было ехать дальше, то пересаживались на трамвай или на троллейбус.

Уже здесь, у метро, жизнь была совсем деревенской. Одноэтажные деревянные домишки только крышами виднелись над кустами сирени и жимолости. Тут же пощипывали пыльную траву козы, перекликались петухи. Здесь кончалась Москва.

Район за железной дорогой назывался Покровское-Стрешнево. Одна из его частей, поселок Красная горка, состоял из четырех проездов, вдоль которых располагались небольшие зимние дачи на одну-две семьи, с садами, заросшими яблонями, георгинами и настурциями. Иногда, правда, практичные люди сажали тут что-то полезное, например укроп, но почему-то больше было принято разводить цветы. Воду для поливки доставляли в ведрах, никаких моторов и шлангов тогда ни у кого не было. И в жару вечерами у колонки бывали очереди. Это был своеобразный клуб. Здесь соседи общались, корректно разговаривая на бытовые темы.

Красную горку в основном населяли семьи польско-латвийского происхождения.

Поселок огибался Рижской железной дорогой, и поворот здесь был так крут, что идущий состав не просматривался одновременно с первого и последнего вагонов, где были таможенные посты. Это давало возможность рижским контрабандистам выбросить в какой-то момент свой груз и беспрепятственно миновать таможню на вокзале. Выброшенное поднималось сообщниками или родственниками. Так некоторые объясняли национальный состав этого местечка. Но можно ли было верить в наши ясные сталинские времена столь романтической версии? Версии в стиле Мериме?

Итак, центр поселка являл собой перекресток с колонкой и телефонной будкой. Тут же находился двухэтажный дом архитектора Гофмана – строителя здешних дач, выдержанный во вкусе северного модерна. Напротив – дом семейства Гражец. Состав семейства был не совсем ясен. Замкнутость, такая частая в то время, надежно скрывала все, что там происходило. Лишь один его обитатель, Феликс, высокий, молодой латыш, регулярно появлялся с ведром у колонки, холодно и вежливо здоровался и погружался в созерцание своих ног…

Через несколько дач жила старушка Цявловская, родственница известной пушкинистки Татьяны Григорьевны Цявловской. Рядом с ней – семья инженера Златолинского с полупарализованным сыном по имени Орест. Мы же делили кров с семейством Недзвецких, вернее, с малой частью, оставшейся от него: двадцатитрехлетней вдовой Марусей – Марией Ивановной и ее совсем еще маленьким сыном – Витей.

Мужчин в поселке почти не было. Кто-то не вернулся с войны, кто-то был арестован…

У нас же в те годы иногда, тайно, гостил близкий друг моих родителей, человек очень примечательный.

Еще до революции он стал летчиком-испытателем. Летал вместе с Нестеровым. В советское время, до тридцать седьмого года, был каким-то крупным авиационным офицером, учил Громова и Чкалова. В тридцать седьмом – арест, тюрьма, лагерь. Через десять лет, уже стариком, он оказался в Чистополе, на поселении без права выезда. Изредка ему все же удавалось тайно приехать в Москву, повидать семью. Останавливался он в нашем доме, что было крайне опасно и для него, и для нас…

С его приездами все замирало. Мне строго запрещалось приводить в эти дни товарищей не только домой, но и во двор. Окна занавешивали, а если кто-то все-таки случайно приходил, то его дальше порога не пропускали, и мама вела разговор прямо на крыльце. А в это время наш тайный гость был уже на чердаке или в подвале и там исчезал совершенно, имея опыт долго преследуемого человека.

В один из таких дней, поздним летом или ранней осенью, я бежал домой после какой-то уличной игры. И вдруг на песчаной дорожке от калитки к дому увидел чужие следы. Это были узорчатые отпечатки подошв дорогих заграничных ботинок. Я обмер. Тихо и осторожно дошел я до угла дома и выглянул. Мама, стоя на ступеньках крыльца, улыбаясь, разговаривала с высоким, довольно молодым человеком. Он был явно не нашей среды. Какой-то другой. Рыжие короткие волосы над куполом лба, прямой небольшой нос и чуть выдвинутый подбородок. Его лицо и руки, покрытые красным загаром, красивая голубая рубашка с нагрудными карманами и бежевые брюки – все говорило о человеке издалека. Мой страх стал уступать место любопытству. Я подошел. Слушая разговор, я разглядывал его лицо. У него была широкая добрая улыбка и загадочно-привлекательные серо-голубые глаза. Но опять-таки они были какие-то не наши. Потом, уже взрослым, я прочел о таких глазах у Томаса Манна: «Глаза цвета далеких гор…»

Он показался мне иностранцем, прекрасно говорящим по-русски. Едва уловимая мягкость в произношении шипящих, какое-то полу «ж», полу «з», еле ощутимый намек на нерусский акцент.

Он: – Анна Ивановна прислала со мной два билета в консерваторию. Вот. Если будете иметь время и желание…

Мама: — О, спасибо. А кто играет?

Он: – А, один пианист.

Мама: — Кто же?

Он: — Вы его вряд ли знаете.

Мама: — А вы кто? Как вас зовут?

Он: — Меня? Слава.

Мама держит билеты, и ей явно неловко. Он так обаятелен, так воспитан и вежлив, приехал специально затем, чтобы передать билеты, а в дом-то пригласить нельзя. Да, неудобно. Оба чуть-чуть смущены. Ну, до свидания…

Он шел к калитке, печатая обратные следы. Из-под брюк видны задники светло-коричневых ботинок. Один из них надорван по шву, как бывает, когда долго надевают обувь, не развязывая шнурков.

На другой день мы увидели нашего вчерашнего гостя. Он почти выбежал на эстраду Большого зала консерватории, развевая полы фрака, и, отвечая на горячий прием, очень низко поклонился налево, направо и прямо, как бы раскалывая рукоплещущий зал ровно пополам!

Помню общее впечатление. Прекрасную рыже-красную голову, и купол лба, и сургучное ухо над белым лаком стоячего воротника. Его профиль был совсем уже не вчерашний. Закрытые временами глаза и складка от крыла носа к углу рта. Он играл. У него не было темпов, у него были движение и дыхание музыки, широкие и естественные, как природа. Звук рояля богат, как оркестр. Нет! Это было больше и лучше, чем материальный оркестр. Это был оркестр, только на уровне самой мысли! Естественно, что понял я это намного позже. Тогда же я это только ощутил.

Он стал бывать у нас иногда. И эти приходы, и эти концерты были для меня и праздником, и серьезнейшим содержанием моей еще полудетской жизни. Он говорил мне «Вы» и относился ко мне не как к сыну своих друзей, а как к своему собственному, очень молодому другу, и это наполняло меня гордостью и восторгом.

Так в эту осень вошел в мою жизнь Святослав Теофилович Рихтер. Я много рисовал его профиль на клочках бумаги, стараясь никому не показывать моих рисунков. Купол лба, короткий прямой нос и эта горькая складка от крыла носа к углу рта, которую я так хочу уловить теперь сквозь свое отражение и не могу.

Темно… Такая рань, а уже темно!

Глава третья. Зима

Зима, что делать нам в деревне…

А. С. Пушкин

Такая рань, а уже темно. На дворе давно холода. В доме от сырых дров пахнет лесным костром, а тепла все-таки нет. Очень редко, по вечерам, давали электричество, но в основном пользовались «коптилками» – маленькими склянками с фитилем. Эта чадящая лампадка света почти не давала, и если что-то терялось, то до утра. Руки мерзли на холодной клеенке. У печки немного теплее. Тень от маминых плеч и головы – на стене и потолке. Против слабого света ее волосы золотятся и обрисовывают светящимся контуром темную голову. В углах плоско и черно.

С темнотой приходила тоска. Морозило так, что под кроватями был иней. Шла глухая страшная зима. Говорили о какой-то банде, об убийствах, об исчезновении людей. Если кто-нибудь поздно возвращался, его встречали у трамвая.

Еду составлял в основном здорово подмороженный картофель. Чаще всего его пекли в золе печки и долго, с наслаждением, грели им руки, перебрасывая с ладони на ладонь.

Так же холодна и темна была школа, наполненная обозленными, испуганными мальчишками. Возникали жестокие и опасные игры. Развлекались, скатываясь по лестничным перилам, всей тяжестью опираясь на ладонь. Это доставляло бездну удовольствия, если рука не натыкалась на аккуратно вставленный в поручень кусок бритвы.

И все же было и хорошее! У нас прекрасно преподавалась литература. Основные сочинения программы читались на уроках вслух. В эту зиму было много Пушкина – «Повести Белкина», «Дубровский», «Капитанская дочка». Это занимало значительное время. Иногда захватывались и послеурочные часы.

Темными вечерами на учительском столе горела свеча. Электричества не было и в школе. А нас, полуодетых, голодных детей, старались научить любить наш язык, хорошо говорить и писать по-русски.

Другие предметы тоже, по-видимому, преподавали неплохо. Из моих одноклассников вышло несколько известных в науке людей, но к точным дисциплинам интереса я не проявлял, и в памяти от этих уроков у меня ничего не осталось.

Свои тетради по математике и физике я покрывал рисунками, среди которых видное место занимал Рихтер, его профиль, фигура во фраке, рояль… И снова – лоб, нос, подбородок и складка от крыла носа к углу рта.

А холодам и потемкам, казалось, не будет конца. Под нашим мостом была найдена занесенная снегом женская голова. Приезжала милиция с фотографом и следователем.

Победившая Москва была временами ужасна. Город мерз, голодал и всячески страдал.

А в Большом зале консерватории – концерт из произведений Баха. Рихтер – Дорлиак. Английские сюиты, песни-хоралы с Ниной Львовной, Итальянский концерт, А moll’ная фантазия и фуга.

Великие музыканты играли великую музыку для победившей столицы, где было так много несчастных, потерявших все, отчаявшихся людей. С этого времени на долгие годы для меня самое прекрасное начиналось с Баха.

Однако все имеет свой конец.

Глава четвертая. Бал

И блеск, и шум, и говор балов…

А. С. Пушкин

Пришел конец и этой зиме. Уходили в прошлое ужасы войны. По вечерам везде уже был свет, и наша лампа, еще из дома Обнинских, уютно и низко горела над столом. Чаще приходили гости, иногда допоздна велись интересные разговоры. Вернулось радио! (Ведь во время войны все приемники были взяты государством, дабы вражеские голоса не смущали сердца наших граждан.)

Святослав Теофилович и Нина Львовна получили двухкомнатную квартиру в новом красивом доме на улице Левитана, в поселке Сокол.

Теперь мы жили совсем близко. Если пройти минут семь небольшим лесом, а затем перешагнуть несколько путей окружной дороги, то окажешься прямо под аркой их дома, прямо под их балконами на четвертом этаже.

Было решено отметить новоселье балом. Но во что же одеться? Все были так бедны, хорошей одежды ни у кого не было. Тогда было объявлено, что хорошо одетых на бал просто не пустят. Все должны были надеть все самое худшее. И даже если у кого-то вдруг окажутся целые брюки, то на них надо обязательно нашить заплаты.

На один вечер новая квартира становилась трактиром. Трактом же считалась железная дорога, проходившая прямо под балконом.

Мама нашивала мне заплаты, а я думал, что бы принести им сегодня. Конечно же, много сирени. Она росла под нашими окнами и была так крупна и пышна, что казалась прохладным куском благоуханной белой пены. Ну, что же еще? Что бы могло быть в трактире? Петух? А хорошо бы. И я решил: нужно живого белого петуха!

Пришел к нашим дальним соседкам, милым пожилым женщинам, жившим на маленькой даче, где всегда пахло старым деревом и яблоками. В их опрятном хозяйстве, на задворках, обитали несколько кур под началом прекрасного громадного петуха. Это был ослепительной белизны красавец, красноглазый, тяжелый и полный самых бесспорных мужских достоинств. Мне открыла дверь одна из хозяек.

Я: — Ксения Петровна, здравствуйте… У меня к вам большая просьба: дайте мне, пожалуйста, на один вечер вашего петуха.

Она: — Зачем?

Я: — Я хочу взять его в гости.

Сказал – и вижу, как она растерялась. Что это за глупая дерзкая выходка? Она уже отчитывала меня, но я, перебивая ее, стал рассказывать, что Святослав Рихтер получил квартиру и пригласил нас сегодня на новоселье. Объяснил все: одеться не во что, принести нечего, и так как все в таком положении, то и решили сделать что-то вроде трактира, чтобы все могли быть плохо одеты и никто бы не чувствовал свою бедность.

– Ну, словом, не дадите ли петуха? Его никто не обидит, не думайте, и, может быть, даже покормят. А завтра утром я вам его принесу.

Ксения Петровна была человеком добрым и с юмором. Рихтера слышала по радио.

Петуха я тут же получил, посадил его в хозяйственную сумку с молнией, надел заплатанные брюки и взял букет…

Дом Рихтера был полон людей знакомых и не знакомых. Мебель еще не привозили, и только один новый платяной шкаф стоял в углу, блестя створками.

У двери – молодой Ростропович, в зеленой рубахе и с гитарой. У него здесь было три обязанности: он был распорядителем, то есть встречал и провожал, он был в ответе за трактирную музыку, он же был и «вышибным». Если кто-нибудь, расшумевшись, переходил границу приличия, «вышибной» приближался и, не поднимая рук, резко таранил виновного животом (этим мягким толчком общество освобождалось от нежелательной персоны, и порядок восстанавливался).

Святослав Теофилович, как и все, плохо одетый, восхищался букетом, размером едва ли не с дерево. Потом сирень куда-то передали, и мы нагнулись над сумкой. Я дернул молнию. Сжавшийся петух ошалело тряхнул головой и вдруг взорвался пухом, хлопками, ветром! Мы оба отпрянули – оба не ожидали. А что, собственно, – трактир как трактир. Петух же начал метаться, он бился то о ноги, то о плечи и лица, стараясь найти убежище, шумно спасаясь, издавая клекот и серьезно пугая дам. Что было делать? Я посадил его на шкаф. Он, к счастью, скоро там успокоился, принял свою величавую осанку и красиво стоял боком, кося красным глазом на развеселившихся людей. Потом медленно и величаво, как фрегат, повернулся задом, и на лаке створок появилась известковая вертикаль…

Утром петух был передан в руки смеющейся Ксении Петровны. Так кончился праздник. Надо было жить дальше.

Глава пятая. Березовый сок

Но, развлечен пустым мечтаньем,

Я занялся воспоминаньем.

А. С. Пушкин

Надо было жить дальше. Однако мы почти голодали. Садясь за стол, мама клала мне и старшему брату (приемному сыну моих родителей) по кусочку хлеба. Мой кусочек исчезал моментально, и оставался пустой водянистый суп. Брат как-то отозвал меня и сказал серьезно:

– Когда садишься за стол, следи, чтобы хлеб был у тебя до конца обеда, а то мама плачет…

Рихтер любил и умел много ходить. Его прогулки растягивались на целый день. Он мог пройти сразу 30–40 километров. Уезжал он обычно с Ленинградского или Белорусского вокзала, а кончал прогулку на какой-нибудь станции Рижской железной дороги, откуда на электричке рукой подать до Покровского-Стрешнева, и можно попасть домой уже без московского транспорта.

Однажды весной вечером он появился у нас с авоськами в обеих руках. В каждой находилось по одной трехлитровой банке и по шесть бутылок, очень плотно закупоренных. Он целый день собирал для нас березовый сок…

Наша крыша была крута, но над серединой дома имелась небольшая, слегка наклонная площадка. Если посмотреть отсюда на западный склон, то можно было увидеть треугольное отверстие в железе, много раз заклеенное прокрашенными тряпками. Сюда каким-то чудом попал осколок немецкой бомбы. Если же лежать на площадке вверх лицом, то очень скоро начинало казаться, что небо не над тобой, а внизу и что ты плывешь над ним и его тонкий пар смещается слоями на разных глубинах, то прикрывая, то открывая его синюю бесконечность.

Рихтер пришел к вечеру. Мама что-то готовила на керосинке, а он говорил с нами о Дебюсси. А потом играл отрывки из «Моря», наполняя две наши деревянные комнаты чем-то совершенно несоразмерным с домашним обиходом. Ночью через подоконник валил сырой лесной воздух…

Пасха в этом году была поздняя. Мы с Анюшей решили подарить Рихтеру пасхальное яйцо, но хотели, чтобы оно было очень большое. Долго думали, как его сделать. Было уже тепло. Можно работать во дворе. Там, на садовом столе, были сделаны из глины две впалые полуформы, идеально подогнанные друг к другу. Затем в них была многослойно вклеена газетная бумага. Она мялась, но в целом форма была хороша. Когда все окончательно высохло, получилось большое, правильное газетное яйцо, легкое и жесткое. При постукивании оно издавало сухой гулкий звук. В него была вклеена суровая нитка с петлей. Что-то рисовать на нем не хотелось, а выкрасить одним цветом казалось слишком просто.

Мы изобразили на нем небо. Все яйцо – бесконечное небо, с темной глубиной, слегка прикрытой многослойным прозрачным паром. Да это получилось уже и не небо, а только его глубина, и это странно противоречило выпуклой форме. Хотелось как-то возвратить яйцу его разрушенную глубиной поверхность. И вот появились нерегулярные белые мазки. Это не были птицы, а только как бы их полет или оброненные перья, медленно оседающие в синеве…

Святослав Теофилович был доволен и мыслью, и выполнением. Он пригласил меня красить пасхальные яйца. Мы работали целый день и не сделали ни одного яйца, похожего на другое, а выкрасили ровно сто штук.

Была чудесная Пасха. Голубое яйцо висело под плоским плафоном лампы и тихо поворачивалось вокруг оси. Гости уже ушли. Недавно начавшаяся ночь была наполнена звучащей тишиной. То дальний паровозный гудок, то перестук колес пустых вагонов…

Святослав Теофилович выглянул на балкон и кивнул мне, чтобы я вышел. Мы стояли, наклонившись над перилами. Далеко внизу отсвечивал фонарями асфальт. Святослав Теофилович вынул из кармана перегоревшую лампочку. Она тут же оказалась за перилами. Одновременно мы бросились в узкую дверь и, застряв в проходе, услышали хлопок. Потом еще откуда-то появились лампочки, уже не перегоревшие. Хлопок, и еще хлопок. К счастью, прохожих не было. На улице пусто, сыро и тепло. Весна переходила в лето.

Глава шестая. Дача

Быть может, в мысли нам приходит

Средь поэтического сна иная, старая весна?

А. С. Пушкин

Весна переходила в лето. Анюша снимала дачу почти рядом с нашим домом – всего двадцать минут на автобусе по Волоколамскому шоссе.

Простенький городок Красногорск был уже принарядившийся и немного подкрашенный после войны. Здесь строили незатейливые домики, сажали молодые яблони и смородину в явной надежде на какое-то будущее. Эта мелкая россыпь молодых хозяйств как крупа покрывала невысокие зеленые холмы с розовевшими местами карьерами. Грязная речушка, перегороженная плотиной, шумела, а в тихих водах запруды отражались зубчатые стены и башни дореволюционной ситцевой фабрики, смахивающей на оперный замок.

Домик Анны Ивановны принадлежал пожилым молодоженам. Им было лет по шестьдесят. Хозяин просто не мог дня прожить, не подкрасив какую-нибудь царапину на стенах или наличниках своего дома, и так уже лоснившегося голубым и белым. Сад цвел и благоухал, а за ним стройными рядами были спланированы грядки.

Хозяева, очевидно, так любили друг друга, что не могли и минуты прожить врозь.

Внутри их новой бело-голубой уборной имелась гладко выструганная и покрытая лаком доска. В ней трогательно соседствовали два круглых отверстия. Одно – побольше, другое – поменьше. Это нас смешило, и мы по очереди вспоминали всякие классические пары – кто больше: Пелиаз и Мелизанда! Филимон и Бавкида! Ацис и Галатея! Такие же, как Ромео и Джульетта, Руслан и Людмила, Тристан и Изольда, имели меньшую стоимость по причине своей сверхизвестности.

У хозяев был пес Джульбарс. В целом – немецкая овчарка. Но Красногорск есть Красногорск, и поручиться головой за чистоту породы Джульбарса никто не мог. Однако пес весил килограмм пятьдесят, был бурно приветлив и от радости мог легко сбить с ног. Из всех нас Джульбарс явно выделял Рихтера. Ведь только он был в силах держать эту огромную собаку на руках, животом вверх, как ребенка. Так они оба любили иногда погулять по саду. Мы хохотали, а хозяева деликатно посматривали издали и как бы не замечали.

Ели на маленькой террасе. Место Рихтера было у окна. Его огромный загорелый локоть висел над дорожкой. Анна всегда готовила с любовью, но особенно – когда бывал Святослав Теофилович. Тогда она просто священнодействовала у двух керосинок, и эти трапезы были великолепны и изобретательны.

Вот мы за столом. С нами Наталья Владимировна Сапожникова, старинная подруга Анны. Попросту – Пуша. Это бывшая фрейлина последней императрицы. Теперь же она стара, глуха и бесконечно добра. Фиолетовая от сердечной недостаточности, чуть вывернутая нижняя губа делает ее лицо почти детским. Это – дивная душа, всем понятная и симпатичная.

Итак, Наталья Владимировна Сапожникова сегодня с нами. Она почти не слышит разговора и поэтому не может во всем участвовать. Живет чуть-чуть отдельно.

Анна (очень громко):

– Пуша, я вам кладу! (Тут надо подставить тарелку.)

Не слышит.

Анна:

– Пу-ша! (Это уже пронзительная терция.)

Опять не слышит.

Анна:

– Ж..А!!!

Теперь слышит, но вряд ли понимает. Поспешно кивает головой, а Рихтер на всякий случай торопится бросить спасательный круг:

– Анна Ивановна, а как вы мне рассказывали про монастырь кармелиток в Венеции, помните?

Обедаем и слушаем про монастырь. Это занятно и рассказывается артистично. Потом гуляем втроем, без Пуши, ей трудно ходить. Она моет посуду.

Фабрика – Шильонский замок. Воскресение. За разливом речки – костры. Жгут всякий хлам. Что ж, все хотят жить по-новому…

Глава седьмая. Институт

В начале жизни школу помню я.

Там нас, детей беспечных, было много.

А. С. Пушкин

Что ж, все хотят жить по-новому. И правильно. Рихтеру присудили Сталинскую премию, и они с Ниной Львовной переехали теперь в самый центр, в дом Союза композиторов, в большую квартиру, где даже с двумя роялями кажется просторно. Но стены из такого звукопроницаемого материала, что заниматься трудно, мешает музыка соседей, ведь в этом доме все музыканты.

По-новому решил жить и я. Прежде всего нужно было бросить школу. Будучи в восьмом классе, понял: больше не могу. Все! Ненавижу!

Разговаривать дома об этом не хотелось, и утром я уходил с портфелем болтаться по улицам. Какое это было время! Как играла фантазия, как сладка была эта одинокая уличная свобода!

Влиять на меня было некому. Брат уже жил своей семьей. Все выяснилось через полгода. Дома началось смятение, но поправить положение уже было нельзя.

В это время в художественном институте, в виде исключения, принимали и без законченного школьного образования. Конечно, такое бывало очень редко. Счастливчики занимались вечерами на специальных курсах и, уже студентами, кончали десятилетку.

Первый серьезный экзамен – рисунок. Конкурс – десять человек на место.

Рисовали два дня по шесть часов. В зале, уставленном мольбертами, тихо и напряженно. Дежурный педагог строго следил за ходом экзамена. В конце второго дня в зал вошел худой высокий старик со старомодной тростью и медалью лауреата Сталинской премии. Он быстро осмотрел рисунки, вынул какой-то затертый листок, сделал пометки и ушел. Дальше меня ждала катастрофа – шестнадцать ошибок в диктанте! Сдавать остальное было бессмысленно, и я махнул рукой на образование.

Через две недели захожу в институт за документами и вижу свою фамилию в списках принятых. Уверенный, что это ошибка, иду в ректорат, где мне объясняют, что мой рисунок понравился профессору Егорову и он берет меня в свой класс.

Это было счастье, упавшее прямо с неба. Теперь не будет армии, я остаюсь в Москве, с мамой. Я – студент…

Профессора Егорова звали Владимир Евгеньевич. Он был народный художник, лауреат и абсолютный авторитет в институте. Это был известный сценограф еще со времен Серебряного века, еще с Русских театральных сезонов в Париже, где с огромным успехом шли его спектакли. Некоторые егоровские постановки дожили до наших дней. Школьником я видел его «Синюю птицу», поставленную чуть ли не в 1911 году в дивных декорациях – гравюрах. А о его работе с Эйзенштейном и Прокофьевым в советское время поговаривали вполголоса. Ведь официальный взгляд усматривал здесь формализм. И хотя Егорова иногда и поощряли, но не за это.

Однако в институте Егоров мог все. Мог и выбирать себе студентов, как выбрал, вернее, подобрал меня. Егоров занимался только с мальчиками, и то после очень непростого отбора. Занятия шли в большом классе, почти зале. Курс делился на две группы, которые работали в одном помещении, сидя раздельно, каждая возле своей модели.

Егоров, как я уже сказал, вел только мальчиков. Другую группу в большинстве составляли, естественно, девочки. У них был свой педагог – тихий, близорукий доцент Дмитриев. Егоров не замечал ни Дмитриева, ни его девочек, не считался он и с чувствами наших молоденьких натурщиц. Бывало трудно. Лестница опиралась прямо на небо, и нужно было как-то карабкаться.

Все рисовали на больших листах самым мягким карандашом, почти гуталином, одной линией, не отрывая руки, без всяких стираний. Если же что-то срывалось, лист переворачивался, и это была уже четверка. Если же и на обороте не получалось, то неудачник надолго отправлялся работать в морг. Мы все попеременно через это проходили. В морге с ножом и карандашом, бодрясь изо всех сил, мы изучали, как устроены милые тела наших натурщиц.

А в классе тем временем занятия шли с драматизмом.

Конструкция и форма изучались в сопоставлении. Натурщицы стояли в обнимку со скелетами. Все это отдавало Средневековьем. Многие не выдерживали. Случались истерики, вплоть до обмороков. Егоров не щадил никого, и мы перед ним были еще более голы, чем наши модели.

Как ужасен был егоровский гнев! Увидев ошибку или ощутив какой-то компромисс, он бил резиновым концом своей палки в неудачное место рисунка, оставляя круглые, буро-черные, нестираемые следы. Палка металась от рисунка к живому телу, чертя овалы и треугольники широко и размашисто, почти задевая беззащитные животы и ключицы, колени и переносицы. Эти грозы были страшны, но непродолжительны, Егоров быстро уставал. Он вдруг замолкал и величественно возвращался в свое кресло, где совершенно уходил в себя, оставляя потрясенную аудиторию переживать происшедшее. Он же долго сидел неподвижно и вдруг начинал декламировать. Например:

– Каменщик, каменщик в фартуке белом. Что ты там строишь? Кому?

Он читал, выкрикивал, проставляя смысловые акценты, и вдруг замолкал на полуслове и опять впадал в тихую прострацию, безразлично смотря перед собой старыми глазами.

Так продолжалось изо дня в день. Все его страшно боялись. И вот, когда напряжение и усталость от него достигали последних пределов, он неожиданно делался ласковым, почти нежным, говорил печально и как бы виновато «дорогие друзья» и немного церемонно, по-старинному, звал всех к себе домой, к роскошному столу, уставленному водкой и дорогими закусками.

В его старомосковском профессорском доме хозяйничала пожилая приветливая дама с аристократическим лицом, величавой осанкой и старинной брошкой на строгом платье. Встречая, он, потупясь, говорил смиренно, что это его натурщица и он вот уже тридцать лет изменяет с ней своей покойной жене…

Сейчас в шехтелевском фойе Художественного театра висит большая парижская фотография нашего несравненного Владимира Евгеньевича. На ней он молод, красив, в изысканном белом смокинге и с таким же белым цилиндром на коленях. А в драгоценных створках ковчега из темноты стекла безразлично смотрят перед собой старые глаза испанского портрета…

Но даже эта выдающаяся личность, даже эти драматические уроки не могли удержать меня в кругу институтских дел. Я начал пропадать в консерватории. Особенно меня интересовали репетиции дирижеров.

Рихтеровская бацилла музыки вовсю бушевала во мне. Это было захватывающе. Феран Кинэ, Курт Зандерлинг, Янош Ференчик, Франц Конвичный, Герман Абендрот! Я слышал, что они говорят оркестру, чего хотят, и видел, как это достигается. Курт Зандерлинг репетировал «Реквием» Моцарта. Он долго добивался баланса струнных и меди, потом спрыгнул с эстрады и, дирижируя, ходил между рядов, слушая из разных мест. Наконец, указав куда-то в сторону портрета Шуберта, он крикнул, чтобы трубы были направлены туда. Так ставилась эта музыкально-пространственная драма. Ну можно ли было отказаться видеть и слышать это?! А как завораживающе выглядели партитуры, где на каждой странице размещались всего одна или две строчки! Эта толпа интонаций, красок и тембров, летящая в самом времени на пяти линейках!

Так проходил мой первый год в институте. К концу зимы, когда отсыревшая Москва чихала и кашляла, я впервые попал в мастерскую Фалька. Лавина новых впечатлений захлестнула меня, как морская пена, полная жизни, бодрости и здоровья. Сатиры били в литавры, играли нимфы вокруг темного стекла!

Глава восьмая. У Фалька

Ты царь. Живи один.

А. С. Пушкин

Сатиры били в литавры, играли нимфы вокруг темного стекла. И оно, сверкнув, пропустило нас в респектабельный вестибюль Перцовского дома. Пологая, широкая лестница легко поднимает гостя вокруг пятиугольной глубины. Вот и тихий коридор четвертого этажа. Как высоки, как добротны здесь двери! Какие громкие имена начертаны на латунных дощечках! Здесь мастерские художественной элиты. Стараясь не шуметь, идем до конца этой галереи авторитетов и видим, наконец, незаметную маленькую дверь. Здесь кончается парадность. Винтовая лестница ведет на чердак, к Фальку. Напыщенная буржуазность, внушительность сразу уступают место подлинной художественной красоте.

В жилище Фалька прежде всего поражали пространство и цвет.

Многоугольная мансарда с косыми стенами, переходящими в потолок через балки и какие-то дополнительные изломы, освещалась двумя окнами. Одно, ровное, выходило на реку и Кремль, и вечерами в нем были видны красные звезды; другое, косое к полу, открывало звезды на небе. Окна никогда не занавешивались, и их звездное содержимое было своеобразным поэтическим эпиграфом к протекающей здесь жизни.

Мастерская была и причиной, и следствием фальковской живописи. Тонко цветной воздух, как будто чуть пыльный, серебристый, сыровато-туманный, окутывал стол, старое кресло, пианино с театральным макетом, нелепо стоящее посреди мастерской. Здесь реальность выглядела как живопись, как еще не написанные картины, очень глубокие, полные автобиографического драматизма. Скудная еда на столе – непреднамеренно составляет натюрморт.

Фальк, тихо разговаривая, иногда берет что-то со стола, медленно жует. Проглатывает. Потом опять долго разговаривает. Так он мыслит, чаще молча, иногда – вслух, если есть посетитель. Так он ест – по кусочку, между делом. Я никогда не видел обедающего Фалька.

У него был оливковый цвет лица. Автопортрет в красной феске очень похож. Настоящая автобиография в живописи, полное выражение его духовного и физического состояния.

Был ли Фальк болен? И да, и нет. Конечно же – да. Ведь еще так недавно он потерял на войне сына. Но можно ли говорить о болезни великого художника, работающего день и ночь, ежедневно совершающего свое восхождение на этом многоугольном чердаке с косыми окнами, за которыми уже одни только звезды?..

Был ли Фальк беден? На этот вопрос у меня тоже ответа нет. Был ли беден Сократ? Или Диоген?

Он был абсолютно свободен и абсолютно, по-видимому, одинок. Бесчисленное количество жен в его жизни лучше всего говорит, до какой же степени был одинок Фальк.

Его последняя жена, Ангелина Васильевна Щекин-Кротова, отдавшая всю жизнь этому замечательному художнику, уже тогда была с ним. Ее ежедневным трудом, заботами, даром многое предвидеть стоял и охранялся этот дом, вернее, жизнь и искусство Фалька.

Он же сам, казалось, существовал один, в мире своих изображенных пространств, в мире своих загадочных портретов, где лицо являло полную духовную сущность человека, переходя почти что в лик, и в то же время было написано, ощупано светом и кистью, как натюрморт. Такие портреты являли собой невиданную полноту, единение мысли и формы.

Все это тихо светило и наполняло мастерскую, создавая путаницу между реальным и изображенным.

Здесь как-то не шутилось, не смеялось, а между тем подавленности никакой не было. Все было спокойно, без поспешности и серьезно. Время здесь измерялось сеансами. Портрет Габричевского, например, писался более ста сеансов.

Фальк сидел в кресле, немного наискось к холсту. На коленях – просторная старая палитра с горами красок по краям, сухих и свежих. В середине – янтарно-прозрачная площадь. Тут-то все и происходит. Фальк мешает краску. Долго добавляет то одно, то другое. Это может длиться хоть час, хоть больше. Цвет – это образ, говорил Фальк. Потом одно прикосновение к холсту, и опять мешает и мешает свой цвет – образ… Так идут часы, так он ежедневно работает годами, может быть, десятками лет.

Расположение Фалька заключалось в полуулыбке и в самом доброжелательном разборе работ. Он говорил тихо:

– Ах, как красиво, – и переходил к подробным оценкам существующих и несуществующих достоинств. И только после того, как робость и оторопь тебя оставляли, начинался, собственно, урок.

Он много говорил об углах картины, о направлении мазков, особенно у нижнего края. И чувствовалось, что это была только та часть тонкой художественной материи, которая тебе на сегодня доступна, об остальном не говорилось пока.

Слушая Фалька, стараясь ничего не пропустить, глубже понять его, я стал работать внешне очень на него похоже. Однажды я принес ему несколько холстов. Поставил к стене, жду. Приходит Фальк и, как всегда, хвалит. Через некоторое время появляется Ангелина Васильевна, смотрит на Фалька и говорит удивленно и растерянно:

– А когда ты это писал?

Я был просто убит. Молча сидел на кушетке и смотрел в пол. Фальк сел рядом, обнял слегка. Стал говорить.

– Знаете, в искусстве подражания нет. Все это одни разговоры. Не верьте. В искусстве есть отбор. Только отбор. Сегодня вы отбираете то, что видите здесь у меня, скоро, может быть, к этому прибавится что-то другое, смешается, потом еще и еще, другое и другое, и так будет смешиваться и смешиваться, если вы не перестанете восхищаться и любить искусство. Так постепенно будет складываться ваше художественное лицо. Это же сейчас только начало, и, по-моему, неплохое. Мы ведь все зависим от того, что любим. От того, что удалось нам понять, ну еще, конечно, от внешних причин, от судьбы, но от этого – меньше.

Было ли это уроком? Здесь все было уроком, в самом высоком смысле. Быть у Фалька, видеть, как он, по неоспоримому праву, спокойно и тихо владеет медленно накопленным художественным совершенством. Вдыхать пахнущий красками воздух и с ним поэзию еще не написанных картин в его многоугольной мастерской, где в окнах горели звезды, – это было уроком, только не школьным. Здесь не завоевывалось умение, здесь наследовался дух.

По воскресеньям Фальк, по точному выражению Рихтера, давал «концерты живописи». Перед гостями стоял мольберт, на который попеременно ставились картины. У Фалька было две или три рамы со стеклами, и в них по очереди укреплялись холсты. Именно укреплялись, ведь подрамников было так мало, что по окончании работы холст снимался, и в рамах картина едва держалась, то опираясь на картонку, то на подогнутые гвозди.

Фальк считал, что стекло совершенно необходимо живописи; отражения, по его мнению, больше помогают, чем мешают, заставляя напрягать зрение, концентрируя внимание.

Итак, картины в рамах и под стеклами ставились на мольберт, и наступало безмолвное созерцание тихой фальковской гармонии. Потом еще и еще. Было ли это учебой? Не знаю, ведь я при нем никогда не рисовал. Однако я обязан ему всем.

Фальк любил музыку и обожал Рихтера. Мы часто сидели рядом на его концертах. В такие вечера Фальк был непривычно наряден, ведь дома я видел его только в рабочем халате. Чувствовалось, как он ждал концерта, как хорошо ему было в зале, в кресле. Он слушал, ловя каждый звук, слушал, заслушивался и куда-то исчезал, да так, что я плечом чувствовал пустоту. Фальк спал. И это было не от усталости, и не от старости, нет! Это начиналось со слухового созерцания, с какого-то рода медитации, с переходом в полное растворение в гармонии и в самоисчезновение, наконец.

Таков был Фальк; такова была эта жизнь. И окна, и звезды, и на стене в старой испанской раме – оливковый портрет.

Глава девятая. Вечернее платье

Все это к моде очень близко.

А. С. Пушкин

На стене в старой испанской раме – оливковый портрет, а на столе – сверток и конверт.

Анна: — Смотри, что мне Святослав подарил!

Это был отрез тонкого шерстяного материала с золотой редкой нитью. Очень модное и дорогое парижское достижение. В конверте – ордер на пошив платья в ателье Большого театра.

Анна: – Ордер, это бог с ним, а вот в этом мы сегодня пойдем!

Кто за один день сошьет вечернее платье – не ясно. Мы обедаем, о чем-то говорим, но пора собираться.

Анна поверх домашней холщовой рубахи заворачивается в парижский отрез и сразу делается поразительно красивой. Уже вся она от плеч до щиколоток черна, тонка и блестяща. Туфли делают ее выше и стройнее. Седые волосы подвиты и напоминают напудренный парик. Она похожа на старую маркизу с парадного портрета.

Мы, по ходу дела, выясняем, что такого подъема (она выставила туфлю из складок) нет ни у кого. Что-то подобное было, правда, у Торнаге, да и то чем-то хуже, и к тому же это было так давно, что теперь уже всеми напрочь забыто. С этим мы спокойны. Непонятно, правда, куда девать оставшиеся складки драгоценной материи, лежащей на пыльном полу. Завернуть нельзя, выпадут. Остается одно – отрезать. Режем. Платье – великолепно. Концерт – само совершенство. Мы все – счастливы. Через день – опять концерт. Опять заворачиваемся и опять что-то режем. Через день – еще концерт! Еще раз заворачиваемся, но тут-то оказывается, что ткани почему-то не хватает. Но решаем, что теперь это будет юбка. Узкая юбка до пола! Наплевать, что придется опять отрезать почти половину, наплевать! Даже хорошо. Оставшийся кусок можно накинуть на плечи, как шаль, и это так подойдет к темно-серому свитеру с высоким горлом. И нельзя же, в конце концов, ходить все дни подряд в одном и том же платье! Какая удача, что это теперь так! Нет, это просто несравненно лучше платья!

Через месяц от отреза остался только шарф.

А тем временем век перевалил за половину…

Глава десятая. Прелюдии и фуги

И стройные сады свидетельствуют мне,

Что благотворствуешь ты музам в тишине.

А. С. Пушкин

А тем временем век перевалил за половину.

Мир готовился отмечать юбилей Баха. Шостакович написал к этому торжеству «Двадцать четыре прелюдии и фуги» – во всех тональностях. Это было большим событием мировой культуры. В Москве много говорилось о новом сочинении Шостаковича, хотя его почти никто не слышал. Рихтер уже учил этот опус и бесконечно им увлекался.

Но на минуту прервемся. Вы, наверное, уже заметили, что с продвижением моего рассказа имя Рихтер почти вытеснило домашнее – Святослав Теофилович. Я сам все время обращаю на это внимание. Это происходит само по себе, хотя, по-видимому, не случайно. Ведь идут годы. Мальчишкой, играя с петухом или бросая с балкона лампочки, я, бесконечно его любя, все-таки не мог до конца понимать, кто он на самом-то деле. С возрастом это постепенно открылось для меня, и в моем внутреннем слухе все чаще звучит имя – Рихтер. Теперь это даже уже не имя, а понятие. Странно думать, что это – фамилия, просто фамилия, так же странно это и применительно к Фальку. «Я видел двух великолепных Фальков». Ничего себе! Тут можно запутаться совершенно. Это все теперь понятия, точно так же, как стали понятиями фамилии Чехов, Толстой, Пушкин, Блок. Однако мы отвлеклись.

Итак, у Рихтера было два издания «Прелюдий и фуг». Оба одинаковые; но одно, совершенно новое, стояло на пюпитре рояля дома, а другое всегда было у него в руках. Куда бы он ни шел, тетрадь была с ним. Он никогда не носил портфелей и папок, ноты держал в руке, и поэтому на картонной обложке имелся серый шершавый след его огромной ладони. Сколько раз я видел его с этой тетрадью, но никогда не видел, чтобы он туда заглядывал. Он только нес ее в руке и в себе. У нас он иногда ставил ее, закрытую, на пюпитр и играл оттуда номер за номером.

Теперь весь мир знает эти несравненные композиции, знает как высшее совершенство мысли и формы.

В поэтическом же отношении это, конечно, подлинно русская, даже, я бы рискнул сказать, советская музыка.

Самые тайные, исповедальные движения души, какая-то тяжелая работа мысли, совести, так хорошо знакомые каждому здесь, обычно бесследно уходят, исчезают невысказанными и, может быть, даже неосознанными.

Шостакович собрал все это и увековечил в прекрасной поэтической и в той же степени умозрительной форме – в прелюдии и фуге. Интонации их – то юродствующие, то православные, наполненные то разгулом, то плачем, то сумеречно-тихие, безразличные – как само время, скупо отмеренное. Оно едва тянется под низкими небесами… «В России надо жить долго». «Приказал долго жить». Да, время здесь особенное. Много его или мало?.. Вот она, самая глубинная, тайная мысль, выраженная так ясно, но в отвлеченном материале музыкального звука, в отвлеченной форме прелюдии и фуги и поэтому пропущенная всеми цензурами и ставшая доступной для каждого! Как все это было автобиографично в то время! Ведь многие тогда жили глубоко скрытой, иногда очень содержательной жизнью, и музыка Шостаковича воспринималась почти как награда. Не за дела. Какие там дела! Только за образ жизни и мыслей. Это была великая музыка, как бы о нас самих, затерянных и никому не нужных… Тихо тянется время под мутными небесами. Много его или мало? Кто знает… Кругом просторно и бессильно. Такая у нас свобода. Свобода от желаний и даже от надежд. Чугунный пол, высокий свод, одиночество. Почти святость. Пусть будет так; навсегда так… И вдруг: ясный голос пионерской трубы! И алый вымпел! И нежная поросль мальчишеских ног… Но откуда опять чувство едва уловимой опасности? Еще – далеко и, смотрите, уже – вокруг! Тонкая отрава, пригретая где-то в разомлевшем мареве… И снова гулко и просторно, спокойно и смутно, свободно и бессильно. И – навсегда…

Теперь это уже давно вошло в лучшую часть мировой культуры, стало признанным, великим шедевром. Сейчас это уже не совсем наше. Мы поделились. Но что могут здесь слышать японцы, например, или англичане? Как они это воспринимают? Что им тут понятно, кроме замечательной музыки и феноменальной формы?

В прелюдии уже содержится весь образ. Полное воплощение поэтической мысли, нравственной идеи. Что же еще?

А еще – фуга. Через нее все содержание проходит, как свет сквозь призму, дробясь в бесчисленных преломлениях умозрительного музыкального пространства, разрушаясь и самовоздвигаясь на собственных обломках, громоздясь на фантастические высоты и навсегда утверждаясь в восхищенном сознании!

Конечно же, мир это видит. Но может ли проникнуть посторонний в самую глубину поэтической мысли, заключенной уже не в форме и даже не в музыке, а в самой отдаленной глубине слухового воображения и душевного состояния?

Итак, близился день, когда Рихтер должен был играть «Прелюдии и фуги» в Москве впервые. Он, конечно же, очень волновался и решил сыграть пока одну треть – восемь прелюдий и фуг. В этот же концерт была включена ми мажорная сюита Генделя, как бы выражая паритет: Гендель – Шостакович. Сюита Генделя ясна и прозрачна. Простая ясность сплетения голосов, только как бы сверху украшенная неожиданными гамками, трелями и форшлагами. Медленная мечтательная сарабанда и опять блестящая изобретательная жига. В его тяжелых руках это звучало роскошно и плотно. Нарядное барочное совершенство!

Со всеми повторениями сюита шла минут тридцать и составляла первое отделение концерта.

Второе отделение – Шостакович. Восемь прелюдий и фуг. Перед московским концертом все это было раза три обыграно в Италии.

В день концерта Рихтер у Анюши. Он – за роялем, а я за столом; Анюша то в комнате, то в кухне. Мне видна его спина вполоборота, спокойная правая рука с массивной кистью. Он в майке с короткими рукавами. За его спиной открытое окно в Скатертный. Отсвечивает золотом щетина. Он пока не брит. Заниматься будет до четырех, потом – ванна, бритье и одеваться к концерту.

Прелюдии и фуги идут одна за другой. Все поразительно. Все – форма и дух. Но уже чувствуется, как он волнуется. Поиграв, останавливается, вздыхает, посматривает на стену с овальным зеркалом. Слушает внутри своего воображения, отвлеченно и одиноко. Он сейчас абсолютно замкнут в своем совершенном слухе, туда за ним не последуешь, там он совсем один. И опять мне видна эта горькая складка, от крыла носа к углу рта.

Но все, время кончать. Уже четыре. Перед самым уходом он насквозь, без повторений, прокатил сюиту Генделя – ослепительно! И быстро ушел…

Вот мы в концерте. Нам тоже передалось его волнение и теперь не по себе.

Над эстрадой яркий свет. Все стихло. Ждут.

Он быстро вышел в обвалившийся восторгом зал, в новом фраке, блестящ и сосредоточен. Раскланялся, сел за сверкающий «Стейнвей». Бушующий зал мгновенно смолк. Как же была плотна и страшна эта вмиг упавшая тишина, тишина великих ожиданий.

Сейчас – Гендель… Рихтер не начинал… Внимание переходит в напряжение… Он молчит… Что же это? Ведь это почти катастрофа! Поднятая голова. Руки бессильно опущены. В зале едва уловимое движение. Наконец-то первые такты. Но что же с ним?! Он неузнаваем! Ведь это едва ли четверть от того, что только что было дома. Он играл с усилием, совершенно очевидным, как бы нехотя, преодолевая сюиту. Так прошло первое отделение… После антракта он гениально играл прелюдии и фуги! С каким-то редким даже для него подъемом и совершенством! Зал стоя рукоплескал ему и Шостаковичу. Это был не успех. Это был триумф!

На другой день он пришел к Анюше при мне. Он был весел и как будто доволен вчерашним. Мы за столом. Смеемся.

Анюша:

– За что ж ты Генделя так отодвинул?

Он:

– Знаете, я вышел, сел, и прямо передо мной в ложе – Шостакович! Он тут же показал, подперев пальцем щеку, очень похоже на известную фотографию Шостаковича.

– Знаете, ну так близко, так близко, тут уж не до Генделя совсем…

Потом рассказывал, как после концерта Шостакович выражал ему свой восторг и приглашал, настоятельно звал к себе.

– Мы, мол, живем в одном доме. Почему мы не видимся? Анюша сияет:

– Когда же ты пойдешь?

Он:

– Ну как это можно? Я и Шостакович! Мог бы я пойти в гости, скажем, к самому Генделю?.. Это одно и то же…

В тот день мы как-то особенно много смеялись. Было хорошо и спокойно.

Глава одиннадцатая. Последнее о маме

Придет ужасный час…

А. С. Пушкин

Было хорошо и спокойно. Но ненадолго. В начале сентября умерла мама. Ее последняя двухдневная болезнь прошла в беспамятстве, и мы не простились…

Расскажу об этом просто и коротко. Утром она перестала дышать. Я стоял и смотрел на ее лицо на подушке. Она ежесекундно менялась: делалась все темнее и как будто бы меньше… Потом услышал чьи-то осторожные слова:

– Это уже не она…

Я же просто стоял. Вот и все. Сколько раз думал я об этой неизбежной, страшной минуте. Вот она… Ну, что же, похожа она на то, что я представлял себе? Нет… Все было слишком обыденно, слишком просто… День как день, обычное утро. Девять часов. В окне солнце, и редкие облака да слегка пожелтевшие листья. На подушке маленькое темное лицо. Нет, это уже не она… Это уже совсем не она…

Пора было начинать печальные хлопоты, и, кроме меня, делать это было некому. Я оставил маму заботам нескольких знакомых женщин и ушел… Возвратился часа в четыре. Мама лежала высоко на столе, под белой простыней до груди, в черном шелковистом платье, со своим почти прежним, но сильно побледневшим лицом. Мне подали сложенный листок. В нем стояло:

Митя, думаю о Тебе. Слава Р.

Он никогда не звал меня на «ты». Единственный раз в этой записке. Первый и последний… Он был здесь без меня.

Так я остался один. Впереди была жизнь. Но сейчас все было темно и смутно. Думал ли я о будущем? Не знаю. Нет, наверное.

Глава двенадцатая. Прощание

Так мы расстались, с этих пор

Живу в своем уединенье.

А. С. Пушкин

Нет, наверное, страшно трудно быть рядом с безутешным человеком!

Он был со мной очень прост, спокоен, мягко весел; часто что-то дарил, нужное на каждый день: то джемпер, то галстук, то шарф. Все время спрашивал Анюшу обо мне.

В эту осень я особенно часто видел его. Он почти все время был у Анюши, работал предельно много, по двенадцать-тринадцать часов в день. Поднимались двадцать две совершенно разные программы для предстоящего многомесячного турне по Америке. Ведь это уже было сравнимо только с историческими концертами Антона Рубинштейна. Такое количество музыки одновременно мог держать в голове и в руках только он.

Анюшина коммуналка тихо скрежетала зубами, и как-то утром, когда собрались пить чай, дверь раскрылась и в комнату был выплеснут ночной горшок.

Так шла эта колоссальная работа, так готовилось одно из лучших художественных свершений Святослава Рихтера. Но не только это создавало трудности. Рихтер ехал в Америку очень надолго. Он просил, чтобы Нине Львовне разрешили поехать с ним. Однажды Анюша потихоньку рассказала мне, что он имел тяжелейший разговор с чиновником министерства и получил самый грубый отказ.

Рихтер заболел. Сильно поднялось давление. Это серьезно угрожало предстоящим гастролям. Лететь на самолете в таком состоянии было нельзя. В последний день Нине Львовне все-таки разрешили выезд, очевидно, только из-за его болезни.

Были куплены билеты на поезд Москва – Шербур, прямо до океана, и дальше – на теплоход до Нью-Йорка…

Я провожал его. Приехал с утра. Он был один. Нина Львовна – уже на вокзале с багажом. Мы что-то ели на кухне. Потом он сказал:

– Ну, пора!

Еще раз присели на дорогу у стола, поднялись и пошли.

К Белорусскому вокзалу продвигаемся не спеша, пешком. Между нами какой-то спокойный разговор, не помню сейчас, о чем. Он выглядит неплохо. Идет легко, но не торопясь. Вот и вокзал. Его вагон номер ноль – у самого локомотива, и мы довольно медленно, обходя бесконечные группы провожающих, идем вдоль всего состава к элегантным заграничным вагонам впереди. Вот уже виден конец перрона.

Вдруг, пока еще издали, видим Нину Львовну, окруженную провожающими. Они все энергично нам машут. Кто-то побежал навстречу. Рихтер идет, не прибавляя шага. Нина Львовна страшно бледна и встревожена. И было от чего! Лишь только мы поравнялись с дверью его вагона – поезд тронулся! Так я проводил Рихтера навстречу его всемирной славе…

Ну, вот и все! Двенадцать глав; для формы лучше не придумаешь!

Глава тринадцатая. Очень короткая

Пересмотрел все это строго:

Противоречий очень много.

А. С. Пушкин

Ну, вот и все! Двенадцать глав; для формы лучше не придумаешь! И последняя – «Прощание». Чего же еще?

Но, когда вспоминаешь о Рихтере и о той поразительной жизни, обо всех этих людях, как-то жалко остановиться. Хотя противоречивая память временами сбивает с толку…

Все мы из Москвы следили за Рихтером, были с ним, что называется, душой. Очень ждали его домой.

Его концерты начинались по нашему времени в четыре часа утра. В этот ночной час я часто просыпался. Все время до нас доходили какие-то известия из Америки. То мы слышали, что ему трудно играть на американских роялях. У них для его тяжелых рук клавиатура слаба и мелка. То мы слышали о его триумфах, о толпах людей, не попавших в переполненные залы и ожидающих его у дверей, чтобы хотя бы мельком взглянуть на него и поаплодировать, пока он садился в машину. В одном университетском городе он увидел после концерта такую толпу. Узнав, что здесь много студентов, он сейчас же вернулся в зал и повторил всю программу специально для них!

Близились Рождество и Новый год. Рихтер возвращался домой. Его импресарио Сол Юрок решил во что бы то ни стало встречать Рождество вместе с Рихтером и проводить его до берегов Франции.

Двадцать четвертого декабря, где-то между Старым и Новым светом, где-то между Северным и Южным полюсом, быть может, над Атлантидой, в зимнем неспокойном океане они встречали праздник. Так рассказывали…

Ну а мы, в Москве, готовили Рихтеру подарок. Это был спектакль.

Глава четырнадцатая. Спектакль

Театр уж полон: ложи блещут…

А. С. Пушкин

Это был спектакль, приготовленный со всей серьезностью и самоотдачей, поставленный прямо в его шестидесятиметровой комнате в доме композиторов, в Брюсовом переулке. Комедия Мольера «Сганарель, или Мнимый рогоносец» была хоть и коротка, но невероятно сложна хитроумными сплетениями сверкающего сюжета!

Большинство актеров были студентами театрального института и консерватории. Это были одареннейшие люди, в будущем их ждала заслуженная известность, а сейчас мы пока еще студенты, все молоды, и этот спектакль для нас и цель, и смысл, и главное событие жизни. Играли Наташа и Маша Журавлевы, Митя Дорлиак, Галя Писаренко и ее муж Мира. Договорились, что я сделаю декорации, но актеров не хватало, и меня уговорили постоять в середине этого искрометного хоровода и сказать только одну фразу:

– Счастливец! Счастливец! Какая чудная женщина досталась ему!

Да! Но для меня это было почти недостижимо. Я стоял круглым дураком среди моих талантливых друзей и, вызывая всеобщий хохот, свою фразу чревовещал.

Всю работу направлял Дмитрий Николаевич Журавлев. Он тут же использовал мою сверхъестественную неподвижность и актерскую бесталанность по-режиссерски; тем ярче, смешнее и блистательнее выглядела карусель вокруг меня. Ведь все они были уже настоящие актеры, великолепно двигались, свободно и смешно импровизировали. Я же, в самой середине, демонстрировал клинический столбняк. Так вот. Но чтобы я совсем уж не свалился, Дмитрий Николаевич иногда меня бережно заводил:

– Ну, Митенька, вы наш любимый актер. Давайте-ка еще разок! «Счастливец! Счастливец! Какая чудная женщина…» Понимаете, какая это женщина? Она же просто ч-чудная! А он – счастливец! Ну, давайте…

Пьеса игралась темпераментно и шла двадцать три минуты.

А Дмитрий Николаевич говорил:

– Хорошо, но все-таки медленно. Держите темп, нужно быстрее, легче и резче!

В законченном виде комедия шла девятнадцать минут!

Итак, готовимся. Теперь все неразрывно связано с декорациями и двумя кулисами. В комнате, даже очень большой, играть по-актерски трудно, особенно спектакль, где в беспрерывной возне и беготне – главное очарование.

Нужно было точно определить места, где будут чередоваться сложные мизансцены. Только с декорациями можно было это все до конца себе представить, и я спешил их скорее сделать. Чтобы не мешать репетициям, работал ночами.

Нина Львовна уже приехала и вела всю подготовку и денежно, и идейно. Она старалась, чтобы все что-нибудь проглотили на кухне в свободную минуту. Но ведь свободные минуты были у каждого в разное время. Представляю, как ей было трудно!

Вот уже куплен и натянут слоями перед декорациями хороший безрисуночный тюль. Настоящие театральные фонари светили перед и между полупрозрачными завесами. Это создавало иллюзию воздуха, большой сцены, пространства, дало возможность одновременно играть в разных планах. Использовалось все – и проходы между стульями, и двери – все было сценой. Везде играли!

Обычно я приходил вечером. Накормив меня всегда чем-то вкусным и приготовив постель, Нина Львовна меня оставляла. Я работал при свете фонарей и старинной люстры с электрическими свечами. Получалось что-то вроде очень простой гравюры, но увеличенной до трехметрового размера.

Линия велась плоской кистью, обмакнутой в тушь. Работалось легко. Комната освещена только с одной стороны, на стене чудесная репродукция мадонны Фуке, тесно наполненная красными ангелами, ночная рихтеровская квартира тиха и спокойна. Работа шла, как казалось, без осложнений. Черных линий понемногу прибавлялось.

В эту ночь надо все закончить. Ну, вот, кажется, конец. Посмотрел на часы – половина пятого. Отошел от освещенных декораций, лег. Смотрю. Потом погасил свет и заснул. Проснулся и сразу все понял. Линия – толста. Сначала это не чувствовалось, но теперь, когда все готово, все линии проведены – черно! Явно черно! Что же делать? Оставлять так – нельзя. Переделывать – некогда. Подошла Нина Львовна. Смотрим. Много! Много черного! Что же все-таки делать? Нина Львовна вышла и вернулась с пудреницей. Через час я все закончил! Пуховый тампон сделал две очень важные вещи: погасил черноту и придал натянутой бумаге какую-то матовую материальность. Все! Рихтера ждали завтра. Я попросил Нину Львовну сделать как-то так, чтобы Святослав Теофилович не видел декораций до спектакля. Она обещала попытаться.

Ну, вот и настал этот день! Сегодня играем. Я пришел засветло. Рихтер недавно приехал и теперь спал. Декорации не видел. Сам решил не смотреть до спектакля.

Перед белой газовой сценой стояла маленькая скамеечка и на ней очень большой яйцевидный бокал богемского стекла – гигантская неподвижная капля, и в ней – гвоздики. Я сидел и, приоткрыв тюль, смотрел на все вместе в последний раз. Вдруг – тихо треснул паркет. За стеклом двери я на миг увидел халат и над ним его лицо. Тут же я оказался в коридоре, но он был уже пуст…

Играли все с невероятным подъемом! Но в эти девятнадцать минут было совершенно невозможно разглядеть наш зал. Только краем глаза я иногда ухватывал сияющего Рихтера, сдержанно довольную Нину Львовну и рядом слегка растерянного Козловского, которого, кажется, покинул юмор.

После спектакля мы долго выходили на поклоны и вдруг все разом оказались в ванной. Мы толпились в тесноте, передавая друг другу мыло, смывая с лиц грим.

В этот момент в дверях появился смеющийся Рихтер! Пена, брызги, хлопки! Он стал целовать нас всех в намыленные щеки и сразу оказался сам весь в мыле. Теперь мы уже вместе с ним весело плескались над ванной. Как же я любил этих людей, с которыми сейчас умывался!

Но подождите. Подождите… Сейчас в освещенный круг войдет еще одна колоссальная фигура… Об этом надо рассказать отдельно…

Глава пятнадцатая. Дмитрий Николаевич

Отъезда день давно просрочен,

Подходит и последний срок.

А. С. Пушкин

Об этом надо рассказать отдельно! Он читал, и это была сама жизнь. Только он так мог! Только у него любое движение сердца и мысли выражалось так полно, так ясно для всех его слушающих и видящих.

Он говорил всегда только в рамках своего естественного голоса. Но его лицо, вспыхивающие умом глаза, это дыхание, сглатывание, легкое встряхивание головой, эта пульсирующая сила его чувства делали невероятное: это был одновременно и персонаж, и автор, и вместе с тем ничего не играющий естественный и живой, обаятельный, блестящий Журавлев на эстраде перед обожающим его залом! А он, читая, становился то Толстым, то Пушкиным, то Чеховым. И это было чудо их реального бессмертия!

В своих перевоплощениях он был непостижим. И как это достигалось, понять никому не дано. Читая, например, за женщин, не допускал и намека на иллюстративность. Но какие это были женщины! Я таких никогда не видел даже у актрис. Лиза в «Пиковой даме», Наташа Ростова, Кармен… Можно перечислять бесконечно. А какой был князь Андрей! Что бы пережил Толстой, если бы увидел такие воплощения своей мысли! А его испанцы в новеллах Мериме – полукрестьяне, полуразбойники. Как же он это все мог?! Ни театроведы, ни друзья, ни ученики, ни дочери – никто не понимает. Он умел феноменально скрывать ежедневный труд. «Пиковую даму» он готовил десятилетиями, а как легко, свежо, с какой свободой это читалось. Он был великолепен! Хотя его внешность вряд ли была сценически удобна. Но его ум, его артистическая воля, полнейшее владение всеми подтекстами, всеми движениями авторской мысли и воображения – делали все.

В зале у Журавлева не было слушателей, были только соучастники. Он умел так захватить всех, что видеть его со стороны было просто невозможно. Все, что он делал, тут же становилось всеобщим и собственностью каждого в отдельности.

Я и сейчас слышу в себе его голос, как свой. И когда я читаю что-то хорошее, не наспех, а так, как нужно читать, своим внутренним слухом я слышу его интонацию, вхожу в его темп, слышу, как звучат точки, запятые, тире. Тут-то он и приходит из неведомых глубин памяти, чтобы почитать мне моими же глазами… Спустя десятилетия я вижу его опирающимся руками на рояль за спиной, вижу его крупные черты, высокий лоб, со складкой-шрамом, полученным много лет назад при автокатастрофе, его вспыхивающие талантом глаза и его непостижимые образы. Я словно продолжаю чувствовать эту неисчерпаемую журавлевскую доброту. Как у него ее на всех хватало! На близких и не очень, на назойливых и застенчивых. Откуда он сам-то брал ее? Из большой литературы?

Ведь она вся человеколюбива, а русская в особенности…

Дмитрий Николаевич всю жизнь дружил с Рихтером. Они друг друга любили и всецело понимали. И как художники они были похожи – стремились к одному.

Если у Рихтера рояль был оркестром, только свободней, богаче, без конкретики и материальности, все на уровне мысли, то и у Журавлева чтение было театром, и тоже свободнее и богаче театра, все опять-таки на уровне мысли.

Как-то во время одной из передач о Рихтере я слышал, как ведущий сказал:

– А сейчас послушаем (он назвал автора, не помню сейчас кого, может быть, Брамса)… А сейчас послушаем Брамса от Святослава Рихтера.

Это был намек на вечность, на Евангелие.

Для меня это совсем не так. По-моему, Рихтер никогда не играл Брамса «от Святослава Рихтера». Юдина играла от себя, а Рихтер – нет. Он просто сам становился Брамсом, вот и все! То же можно сказать и о Журавлеве. Ему было очень просто стать Пушкиным, Чеховым или Толстым, стать Наташей Ростовой или Хозе, и гораздо труднее брать на себя большую, тяжелую ответственность читать что-то «от Журавлева».

Я часто встречал Дмитрия Николаевича в доме Рихтера. Он бывал там со своей милой семьей, с женой – Валентиной Павловной и дочерьми – Наташей и Машей. Иногда он читал нам всем, так же прекрасно, как и на концертах, сидя в глубоком зеленом кресле под торшером, в той большой комнате, где мы играли Мольера.

Как-то на Страстной мы опять собрались вместе, по старой традиции. Сначала слушали частями Н-moll’ную мессу Баха, а потом Дмитрий Николаевич прочел «Гефсиманский сад» Бориса Пастернака – шедевр, тогда еще нигде не опубликованный. Он читал просто и тихо, как бы совсем без красок, оставляя нас наедине со своим слухом и с этой невиданной силы стихом.

Ты видишь, ход веков подобен притче

И может загореться на ходу…

Говорилось это тихо и просто, даже как-то кротко! Откуда же бралась эта страшная сила, как бывает в отдаленной, но неминуемой грозе, перед которой все замерло, и весь мир вдруг стал и мелок и ничтожен? И дальше:

Я в гроб сойду и в третий день восстану,

И, как сплавляют по реке плоты,

Ко мне на суд, как баржи каравана,

Столетья поплывут из темноты.

Это «из темноты» он произносил чуть медленнее и ниже, как бы останавливая навсегда маховик времени… Все молчали.

Для меня это было одним из самых глубоких впечатлений в жизни от искусства…

Очнувшись, я попросил его когда-нибудь продиктовать мне это. Он со своей неизменной простотой сказал:

– С удовольствием, хоть сейчас. Пойдемте на кухню.

Мерцаньем звезд далеких безразлично…

Он стоял, положив руку мне на плечо, и смотрел, как я пишу. Окончив, я уже знал стихотворение наизусть! В его диктовке была такая же сила, как и в чтении.

Потом был большой перерыв. Мы не виделись лет двадцать. Мне уже далеко за сорок. И вот опять Страстная, и опять мы у Рихтера, только уже на Бронной, в квартире на семнадцатом этаже. Это третий его московский адрес.

Дом – новый, а уклад жизни – прежний. Те же торшеры, те же зеленые кресла, тот же проигрыватель и два рояля в большой комнате. Открыта дверь балкона. Тепло. Пасха в этом году снова поздняя. В глубине балконного проема широко лежит необъятный предвечерний город.

Входит Дмитрий Николаевич, сильно уже постаревший. Я – к нему. Он вглядывается и как-то с трудом вспоминает. Говорю ему:

– Дмитрий Николаевич, я – Митя. Лицо его озаряется – вспомнил: прежние добрейшие глаза.

– Митя! Ну как же… Как-кой большой…

Мы стоим в дверях балкона, говорим и, сблизя головы, смотрим на наш город. Тогда я видел его в последний раз.

Ну что ж, заглянем еще в барочную раму, в глубины темного стекла? Там прекрасный лоб со складкой-шрамом, крупные черты умного лица, и опять – отражение…

Сквозь высокие окна мутный свет. Каменные полы поблескивают латунными швами. Гулко и прохладно. На пустой стене – маленький портрет в барочной раме. Сейчас он темен и почти не виден. На дне драгоценного ковчега, под отшлифованным стеклом тихо спит время.

Глава шестнадцатая. Слава (Послесловие)

Лети, корабль, неси меня к пределам дальним

По грозной, прикати обманчивых морей,

Но только не к брегам печальным

Туманной родины моей…

А. С. Пушкин

На дне драгоценного ковчега, под отшлифованным стеклом тихо спит время.

Рихтер уехал. Уже много лет он за границей. Иногда я вынимаю из почтового ящика длинные конверты гостиничных фирм с открытками от него. Отвечать некуда. Он все время переезжает, нигде не оставаясь надолго. Играет в разных странах, в разных залах, разным людям. Чаще он в Европе, реже – в Японии. Летом – это Франция, Германия, Австрия, зимой – Италия. С наступлением холода он все дальше продвигается на юг, к Сицилии. Он едет за солнцем на своей небольшой, удобной машине, составив самый точный план ежедневных переездов, почти всегда небольших, от города к городу. Останавливаясь в намеченном месте, он отдыхает, играет концерт и отправляется дальше. Так ездит он по дорогам Европы, заезжая иногда в весьма отдаленные места.

Так было и у нас, лет десять назад, когда Маэстро (так зовут теперь его во всем мире) не без риска отправился на автомобиле из Москвы на восток, в Японию, останавливаясь через каждую сотню километров, чтобы поиграть людям в самых заброшенных уголках России.

Но сейчас Рихтера здесь нет, и уже давно. Есть только великолепные записи, открытки – короткие его письма и воспоминания. Вот некоторые из них:

«Домашние концерты. Их уже очень далеко унесло время. Ведь это еще улица Левитана, помните историю с петухом? Вот какая даль. Полвека без малого…»

Готовились сонаты Баха с Ростроповичем. Их всего три. И все они играются сегодня – дома, а завтра – в Малом зале консерватории.

Приглашенных немного, как и места в двухкомнатной квартире. Два прекрасных рояля занимают все пространство комнаты и почти вытесняют в коридор стул и пюпитр Ростроповича. На узкой тахте можно разместить всего четверых или пятерых гостей, кто-то ютится у открытой двери. В комнате Нины Львовны тоже люди.

Хорошо помню этот ранний весенний вечер. В окна видны верхушки деревьев, пахнет молодой листвой и мокрым асфальтом. Черные пустые крышки роялей, как две тихие запруды, держат в своей глади опрокинутые окна с вечерним небом сквозь полупрозрачные занавески. На пюпитрах зеленые тетради Peters’a и на них крупные латинские буквы – BACH.

Оба маэстро где-то здесь, но их пока не видно. Но вот – идут. Вошли. Сели. Им едва хватает места для игры. Шпиль виолончели почти в дверях. Но все как в зале. Совершенно по-настоящему.

– Ну, начали.

Это было странно. Все как-то очень неожиданно. Рихтер великолепен. Форма, пластика, движение. Ростропович же очень экспрессивен, но как много у него обертонов, каких-то чисто технических следов процесса игры, каких-то призвуков, сопровождающих музыку. Их бы скрыть, а тут, наоборот, они на самом виду. Это, будто, даже красиво, но все-таки совсем не то, что играет Рихтер.

А на другой день в Малом зале был совершеннейший ансамбль, просто чудо слитности! Виолончель и фортепьяно едины и нематериальны. Все возникает как бы из воздуха, где-то над первыми рядами партера. Трудно представить, что это можно сделать всего за один день. В артистической – счастливые лица. Оба смеются. Ростропович что-то показывает голосом и жестикуляцией из только что сыгранных сонат. Вокруг целая толпа людей, пришедших их поздравить.

Когда ажиотаж немного спал, я спросил Рихтера, почему же вчера все так странно звучало. Он сказал:

– Дома слишком тесно для его звука. А вчера он играл так же прекрасно.

А вот еще один музыкальный вечер там же.

«Бранденбургские концерты» Баха, на двух роялях с Анатолием Ведерниковым. Теперь на месте, где сидел Ростропович, – низкий круглый стол с рукописными программами. Рихтер сделал их собственноручно. Все начала частей выписаны нотами. Стали играть. Все звучит полно, мощно и очень нарядно! Все максимально! Лицо Рихтера – красно. Пуговица воротника – расстегнута. Он весь – стихия энергии, прочно сдерживаемая чувством гармонии, вкусом, разумом. Он, как и во всем, играет природу. Природу движения, пластики, формы, природу поэзии. Он, как всегда, выражает изначальную первопричину всего. Это проявляется, по-своему, и в Гайдне, и в Шумане, и в Дебюсси.

И вот – Бах Рихтера и Ведерникова. Он прост и ясен. Без тени тенденциозности, стилизации, словно написан вчера! Как достигается такая подлинность и это естественное изложение от первого лица, как бы от самого Баха, – непонятно. А Ведерников – он как будто чуть суше Рихтера, и поэтому их отчетливо слышно каждого. Но как он сурово прост и прозрачен! Это, как говорится, «единство противоположностей».

Чувствуется: Рихтер – айсберг! То, что мы слышим, есть только видимая часть, а невидимая – целая перевернутая гора! Это очень ощутимо.

Ведерников же – продумал, решил и сделал. И как сделал! Он предельно точен, этот замечательный музыкант, без тени произвольности, специально выраженной субъективности. Его художественное лицо всегда очень значительно. Они любят играть вместе.

И еще один из концертов в доме на улице Левитана. И опять Бах. Концерт фа минор для фортепьяно с оркестром.

Мария Израилевна Гринберг играет сольную партию, Рихтер – за оркестр. Это всем известный и несложный концерт. Но в таком ансамбле может ли быть что-то простым? Мария Израилевна играет ясным ровным звуком, безукоризненно. Она сидит грузно и неподвижно, сосредоточенно глядя на свои играющие руки.

У Рихтера – оркестр. Он плотнее и мягче. Это в полном смысле – tutti, что значит все вместе. Концерт невелик. Они уже кончают финал. Последний аккорд. Рихтер быстро встает, наклоняется к еще сидящей Марии Израилевне, целует ей руку и говорит:

– Мария Израилевна, простите, к сожалению, у меня не получилось, как хотелось бы. Может, сыграть еще раз?

Как-то мы сидели у Анны, и он признался:

– Играть страшно трудно…

Да, играть все время лучше самого себя (речь-то идет о Рихтере), наверное, страшно трудно…

Весной он впервые ездил в Прагу и, возвратившись, был у нас.

Я получил две чудесные книги: «Прага» – в фотографиях известного чешского фотографа Йозефа Судэка и большую серьезную книгу «Органы Чехословакии». Но чтобы я уже совсем не зачитался, Святослав Теофилович подарил мне еще щегольские плавки и галстук – зеленый в белую косую полоску. (Он и сейчас еще жив у меня и по-прежнему элегантен.)

Мы сидим за столом. Окна и двери открыты. В них виден солнечный сад. Едим жареную картошку с корейкой, нарезанной широкими розоватыми ломтями. Святослав Теофилович говорит, что самое вкусное здесь – тонкий копченый слой под кожицей. Я как-то не помню ножей тогда на нашем столе. Почему, не знаю. Может быть, их просто не хватило для всех. И Святослав Теофилович, держа ломтик корейки двумя руками, с великим изяществом добывает из него то, что хочет. С картошкой все проще. Она мелко нарезана и досуха прожарена в подсолнечном масле, хрустит и удобно собирается ложкой…

Гастроли, по всей видимости, были хороши, хотя и утомительны. Рихтер весел и легок, однако все-таки чувствуется – устал.

Он в тот раз почти не говорил о музыке. Рассказывал о Праге, о постановке «Гамлета» во дворе какого-то замка, где все сидели на грубых скамьях, сколоченных из толстых, тяжелых досок. Потом говорил, как где-то в подвальчике ему подавали совершенно сырой фарш – «мясо по-татарски» с пожаром перца и обширной коллекцией горчиц – и как к этому приносилось разное пиво в больших тонких стаканах, на специальных картонных жетонах с изображением рыцарской символики и гербов. По количеству этих гербовых кружков официант мог знать, сколько стаканов выпито и сколько надо заплатить. Так мы сидели у нас. Рихтер рассказывал интересно и много, но не о музыке… Был конец концертного сезона, и у него оставались некоторые долги. Например, концерт в Малом зале консерватории.

…Он начал с Франка. Интродукция, хорал и фуга. Играл дивно. Широта, простор и эта прекрасно им переданная усталая поэзия позднего романтизма! Начал фугу точно и прозрачно. Но где-то в середине пьесы что-то случилось. Неожиданно, вдруг, словно упало сердце. Какое-то «Ах!», и опять ничего, а потом – еще и еще… Так, наверное, умирают… Миг – и, смахнув все, он начал фугу с начала. Все хорошо! Все! Все хорошо! Ну вот оно – это место, и опять: «Ах!» Теперь уже конец… Это непоправимо. Он сидел и, держа педалью звуки, безразлично смотрел перед собой. Обломок фуги торчал между ним и залом, как частокол. Он снял педаль и в наступившей тишине произнес:

– Извините, я сегодня не в состоянии.

Его спина скрылась за дверью артистической. Битком набитый зал оцепенело молчал. Пуста залитая светом эстрада. Оловянно, неуютно блестит орган. Полнейшая, ужасная тишина. Через несколько минут Рихтер вышел. Его встретил шквал оваций!!! Он дружески всем улыбнулся, быстро сел, погасив аплодисменты, и стал играть нам то, что хотел сам, не следуя объявленной программе. Это были французы, Дебюсси и Равель.

Он играл и играл, много и прекрасно. Рядом справа сидел Генрих Густавович Нейгауз в пиджаке, украшенном каким-то большим овальным медальоном с профилем Шопена. Его сильно разогретое лицо, голубые слезящиеся глаза излучали любовь и блаженство. Своей одетой в беспалую перчатку подагрической рукой он наигрывал за Рихтером на колене и чуть-чуть напевал в нос. Какая в этом была художественная свобода! Абсолютная! Высшая! После пережитой катастрофы и Рихтер, и весь зал словно договорились сделать друг друга теперь навсегда счастливыми! Концерт был огромен. Но он шел без программы и потому никак не мог закончиться.

Наконец все «бисы» отыграны. Время позднее. Но никто не уходит. Зал аплодирует стоя! Погасили свет. Стоят и аплодируют. Вышел рабочий сцены. Закрыл рояль. Овации не стихают. Все стоят. Рихтер снова вышел, уже без фрака, в белой летней рубашке с расстегнутым воротником. Он сел за закрытый рояль. Все смолкло. Он поднял крышку над клавишами и, почти в темноте, сыграл «Серые облака» Листа, поднялся, ушел и больше не выходил. По-моему, это был один из лучших его концертов.

Помню целый сезон, отданный музыке Шуберта и Листа. Рихтер в эту зиму сыграл в Москве почти все фортепьянные сочинения этих композиторов. В первом отделении – Шуберт, во втором – Лист.

Бывали моменты после сонат Шуберта, когда я медленно возвращался к действительности. Сижу в кресле. Уже антракт. Кто-то подходит, здоровается, начинает разговор, всегда, конечно, восторженный. А я так далеко, что едва могу понять, о чем идет речь. Стоило большого труда скрыть это и не дать почувствовать, как хотелось бы мне сейчас побыть одному.

Как я уже говорил, во втором отделении был Лист. Тут все иное. Если мы только что слушали исповедального Шуберта, от сердца к сердцу, для каждого в отдельности, если по окончании ко многим с трудом возвращалась готовность к общению, то во втором, листовском, отделении все было наоборот. Все было для всех! Одна за другой сменялись огромные, мощные музыкальные картины. «Обручение», «Кипарисы виллы Д’Эсте», Соната «По прочтении Данте» и другие. Одна из таких картин называлась «Мысли мертвых». Это мрачно-нарядное сочинение имеет сложнейшие двойные пассажи.

Казалось, какая-то стальная колесница катит, дробя клавиши сверху вниз. Руки вздыблены, как два моста, и сквозь жестко опертые вертикальные пальцы дробно мелькают отражения в черной зеркальной крышке с золотыми буквами. Через этот трансцендентальный вихрь, играемый с непостижимым совершенством, из темных басовых глубин временами поднимается страшный мотив Dies Irae! Лист всех объединил общим восторгом!

В эту зиму концерты Рихтера навсегда примирили всех.

Ведь в искусстве пианиста, как в треугольнике, есть как бы три вершины: музыкант, художник и собственно пианист. Нужно ли объяснять, что и публика тоже делится на приверженцев того, другого или третьего. Одни отдают предпочтение музыкальной или художественной стороне, другие – совершенству и блеску самого пианиста. И у всех свои авторитеты. Ведь в те годы зал Рихтера собирал людей, слышавших еще Игумнова, а не только Юдину и Софроницкого. Сколько тогда говорилось о «золотом» звуке Игумнова! Помните портрет Корина? Худой, прямой старик за разверстым роялем, в котором плавится и сверкает золотое нутро! Наивные люди думают: «Вот портрет Игумнова». Да нет! Это портрет его искусства, портрет игумновского звука! Вот какие были понятия, какова была артистическая власть предшественников Рихтера. Об этом писались картины.

Помню, как жестоко спорили сторонники Юдиной и Гилельса! А те, кто избрал Софроницкого, были вне всяких споров, не желая никаких сравнений со своим любимым артистом, боясь их как святотатства.

Но на концертах Рихтера в этом сезоне все были едины и все подружились, получив все, что хотели, в таком совершенстве и изобилии, что восторгам и овациям, казалось, не будет конца. Никогда не будет! Так было каждый раз. В ту зиму я не помню, чтобы что-то казалось лучше, что-то хуже. Все было каким-то чудом, и каждый раз новым!

Наш город боготворил Рихтера. Его совершеннейшее, романтическое искусство так поднимало дух людей того времени, еще помнивших страшные годы недалекого прошлого. Москва считала его своим. Ленинград – своим. Одесса – своим. Так же своим считали его и другие города, большие и малые, каждый в отдельности. Я не знаю славы более безусловной, чем слава Рихтера!

Его концерты начинались не с музыки. О нет! Они начинались с раздевалки, с сознания, что он здесь, под этой крышей. А с его выходом на эстраду уже наступала первая кульминация! Зал бушевал! А дальше все нарастало и нарастало состояние всеобщего восторга! Когда же это кончалось? С последним «бисом»? Ну что вы! Конечно, нет! Его концерты еще несколько дней набирали силу, переполняя сознание!

Я, к сожалению, могу написать сейчас очень немного, ведь рассказывать об игре Рихтера страшно трудно! Слова не выражают это достаточно похоже, но видите, сколько здесь уже о разных концертах, а запомнилось в десятки раз больше!

А Рихтер между тем говорил иногда с горечью:

– У меня не музыкальный зал. Часто бывает плохо – и не замечают…

Да, это Рихтер. Это его совершеннейший внутренний слух, постоянное недовольство собой. Оно его никогда не оставляет.

– Часто бывает плохо – не замечают. Зал не музыкальный. Видите как!

Позвольте, да как же это не музыкальный?! Рихтер играет по всему свету и собирает в свои залы весь музыкальный мир! Весь! Но дело, наверное, в том, что в залах у Рихтера не только музыканты. Залы переполняют разные люди, они толпятся у дверей, спрашивают свободные билеты уже на дальних подходах. Любовь к нему много шире чисто музыкального понимания. К нему идут – чтобы видеть его. Идут и схватывают что-то очень общее, какую-то неотразимую художественную силу, исходящую от его личности. И когда он только еще появляется в дверях эстрады, только еще идет к роялю, уже все свершается. Люди ждут встречи с ним. Что поделаешь! Они хотят приветствовать великого художника, раз и навсегда ими выбранного! Они любят его, сочиняют о нем легенды, увы, не всегда правдивые. Они начинают верить в свои сказки, и вот созданный так образ Рихтера живет в их воображении уже сам по себе, не завися от сходства или несходства с оригиналом.

Да, всеобщее – это движение вширь, не вглубину! Но ведь так всегда. Иначе не бывает.

Мы же знаем, как в России любят Пушкина! Восторженно! Шумно! Пойди попробуй показать на выставке что-то связанное с Пушкиным – все будут недовольны. И не потому, что тебя не любят. Нет! Пушкина любят. И защищают. И правильно делают! Ну а как его читают? Как понимают? Это уже по обстоятельствам, смотря кто перед тобой. Кто-то хорошо знает, помнит наизусть, кто-то – не очень, и таких много, к сожалению. А любят все!

Чем же владеют в Пушкине, если мало читают? Чем? Образом. Каждый своим. Он может складываться из смешных и ничтожных случайностей: из листков отрывного календаря, открыток, обрывков чьих-то рассказов, разговоров, как-то услышанных передач по радио или телевидению, анекдотов, даже иногда вульгарных. Но весь этот ворох уже лежит на алтаре всеобщей любви. И лучше сюда не вмешиваться. Это небезопасно. Ведь любят-то по-настоящему.

То же в отношении Шостаковича. Знают его музыку – меньшинство, а любовь к нему – всеобщая. Его лицо, облик таковы, что даже любительская фотография Шостаковича – это большое произведение изобразительного искусства!

А как звучат теперь эти слова! Пушкин! Какая-то золотая вспышка! Легкое, веселое, лучезарное слово. Первое понятие в иерархии понятий красоты, радости, ума, гармонии!

А Шостакович, как же это теперь звучит, давайте вслушаемся… Как стальной щелк примкнутого штыка, как лязгнувший затвор. Жестко, сурово звучит. Ведь это уже послевоенное, после 7-й и 8-й симфоний.

А сейчас, после его смерти, смотрите, как много стало в этом созвучии пристального, в самую совесть колющего взгляда маленьких серых близоруких глаз за толстыми стеклами очков. Как много теперь здесь этой тонкой линии рта, как бы жестоко промятой или надрезанной гвоздем. Как много теперь в этом созвучии всего его облика, с детской прической, делающей его каким-то старым мальчиком. Как любимо сегодня всеми это лицо-созвучие, как связано оно с нашим всеобщим достоинством, личной человеческой честью каждого, как, наконец, похоже оно на все наше время, Шостакович!

Он в своем облике, по-видимому, понят. Понят давно и навсегда. А как с музыкой? Тут не так широко. Не для всех, не сразу. Тут много, много сложнее.

Так и у Рихтера. Вот это и есть настоящая слава. Можно ли предположить, что каждый из миллионов желающих видеть его и слышать может сразу овладеть сложным содержанием сонаты Хиндемита? Или хотя бы Гайдна, но только до конца? Нет, не думаю. Владеют обликом его и образом. Его шагом по эстраде, мимикой. Иногда концерты Рихтера проходят почти в темноте. Только маленькая направленная лампа из темного колпака посылает свой луч на клавиатуру, и весь зал, слушая, напряженно вглядывается в странно изменившееся, освещенное снизу лицо Маэстро. Зал все равно получает его облик, уже другой, но такой же желанный и ничуть не менее полный. Это его артистизм. Общая, наиболее доступная часть его искусства. Тут-то и начало понимания, и многие здесь так навсегда и остаются. Это могло бы и раздражать, если бы не одно существенное обстоятельство: широкая публика никогда не ошибается! Она всегда права и точна в своем выборе. Она как само время. Оставляет навсегда только то, что этого достойно.

С какой радостью зал подчиняет себя артистической воле любимого Маэстро! Как идут, едут, летят, чтобы быть с ним и, может быть, что-то и понять – кто больше, кто меньше, а потом слагать легенды. Это и есть настоящая слава. Хорошо ли ему с ней? Не знаю. Об этом надо бы спросить при случае самого Маэстро. Я же что-то не помню, чтобы он радовался именно этому. Думаю, он устает от суетного любопытства, нескончаемого и, иногда, назойливого. А музыке радовался всегда. Очень радовался, жил и болел ею! Это я видел и помню. Ведь он играет почти все, что написано для фортепьяно. И все, что играет, – любит.

Мы все так много слышали впервые в концертах Рихтера! Сонаты Гайдна, как ни странно, до него почти не игравшиеся, сонаты Шуберта, так мало известные в России! А новая музыка! Сколько известных теперь и любимых во всем мире сочинений начали свою жизнь с его замечательного исполнения. Он все время меняется, ищет. От него всегда ждут новых и новых открытий.

Вот он начал играть с тремя выдающимися музыкантами: Наталией Гутман, Олегом Каганом и Юрием Башметом. Об этом можно рассказывать много и интересно, но тут начинается отдельная большая область…

Как-то утром у меня зазвонил телефон:

– Митя, здравствуйте. С вами говорит Наташа Гутман. Вы меня помните?

Что тут скажешь! Теряю дар речи.

– Митя, понимаете, тут Святослав Теофилович… ну, словом… Я просто хотела пригласить вас на мой концерт. Только все будет ужасно плохо. Я, понимаете, собираюсь сыграть три сюиты для виолончели соло Баха, а Святослав Теофилович говорил, что вы так любите эту музыку, только я очень плохо это играю. Учтите! Но, может быть, просто, чтобы послушать Баха, придете?

Вот так! Что бы вы сказали ей на моем месте? Ей, быть может, лучшей сейчас виолончелистке мира!

– Наташа, спасибо! Конечно, приду! Обязательно, с радостью! А где вы играете?

– У самого Маэстро. Дома… И совсем уже упавшим голосом: – Завтра – я, послезавтра – Олег. Оба страшно боимся. Ничего не выходит.

– Наташа, а можно я приду с женой?

Тут она замялась.

– Ой, Митя, если бы ко мне, то конечно, как же иначе! Но здесь я не хозяйка. Вы понимаете?.. Может быть, спросить? Хотите, я спрошу?

На другой день я пришел на Наташин концерт один.

В дверях – Рихтер.

– А где Нина?

– Да мы с Наташей как-то не смогли сами решить этот вопрос.

– Ну что за церемонии! Завтра обязательно приходите с ней.

Раздеваюсь, вхожу… В его огромной комнате человек пятнадцать. Горят два торшера. На высокой раскладной подставке раскрыт какой-то драгоценный альбом. Наташа в «артистической» – в комнате Святослава Теофиловича, служащей ему кабинетом. Все уже сидят, а Рихтер стоит в широком проеме, соединяющем нас со столовой, опираясь на косяк своей огромной рукой. Так он простоит весь концерт. За его спиной большой двойной портрет Кончаловского.

Наташа будет играть, сидя лицом к картине, которая красиво замыкает пространство двух комнат и дробится сложными бело-голубыми, зелеными и розовыми построениями. Все тихо ждут. Вот уже слышны ее шаги, уже близко, но вдруг она остановилась перед самым выходом к нам из приоткрытой двери слева. Стоит, пока невидимая. Но вот – идет. Вышла. Виолончель и она. Подошла к стулу и низко поклонилась, как в Карнеги-холл. Это гораздо обнаженнее и жестче, чем с эстрады. Близко! Страшно близко! Она в метре от нас.

У меня все время чувство, что с такой близи смотря на нее, я проявляю какое-то неуместное любопытство – по меньшей мере, неделикатное, а то и просто жестокое. Разглядывая свои руки на коленях, все-таки вижу – она уже сидит с закрытыми глазами. Вот смычок чуть двинулся, тронул воздух, и… Прелюдия… Наташино лицо теперь покойно и печально, чуть двигаются ее глаза в закрытых веках, как бы оглядывая видимое только ей музыкальное пространство… И вот в комнате уже стоят три сюиты-громады, да такие, что и на площади им было бы тесно. Конец. Все хлопают. Она ушла.

Рихтер растроганно:

– Как чудесно играет, правда?

Хлопаем изо всех сил! Ее нет. Не выходит, да и все! Святослав Теофилович с прекрасной темной розой в руке идет к ней. Его не было несколько минут, потом он появился, неся розу обратно:

– Заперлась. Не отвечает.

И мне тихонько:

– Кажется, плачет…

Наташа вышла, когда я был уже у лифта.

– Митя, ах, только ничего, ничего не говорите! Это ужасно! Так нельзя играть! Это хуже, чем плохо. Ну это просто никак! Я же Вам говорила! Я же говорила…

Вот он – совершеннейший внутренний слух великих музыкантов. Вот они, эти тиски для самоистязаний. Она-то ведь уверена, она-то по-настоящему переживает свою «катастрофу», а на самом деле все было так прекрасно…

Я ехал домой и думал, как же трудно жить с такой одаренностью. Как нелегко каждое утро просыпаться Рихтером или Гутман…

На другой день, уже с Ниной, я снова у Рихтера. Сегодня Олег Каган играет две сонаты и партиту для скрипки соло Баха. Опять все так же. Те же люди. Все на своих местах. Все, как вчера. Только драгоценный альбом показывает нам другую репродукцию…

Олег играет прекрасно, но совершенно иначе, чем Наташа. Он утонченно поэтичен и нежен. Местами является пронзительная меланхолия. Он совершенно свободен чувством и мыслью, совершенно раскрыт навстречу всем доверительно и полно. Как много настроений, как много движений души может вместить в себя музыка Баха! Еще где-то здесь рядом стоят вчерашние Наташины громады, а у Олега все уже не так. У него это три жизни, три судьбы. Очень личные и поэтично-трагические.

Да, они играли по-разному, эти несравненные музыканты. Одно было общее. Они играли не только для нас и Маэстро. Они при нас и при нем, при его свидетельстве, как бы возвращали взятую на время для одушевления музыку, возвращали Баху, а может быть, и самому Богу, как знать…

Олег тоже очень волновался, но это выражалось иначе. Он был как-то собранно подтянут и прикрывался внешней веселостью. И чувствовалось: это было ему непросто. Но вот все. Олег многократно выходит кланяться. Он делает это как бы немного шутя, с какой-то умной самоиронией. И вот из проема двери появляется уже не Олег, а только его рука, с какой-то керамической посудиной, не то пиалой, не то масленкой. Рука повисела в воздухе и под аплодисменты втянулась обратно, в темноту. Все было кончено.

Полчаса спустя мы уже пили вино в столовой, под Кончаловским. Все были веселы и довольны. Святослав Теофилович говорил, что Олег играл непостижимо прекрасно и, вдруг встав, предложил выпить за то, чтобы он играл еще лучше…

Мы расходимся.

В передней Святослав Теофилович помогает Нине надеть пальто. Я говорю:

– Ну, будет что рассказать внукам.

Святослав Теофилович:

– Наши внуки не будут интересоваться нами…

Это ужасно! Ужасно потому, что Рихтер ничего не говорит просто так.

Что же это? Гибель нашей культуры? Нашей нации? Или, может быть, Маэстро все-таки окажется не прав?

Спустя полгода я вынул из почтового ящика узкий конверт с японской маркой. Внутри – открытка: какой-то фантастический черный узор по белому полю. Изысканная абстрактная японская графика. Перевернул и прочел: «Митя! Вот какие здесь деревья!» И все… Опять перевернул и понял – это фотография.

Прошло еще полгода. Маэстро приехал в Москву на два-три дня, чтобы сыграть концерт в память своего покойного друга Дмитрия Николаевича Журавлева.

Опять музей. Белый зал прекрасен. На низкой эстраде между двумя пылающими канделябрами – большой портрет Дмитрия Николаевича перед отсвечивающей холодным огнем «Ямахой». Сегодня – соната Гайдна и две сонаты Бетховена – тридцатая и тридцать первая. Сегодня мы еще раз ощутили бессмертие…

Искусство. Трудное, подвижническое дело! Что это: почему вымысел правдивее и лучше правды?

Искусство. В России оно всегда имело какую-то особую роль. Чем тяжелее время, тем больше великих художников. Почему? Может быть, потому, что жизнь у нас складывалась так, что только в своем воображении человек был по-настоящему свободен? Одряхлевший век с натугой одолевает последние годы. Он был страшен, но каких великих художников он дал! Нужно ли называть их блистательные имена? Мы их знаем. Какие трагические жизни! Они страдали по-разному. Кто-то просто молчал, кто-то, вздрагивая от каждого хлопка двери лифта, приготовив себя на муки, продолжал создавать нашу культуру, которой теперь нет равных. Кто-то шутил с горя. Тоже по-разному: кто-то весело, кто-то не очень. Мандельштам – шутил, Булгаков – шутил, Шварц – шутил, Прокофьев – шутил. В своей автобиографии он несколько раз соотнес события своей жизни с жизнью Сталина и говорил примерно так:

– Я родился в таком-то году – Сталину было столько-то лет. Я поступил в консерваторию тогда-то – Сталин в это время был там-то и делал то-то.

Так шутил Прокофьев, а Сталин хмуро молчал. Молчал всю жизнь, а уходя в вечность, пошутил в ответ. Великий тиран увел с собой гениального музыканта. Они умерли в один день.

Гроб Прокофьева едва вынесли, едва протиснулись с ним сквозь бесконечные оцепления грузовиков и войск, с трудом сдерживавших обезумевшую многомиллионную толпу насмерть давящих друг друга людей. Сталин и тут не отпускал Прокофьева…

Двадцатый век кончился, навсегда оставив миру наше великое искусство и мученические имена его создателей. Это бессмертие такое же, как бессмертие Гайдна или Бетховена. Точно такое же!

А Рихтер играет в Белом зале совершенно живому Дмитрию Николаевичу на низкой, заваленной цветами эстраде между двумя пылающими канделябрами. Мы же теперь, никому не мешая, уйдем… Нам пора. Пора тихо закрыть дверь и закрыть эту книгу…

В колоннаде – слабый свет; вокруг – ни души… Бесконечные галереи, переходы, лестницы темны и пусты в этот поздний час. И далеко-далеко от Белого зала, где сейчас еще музыка и огни, за лабиринтами анфилад опять он – маленький портрет в барочной раме и музейные фантомы вокруг… Как же долго они сбивали нас с толку! Как обманывали зрение и путали, смешивая правду и вымысел…

3 мая – 20 октября 1996 г.

Москва – Кратово

III. Вечерние тени (Из разговоров о Нине Дорлиак с Галиной Писаренко)

…По мере того как день склоняется к вечеру, удлиняются тени.

А наши тени – это самые близкие и дорогие воспоминания.

Ф. И. Тютчев (из переписки)

С известной певицей, профессором Московской консерватории Галиной Писаренко я знаком почти с детства. Оба мы знали Нину Львовну с конца сороковых годов. Рядом с ней прошли наши жизни. Галя училась у Нины Львовны и была не только любимой ее ученицей, но и наиболее близкой ее сердцу артисткой.

– Когда поет Галя – пою я, – не раз говорила мне Нина Львовна.

Глава первая

И на порфирные ступени

Екатерининских дворцов

Ложатся сумрачные тени

Октябрьских ранних вечеров.

Ф. И. Тютчев

Старый район Москвы. Небольшая квартира. Комната Гали. Порядок. Диван, два кресла, пианино. На стенах несколько фотографий Святослава Рихтера и Нины Дорлиак.

I

– Галя, расскажи, как все началось. Как ты стала заниматься пением, как познакомилась с Ниной Львовной и Святославом Теофиловичем?

– Ты знаешь, мои родители умерли рано. Нас с сестрой воспитывала тетушка по отцу. Мы же звали ее – бабушка. Вот какая она была, взгляни…

Передо мной фотография в старинной рамке. На ней – молодая женщина в светлой широкополой шляпе, с правильными чертами и спокойным твердым взглядом. Чувствуется воля, чувствуется характер.

– Нас держали строго. Бабушка стремилась дать нам хорошее образование, и приходилось много и серьезно учиться. В первую очередь, конечно, была десятилетка, а попутно с ней – Гнесинская музыкальная школа. А еще я пела в самодеятельности. И все говорили, что у меня получается.

– А как ты стала учиться у Нины Львовны?

– Я случайно попала на ее концерт.

В тот вечер она пела Шуберта. Потом я узнала, что Шуберт был самый любимый ее композитор. Что я могла тогда понять и оценить – не знаю. Ведь я была еще школьница. Но сейчас, мне кажется, я схватила главное: неотразимый поэтический образ ее искусства, слитый воедино с ее личностью. И для того, чтобы ощутить это, – достаточно было побывать только раз на ее концерте…

Она вышла в белом вечернем платье до пола. Линии его были строги и прекрасны: ничего лишнего. Никаких украшений. Ее лицо, фигура, поступь – все было просто и естественно, и еще – прекрасно. Но как мне показалось тогда, почему-то чуть-чуть печально…

Я сразу почувствовала всю несоразмерность этого явления с окружающим. Одним словом, по эстраде к роялю шел девятнадцатый век. И еще я сразу ощутила – в этом не было сценической игры. Нет! Это была она сама. Она была – такая.

II

Певицу сопровождал пианист. И тут я услышала шушуканье соседей:

– Говорят, это ее муж.

– Муж?

– Ну да. Святослав Рихтер. Он ей всегда аккомпанирует.

И мое внимание тут же сосредоточилось на нем. Он был высок, рыжеволос и держался как-то странно. Казалось, им владеют какие-то неведомые силы, казалось, он с трудом сдерживает непонятный порыв, укорачивает шаг, словно боясь обогнать певицу на эстраде. Ее покойное достоинство и его эксцентричность, его порывистость составляли полную противоположность. Но вот они заняли свои места.

Она стала будто бы еще строже, еще собраннее. Он же сидел, закинув голову, словно разглядывая что-то на потолке. Подобрав ноги под стул, он потирал свои большие красноватые руки, как бы намыливая их, у самого подбородка.

Я смотрела и думала: «Какие они разные. Неужели они муж и жена? Как странно. Это же мезальянс…» А через минуту концерт уже захватил меня. Оба они были восхитительны. Забыв обо всем, я слушала Шуберта.

Окончив программу, она благодарно взглянула на него, а он порывисто шагнул к ней и прямо-таки пал к ее руке и тут же отступил назад, и вытянулся, и замер, улыбаясь, как бы оставляя ее в одиночестве принимать восторг очарованного зала.

Бушевали овации. Они уходили за кулисы и выходили снова. Отовсюду неслись крики: «Браво! Браво!» Я хлопала вместе со всеми. Мои щеки и ладони пылали. Я смотрела на эстраду и боялась что-то пропустить, что-то просмотреть. Я твердила про себя: «Ну как замечательно! Как прекрасно!»

А по дороге домой все-таки думала: «Но неужели они действительно муж и жена? Как странно, однако… Да не может такого быть. Нет! Не верю! Он же такой нескладный! Он же такой некрасивый…»

Как-то лет через сорок я рассказала им об этом. Они хохотали…

III

Настало напряженное время старших классов. Бабушка не скрывала недоверия к моему пению.

– Все вы хотите стать артистками! Главное – десятилетка.

И я соглашалась. Да, да, действительно, главное – десятилетка.

Школу я закончила с золотой медалью и могла выбирать вуз. Для поступления мне нужно было пройти лишь собеседование.

– И что же ты выбрала?

– Ты удивишься. Я поступила в Институт международных отношений, на исторический факультет.

Потом из этого ничего, конечно, не вышло. Ведь я происходила из самой обычной семьи, я не собиралась вступать в партию, словом, на третьем курсе мне пришлось оставить институт и перейти на экономический факультет нашего университета.

Но это произошло три года спустя. Пока же я была студенткой первого курса лучшего вуза страны, где готовили дипломатов, журналистов-международников, и всем это нравилось.

– А что же музыка?

– С музыкой я не расставалась. Ноты читала свободно и могла в общих чертах аккомпанировать себе. В самодеятельности меня по-прежнему хвалили, и каждую свободную минуту я отдавала пению.

Видя это, бабушка все-таки однажды решила выяснить: есть ли у меня талант, петь мне или не петь? Сколько, мол, можно разбрасываться? Для начала она с кем-то советовалась, и ей сказали, что с таким вопросом надо обратиться в Московскую консерваторию к Елене Клементьевне Катульской или Нине Львовне Дорлиак. Конечно же, я выбрала Нину Львовну.

Узнали ее телефон. Позвонили. Она согласилась принять нас. В назначенный день – приходим. Консерваторский коридор. Высокие двойные двери класса. За ними – тишина… Ни звука… Осторожно стучим… Молчание… Стучим еще… Молчание… И тут я вижу записку: «Извините. Сегодня я не могу вас принять. Нина Дорлиак».

В этот день Москва хоронила певицу Ксению Держинскую…

IV

– Однако наша встреча вскоре состоялась…

– Ну, расскажи о первом своем впечатлении. О первом дне знакомства. Как она приняла тебя?

– Знаешь, сейчас в памяти осталось, пожалуй, только то, как она смотрела на меня. Ее взгляд: внимательный, оценивающий и серьезный.

Видишь ли, в то время такое было для меня непривычно. Я только что кончила школу. Учителя толковали нам о коллективе, воспитывали нас сразу целым классом. Мы твердо знали – незаменимых людей нет. Такие понятия, как «индивидуальность», «личность», тогда не существовали. Слово «индивидуалист» было равносильно слову «отщепенец». И я привыкла к тому, что я одна из многих и сама по себе ничего не значу.

И вдруг именно на меня направлено такое внимание. Ее внимание! Внимание известной певицы и женщины неотразимого обаяния. Это было непривычно. Это смутило меня.

Но вот, оглядев меня так и как бы заглянув внутрь моего существа, она спросила мягко, что я пою. Я стала перечислять. Она тут же:

– Ну, нет! Нет! – И улыбается. – Это не для вашего голоса.

Она по моей речи сразу же поняла, что мне следует петь, и выбрала из моего репертуара известную народную песню, которую я без всякого напряжения спела ей и в которой на частом звуке «и» особенно легко и чисто звучал мой голос. Но заметь – это был уже принцип ее педагогики. Она занималась очень бережно, не напрягая голоса, и поэтому мне потом всегда легко было петь.

Слушая, она внимательно смотрела мне прямо в глаза, временами взгляд ее теплел, временами она чуть кивала или едва уловимо двигала рукой, словно расставляя знаки препинания или отделяя фразы точками. Казалось, она осталась довольна, но в оценках была немногословна и сдержанна:

– Мне думается, в консерваторию поступать вам пока рано. А вот в училище – в самый раз. И взглянула испытующе: не огорчусь ли я.

В августе я сдала экзамены и была принята. Но меня зачислили в класс к другому педагогу. Я звоню ей – ее нет в Москве. Что делать? Кончился август – ее все нет. Я не могла примириться с такой неудачей. Я не хотела в другой класс. И я решила ждать ее возвращения.

Настал сентябрь. Все приступили к занятиям. Все, кроме меня. Я не появлялась в училище. Я – ждала. Прошло больше трех недель. Она приехала в конце сентября. Я звоню ей. Я плачу в трубку. Она обещает что-то узнать. Прошло еще несколько дней. И – о радость! Я – в ее классе!!!

Сказать откровенно, совмещать занятия в училище с институтом оказалось трудно. Я сильно уставала. С утра до ночи – напряженные занятия с полной отдачей, и так ежедневно месяц за месяцем…

– Как же ты выдерживала?

– С трудом. Но училась хорошо. Как-то успевала. Бросать институт было немыслимо, и в то же время страшно хотелось петь. Так и тянула все это вместе.

V

Иногда Нина Львовна занималась со мной у себя дома, на Арбате, в коммунальной квартире, где в двух маленьких комнатах жила она со своим мужем, пианистом Святославом Рихтером.

Я хорошо помнила его с того давнего концерта. Правда, дома он казался другим. От эстрадной порывистости не было и следа. Дома он выглядел очень застенчивым. Может быть, это был характер, а может, здесь сказывалось его воспитание – не знаю. Но бывало так: при моем появлении Рихтер быстро вставал и тут же прикрывал рукой горло – верхняя пуговка воротника была расстегнута. Он приветливо улыбался, смущенно щурился, кланялся и стоя ждал, когда мы пройдем в смежную комнату к роялю. Когда же урок кончался – все повторялось. Я выходила, он вскакивал, загораживая горло, снова улыбался той же улыбкой и снова ждал, не садясь, пока дверь в коридор не закроется за мной.

– Да. Это очень похоже… И я помню его таким. Но Нину Львовну я как-то никогда не заставал по-домашнему. Когда бы я ни приходил к ним, она была одета так, словно через пять минут должна уезжать в театр или на концерт.

– Чаще всего действительно так и было.

Но вот что я помню: однажды я шла к ней домой на урок. Поднимаюсь. Звоню… Открывает Нина Львовна, и я – теряюсь. Она – другая. Она только что вымыла голову, и ее слегка вьющиеся волосы спадали по сторонам ее совершенно классического лица. «Боже, где я видела это? Этот овал и эти пряди?» Мы уже занимались, когда я вспомнила: «Ах да… Это же “Святая Инесса” Рибейры…»

И вновь я почувствовала, как далеко она от того мира, в котором живет, от грязноватой крутой лестницы, от коммунального коридора, пропитанного стойким запахом неустроенного быта и непрерывной всеобщей стряпни…

VI

Попав в класс Нины Львовны, я сейчас же почувствовала ту особую, искреннюю любовь, которой она одаривала многих из нас.

– Вот, посмотри: это открытка от нее. Ответ на мое письмо из Крыма. Шло лето 1952 года. Было время каникул.

«Моя милая Галюша, письмецо твое пришло во время моей поездки в Кисловодск, и, вернувшись, я поняла, что письмо мое уже не застанет тебя в Крыму. Я очень довольна нашим отдыхом, природой, которая нас окружает. Живем в большом селении, расположенном у подножья гор: когда мы приехали, на вершинах и в ущельях лежал снег. Ходим гулять, но, конечно, за Св<ятославом> Теоф<иловичем> и за племянником[1] моим мне не угнаться. С радостью думаю о наших занятиях: только бы вы были все здоровы. Беспокоит меня Наташа[2]: она так и не была у Веры Яковлевны[3]. 25-го буду в Москве. Целую, Н. Дорлиак».

VII

Прошли училищные годы. На диплом среди прочего я готовила арию Чио-Чио-Сан. В моей программе это была «крупная форма» и одна из первых значительных для меня работ.

В классе все шло хорошо. В обстановке простоты и доброжелательства, рядом с Ниной Львовной мне было легко и спокойно. Но на государственном экзамене я вдруг страшно разволновалась. Голос мой дрожал и не слушался. Пела я неудачно.

Нине Львовне не изменила выдержка, и ее отношение ко мне осталось прежним, но я видела, или, скорее, чувствовала, насколько она была разочарована. И это было ужасно, ужасно для меня!

Так закончила я училище. Четыре года занятий с ней прошли, но ничего определенного на мой счет она пока не говорила. Она словно ждала каких-то перемен во мне и молчала…

В консерваторию я поступила на вечернее отделение, по-прежнему совмещая пение с уже тяготившим меня институтом. И пошли консерваторские годы. Один и второй.

Я начала петь в оперной студии, но совмещать два вуза было почти немыслимо. Я выбивалась из последних сил.

И вот в конце второго курса, посмотрев меня однажды в роли Мюзетты, Нина Львовна наконец-то сказала:

– Ну, Галя, теперь бросай все, кроме пения. Ты будешь певицей, будешь артисткой, теперь я уверена в этом окончательно!

Это было счастье. Я почувствовала такую легкость, такую свободу, словно начала новую жизнь, словно не жила до этого вовсе. Да так оно и было, ибо здесь и началась моя жизнь в искусстве, та самая артистическая жизнь, в которой я пребываю до сих пор.

VIII

– Это замечательная история, Галя. Трудная история с хорошим концом. Но скажи, пожалуйста, как все же складывались отношения в классе? Ведь Бог леса не ровняет. У студентов разные способности, разная культура, наконец, разное человеческое обаяние. Кто-то для Нины Львовны был более интересен, более симпатичен, кто-то менее. Иначе ведь не бывает. Вызывало ли это ревность, желание соперничать?

– Пожалуй, все-таки – нет. Не было этого.

Нина Львовна, как ты знаешь, обладала абсолютным тактом. И в деле преподавания искусства, в болезненном вопросе оценок и сравнений она была бесконечно бережна и деликатна. Она не противопоставляла нас друг другу. Просто для каждого ставились свои задачи, и она помогала их решать, работая терпеливо и выдержанно. И, как ты сам теперь видишь, она умела ждать, ждать долго, не теряя надежды…

IX

– Третий, четвертый и пятый курсы консерватории я сейчас вспоминаю как непрерывное счастье. Нина Львовна занималась со мной много. Это происходило и в классе, и дома. Я схватывала и работала быстро. У меня была какая-то жадность к работе с ней. Хотелось еще и еще. И Нина Львовна не раз говорила мне:

– Побереги голос, Галя, не все сразу. Заниматься надо не больше часа в день, ну, для окрепшего голоса от силы – два. И с перерывом.

Но я не всегда следовала этому разумному совету и вредила голосу, чем очень ее огорчала.

На занятиях она чуть-чуть показывала интонацией, жестом, мимикой, и я сразу улавливала главное: образ.

То, как она работала с нами, нельзя объяснить на словах. Она только показывала. Показывала по-режиссерски. Только штрих, только мазок, только краску – остальное делай сам. Она оставляла свободу воплощать собственный образ, никого не копируя. Она как бы обозначала направление в глубины значений слов и музыкальных интонаций. Помню ее божественное piano в романсе Рахманинова «Здесь хорошо». Сколько усталой нежности, сколько освобожденности и покоя было в этом созвучии-вздохе. Весь образ Рахманинова, вся любовь его воплотилась в шести простых нотах: «Здесь хорошо, взгляни…»

Помню, как показывала она Мими. Как бы чуть-чуть задыхаясь, застенчиво и почти незаметно. Но в этом было так много обреченности и человеческого одиночества перед лицом смерти. Того одиночества, от которого не спасает даже Любовь.

И все это было совсем не так, как в «Травиате». Нет. Это уже было другое время. Наше время, наша драматургия и наш сегодняшний театр. Все спрятано в глубинах скромной и одинокой души. Так показать Мими могла только она. Это даже нельзя назвать игрой. Это была как бы она сама.

X

– Наверное, Галя. Это она и была. Я сам часто думаю: что бы она ни пела – от Баха до Мусоргского, от Глинки до Шостаковича, – все это было словно про нее. Быть может, это и есть главный признак выдающегося таланта?

Кто-то хорошо сказал о Раневской: «Она не человек. Она – люди».

То же можно сказать и о Рихтере, и о Пастернаке, и о Чехове – о любом выдающемся художнике. Но ведь это же тяжело! Это почти непереносимо, если вдуматься.

Разные, непримиримые, страстные и ревнивые, праведные и грешные люди жили в ней и мучили ее, не уживаясь.

Две эпохи боролись в ней. Свобода современного человека никак не согласовывалась с христианской моралью, чувством вины и долга. Эти противоречия терзали ее всю жизнь. Она судила себя строго, но ничего изменить не могла. Она знала трудности в семье. Она страшилась будущего, но ни с кем не делилась этим.

То же можно сказать и о Рихтере. Но ведь именно от такой душевной неустроенности и поднимается талант на свою высшую ступень. Отсюда и Шуберт, и Бетховен, и Чайковский, и Шостакович. Большое искусство дорого стоит. Большие художники – несчастливые люди.

Сколько говорилось о том, как глубоко Нина Львовна понимала своих авторов. Да. Конечно. Но ведь это происходило от способности глубоко понимать людей, понимать, как болеет, как надеется человеческая душа, как она страдает. Это свойство художников и поэтов: моментально схватывать и превращать в свое то, что приходит извне, – линию, форму, звук, немой звук нотного стана. Все это, едва коснувшись сознания артиста, превращается поневоле в автобиографию, в исповедь. Художник создает свое искусство из себя. И чем больше художник, тем шире и противоречивее его личность.

Вот известные, прекрасные стихи об этом. Это Фет. Это все любят и знают.

Лишь у тебя, поэт, крылатый слова звук

Хватает на лету и закрепляет вдруг

И темный бред души, и трав неясный запах…

Конечно же, с обывательской точки зрения это не цельность, это разлад с собой. Но ведь благодаря такому разладу создано все, чем восхищается человечество, чем оно гордится и что его воспитывает… Ведь правда?

XI

– Большой художник и благополучный человек – понятия несовместимые. И художник при всем могуществе своем всегда беззащитен перед обывателем.

Помню, как Нина Львовна старалась оберегать Рихтера от обывательской назойливости и любопытства. Как на нее обижались за это и как несправедливо судили о ней. Но я не помню случая, чтобы она ответила на это открытым и естественным раздражением. Нет. Она молчала. А если случалось, что обидевший ее человек просил о чем-то, всегда откликалась.

Однажды она пожаловалась мне на такого просителя:

– Как трудно… У него нехорошие глаза… Знаете, я как-то боюсь его… – И вздохнула: – Терпеть надо…

И она терпела. И помогала, как могла. Устраивала дела, советовала, давала деньги, делала подарки, ибо всегда, во всех случаях умела сострадать. Сострадать даже тем, кому не симпатизировала.

– Помнишь, как долго они едва сводили концы с концами. И мало кто знал, что у них все время были свои стипендиаты, то есть люди, которым регулярно переводились деньги. У Нины Львовны – какие-то малоимущие, больные женщины, у Святослава Теофиловича – неустроенные музыканты. Помню, Святослав Теофилович мучился, что отослал кому-то меньше, чем намеревался, и все спрашивал – не обидятся ли на него? Мол, вот послал меньше, чем в прошлый раз. Я тогда удивлялся: получать деньги от Рихтера – и еще обижаться! И такое бывало часто. А сколько они давали бесплатных или благотворительных концертов – наверное, больше, чем платных… Уверен, что больше.

– Ты знаешь, я помню, возле консерватории стоял нищий. Он имел вид самый отталкивающий. Опухшее пьяное лицо, грязная одежда. Чувствовалось – собирает на водку, пал безвозвратно. Однажды я заметила, что Нина Львовна подала ему что-то уж слишком много. Я ей говорю:

– Зачем столько? Он же все равно пропьет.

Она ответила с горечью:

– Ах, оставь, Галя. Ведь ему тяжелее, чем нам. Что уж тут копейки считать…

Как-то, помню, она подошла к старушке, просящей милостыню, дала ей деньги и, к моему удивлению, обратилась к ней по имени-отчеству:

– Я уже написала вашим в деревню. Скоро мы получим ответ…

Обо всем этом мало кто знал. Я ведь видела это случайно. Здесь все было точно по Евангелию, помнишь? «Когда творишь милостыню, не труби перед собою…»

XII

– Я часто думаю теперь: как она успевала так много заниматься с нами? Ведь я сама с великим трудом выкраиваю время, чтобы послушать кого-то дома или дать дополнительный урок. Нина Львовна вне класса занималась почти со всеми.

С кем-то потому, что дело шло хорошо и хотелось выучить как можно больше. С кем-то потому, что дело как раз не шло и надо было догонять и подтягиваться. И получалось, что каждый день дома у нее бывали ученики. Прибавь к этому ее собственные концерты, прибавь к этому работу Святослава Теофиловича и его быт, за которым она очень следила.

Сколько раз бывало: прихожу на урок, а она гладит фрачную сорочку или жарит котлеты, и все делает легко, складно и быстро.

– И я тоже удивлялся этому. В последний год ее жизни я часто бывал у нее. Она заметно слабела, но всегда была хорошо одета и подтянута. Дома – идеальный порядок, ни пылинки. Рояли сияют. Как-то я спросил ее – кто ей помогает. Она удивилась:

– Никто. Я сама. – И улыбнулась: – Я люблю домашнее хозяйство. Вы не верите?

– Это у нее от мамы. Ксения Николаевна[4] имела такой дар. У нее были легкие руки. Что бы ни делала она – все получалось. Замечали: если она сажала цветок, он обязательно цвел и никогда не погибал. Она, так же как Нина Львовна, вела дом без всякой помощи.

У Ксении Николаевны не было домработниц, хотя в те годы такое явление бытовало. И ни у нее, ни у Нины Львовны не возникало и мысли, что быт мешает искусству. Обе умели все совмещать и все успевать. Беречь свой дом, ухаживать за близкими и даже врачевать, быть терпеливой и ровной – в этом заключалась главная часть женского достоинства в понимании людей их поколения.

XIII

– В эти годы Нина Львовна проходила со мной много современной музыки. Прежде всего, это был Прокофьев и Шостакович. Она прекрасно пела их сама, и мне оставалось только слушать и схватывать. Прокофьев для меня был легче, Шостакович открылся не сразу. Я понимала, что это великий композитор, но по-настоящему оценить его я смогла только спустя некоторое время.

Помню, я проходила с Ниной Львовной знаменитый «Еврейский цикл» – цикл «Из еврейской народной поэзии». Она сама замечательно пела там партию сопрано. Однажды ей нездоровилось, и она предложила мне спеть за нее в предстоящем концерте. Я тут же согласилась. Начались репетиции. На рояле играл Лев Николаевич Оборин. Все шло хорошо. Я быстро вошла в ансамбль. И вот настало время показать нашу работу самому Шостаковичу, то есть провести репетицию в его доме. Мы поехали к нему и все спели. Он сделал какие-то незначительные замечания и в целом остался доволен. В тот же день я зашла к Нине Львовне. Она открыла дверь и тут же взволнованно спросила:

– Ну, что? Что Дмитрий Дмитриевич?

– Да ничего. Он как будто доволен. Наверное, все хорошо.

Она чуть огорченно улыбнулась и пропустила меня. Но по ее улыбке, по ее взгляду я догадалась, что она подумала: она подумала, что я сейчас не понимаю, что это такое на самом деле – музыка и личность Шостаковича, и что пройдет немало времени, пока это откроется мне. Она была права. Так и вышло.

Лет через пятнадцать, наверное, я пела цикл Шостаковича на стихи Блока. Дмитрий Дмитриевич был в зале, и я трепетала…

XIV

– Но пока я еще студентка. Идет работа в классе, в оперной студии. Изредка случаются концерты. Иногда я пела на телевидении.

Однажды меня услышала известная певица Наталия Петровна Рождественская. Я ей понравилась. Она потом сказала мне, что я напомнила ей ее молодость. Через несколько дней после этого мне позвонили и пригласили принять участие в отборочном туре на конкурс в Финляндию. Нины Львовны не было в Москве. Прослушивание я прошла удачно, и меня включили в состав участников конкурса. Я поехала в Хельсинки, спела и получила золотую медаль. Нина Львовна была просто счастлива. Ведь я смогла выиграть конкурс без ее помощи. Меня заметили и признали.

В ее открытке, полученной мною тогда, есть такие слова – вот, посмотри: «Галюша моя дорогая! Мне радостно и умилительно смотреть на тебя в эти дни. У тебя счастливые глаза, ты нашла себя и удовлетворена – а я взволнована и счастлива. Твоя Н. Д.»

XV

– В эти же годы наряду с новой музыкой мы работали над оперными партиями. Их было много, и они были очень разные: Мюзетта и Мими; Сюзанна («Свадьба Фигаро»); Марфа («Царская невеста»); Луиза («Обручение в монастыре»).

Все это разные стили, разные эпохи и совершенно не похожие друг на друга образы. Но работа давалась легко. Нина Львовна была великой артисткой. Ее показ сразу все делал понятным и простым.

И опять меня удивило, как все эти женщины совершенно естественно жили в ней. Словно не было огромного расстояния, отделяющего очаровательную, кокетливую Сюзанну от блаженной страдалицы Марфы.

И еще: она умела сама и учила меня работать к сроку. Нужно, например, петь через несколько дней партию, которую дали сегодня, – значит, будешь петь.

Луизу из «Обручения в монастыре» я выучила с ней за 11 дней. А ведь это Прокофьев.

XVI

– Скажи, пожалуйста, Галя, а как преподавалась культура? Она что-то рассказывала? Давала что-то читать? Она говорила с вами по-немецки или по-французски?

– Как-то специально этого не было. Да и зачем? Все вокруг нее было полем культуры. Читать свои книги она давала охотно. Как-то я получила от нее прелестный томик Пушкина, издание середины прошлого века. Это был подарок Ксении Николаевны. На титульном листе я прочла: «Любимого поэта – любимой дочке».

Случалось, она приносила в класс толстые журналы – «Новый мир» или «Советскую литературу». Тогда время от времени публиковали понемногу то Пастернака, то Булгакова. И она тут же давала это нам, но не для того, чтобы мы стали начитаннее, образованнее, нет. Просто ей хотелось обсудить это с нами. Что касается французского и немецкого, иногда мы пели на этих языках. Тут она не жалела времени, добиваясь идеального произношения, но когда это давалось с трудом, не возражала, чтобы мы пели по-русски.

Наступали каникулы. Мы разъезжались. Но она мысленно продолжала заниматься с нами. Вот ее открытка из Юрмалы:

«Галюшенька! Ты должна сегодня приехать. Ужасно хочется о тебе узнать что-нибудь. Я вряд ли смогу приехать к третьему, потому что Святослав Теофилович играет здесь 5-го и 6-го.

Повторяя Елену, последи за задержкой вдоха; внимательно, терпеливо последи на fis и а и выше. Представляй ноту выше; спуская мелодию, удерживай высоту и грудные давай близкие, открытые, но не заваливай их.

Мы здесь хорошо проводим время с Митей. Катаемся на лодке, много ходим, полеживаем на песочке, вдыхаем морской и сосновый воздух.

Жду весточку. Крепко целую. Твоя Н. Д.»

Видишь, какая открытка? Как естественно, как просто связывается здесь дело и этот отдых с радостью от моря, от солнца, от сосен. Одинаковый для всех быт санатория ее не тяготит. Она сильно уставала за год и ценила эти несколько недель своей свободы, но даже в это время она думала о нашей работе и советовала, советовала точно, словно держала ноты в руках.

Ты знаешь, некоторые ее письма я до сих пор не могу читать без слез.

Вот, послушай, – это из Венеции (я тогда увлеклась и перетрудила голосовые связки):

«Галюшенька! Что с тобой? Неужели ты больна с тех пор, как я уехала – ведь это уже 10 дней, или еще что-то прибавилось?

Я очень много о тебе думаю здесь, о твоей дальнейшей карьере, о работе более вдумчивой и целеустремленной, чем теперь, о душевном твоем состоянии.

Два часа тому назад мы приехали сюда на поезде. На вокзальной площади шум, крики – представители отелей в фирменных фуражках выкрикивают, подбегают, предлагают свои услуги.

Нашли и мы своего. Подали моторную лодку, и мы поплыли по узеньким каналам сначала, а потом выбрались на Canale grande, где стоит наш отель, очень роскошный, очень комфортабельный, совсем рядом с площадью Святого Марка.

Выехали из Флоренции, поглотившей меня своими неповторимыми красотами, чудом искусства, тенями божественных творцов, где дух их царит повсюду. И я предчувствовала, что воспротивлюсь этому единственному в мире городу, роскошному и прекрасному. Так и оказалось. Но, правда, Венеция встретила нас холодом, ветром и мокрыми от росы домами, а во Флоренции жилось необыкновенно. Светило солнце, и я чувствовала себя совсем-совсем просто и свободно, как в каком-нибудь родном городе, Ленинграде например.

Пообедали, и Слава пошел гулять, а я уже не в состоянии, да и не хочется расставаться с образом Флоренции.

Еще сегодня смотрела Фра Анжелико в монастыре Сан-Марко и творения Микеланджело, из которых один Давид окончен, а остальные – не закончены, и это так волнительно – смотреть на эти глыбы мрамора, из которых высекал скульптор свои чудеса. Вот торс, уже реальный, живой, а одна рука еще не отточена, в грубых надсеках, так же нога или часть головы. Ты представляешь? Видеть эту глыбу, к которой прикасался творец, стараясь представить себе – чего же он добивался? И как бы шло дальше развитие его мысли и желания?..

Раз ты больна, ты не знаешь, что происходит в классе. Мне жальче всех Беатрис[5]. А как Верочка?

Ничего не знаю о Мите[6], Тутик[7] сказала по телефону: “Все в порядке”. Не верится…

Обнимаю тебя очень нежно и крепко, как и люблю. Твоя Н. Дорлиак».

XVII

– Вот такое письмо из Венеции.

Видишь, она равно тревожилась и обо мне, и о Беатрис, и о своем обожаемом племяннике Мите, которого воспитывала с раннего детства. У нее не было своих детей, и Митя в ее душе занимал место сына. Он был тяжело болен. И во время своих отъездов она особенно тревожилась за него.

Она умела любить только отдавая, ничего не ожидая для себя в ответ. Эта бескорыстная любовь-жалость – самая благородная любовь. Это – самое прекрасное, чем может одарить человек человека…

– Пока я слушал тебя, мне вспомнилось, как Генрих Густавович Нейгауз проходил со своими студентами Шопена. Объясняя, он часто употреблял польское слово «жаль». Не прерывая игры, он громко говорил:

– Душечка, здесь такая жаль, а у тебя – одни восьмые. Кто же так играет?!!

Студент останавливался и медленно соображал: что, мол, такое «жаль».

– Понимаешь, «жаль» – это что-то среднее между «люблю» и «жалею». Или и то, и это. Или, может быть, больше «люблю», а может, и наоборот. Нет. Не знаю. По-русски это не переводится. Но здесь все – в высшей степени, до боли в душе, в хорошей человеческой душе боль и нежность. Одновременно, понимаешь?

Нина Львовна обладала чем-то похожим, обладала этим прежде всего как человек, а потом уже как художник. Потому так трогал всех ее Шуберт, и Прокофьев, и Шостакович.

Вот если вслушаться в первый дуэт «Еврейского цикла», где вечером сошлись у забора безвестного местечка две соседки. Рядом, в домишке, умер ребенок. И вот одна расспрашивает другую, сострадая и любопытствуя. Ее интересуют подробности. Несколько фраз речитативного диалога звучат спокойно и устало-бесцветно:

– А как его звали?

– Мойшеле, Мойшеле…

– А в чем его качали?

– В люльке, в люльке…

– А чем его кормили?

– Хлебом и луком…

– А где его похоронили?

И вдруг неожиданный безумный крик:

– В моги-и-и-ле!!!

И начинается плач, древний еврейский плач, пустынный и библейский, как у пророка Иеремии: «…Глас в Раме слышен, и плач, и рыдание, и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет…»

Вот тут и понятно, что это такое – непереводимое, короткое польское слово, и что такое великий художник и великий артист, что такое точность интонации, и как горестно, как отчаянно могут сострадать, любить и жалеть друг друга люди…

Помню, как замирало здесь все. Как Нина Львовна с Тамарой Янко или с Зарой Долухановой, тоже певшей с ней в те годы «Еврейский цикл», могла превратить каждого в переполненном зале в свидетеля и участника этой простой человеческой трагедии.

И, заметь, это же первые строчки. Но у Шостаковича так всегда. Сразу главное, без предисловий – как у Бетховена!

Но тем трудней артисту. И одного таланта тут мало. Такое невозможно без личного опыта, без собственных страданий и потерь. Ибо только настрадавшись сам, артист получает подлинное умение и, главное, право сострадать другим… Без этого искусство не сможет тронуть сердце. Без этого им не стоит заниматься, ведь правда?..

XVIII

– После прочитанного письма хочется помолчать. Но оно имеет еще один аспект, и я обратил на него внимание уже как художник. Ты заметила? Она устает от художественных впечатлений. Это бывает довольно редко. И свойственно только очень тонким натурам. Обычно люди смотрят много. Сразу целый музей, например. Флоренцию туристы могут осмотреть за день-два, и у них устанут только ноги.

Но такая выносливость свойственна тем, кто не умеет по-настоящему видеть искусство. И среди них есть подлинные эрудиты, люди с хорошей памятью. Они помнят, что где находится, помнят не только имя автора, но и год создания, но они не могут участвовать в главном, принять на себя в единый момент всю энергетику творения художника. Ведь картина, как и скульптура, – это аккумулятор художественной энергии. Иногда она заряжается годы. И заряжает ее человек выдающийся, гений – Дюрер, Ван Эйк или Тициан. Представь, какой плотности поле возле нее. Попадая в это поле, мы получаем весь заряд в себя в ответ на наш взгляд.

Мы можем совершать долгие прогулки на природе и не устаем. Но в музее через полчаса уже хочется сесть. И для этого в каждом зале имеются банкетки. Так влияют художественное поле и те выбросы энергии, те залпы со стен, которые хоть и восхищают, но буквально расстреливают нас в музеях.

Однако современная культура – это более эрудиция, более осведомленность, чем подлинное переживание. И поэтому большинство зрителей могут сейчас смотреть много.

Этим даже бравируют: «Вчера был в Лувре. Боже, какой Джорджоне! Какой Рембрандт! А Тициан?! Чудо! Я получил бездну удовольствия!» Это наивно и даже неприятно.

И все же изредка попадаются избранные, те, кто не только смотрят и запоминают, но еще и видят и сопереживают. И они, эти редкие люди, устают от искусства. Рихтер приходил в музей, смотрел пять или семь картин и уходил.

Так же и Нина Львовна после Флоренции не могла тут же смотреть Венецию, хотя была в этом городе впервые и не знала, доведется ли ей еще раз приехать сюда.

И наконец, еще одно.

Обрати внимание – она смотрит Микеланджело, и ее более интересует незаконченность. Она более взволнована глыбой, чем завершенным торсом. Она вглядывается в следы молотка и скарпели, она как бы следит за самим движением мысли и руки Микеланджело. Больше переживает процесс, чем результат. Обычно люди традиционной культуры ценят по-настоящему только результат.

Недосказанность, незаконченность – эти черты нового искусства, начатые еще Серовым и развитые многими мастерами XX века, сейчас широкой публикой воспринимаются с трудом, а иногда и с открытым недоверием. Зрители не могут включиться в игру с автором, когда художник предлагает каждому по-своему достраивать, дорисовывать в воображении неоконченный образ. А ведь такая игра – подлинное чудо современного искусства. Это может быть не только недорисованный портрет, это может быть пятно, полоса или полосы. Это может быть движение или статика, остальное – дело зрителя, – вообразить, что это такое: ветер, вода, или шум листвы, или, может быть, само Время с большой буквы. Но такой игры, такого диалога у зрителя с автором, как правило, не происходит. В таких случаях обычно говорят: «Что этим хотел сказать художник?» И отворачиваются с обидой и на автора, и на музей. Мол, куда девалось прежнее мастерство, куда исчезли таланты. А потом идут домой хоть и не солоно хлебавши, но с чувством удовлетворения: «Меня-де не проведешь. То же мне… художники…»

Но время есть время. Ничего не поделаешь. Однако это беда современного художника. Некому показывать. Не с кем обсудить и, что еще хуже, некуда направлять! Разрыва такой глубины между зрителем и художником прошлое не знало.

И потому меня так тронуло ее переживание именно этих глыб Микеланджело, где так много свободного движения, еще не плененного формой! Ведь чем незавершеннее форма, тем легче в ней образу, тем подвижней он в ней и живее. Неподвижность – враг изобразительного искусства, его единственный изначальный недостаток. XX век преодолевал его всяческими манипуляциями с формой, деформациями, разрушениями, а то и игнорированием формы вообще.

Ведь даже у Рафаэля и Микеланджело завершенность хоть и являет собой высшее совершенство, хоть и представляется пределом воображения, однако образ в нем зажат до полной неподвижности.

И это навсегда. Это как тиски. Это хватка намертво. И когда я восхищаюсь этим чудом, а не восхищаться им нельзя, мне все-таки жалко множества погибших ради этого возможностей, других настроений.

Я помню, как сам всматривался в те грубые, но живые камни Микеланджело, а крутом только и говорили, что о Давиде хотя и прекрасном, но застывшем навеки… И я думал: «Ну почему мне так нравится эта незавершенность? Ведь Микеланджело здесь просто не успел. Он бы мог закончить. И, страшно сказать, было бы жалко…»

XIX

– И вот именно сейчас, когда мы коснулись Микеланджело, мне захотелось спросить тебя о Рихтере.

В годы занятий с Ниной Львовной вы как-то чувствовали его присутствие? Ведь он был совсем рядом тогда.

– О да! Это целая большая тема! Конечно, Рихтер был рядом. Мы не пропускали его концертов. Около него музыка раскрывалась нам с какой-то особенной глубиной. Его Шуберт, Бетховен и Брамс, его Дебюсси, его Гайдн и Прокофьев! Невыразимая полнота его искусства. Вокруг наших чисто вокальных задач появляется широкий ландшафт мировой музыки. И это восхищало и окрыляло. Мы ощущали композитора в целом, ощущали связи великих музыкантов. Их оригинальность и преемственность, их независимость и все же зависимость друг от друга. Линии: Моцарт – Шуберт, Шуберт – Лист, Шуман – Брамс, Шуман – Чайковский, Гайдн – Прокофьев, Гайдн – Хиндемит и, наконец, Гендель – Шостакович – все это линии рихтеровских программ.

Это его музыкальный мир. Под этим небосводом мы оказались почти с детства. Конечно, это имело колоссальное значение. Однако я так стеснялась его, что просто глаз не могла поднять. Это продолжалось долго, многие-многие годы, пока он сам не предложил мне музицировать вместе.

В работе он был так внимателен, так бережен ко мне, так щедр на одобрение, что я и не заметила, как освоилась, и мне было с ним легко и свободно.

Очень часто он говорил:

– Давайте это теперь покажем Ниночке.

И Нина Львовна тут же начинала работать с нами. Она постоянно слушала, и репетиции наши, и концерты. И эти воспоминания теперь драгоценны для меня.

XX

– Но вернемся в консерваторские годы. После моего успеха в Хельсинки меня пригласили в Новосибирский театр на роль Дездемоны. Были и другие заманчивые предложения. У меня закружилась голова. И Нина Львовна была довольна. Но соглашаться сразу она мне не советовала. Она говорила:

– Подожди, Галя. Это никуда не уйдет. Мы еще не показывались в Москве.

И она оказалась права.

Сразу же после диплома меня пригласили солисткой в Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко. И здесь не было ничего случайного. В свое время сам Немирович-Данченко приглашал в свой театр Нину Львовну, считая, что ее вокально-сценический талант, умение не только петь, но также играть необходимы театру.

Ведь настоящий артистизм, тот самый, которым владеют драматические актеры, у оперных певцов явление редкое.

Нина Львовна очень ценила это качество в артистах и сама в высшей степени им обладала.

Непринужденное движение, великолепное произношение, естественная мимика и полная сценическая свобода – всему этому можно было научиться в ее классе.

Я же особенно увлекалась оперной студией и к концу учебы в консерватории, по-видимому, хорошо овладела этим вокально-драматическим артистизмом. Поэтому мое появление в театре Станиславского и Немировича-Данченко было совершенно естественным. Вот такая история…

Но, как ты думаешь, этот рассказ не проигрывает оттого, что я так много говорю о себе?

– Ты знаешь, я этого как-то не замечаю. Я вот слушаю и думаю: как много ее в тебе, и в твоем репертуаре, в твоих взглядах и устремлениях, во всей твоей судьбе. Недаром она говорила: «Когда поет Галя – пою я». И это не просто слова. Это слышно. Иногда это слышно даже у твоих учениц. Здесь ты говоришь о себе, потому что я прошу тебя об этом. Но это только фабула. Только сюжетная канва, и, по-моему, это только способ рассказать о ней. И хороший способ. Достоверный, от первого лица, не с чьих-то слов, а от себя.

Мы живем в настоящем времени, в точке между прошлым и будущем. И для жизни другого места нет. Мы наполнены памятью. Толстой говорил: «Память уничтожает время». Конечно, память превращает прошлое в непреходящее. Наша память избирательна. Ненужное мы забываем. Наша память – это наша собственность. Наша память – это мы и естъ! И если мы, вспоминая, говорим правду, мы поневоле говорим о себе. И в этом особое очарование личных воспоминаний.

Но в передней звонок. Слышно – кого-то встречают. Мы выходим. Пришла Галина ученица, милая девушка с живыми, талантливыми глазами. Увидев меня, человека незнакомого, она смутилась, как-то торжественно-тихо поздоровалась и протиснулась в уголок передней, не зная, что делать дальше. Галя, смеясь, пропустила ее в комнату и прикрыла дверь:

– Это у меня для опер Моцарта.

Мы прощаемся…

* * *

Переулком вышел я к площади. От дальних домов, от крон тополей у зоопарка уже поползли ранние вечерние тени… Итак – память…

Я помню Галю студенткой, помню, как приходила она на уроки к профессору Нине Дорлиак. Когда это было? Неважно. Память уничтожила время, и его больше нет. А сейчас эта милая девушка точно так же пришла на урок к профессору Галине Писаренко. Вот и все. Просто и… непонятно…

Глава вторая

I

Итак, сцена… Эстрада. Музыкант. Артист. Как далек этот мир от жизни художника, от созерцательной тишины мастерской, от одинокого неторопливого труда, от возможности когда угодно отложить кисти, взять книгу и завалиться с ней на диван или раскрыть окно и смотреть, как солнце спускается к дальним холмам предместий, как блестит в золотистой пыли железная дорога и как глубоко внизу, на дворовом асфальте постепенно густеют вечерние тени…

Я знал Нину Львовну ровно пятьдесят лет. И в сущности, не знал ее. Ведь художник не может до конца представить себе жизнь артиста, особенно певца, музыканта, инструментом которого является его собственный голос, инструментом которого является он сам…

Я позвонил Гале и попросил ее рассказать об этом. Я попросил ее записать свой рассказ в любой удобной для нее форме, хоть в виде тезисов. Я сказал, что мне бы хотелось назвать эту часть «Певица о певице». Она согласилась.

Мы не виделись дней десять и встретились только 1 августа, в день третьей годовщины со дня смерти Святослава Рихтера…

II

Панихида на кладбище. Четыре молодые монахини стройно поют. Их детские лица в складках накидок похожи, как у сестер.

Кадильный дым на солнце не виден, и только движение воздуха временами доносит запах ладана. Свечи то и дело гаснут. Их прикрывают рукой. Слова о вечной обители знакомы и непостижимы…

Но вот служба окончена. Священник говорит короткое прощальное слово, на могилу кладут цветы и ставят недогоревшие свечи. Пора расходиться.

Мы с Галей свернули на старую часть кладбища, где рядом с могилами Чехова и Булгакова есть небольшая доска с крестом и надписью: «Нина Львовна Дорлиак». Мы сели. Галя протянула конверт:

– Вот то, что я обещала.

Чтобы сохранить целостность повествования, я изложил эти записки в своем пересказе, не меняя их содержания.

Для меня совершенно ясно: Нина Львовна Дорлиак – одна из лучших камерных певиц. Но не только, это была еще великая артистка!

Я слушала множество ее концертов, и всегда возникало чувство, что я попала в какой-то особый, прекрасный мир, и хотелось, чтобы его очарование длилось без конца. И не у меня одной было такое настроение. Ведь она редко уходила с эстрады, не исполнив шесть-семь произведений «на бис». Зал иначе ее просто не отпускал.

В ее искусстве всегда оставалась загадка: как достигалось это? Глубиной ее чувства или той поразительной недосказанностью, о которой говорилось здесь и которая лучше и сложнее любой законченности? Но это тайна таланта. Это тайна артистки… Не знаю, почему ее пение так волновало и восхищало. Ведь вокруг немало прекрасных голосов и красивых лиц. Наш певческий мир богат одаренными людьми.

Но она была одна! Она была вне сравнений, со своим внутренним миром, который так поразительно проявлялся в ее искусстве, со своей огромной культурой и со своим сердцем, отзывчивым и добрым. Не берусь говорить за других, но для меня – она не имела равных.

Время не властно над воспоминаниями. Я вижу и слышу все так, словно это было вчера.

Ну вот хотя бы ее давний концерт в Большом зале консерватории. Она поет Баха. За органом – Гедике. В программе – песни, написанные на основе лютеранских хоралов и арии из кантат. Она поет по-русски, и это страшно трудно. Ведь все, что поется, – настоящая проповедь. Грандиозная философская мысль в русском переводе выражена декларативно и прямолинейно. Так часто бывает в переводах. И еще: по музыке, по духовной наполненности это подлинный монумент. А размер его – всего страничка. Она стоит на краю пустой эстрады одна. Органист почти не виден. А зал, между тем, замер. Зал ловит каждый звук и каждое слово примитивного перевода. Но почему?.. Ответить на это может она сама. Помню, как говорила она мне, когда показывала я ей своего Баха:

– Не придумывай себе Баха и Генделя, а все пой с горячим внутренним чувством…

Это было ее credo. Вот почему ее так слушали.

Это очень существенно для понимания ее искусства. Она превыше всего ценила искренность, ценила личное переживание. Это было главным, а может быть, даже единственным, чему она полностью доверяла. Всякие стилистические концепции, всякие попытки реставрировать прежние стили как нечто подлинно истинное были ей чужды.

И вот еще: она поет не столько для зала, сколько для каждого в зале.

И поэтому каждый становится как бы избранником ее, приглашенным ею на сокровеннейшую духовную беседу, единственную и, быть может, последнюю, как на Тайной Вечере. Это схватывается моментально, и настает такая тишина, какая бывает лишь в храме, когда в алтаре свершается таинство.

Так она исполняла Баха, делая эти миниатюры подлинными христианскими памятниками. И это было похоже на складные алтари Ван Эйка размером с книгу или на портреты Мемлинга размером с ладонь.

И сбывалось лучшее, о чем только может мечтать артист: оттаивала душа, наставало просветление, возвращалась жизнь, и люди становились людьми благодаря хрупкой, маленькой женщине, одиноко стоящей перед огромным органом…

Мы уже говорили здесь, что Нина Львовна не только была выдающимся музыкантом, не только абсолютно владела всеми тонкостями певческого мастерства, она любила и глубоко знала литературу, поэзию, изобразительное искусство. Но главное, она умела горячо сопереживать и сострадать ближним. Все это делало ее искусство удивительно содержательным. И выражала она это смело, с ярким темпераментом и подлинной артистической волей, и возникала та интонация, о которой говорил в свое время Шаляпин. Возникало слияние пения и речи, когда голос, звучащий как самый совершенный музыкальный инструмент, не терял речевой экспрессии, не терял именно речевой свободы. Когда слово, его образность многократно усиливалось, соединяясь, сплавляясь с музыкальной интонацией. Когда артист своим чувством заставлял жить этот двойной литературно-музыкальный образ. И когда все вокруг моментально вовлекались в эту жизнь, и когда эта вымышленная, несуществующая жизнь становилась ярче и реальнее настоящей жизни.

И особенно это проявлялось в исполнении Мусоргского. Оно было несравненным. Вспомним хотя бы «Детскую». Здесь, как известно, несколько характерных образов: мать, няня, мальчик. Певицы это часто играют. И неминуемо впадают в иллюстративность. Но у Нины Львовны все было в рамках ее естественного голоса и облика. Она ничего не играла, достигая самой яркой образности только глубочайшим проникновением в музыку, только интонацией и внутренним сопереживанием. Она могла быть мальчиком, оставаясь собой, или старенькой няней, но это опять была она. Она не изображала. Она, следуя за музыкальной интонацией, перевоплощалась. Она как самый тонкий, самый совершенный художник рисовала нам картинки дворянского быта. Незаметно эти картинки превращались в целый мир. Прелестный мир любви. И сколько было в этом тончайших красок, очаровательных интонаций, такое можно сравнить только со спектаклями старого МХАТа, однако в театре – играют, двигаются, там декорации, мизансцены, там работают режиссеры и художники, там огромная роль принадлежит иллюзии!

В концерте – только автор и исполнитель. Игра на концертной эстраде возможна только в намеке, и лучше, чтобы этот намек никто не замечал. Все внутри себя, ничего не меняя внешне и все-таки достигая всего. Вот – настоящий концерт.

Концертная образность ничуть не бледнее театральной. Но не в пример сложнее, ибо делается из ничего. Думаю, что и воспринимается она полнее и свободнее, чем театральная, ибо в ней отсутствует ограниченность изобразительной конкретности.

Горе и радость, отчаяние и лукавство, простодушие и холод – все, чем живет человек, все мы видим и как бы участвуем в этом, но все это только в голосе и только в сердце. Не правда ли – чудо?! Для меня незабываемо исполнение ею романсов Рахманинова. Это поражало.

Как она, хрупкая и очаровательная женщина, могла петь сильные, трагические, истинно мужские романсы. Например, отрывок из Мюссе, с его одиночеством и отчаянием, или «Вчера мы встретились». С какой безнадежностью звучали у нее слова: «Прощайте, до свиданья». Это была подлинная драма, и сердце сжималось от сострадания к погибшей и теперь уже никому не нужной жизни.

III

Итак, при полной естественности облика, при полном отсутствии внешних признаков игры концерты Нины Львовны были, однако, глубоко продуманным и пластически законченным действием. Каким образом она добивалась этого? Тут опять скрывается ее артистическая тайна. Разгадать ее, повторить, научить этому других – немыслимо. Это была бы подделка. Здесь мы можем лишь восхищаться и… искать свое. Другого не дано…

Дмитрий Николаевич Журавлев, никогда не пропускавший ее концерты, говорил: «Когда поет Ниночка, вокруг расцветают цветы». А уж он-то великолепно знал, из чего состоит хороший концерт. Он знал, и многие знают. Однако объяснить это почти невозможно, а сделать самому – безумно трудно! Не знаю даже, что может быть труднее, чем спеть или сыграть хороший концерт. Здесь все зависит от личности артиста, от самочувствия в данный момент и от каприза удачи. В спектакле почти не бывает полных катастроф. В концертах – это случается. Концертные катастрофы знал даже великий Рихтер. Но вернемся к ней, к ее репертуару. Подумать только – какой диапазон! Шостакович и Дебюсси, Шуберт, Лист, Брамс, Прокофьев, Бах и прелестные французские миниатюры – все находило в ней блестящего интерпретатора. Ее исполнение было столь музыкально глубоким и артистически точным, что часто становилось подлинным откровением.

IV

Нина Львовна страстно любила театр, и я уверена, что если бы Бог не дал ей голоса, она была бы блестящей драматической актрисой.

Я помню, как в их доме разыгрывались шарады. Святослав Теофилович этим весьма увлекался. Однажды Нине Львовне досталось сыграть не слово, а только предлог. Французский предлог отрицания. Мы все знали ее уравновешенность и спокойную сдержанность. Иной ее просто не представляли. Казалось, ничто не может вывести ее из состояния полного владения собой.

И вдруг она вбежала в комнату в какой-то шляпке и с таким темпераментом, с таким возмущением стала указывать нам на окно, бурно жестикулируя, приглашая нас взглянуть на то, что там происходит. Ее нельзя было узнать. Когда напряжение достигло предела, она почти выкрикнула, или даже выдохнула, свое «pas»! И этим разом смахнула все. Мы не успели опомниться, как она исчезла.

Этюд этот был сыгран с таким мастерством, что я до сих пор помню его как яркое театральное впечатление.

V

И все-таки еще раз о ее концертах. И особенно о Шуберте, которого она так любила. Она спела все его циклы: «Прекрасная мельничиха», «Зимний путь», номера «Лебединой песни». Это ее исполнительские шедевры.

Я всегда поражалась вот чему: каждая песня у нее «случалась сейчас», и казалось, что ей самой неизвестно, что будет дальше. Она жила на эстраде. И пела она про себя. Про себя и про нас, ее слушателей. Это мы все чувствовали. Слушая ее, мы были в самом действии, настроении, переживании шубертовских песен. Но как достигалось это – опять не знаю. Здесь нет никакой методики. Опять здесь тайна таланта. Сокровенная тайна ее жизни, ее радостей и страданий.

И опять нельзя не вспомнить ее слова, уже приведенные нами: «Не придумывай себе автора. Пой все с горячим внутренним чувством». А само чувство? Можно ли сделать его горячее, чем оно есть? Или это зависит от судьбы, от горького личного опыта? Думаю, что это так. Чем труднее живет художник, чем глубже, тем содержательнее его искусство.

VI

Был ли путь Нины Львовны на большую эстраду простым? С уверенностью могу сказать: нет. Видя теперь судьбы многих и многих певиц, я утверждаю: путь артистического становления Нины Львовны был трудным и медленным. Это был путь постижения не только вокальной и прочей артистической техники, но и жизни. В годы первых лет революции она начала консерваторский курс в Петрограде. И начала его как пианистка. Не будем сейчас судить, было ли фортепьяно ее призванием. Скорее всего – нет. А может быть, она бросила свои занятия, просто не дождавшись результата. Однажды она рассказала мне, как это произошло. Она играла в одном концерте с гениальным мальчиком – Митей Шостаковичем. И тут случилось роковое: она, по ее выражению, «с треском провалилась». Все забыла и убежала в слезах. И с этого дня фортепьяно было оставлено.

Но может ли музыкант оставить музыку? Она любила разбирать ноты, что-то напевать, словом, музицировала для себя. Так теперь она проводила время. Ее мама поначалу не обращала на это внимания, но однажды прислушалась, подошла и сказала:

– А ну-ка, повтори…

Она повторила.

– Знаешь что, давай-ка попробуем заниматься. С завтрашнего дня будем заниматься пением. Хочешь?

Так и началось. Но голос был небольшой. Верхние ноты просто отсутствовали. Вот только тембр – он был действительно красив. И когда она пела в доступном ей, еще очень узком регистре, чувствовалась редкостная природная музыкальность и настоящая артистическая выразительность.

Это было то, что дала природа. И этого было мало. Началась терпеливая, серьезная работа. Шаг за шагом. Шаг за шагом. Вокализы и маленькие романсы. Булахов, Гурилев, Варламов. Голос развивался медленно. Полтона за год. Так осваивался верхний регистр… Это был мучительный путь. Кто мог предвидеть тогда ее славное будущее?

Любовь к музыке, предельная взыскательность к себе, спокойная сосредоточенность и нескончаемый труд. Так складывалась ее жизнь в тот период. И еще – лишения. Тогда это было явление общее, и называлось оно просто: «трудные времена». Но сейчас мы можем сказать: это был голод. Морковный чай, маленький кусочек хлеба, очень плохого, ложечка пыльного сахара, которая всегда береглась для мамы, ведь у нее было больное сердце. Какие там «трудные времена»? Это голод. И продолжалось такое не месяцы, а два-три года, а может быть, и больше. Привычка терпеть, привычка довольствоваться малым сложилась тогда в замечательную черту ее характера.

Потом всю свою жизнь она была крайне невзыскательна к удобствам всякого рода. У нее долго был единственный выходной костюм, сшитый в обычном московском ателье. Она годами носила его, но была всегда подтянута и элегантна. Она редко пользовалась такси, предпочитая городской переполненный транспорт. Была неприхотлива в еде: чашечка кофе могла поддерживать ее целый день. Она никогда ни на что не жаловалась, никогда не говорила, что устала, что ей хочется переменить обстановку, что ей хочется чего-то лично для себя.

Последнее время я замечала, что она мерзнет. Ее пальто было слишком легким для московских зим. Не раз я говорила ей об этом, но она только рукой махала. Однажды я отважилась и сказала Рихтеру: «Ну почему она так ходит? Ведь у всех кругом шубы, дубленки, здесь же – север».

Обсуждать с ней этот вопрос он не стал, а меры принял немедленно.

Однажды в дверь позвонили, и посыльный вручил Нине Львовне большой фирменный пакет. В нем оказалась очаровательная норковая шубка, теплая и легкая. Все это было доставлено сюда из дорогого итальянского магазина. Такова история первой в ее жизни шубы. Ей же было тогда семьдесят лет…

Но вернемся в годы ее молодости. В те времена, когда ей было около двадцати. Судя по фотографиям, она была очаровательна. Это было время ее романтических надежд, время влюбленности, время, когда все нужно сейчас, а не в будущем, когда так хотелось быть особенно элегантной, особенно привлекательной, когда голод переносился легче, чем отсутствие мало-мальски хорошей одежды. Что же носила она тогда? Она ходила в самодельной обуви, сплетенной из веревок. Это был род тапок, которые никак не защищали от холода и сырости, моментально теряли форму и грязнились от уличной пыли. Она носила перелицованную одежду, штопаные чулки. Наша молодежь и понятия о таком не имеет.

Это было время становления ее личности. В эти годы сложилось ее мировоззрение, мировоззрение крупного русского художника. А в русском искусстве, в русской культуре нет и намека на буржуазность.

Вспомним тех, кем мы теперь гордимся, вспомним строителей нашего Духа и нашей национальной совести – от Радищева до Шостаковича; от Мусоргского до Булгакова и Пастернака. Вспомним отца Павла Флоренского и Марию Юдину. Благополучных не было.

Но о жизни артиста лучше судить по его искусству. Так точнее. И снова звучит в моей памяти ее Рахманинов. Все тот же романс «Здесь хорошо». Ах, это «си»! Это крайнее верхнее «си»! Мне-то, как музыканту, понятно, чего стоит этот тихий полет, этот непередаваемый вечерний звук, как бы слетающий из самой выси, с небес!.. Это было воплощением мечты, это было тем, что зовется «музыкальным моментом», ибо такое не может длиться. Это озарение, это прикосновение Бога, но для того, чтобы сотворить подобное, одного таланта, одной культуры и труда все-таки мало! Для этого русскому художнику нужна еще драматическая биография.

* * *

Вы слышали?.. Только что отзвучал ее голос. Еще вращается диск, но что-то произошло в мастерской. Что-то разрядилось. Ушло напряжение дня… Здесь хорошо… Над крышами, в самой глубине городского неба – стрижи и ласточки. Там еще солнечно. Там еще день, а здесь – здесь хорошо. Внизу, в кривизне переулка, во дворах и школьном скверике уже широко разлились вечерние тени. Доносится далекие удары мяча, детские крики, смех и звонки велосипедов…

* * *

Помолчим, провожая ее голос, – и перевернем страницу.

VII

Нина Львовна свои концерты оценивала очень строго. И всегда потом «отрабатывала» все, что не получилось.

Как-то зашел разговор о неудачах. И она вспомнила один свой концерт из произведений Гуго Вольфа. Она была еще молода. Программу выучила недавно, и в концерте многое получилось не так, как хотелось. В зале присутствовали дружившие с ее мамой Нежданова и Держинская. Нина Львовна остро переживала неудачу и вечерний звонок Неждановой, высказавшей ей со всей прямотой ряд критических замечаний. Она провела бессонную ночь и тяжелое утро. А днем к ней вдруг приехала Держинская и подробно, с нотами в руках, обсудила и прошла с ней всю программу.

После этого душевное равновесие постепенно стало восстанавливаться. Она всегда вспоминала этот поступок Ксении Держинской как редкий пример великодушия в отношениях артистов друг к другу, но себя никогда не оправдывала.

Впоследствии песни Гуго Вольфа очень часто звучали в ее программах. В ее исполнении этих произведений была невероятная глубина и абсолютная свобода. Думаю, ей помогла та неудача и связанные с ней долгие переживания, ведь в нашем деле за достижения надо платить. У нас не бывает случайных успехов.

VIII

У Нины Львовны всегда были отличные аккомпаниаторы. Но ее ансамбль со Святославом Рихтером сделал поистине неоценимый вклад в исполнительское искусство.

Два огромных таланта, два взыскательнейших художника, никогда не знавших никаких компромиссов, стремились исполнять музыку так, как ее задумал сам композитор. Поверьте на слово – это невероятно трудно. Вот «Гадкий утенок» Прокофьева: сколько там настроений, сколько тончайших переходов душевного состояния. Все звучало у них. Все было выражено. С тех пор, когда я слышу это произведение у других, мне кажется, что исполнители просто копируют их запись.

Как мы уже знаем, эта работа была сделана ими в 1945 году, в трудный год для Нины Львовны, когда скоропостижно скончалась ее мать. И «Гадкий утенок» стал как бы памятником ей. Здесь собралась вся любовь и печальная нежность, какую только способны выразить человеческий голос и русское слово. Это было невиданно глубокое и вдохновенное постижение музыки и текста.

На эстраде опять ничего не игралось. Она рассказывала о чуде преображения, в которое по жестокосердию окружающие не верят. Она рассказывала о тайном, словно боясь спугнуть только что открывшуюся ей мысль. Она сострадала и оберегала, она позволяла теплиться этой никому не нужной уродливой жизни, до самого финала, до того момента, когда утенок, давно привыкший к тому, что он гадок, однажды видит в воде свое преображенное отражение. Он и сам не понимает, что стал прекрасным лебедем.

Этот момент очень трудный для артиста. Это кульминация. Здесь хочется изображать. Опускать голову, как бы вглядываясь в отражение, потом откидывать ее назад, словно переживая радостный экстаз. Ведь это последний эпизод большого произведения. Зал давно сочувствует, он готов к эффектному окончанию. Он ждет его. И артист, как правило, не может устоять здесь перед соблазном и впадает в иллюстративность, совершенно чуждую этому глубокому и прекрасному сочинению. Но у Нины Львовны все было иначе. Она оставалась по-прежнему почти неподвижна и только тихо светлела. И когда она пела на своем загадочно-нематериальном piano:

– Солнце ласкало его, сирень склонялась пред ним, лебеди нежно его целовали. Мог ли он мечтать о таком счастье, Когда был гадким утенком? – тут всегда хотелось плакать, ибо свершалось то, чего никогда не бывает в жизни, но часто случается в сказках, и о чем мы читаем в Евангелии, и на что в глубине души всегда немножко надеемся: «Последние будут первыми»…

IX

В искусстве часто бывает так, что путь окольный, путь нелегкий оказывается короче и надежнее прямого. Трудное и медленное восхождение художника к своим высотам дает многое. Прежде своего это воспитывает взыскательность к себе, терпимость к другим, но кроме того, это прекрасно формирует художественную позицию, ибо, хочешь того или нет, приходится выстрадать ее, и есть время многое понять и оценить. Я уверена, что именно трудности становления на почве необычайно поэтичного природного таланта, трудности ее жизни сделали Нину Львовну Дорлиак подлинно выдающейся певицей и артисткой.

Глубина и блеск – в искусстве соединение редкое. Такие качества, как правило, существуют раздельно: или одно, или другое. Может быть, Нина Львовна получила это благодаря своей певческой родословной, уходящей в прошлое к самой Полине Виардо? Может быть, и так.

И все же главное не в этом.

В наше время в России я не вижу большого художника без глубоко спрятанной трагической ноты. Таков уже этот век. Жизнь Нины Львовны была сложной и напряженной. И с годами напряжение это все возрастало. Она ушла со сцены очень рано. Ей было не многим больше пятидесяти лет. Она могла бы петь еще долго. Почему же такая беспощадность к себе? По-видимому, она полагала, что в ансамбле с Рихтером невозможно, немыслимо что-то терять, хоть самую малость, хоть временно – все равно немыслимо. И лишь только однажды ей показалось, что голос не слушается ее как прежде, эстрада была оставлена.

Святослав Теофилович, как она говорила мне, принял это спокойно. Он полагал, что решение это правильное. И это спокойствие в глубине души укололо Нину Львовну. Однако она никому в этом не признавалась, но было именно так.

В то время в Москве жил и работал композитор и органист Андрей Волконский. Он принял очень сердечное участие в ее творческой судьбе в этот кризисный для Нины Львовны период. Он подбирал репертуар с диапазоном, более удобным для нее. Он стал с ней заниматься, уверял ее, что все образуется, что это явление временное. Была выучена «Свадебная кантата» Баха, очаровательная и светлая, которая два-три раза с огромным успехом была исполнена в Малом зале консерватории.

Но решение было принято, и Нина Львовна с эстрады ушла. Потом она всегда с благодарностью вспоминала Волконского. Она умела помнить добро.

Так началась ее жизнь уже без эстрады. Консерватория и семья.

Титаническая работа великого Рихтера и хроническая болезнь племянника – все было на ней. На ее совести. На ее ответственности. У нее не было помощников. Она старалась скрыть драматические коллизии жизни своей семьи. И сейчас, после ее смерти, нам не пристало рассуждать об этом.

Одно только следует сказать: все чувства, все помыслы окружающих были направлены на Рихтера. Иначе и быть не могло. Его любили, любили преданно и восхищенно. Но не только. Его любили еще и ревниво.

А как относились к ней? Ведь она умела держать дистанцию. Умела в ответ на участливость быть закрытой и даже холодной. И это было необходимо. Рихтера приходилось защищать от всеобщей шумной любви. Это чувствовали. На это обижались, чаще скрытно, а иногда и открыто. Исключение составляли только немногие, подлинно близкие ей люди. Остальные, наблюдая со стороны, ждали от нее каких-то поступков, каких-то решений, которые бы могли сразу устроить все, не понимая, а главное, не желая понимать, что таких решений просто не существовало. Как переносила она свое одиночество, свою незащищенность и ужас перед будущим – мы почти не знаем. И лишь изредка оброненное слово давало возможность вообразить, что творилось в ее душе.

Но у нее был удивительный характер: что бы ни случилось, она могла в любую минуту взять себя в руки, улыбнуться и совсем спрятать свое переживание. Я наблюдала это на уроках, на репетициях. Я думала: как она так может? Как она держится? А Рихтер говорил полушутя: «Это французское. Легкомысленная французская кровь, да и все!..» Но я чувствовала, чего ей стоит так владеть собой. Это была не только скрытность, но еще и деликатность. Она не могла позволить себе поделиться своими тяжелыми переживаниями с теми, кто был рядом с ней в такие моменты. Да, ей было трудно. Но, несмотря ни на что, она по-прежнему оставалась такой же несравненной артисткой, таким же великим мастером, только это проявлялось теперь не на эстраде, а в ее классе в консерватории.

Здесь ее творчество оставалось не менее ярким. Здесь не только развивались таланты, здесь складывались артистические мировоззрения, здесь созидались судьбы, создавались имена. Здесь создавалось то, что называется теперь Школой Нины Дорлиак и что живет уже без нее, живет само по себе и будет жить до тех пор, пока наша эпоха, эпоха подлинно великих людей и великих человеческих страданий, не исчезнет во времени…

* * *

Итак, наш рассказ подвигается к концу.

И нам теперь следует вспомнить последнее: годы, связанные с болезнью, и смерть…

Это – вечерние тени их жизни. Это, наверное, самая понятная глава, ибо нет человека равнодушного к болезни и смерти. Ведь и то, и другое ждет каждого.

Все мы живем по-разному, а умираем похоже. Как это происходит, мы видим в больницах. Здесь – все разнообразие жизни рядом с неизменным однообразием смерти. И люди здесь раскрываются быстро и полностью. Здесь любая вещь – это знак, символ. Домашний халат или пижама, состояние мыльницы, зубная щетка – это характер, это среда, это привычки. Книга на тумбочке, брошенное слово, отношение к боли – это уже Личность.

Все здесь очень индивидуально, очень разнообразно. Но это до тех пор, пока болеют, то есть живут.

Но в последний день, в последний час все это остается бесхозным возле остывающей койки. И теперь всем срочно нужно одно и то же: каталка, простыня и ширма. И врачам безразлично, кто есть кто, вернее – кто кем был. Умирает человек, и это все. И когда умирает гений, все видят в нем только человека, да и сам он в этот последний момент вряд ли чувствует свое бессмертие…

Глава третья

I

Итак – последняя глава…

На этот раз Галя у меня в мастерской, в доме художников на Беговой. Она сидит на диване, на котором еще так недавно отдыхала Нина Львовна.

В тот последний год ее жизни она бывала у нас. Здесь, прямо над нами, жил врач, у которого она лечилась, и я привозил ее сюда.

Это было очень трудно. Ее мучили жестокие боли в позвоночнике. И когда я вез ее в такси, приходилось делать объезды и крюки, выбирая асфальт поровнее. Но Москва есть Москва. Кто не знает наших дорог!

Она сидела, скованная напряжением, не касаясь спиной сиденья, схватившись двумя руками за спинку переднего кресла. Я поддерживал ее плечи и видел тонкий исхудавший профиль, полуприкрытый глаз и вздрагивающее веко. Каждое сотрясение, каждое торможение отдавались для нее резкой болью. Она скрывала свои страдания, и только вздрагивающее веко выдавало ее.

Что это было?

Сначала она говорила: «Боже, какой прострел!» Потом: «Ах, этот остеохондроз! Как же он мне надоел!» Но в разговоре с близкими врачи, очень осторожно и только в предположительном смысле, только как возможность, не более, употребляли уже страшное слово: метастазы…

II

Я привозил ее к нам, осторожно освобождал от легонького пальто и вел в мастерскую, к тому самому дивану, на котором сейчас Галя раскладывает письма и фотографии.

Здесь она отдыхала, ибо сразу идти к врачу была просто не в силах. Через полчаса я за обе руки плавно поднимал ее и вел к лифту…

На приеме у врача ей делали процедуры, от которых боль на время стихала. Она выходила ко мне порозовевшая и словно помолодевшая. Она как бы сразу выздоравливала. В лифте сама нажимала кнопку нашего этажа и, переступив порог, уже окрепшим голосом бодро и звонко говорила моей жене (своей тезке):

– Куда прикажете, Ниночка?

В столовой нас ожидал чай. Она выбирала себе старинную чашку и, рассматривая ее, говорила:

– Ах, какая прелесть…

Теперь, без боли, она становилась прежней, становилась той несравненной, той обаятельнейшей женщиной, которую я знал и любил многие-многие годы.

Она с удовольствием ела только что испеченный для нее пирог, вернее, маленький его кусочек, ибо ела всегда очень мало. Она свободно опиралась спиной на подложенную подушку, и было видно, что ей все нравится, что ей хорошо и она всем довольна.

Она интересно рассказывала о своей молодости, о Глазунове, о молодом Шостаковиче, о Марии Юдиной, о своей матери. И образы славной эпохи русской культуры как бы оживали за нашим столом. Она любила вспоминать свои поездки с Рихтером. В этих рассказах то и дело сквозил прелестный, но почти совсем скрытый юмор. Так говорить и мыслить умела только она, это было продолжением ее артистического дара. Однако надо сказать, что явной склонности что-то рассказывать я не замечал в ней раньше. Она была человеком сдержанным и немногословным. Думаю, что это новое ее настроение возникало от целого ряда причин. Во-первых, я уже несколько месяцев работал над биографией Рихтера, и она привыкла рассказывать мне. Во-вторых, когда ее оставляла боль, она внутренне освобождалась, и, может быть, это способствовало ее настроению говорить и вспоминать что-то в кругу любящих ее людей. Но главная причина, по-моему, все-таки заключалась в другом.

При жизни Рихтера у нее было всепоглощающее настоящее. Пусть тревожное, пусть даже отчаянное, но оно полностью владело ей. Она держалась, она изо всех сил жила. Теперь же настоящее более не интересовало ее. Оно только мучило. И она с удовольствием уходила из него в область воспоминаний. И это было замечательно, это давало передышку. Но много говорить она не могла. Уставала. И вот, оборвав себя на полуслове, она обращалась ко мне:

– Митенька, вы уже вызвали такси?

III

Я вез ее домой. Она сидела свободно. Но я все-таки следил за дорогой и, когда видел в лобовом стекле, как несется на нас очередная неровность, старался поддержать ее спину. Она говорила спокойно:

– Сейчас – все в порядке. Однако же, наши дороги! Как все-таки изменилась Москва! Вы знаете – храм Христа Спасителя решительно не похож. Вам он нравится? А эти купола! Чем покрыты они? Это золото? Ну, и я говорю, что не золото!

Дома, помогая ей раздеваться, я видел по ее глазам – боль уже возвращается…

Она давала мне только что полученный рецепт, и я шел в аптеку. Она ждала меня с приготовленными деньгами:

– Сколько вы истратили?

– Нина Львовна, ну какая разница? Могу же я, в конце концов, раз в жизни вас «угостить»?

– Да?

– Да.

– Благодарю вас. Вы очень любезны.

Она принимала коробочку с лекарством, словно бокал или цветок, и говорила что-то приятное: «К вам идет этот галстук» или «Вы сегодня особенно элегантны».

Так она болела в последний раз…

Она напоминала мне и Ахматову, и Уланову, и думалось: пока у нас будут такие женщины, мы не утратим национального достоинства, что бы ни случилось.

IV

Итак – письма и фотографии. А за окном – вечерние тени плотно лежат на пыльных кронах лип. Мы смотрим, читаем и вспоминаем:

– Галя, расскажи, как складывалась ее жизнь в последние годы? Что ты помнишь об этом?

– Ты знаешь, в это время для нее все было связано со Славочкой. И рассказывать тут надо о них обоих и, может быть, даже больше о нем. Ведь все зависело от его здоровья. Когда ему становилось лучше, она была счастлива. Когда он заболевал, она становилась сосредоточенной и напряженной.

Бывало, ухудшения у Славочки наступали внезапно. Это усугублялось депрессиями, которым он был подвержен. И она страдала вместе с ним.

Помню – он готовил программы для Японии. Был намечен гастрольный маршрут, города. Но, прилетев, он вдруг почувствовал себя настолько плохо, что играть не мог. Это было нарушением договора. Казалось – катастрофа неизбежна. Нина Львовна была близка к отчаянию, видя в этом начало конца.

Но японцы оказались спокойными людьми и хорошими друзьями. Они поселили их в уединенном доме, на прелестном маленьком острове, приставили к ним врачей и оставили их в покое.

Славочку лечили без лекарств. Ведь лекарства он принимал годами. Им занимались массажист и диетолог. И прекрасно помогли.

Уже через месяц он великолепно сыграл все свои концерты. Успех был огромным.

V

– Об одной из последних поездок в Японию кое-что знаю и я. Как-то Нина Львовна показала мне его дневник того времени. Она улетала в Москву раньше него. Он не любил самолеты и беспокоился – как она долетит. Едва за ней закрылась дверь, он записал в дневнике, что ему невозможно, немыслимо доверять технике ее жизнь, доверять каким-то неведомым пилотам все, что у него есть! И она так же боялась за него. Особенно не любила она, когда возвращался он из Европы на своей дорогой, элегантной машине. В России уже давно было неспокойно. Она встречала его на границе, и они вместе ехали в Москву. Она трудно переносила автомобиль. Ее укачивало.

Тысяча километров дороги, два дня нервного напряжения выматывали ее. Она приезжала осунувшаяся и побледневшая, но крепилась и сразу же, не дав себе передышки, принималась за все, чем занималась всегда.

Как-то ехали они из Бреста. Он возвращался из Италии после долгих гастролей. В Минске и Смоленске были концерты. К Москве подъезжали днем. Он радовался приезду.

В первый же вечер он хотел слушать запись какой-то оперы. Из Смоленска еще вчера звонили, чтобы распорядиться, кого пригласить.

Когда въезжали в город, он сказал:

– Ниночка, в антракте будет буфет. Тихо приготовьте все на овальном столе. И как кончится действие – сразу раскрывайте дверь.

– Но я же страшно устала. Этот бесконечный переезд, волнения, ваши концерты. На сегодня с меня достаточно.

– Ну вот… Всегда вы так… И замолчал…

VI

Однако все было устроено. И она была подтянута и гостеприимна. В тонких фарфоровых чашках дымился английский чай, и крошечные изысканные бутерброды во множестве красовались на двух больших плоских тарелках. Все сверкало чистотой. Два больших торшера уютно освещали комнату. На уже знакомой нам складной подставке, на заранее выбранной странице был раскрыт только что привезенный альбом с репродукцией, по своему совершенству сравнимой с подлинником. Словом, жизнь за какой-то час была налажена так, будто и не было никаких отъездов и никаких волнений, будто к этому домашнему вечеру готовились давно, с удовольствием и предусмотрели, продумали все…

– Да. Она умела взять себя в руки. Но ведь в эту минуту она была счастлива. Она была счастлива тем, что Славочке чего-то хотелось, что сейчас он чувствует себя сносно и все пока хорошо.

VII

– Галя, расскажи, как складывалась их жизнь дальше? Как работал Святослав Теофилович? Ведь с каждым годом он все больше болел. Но концертов было все-таки много. Как он успевал их готовить?

– Как только ему становилось лучше, на вес золота ценилась каждая минута. Нина Львовна тут же все налаживала.

Однажды она позвонила мне в Москву из Франции и попросила срочно приехать к ним: Славочке лучше и можно репетировать. Мы должны были дать два концерта из сочинений Грига. Один в Тарусе, в зале городского кинотеатра, другой в Москве, в Музее изобразительных искусств. Для Рихтера не было никакой разницы, где выступать. Концерт для Тарусы готовился с той же взыскательностью, как и любой другой, для любого зала Парижа или Вены. И вот я, не теряя времени, вылетела к ним.

Мы занимались в местной церкви. Нина Львовна не пропустила ни одной репетиции. Слава все время незаметно следил за выражением ее глаз:

– Ну, как?

Она – сдержанно:

– Все хорошо.

Однако в ее взгляде и в голосе его что-то настораживало:

– Но все-таки…

И тут, подойдя к нам и тщательно подбирая слова, она высказывала свое мнение. И это было всегда очень тактично и точно. И всегда нам помогало.

VIII

– Скажи, с ним было легко музицировать?

– О, это сложный вопрос. И да, и нет. Репетировать было замечательно. Его доброта, простота в общении, его умение слушать и считаться с мнением партнера освобождало от скованности. Создавало особый душевный подъем. Он любил, когда партнеры проявляли инициативу, уважал это, считался с этим.

И все-таки в любых ансамблях, с певцами ли, с трио или квартетом, всегда чувствовалось: прежде всего – играет он. Хотя он моментально схватывал звуковую ситуацию, определял в ней место для себя, пропускал партнера вперед, однако его партия никогда не становилась фоном. Нет. Это было музыкальное поле высочайшего напряжения. Оно заряжало все своей художественной энергией. Музицировать с ним было счастьем. Но легко ли? Нет… Не легко…

IX

– Скажи, пожалуйста, был ли какой-то определенный момент, когда их жизнь надломилась?

– Это был скорее не момент, не излом, это был поворот к худшему.

Ты ведь помнишь, как мучили Славочку приступы стенокардии, как часто болело сердце? Тогда врачи боялись инфаркта и рекомендовали операцию – шунтирование коронарных сосудов. На это возлагались большие надежды, надежды не только сохранить жизнь, но и в дальнейшем дать возможность свободно работать. Вот именно надежда свободно работать была очень существенна. Жить и не играть – нет. Он этого не хотел. Итак, вопрос об операции был решен. Но где ее делать? Москва – отпадала сразу. Выбирали между Америкой и Германией. В Америке лечение стоило огромных денег. В Германии – все было доступнее. В обсуждении этого вопроса принял участие Ростропович. Помню, они получили письмо от него. Ростропович предлагал деньги, предлагал оплатить операцию в одной из лучших клиник Америки. Но Слава это предложение не принял (их отношения не были простыми), и осталось одно: Германия.

Операцию сделали. Спустя две недели – осложнение, вызванное сахарным диабетом. Понадобилось еще раз вскрывать грудную клетку. Выздоравливал он медленно. Полного эффекта операция не дала. Он оставался больным человеком, нуждающимся в постоянном наблюдении врачей. Временами его помещали в больницу. Нина Львовна всегда была с ним.

В палате для нее ставили кровать. По утрам вместе с завтраком для него приносили и ей чашечку больничного кофе. Этого ей хватало надолго.

Но ведь в последние годы Славочке приходилось лечить не только сердце. И случилось так, что его попутные болезни тоже потребовали хирургического вмешательства.

В общей сложности за этот период он перенес шесть операций. Последняя далась ему особенно тяжело. Ему оперировали перелом коленной чашечки. Это была относительно простая и безопасная операция. Но он уже устал. Устал от боли, от клиник, от лекарств, от всего того, что мешало ему играть и жить жизнью артиста. У него начались длительные и особенно тяжелые периоды упадка сил, упадка настроения. Развилась бессонница. Нина Львовна старалась поднять его дух. Их время от времени навещали московские друзья. Но облегчения не наступало.

Оперированное сердце работало плохо. Начались отеки. Концертов стало меньше, но все-таки он еще играл. Бывало, он выходил на эстраду, и из зала казалось – он выглядит, как всегда: высокий, прямой и полный. А уже через несколько дней, когда отеки спадали, всех поражала его худоба.

Теперь Нина Львовна большую часть времени проводила с ним. Консерватория была почти оставлена. Но московские дела все же требовали ее присутствия. Она прилетала домой буквально на день и возвращалась. Смена климата, перелеты, постоянная тревога подтачивали ее силы, но она держалась. Славочка после операции на колене передвигался с трудом. Он не мог пользоваться костылями и палкой: болели руки. Приходилось поддерживать его, и она признавалась: это ей не по силам.

Одна болезнь сменяла другую. Так проходили их последние годы. Это было трудное, однообразное, томительное время.

XI

– Как раз тогда в одном из журналов появились мои воспоминания о них – «Маленький портрет в барочной раме».

– Помню. Я их читала.

Они жили тогда на юге Франции, в Антибах. У них стояла теплая зима, похожая на прохладное московское лето. Это была последняя его зима. Они спали с приоткрытым окном, и дом был наполнен влажным морским воздухом. Но что может быть хуже, чем жить в чужом доме! Что может быть хуже чужого уюта!

– Ты знаешь, в этих же местах коротал эмиграцию Бунин. Помню, как раз в ту зиму я читал у него об этом самом «чужом уюте». О камине, полтора века гревшем неведомых ему и не интересных для него людей, о старинной семейной кровати, на которой эти люди рождались и умирали и на которой теперь ему – Бунину – не спалось. О ночном ветре, гремевшем за окном жесткими листьями пальм, и об одиночестве позднего возраста, когда все – в прошлом, а в будущем – ничего.

Я знал, я чувствовал – Святослав Теофилович в жесточайшем, в безысходном упадке душевных сил. И я послал им мои воспоминания. Послал в надежде хоть немного развлечь их обоих. Через несколько дней позвонила Нина Львовна. Она сказала, что они вот уже второй вечер читают мой журнал и у нее то и дело на глаза наворачиваются слезы.

– Но почему? Ведь там нет ничего печального, – удивился я.

– Не знаю, – сказала она. – Может быть, потому, что это очень похоже, а жизнь… прошла…

Она не торопилась кончать разговор. Мы говорили около часа. Наконец я сказал ей, что беседовать с ней очень приятно, но ведь потом ей пришлют огромный счет, и мы попрощались.

Итак – Антибы…

Я достал Бунина. Нашел страницу. И вот…

Бульвар, фонари и маленький порт. Прямо отсюда, от этой набережной уходила яхта Мопассана… Слева – обледенелые хребты Верхних Альп, нежно розовевшие в самую раннюю пору, когда все побережье еще крепко спит. Сейчас все это точно такое, как было тогда.

Еще не так давно жил в Антибах одинокий старик, в прошлом матрос, именовавший себя моряком. Звали его Бернар. Бернар был когда-то другом Мопассана и делил с великим поэтом его бродячую морскую жизнь. «Думаю, что я был хороший моряк», – сказал он перед смертью.

«А что хотел он выразить этими словами? Радость сознания, что он, живя на земле, приносил пользу ближнему, будучи хорошим моряком? Нет: то, что Бог всякому из нас дает вместе с жизнью тот или иной талант и возлагает на нас священный долг не зарывать его в землю. Зачем, почему? Мы этого не знаем. Но мы должны знать, что все в этом непостижимом для нас мире непременно должно иметь какой-то смысл, какое-то высокое Божье намерение, направленное к тому, чтобы все в этом мире “было хорошо”, и что усердное исполнение этого Божьего намерения есть всегда наша заслуга перед ним, а посему и радость, гордость. И Бернар знал и чувствовал это».

Что же чувствовал, о чем думал великий пианист в бессонные ночи последней зимы своей жизни?

Он лежал в темноте и чувствовал на лице влажное дыхание зимнего Средиземноморья, проникавший к нему сквозь окно. Это был тот же воздух, которым дышали и Мопассан, и Клод Моне, и Дебюсси, и Бунин…

Утром окно открывали шире. Он переходил в кресло и смотрел на изменчивое приморское небо. Лицо его было безразлично. Начинался еще один день, от которого он уже ничего не ждал…

XII

– Теперь я расскажу тебе о самом печальном…

Нина Львовна – безвыездно с ним. Она не решается даже на поездку в Ниццу, в церковь, в день памяти своей матери – восьмого марта… Она не отходит от него. Она с ним во время коротких прогулок по саду. В ее руках легонький складной стул. Через каждые 10–15 шагов он садится и отдыхает. Она с ним весь день. Ночь проводит, прислушиваясь, время от времени подходя к нему поправить одеяло или подушку, помочь повернуться в постели. Она живет только им и не обращает внимания на себя. Но силы ее на исходе.

Кроме того, начинаются денежные трудности, концертов больше нет. Ни льгот, ни страховок они не имеют. Недобросовестные фирмы тайно выпускают рихтеровские диски, а деньги не переводят.

Оплачивать труд юридических контор они не могут. Они беззащитны. Остается одно: ехать в Россию. Но перед отъездом решено в последний раз провести медицинские консультации и обследования. Местные врачи уже бессильны. Им они больше не доверяют. Решено отправиться в Вену.

В это время я как раз приезжала туда, и мы встречались.

XIII

Маленький скромный отель. Одна комната. Это и гостиная, и кабинет, она же и спальня. Рядом – номер Милены. Ты знаешь Милену? Милену Боромео? Она была их секретарем и преданным другом. Итальянка, с прекрасным русским языком, она следовала за ними последние годы, разделяя все сложности их жизни.

Раньше, когда Славочка играл, она была его импресарио, но сейчас ее обязанности стали шире. Теперь при необходимости она заменяла Нину Львовну в деле приготовления еды, могла быть медсестрой, сиделкой, санитаркой, а то и юристом, и очень толковым юристом. Это бывало. Она их любила и берегла. Она была их опорой…

Я застала всех вместе. Они ждали меня…

И вспомнились мне роскошные отели, номера-анфилады, еще недавно пышно принимавшие этого великого человека, вспомнилось, как предугадывались его желания, как точно, с каким рвением выполнялись его распоряжения.

Я сравнила то и это, и мне стало больно за него. У всеобщей любви короткая память. Он сидел одетый для выхода, и его элегантность в сочетании с исхудавшим лицом, тонкой шеей и острыми коленями поразила меня.

В этот последний год своей жизни он любил, когда его вывозили в какой-нибудь заранее выбранный им ресторан или кафе.

Это было хоть и минутным, но все-таки развлечением. Переменой обстановки. Это было отдыхом от больниц и уже почти бесполезных врачей. В этих выездах его всегда сопровождали несколько человек. И ему нравилось доставлять им это удовольствие.

Вообще он любил, когда людям около него было хорошо. И вот он с трудом вышел к машине и с еще большим трудом в нее сел… Нина Львовна заняла место рядом со мной, и мы отправились в маленький загородный ресторан, очаровательный и уютный.

Он любил это место. К нам присоединился их венский знакомый, актер и любитель музыки. Так мы и отобедали.

А потом надо было возвращаться: мне – к своим делам, им – в их маленький номер, к бездействию и к ожиданию наступающей ночи…

XIV

Прошла неделя, и я уезжала.

У нас был прощальный обед в одном из лучших ресторанов. На столе лежали открытки. Я попросила:

– Подпишите мне.

Он взял одну, перевернул и, чуть помедлив, написал уже не твердой рукой: «Прелестнице в ля мажоре».

– Почему в ля мажоре?

– О, это давняя история. Я помню, еще девочкой, бывая на их концертах, я сияла от счастья. Он же всегда хорошо видел публику. Он выхватывал из зала отдельные лица, выражение глаз, манеру сидеть. Как-то он спросил Нину Львовну: «Что за прелестница сияет там в ля мажоре?» Он часто определял тональности людей. Тональность означала для него не только характер, но и судьбу.

– А Нина Львовна была в какой тональности?

– В фа-диез миноре.

– Фа-диез минор… Это восьмая новелетта Шумана, это сицилиана из двадцать третьего концерта Моцарта?

– Да, если хочешь, это так…

– Что значит мир абсолютного слуха! Ведь похоже!

– Этот нематериальный мир точнее материального. Хотя многим он кажется субъективным.

– Так что же было в ресторане?

– За обедом он все время молчал. Погруженный в себя, он больше смотрел на свои руки, чем на роскошное убранство стола.

Когда подали десерт, он тихо сказал:

– Посмотрите, за моей спиной сидит старая женщина. Совершенная Жанна Моро. Правда?

Казалось, он, не поворачиваясь, видит вокруг себя. От него ничего не ускользало. Впечатление рождало ассоциации. Он любил жизнь. Хотел жить и безмерно страдал, что жизнь уходит.

Но настало время прощаться. Наутро я улетала. Я спросила его, не хочет ли он что-нибудь передать в Москву.

– Кому?

– Ну, Журавлевой Наташе.

– Ей?.. – Он подумал. – Пусть приезжает…

– А Виктору[8]?

Он снова помолчал:

– Передайте: я на него надеюсь…

– А мне?.. Что бы вы пожелали мне?

– Вам?.. Вам – счастья…

XV

– Из Москвы я писала им и просила как можно скорее вернуться. Ведь здесь их ждали друзья, уютный и удобный дом, дача. Да и наши врачи, как казалось, могли бы попытаться еще раз помочь ему. Во всяком случае, жизнь и лечение были у нас доступнее.

Итак, 5 июля 1997 года они уезжали. К самолету его почти несли. Во время перелета он лежал, закрыв глаза. В Шереметьеве его вынесли на складном стуле.

В квартире было много цветов.

Он вяло сказал:

– Красиво…

И надолго замолчал.

XVI

Первую ночь он на удивление хорошо спал.

Утром, позавтракав, поехали на дачу. В Москве стояла духота. На даче он заметил:

– Как выросли деревья. Раньше было больше солнца…

В первый же день его посетили врачи. Осмотр ничего определенного не дал, и все решили: ждать и наблюдать, не меняя прежних назначений. При нем осталась Ирина Воеводская, опытный врач и давний их друг. Через несколько дней он почувствовал себя бодрее. Он стал словно оживать, выходить из глубочайшей депрессии. В его комнату поставили маленькое электронное пианино, уже несколько лет сопровождавшее его. Он начал понемногу заниматься. Что же выбрал он? Какую музыку захотел играть после долгого перерыва? Это были сонаты Шуберта. Он не мог играть подолгу, но он играл, снова играл! Казалось – он побеждает. Он одолеет. Он теперь дома, а дома и стены лечат.

Он уже совершал автомобильные прогулки. Его возили по окрестностям, по тем местам, что когда-то исходил он вдоль и поперек. Он помнил все. А память уничтожает время. Он все узнавал.

Старые деревья были такими же. А коттеджи эклектичной архитектуры – кичливые жилища скороспелых и инфантильных русских капиталистов, – он не замечал их. Он не замечал, что старый проселок превратился в шоссе, что над знакомой кромкой леса появились мачты каких-то антенн.

Он радовался возвращению в это пространство, в эту географическую точку. Вот за тем холмом – он помнил – красно-белая церковь Нарышкинского барокко. Она стоит там уже триста лет. И сколько еще простоит! Что значат эти коттеджи и антенны в сравнении с покоем здешних небес, с солнечными громадами летних, неподвижных облаков, с широким горизонтом, над которым едва движется точка далекого, беззвучного самолета. Какие перемены могут изменить или возмутить этот мир? Что значат они перед лицом прошлого?..

XVII

В понедельник были гости. Его повезли в маленький грузинский ресторан, расположенный прямо у шоссе в нескольких километрах от дачи.

В зале никого не было. Сели. Из-за бамбуковой ширмы появилась официантка. Юбка ее была так коротка, что полностью пряталась за крахмальный передничек, и заподозрить ее наличие на бедрах девушки было невозможно.

Он взглянул и тихо спросил:

– А где у нее юбочка?

Он почти не ел. Его все время клонило в сон. На обратном пути он дремал.

Приехав, сразу же лег. Дверь в его комнату закрыли…

Вяло и тихо прошел день. За ним – второй. На улице установилась скучная серенькая погода. Ни солнца, ни дождя. Ни тепло, ни холодно. В четверг с утра он почувствовал страшную слабость и боли в сердце. Давление оказалось совсем низким.

Нина Львовна растерялась. Вот оно! Началось! Приступ в России! Кому звонить? Кого звать?

Около него захлопотала Евгения Михайловна Лелина – добрый спутник всей их жизни. В прошлом актриса, она была смолоду в близкой дружбе с семьей Дорлиак. Он любил эту милую женщину, эту постоянно преданную им душу. В трудные минуты ему было с ней просто и легко. Но сейчас он вряд ли замечал ее.

Давление упало еще. Он уже не мог сидеть. Он терял сознание. Вызвали скорую. Врачи провозились около часа, и он почувствовал себя лучше.

Приехали Ира Воеводская, Наташа Гутман и еще кто-то. Стали советоваться: что же делать? Нина Львовна боялась русских больниц. Была уверена: там не разберутся, не спасут. Может быть, все же остаться дома? Вызвать лучших врачей, нанять медсестер и сиделок? Тут рядом дача академика Воробьева – врача с мировой известностью. Он не откажет.

Но сможет ли он помочь без обследования? Без консультаций? Нет. Оставаться дома никак нельзя. Это смертельно опасно. И все решили немедленно везти его в Центральную клиническую больницу. Нина Львовна этому решению подчинилась. Наташа Гутман тут же связалась с министром, министр отдал распоряжение, и можно было ехать.

XVIII

– Галя, ведь ты была тогда с ним?

– Да. Он ждал машину сидя: так ему легче дышалось. Он был страшно слаб, и я поддерживала его. На его сильно отекших ногах были белые носки. Тапочки стояли рядом. Нина Львовна, боясь, что он замерзнет, попросила меня надеть их ему.

Я нагнулась и попробовала это сделать. Мне казалось, я делаю ему больно. Тапочки не надевались.

Нина Львовна подошла и быстро с усилием натянула их.

Он качнулся, часто задышал и вдруг спросил:

– А над чем вы… работаете?

Я не поняла, о чем он.

– Над чем работаете? Что поете? Я ответила, чувствуя всю нелепость этого разговора:

– Что пою? Пою два цикла Рябова.

– На чьи… на чьи слова?

– Шиллера и Лорки.

– А… Этого я уже… не знаю…

И тут меня осенило: а вдруг это отвлечет его? И я спросила:

– Хотите посмотреть? Он обратил ко мне страдающее бледное лицо:

– А это… здесь?

– Здесь, в моей сумке. Я нагнулась и достала ноты. Он стал читать. Читать медленно, впиваясь в каждую строчку. Так, переворачивая страницу за страницей, он прочел обе тетради.

Прочел жадно и молча. Я слышала только, как он дышал, словно пил и захлебывался, пил и не мог напиться.

Дочитав последнюю строчку, он сказал, борясь с одышкой:

– Хорошо… Серьезно…

XIX

К двум часам пришла машина. Его вынесли. Носилки задвинули до упора. И теперь, чтобы видеть его, все толпились у колес, заглядывая в окна.

Он слабо улыбнулся и помахал рукой. Машина, покачиваясь, вырулила на шоссе и понеслась к Москве.

* * *

Больница. Коридор. Стол дежурной сестры. Широкие белые двери. За ними чувствуется суета. Туда и обратно снуют врачи. Идут какие-то обследования, процедуры.

– Как давление?

– Давление, кажется, удерживают.

Уехали домой поздно.

На другой день, чуть свет – мы снова здесь. К нему впустили только Нину Львовну. К утру давление стало критически низким. Через некоторое время впустили и нас. Но в палате его уже не было. Его увезли еще куда-то. Нина Львовна сказала, что он в сознании, держится и даже старается улыбаться.

Мы остались в ожидании. Сколько времени прошло – не знаю. Мы были одни. Врачи – исчезли.

Нина Львовна, вконец измученная, опустилась на табуретку. Мы окружили ее. Выглядела она ужасно.

Ира Воеводская искала в сумке какие-то таблетки. Что может быть хуже бездействия! Что может быть хуже чувства собственной бесполезности! Где-то рядом – Он. Там что-то делают с Его сердцем. Но не слышно ни звука. Хоть бы кто прошел, хоть бы сестра пробежала. Спросить бы…

Но вот дверь энергично открылась, и быстро, по-деловому вошел врач. Это был холеный брюнет – южанин в идеальном халате, крахмальной шапочке и со сверкающим стетоскопом на шее.

Нина Львовна встала, мы расступились.

Врач бесцеремонно взял ее за плечи и, глядя куда-то мимо, заговорил с легким акцентом:

– Плохи, плохи наши дела, кисуля.

От возмущения у меня зашлось сердце:

– Не называйте ее «кисуля». Вы же не знаете, с кем говорите!

Он не обратил на меня внимания и продолжил:

– Дела совсем плохи, но давайте договоримся: не волноваться! Только не волноваться! Ладно? Ну, вот… Вы же у нас умница. Вы же знаете, как он болел…

Что это?! Что он говорит?! Он говорит о нем в прошедшем времени?! Нина Львовна пошатнулась.

– Ну, кисуля, так нельзя! Это никуда не годится! Так мы не договаривались. Волноваться мы не будем… Волноваться нам вре-едно… – И вздохнул: – Разве этим поможешь?..

Нина Львовна стала медленно оседать.

– Табуретку сюда! Скорей!!! – крикнул врач.

Полминуты он считал ее пульс, потом тихо бросил кому-то:

– Водички там нет?.. Ну ладно… Мы и так… – И громче: – Мы уже справляемся… Мы уже справились… Мы ведь справились?.. Ну и хорошо…

XX

И вот – нас провели к нему. Он лежал на каталке, под скомканной простыней: голова была запрокинута, и рот широко раскрыт. Казалось, он что-то кричит, кричит не в потолок, а через все этажи в самое, в самое небо…

Нина Львовна припала к нему, и плечи ее затряслись. Она целовала его, прижимала к себе его голову, его огромный лоб, тот самый лоб, которым больше полувека любовался мир. Врач нагнулся к ней:

– Мы сделали все, что могли… Правда… Поверьте…

– Ах, оставьте! Вы только не режьте его теперь, не режьте, я прошу вас… Боже, Господи! Только не режьте…

Врач сказал тихо:

– Нельзя не резать… Тогда мы не сможем отдать его вам…

Нас попросили выйти.

Мы поддерживали Нину Львовну, едва стоявшую. Она коротко дышала и как-то не могла выпрямиться. Она не слушала нас. И только тихо, ни к кому не обращаясь, говорила:

– Они убили его. Убили… Я так и знала. Я все это знала заранее… Ах, Господи!.. Зачем же так?.. Зачем?..

* * *

Через полчаса нас пригласили войти.

Он лежал со спокойным белым лицом. Рот был закрыт. На него уже надели рубашку. Простыня ровно, без складок покрывала его впалый живот и вытянутые худые ноги.

Я подошла, чтобы еще раз увидеть его черты. Ворот рубашки был расстегнут. На груди маленькой подковой алел тонкий надрез…

А Нина Львова уже владела собой. Она молчала, и только на шее ее и под глазами появились темные пятна.

Теперь бояться нужно было за нее. Я стала искать глазами Иру Воеводскую, но не нашла. Больничных врачей тоже не было.

Я тихонько обняла Нину Львовну и почувствовала частые удары сердца в ее маленьком худеньком теле.

Все молчали. Настала та опустошенная, та холодная тишина, что бывает только возле умершего. Это – все… Все… Конец…

Кто-то осторожно тронул мое плечо.

За мной стояла Ира Воеводская.

Она припала к уху:

– Я была… там… Я видела… Я все видела… Ему нельзя было помочь. Такое сердце могло остановиться каждую минуту…

XXI

– Через два часа уже весь мир знал о смерти Святослава Рихтера. Весть эта меня застала на даче. Московские телефоны не отвечали, и только к ночи я узнал, что тело его привезут домой завтра утром. Итак, настали прощальные дни.

Прошли две домашние панихиды, которые отслужил известный московский священник, отец Николай Ведерников. Нина Львовна была очень близка с ним. И отец Николай, пожалуй, был единственным человеком, способным поддерживать и хоть ненадолго успокаивать ее в первых и самых отчаянных приступах горя.

Сколько раз видел я, как она подходила и молча клала голову ему на грудь или прижималась щекой к цепочке креста, а он вздыхал и тихо гладил ее по волосам. Он не говорил утешительных слов, он просто вздыхал, и это было лучше для нее. Он как бы принимал в свое сердце избыток ее страданий, и ей делалось легче…

Он как никто знал ее, ибо на исповедях она до конца открывалась ему. Он горячо и нежно любил ее как человека и чтил как артистку. Ее жизнь была известна и понятна ему. Он никогда не осуждал, никогда не учил, он только сострадал, сострадал временами до слез и – молча молился… Его близость к ней в эти дни была, пожалуй, единственным благом, что дала ей Россия.

Итак, Москва прощалась с Рихтером. Нина Львовна не хотела никаких пышных официальных мероприятий. Два дня прощание проходило дома. И только в день похорон с утра гроб был доставлен в Итальянский зал Музея изобразительных искусств, куда всего на четыре часа был организован доступ посторонних людей. Конечно, в зале и вокруг музея собрался весь город. Прощались без речей. Ни единого слова. Только музыка. Из приглушенных репродукторов звучали один за другим рихтеровские исполнительские шедевры, и это было похоже на картины, на шедевры живописи, что были вокруг. Это был бессловесный мир великого покоя. Рихтер уходил за порог мирского и начинал свой путь в Вечность…

Точно в назначенный час доступ к гробу был прекращен. Зал опустел. Остались только близкие. Гроб подняли, понесли к парадным дверям и через колоннаду вынесли на широкую лестницу. Внизу уже ждала черная лакированная машина. За низкой оградой, на тротуарах, на проезжей части улиц – толпы людей.

Я видел машущие на прощание руки, платки, видел, как издали крестили машину, как клали на дорогу цветы.

Россия прощалась со своим великим художником… Машина тронулась, за ней двинулись другие. Кортеж повернул на мост в Замоскворечье…

XXII

Барочный храм. Свечи. Парча. Потом кладбище… Сорок дней Нина Львовна была недосягаема. Она уединенно жила в Москве, с ней были только самые близкие. Она не подходила к телефону, не отвечала на письма и ни с кем не встречалась. Это были дни самых глубоких ее страданий. Отец Николай советовал ей держать перед собой как можно больше фотографий. И не просто смотреть на них, но общаться, как бы говорить с ними все время…

По-видимому, это помогало. Святослав Теофилович словно оставался дома.

На овальный стол поставили его прибор и уже больше никогда не убирали…

На сороковой день служили панихиду.

Она была в церкви. Я подошел. Она взглянула на меня запавшими глазами, улыбнулась слабо и сказала:

– Завтра я жду вашего звонка.

Так началась работа над биографией Рихтера.

XXIII

Одна за другой прошли осенние недели. Настала зима. Нина Львовна стала появляться на людях. Она занималась пением, но не со студентами. Она давала уроки своим бывшим ученикам, уже известным артистам. Она давала свои советы, когда готовились роли для спектаклей в Вене или в Нью-Йорке, и это было неоценимо. Она, казалось, снова зажила той жизнью, от которой отстранила ее болезнь Святослава Рихтера. И только одного теперь не было в этой жизни. В ней не было главного, не было того, чему все посвящается. Не было его…

Однажды я застал ее с платком на шее.

– У меня прострел, – сказала она.

Прошло несколько дней, неделя, две:

– Ах, этот несносный остеохондроз. Как он мне надоел.

Делали рентгеновские снимки, массаж, проводили курсы иглоукалывания. Два раза в эту зиму она была за границей. Швейцарские таблетки сменяла гомеопатия, растирания, мази, и врачи в разговоре с близкими стали очень осторожно употреблять страшное слово: метастазы…

Спасти ее было невозможно, ни облучения, ни курсов химиотерапии, ни операций делать ей было нельзя. Она бы погибла сразу. Оставалось одно: беречь ее и стараться выполнять ее желания…

Умерла она в ночь на 17 мая 1998 года, на девять месяцев пережив своего великого мужа.

В Большом зале консерватории звучали ее записи. И люди, пришедшие проститься, уходить не спешили. Они занимали места, и зал быстро наполнился… Многие плакали.

А после в их доме устроили поминальный прием.

Стоял долгий душный вечер. В открытых окнах, в широких дверях балкона смутно мерцал огромный город, и его крыши, дворы, парки, далекие новостройки, холмы предместий уже совсем заволокли сумрачные вечерние тени…

Май-ноябрь 2000 г. Москва

Приложение

Три маленьких рассказа

В музее

Москва.

В Музее изобразительных искусств выставка французской живописи.

Я стоял перед натюрмортом Сезанна и вглядывался. И, как мог, постигал. Он тронул меня:

– Вы уже видели Моне, Сислея, Добиньи?

– Нет. Я побуду здесь и пойду.

– Как? И вы не хотите дальше? Но почему?

– Да мне и этого много.

Он был удивлен и даже как будто он расстроен.

На другой день он говорил Анне Ивановне:

– Не понимаю его. Как это можно смотреть одного Сезанна и даже не заглянуть в другие залы.

* * *

Годы спустя он признавался, что более пяти картин за один раз смотреть не может. Устает и не воспринимает…

На концерте

Однажды в Москву приехала греческая пианистка Вассо Девецци. Она пригласила Рихтера на свой концерт в Большой зал консерватории.

Рихтер появился на балконе под портретом Бородина в тот момент, когда Вассо уже шла по эстраде между пультами.

За ней следовал дирижер. Объявлен концерт Моцарта.

Публика аплодирует. Вассо кланяется, придерживая великолепное дворцовое платье.

Но вот с поклонами все, она садится, и зал стихает.

Первые такты концерта просты и прозрачны. Звуки полны, округлы, весомы, мысль ясна, крупна и поэтична. Все безупречно! Словом – Музыка, с большой буквы.

Я вижу Рихтера. Он стоит, опершись на барьер, подавшись вперед, хотя рядом свободные места. Он весь – внимание. Он слушает и смотрит. Видно, как ему нравится. Еще бы! Ведь это – по-настоящему…

Но концерт между тем усложняется, появляются гаммы, рулады, ломаные арпеджио и пассажи.

Вот забились шестнадцатые, заметались руки, и Вассо, увы, померкла. И появилась та внешняя псевдосвобода, тот ложный блеск, за которым всегда скрывается крупный художественный компромисс.

Ничего не поделаешь! Моцарт – это трудно.

Рихтер уже сидит, подперев щеку ладонью, и, чуть улыбаясь, уже не вслушиваясь, ждет конца…

* * *

В артистической он оживленно говорил о чем-то с Вассо. Она, потупившись и раскрасневшись, сияла. Может быть, он хвалил ее платье?

Несчастный случай

Анна Ивановна снимала дачу в дальней деревне за Дмитровом. Автобус ходил туда раз в сутки.

Рихтер любил это место и часто бывал у нее там.

Однажды он приехал со сломанной рукой. Правую кисть обезображивал отек. Средний палец был вывернут.

Он сказал, смеясь:

– Ну, с роялем, кажется, все!

У нее затряслось лицо. Это был конец. Он сунул руку в ведро с водой и спросил:

– Мы будем обедать?

Она ничего не могла добиться. Он только отшучивался. Уверял, что все уже обошлось. Боли нет никакой, а отек от холодной воды сейчас сойдет.

Но следовало срочно отправить его в Москву.

Через десять минут она уже была на краю деревни, где снимали дачу какие-то москвичи с машиной.

Там пришлось долго и горячо объяснять распаренному человеку в майке, кто такой Святослав Рихтер и что такое – его рука.

Ей нехотя пообещали, как закончат дела, подвезти его до электрички.

Потом они обедали. Он неловко ел левой рукой, держа правую в ведре, поставленном на табуретку.

– Что же делать теперь?

– Да мало ли дел… Рисовать, например… А то – буду дирижировать. Может, это и к лучшему. Как знать?..

– Ну, все-таки, как же это случилось? Что это? Метро? Дверь в электричке?

Он засмеялся:

– Это… Это драка, Анна Ивановна.

– Боже! Да это немыслимо!!! Где? Здесь? В Дмитрове?

– Да нет… Там еще…

Он неопределенно кивнул в сторону.

– Но ведь срочно нужно к врачу! Время идет. Будут осложнения!

– Ну вот – осложнения! Какие там осложнения! Ходить по врачам в такую-то погоду! Только этого не хватало! Я бы тут переночевал у вас, а завтра все и так пройдет. Для рояля руку-то все равно не поправить…

* * *

Руку поправили. Через год он играл с прежним совершенством.

Из писем Анны Ивановны Трояновской о Святославе Рихтере

I

…Ты обещал звонить и не сделал этого. Напрасно. Святослав привез тебе какой-то пустяк. Шестого он уехал; когда он спросил меня, передала ли я тебе это и я сказала, что нет, это выглядело как мое невежество по отношению к нему.

II

…Слава 2-го июля уехал в Берлин – Восточный и Западный. (Солидно!) Второй концерт Брамса. Потом Лондон и Франция. В Москве будет 10 сентября, 12-го концерт в Москве. Напиши.

Твоя Анюша.

III

…Слава болеет. Его опять отвезли в санаторий «Сосны». В основном – гипертония; боюсь, что он опять отложит концерты (25 и 27). Когда ему плохо – то и мне нехорошо.

IV

…Митя, мне очень серьезно и глубоко хотелось поделиться с тобой моим Коктебелем:

1) – моя семья – это один ты,

2) бабья я не признаю,

3) Святослав, знающий теперь и Калифорнию, мне не товарищ: он ради меня сюда приезжал, а не ради Коктебеля, который ему не нравится, а я люблю это место… Но мое пребывание здесь пока – провал. В комнате за стеной поселилась скрипачка из Тбилиси. Далее молчу; но принимаю этот факт как заранее обдуманное оскорбление от господина черта.

…И сама я не хороша. К живописи еле присаживаюсь, а ведь это единственное, что есть вне Святослава. Все остальное – он; и немножко – ты. Я ведь скупая…

Пиши. Твоя Анюша.

V

Митька, поверь, что лучшая часть души моей тоскует по тебе, но жизнь тащит меня в другую ненавистную сторону. Сейчас Рихтер здесь. Вчера, 25-го, был у меня. Вечером был концерт его, не из самых лучших. Теперь будет 2 концерта 29-го и 30-го с оркестром, концерт Дворжака в зале Чайковского. Я пойду, и если ты хочешь и можешь – пойди со мной. Беспокоюсь.

Телевизор мне не доступен. Окружение мое страшно. Соседи! Больше сил нет. Хуже всего угрозы!!!! Ибо оне всесильны…

Анюша.

VI

Митюша! Извещаю тебя на всякий случай, что 7-е и 8-е я буду жить у Ангелины Васильевны[9]. Это твои дни. Если повлечет тебя ко мне, приходи после 10-го ноября.

Святослав будет в Москве 15 декабря. Боже, что это за соната B-dur-ная! Митя, в каком неземном храме подслушал Шуберт первую тему? Начало!!

Здоровья у меня больше нет. Что же делать: мое одиночество страшно, но я дышу любовью этого колоссального пианиста.

VII

Митюша, тот факт, что я не пригласила тебя в концерт Рихтера вчера, 18-го, имеет 3 причины.

1) До самого 18-го я не была уверена, что концерт состоится.

2) Я обещала взять с собой Зеленина.

3) Мне больше всего хотелось, чтобы ты услышал концерт Грига.

Возможно, что следующий концерт будет 30-го апреля, в четверг, и я обещаю тебе этот концерт. Приходи 30-го в 6 ч. в Скатертный. Вчерашним концертом Рихтер недоволен…

Целую А.

VIII

…Сейчас меня хватает только на то, чтобы дышать Святославом. 3 дня тому назад он прямо от меня уехал в Лондон.

Он не бросает меня и склоняет лысый свой лоб, чтобы я его благословила. – Загадочное существо, играющее МЫСЛЬ композитора…

…Мне необходимо, нужно знать, можешь ли ты посещать его концерты? Ведь он по-прежнему мне приносит всегда 2 билета. Если ты захочешь прийти ко мне, я прочту тебе письма, которые он писал мне в Коктебель из своих турне, и покажу тебе уникальное его фото, которое он теперь мне подарил. Конечно, я живу им. Он приедет в Москву числа 13-го, 15-го ноября…

Анюша.

IX

…Скучаю о тебе и о милой квартире твоей. Но письмо это – только извещение о Святославе: его концерты 19-е, 20-е, 25-е и 30-е пока что должны состояться. Приедет он, вероятно, 17-го. Тогда телеграфирую. Я никуда не гожусь. Мечтаю об апреле, когда буду (с Божьей помощью!) жить у тебя. В квартире омерзительно трудно. Из-за этого побаиваюсь приезда Славы. А прежде ждала его с радостью.

Как отвратительно трудно!

Целую. Твоя А.

Из переписки со Святославом Рихтером

Святославу Рихтеру к семидесятилетию со дня рождения (черновик)

Фантазируя, наталкивается поэзия на природу. Живой действительный мир – это единственный, однажды удавшийся и все еще без конца удачный замысел воображения…

Борис Пастернак

Я не представляю себе Гете, Микеланджело или Толстого моложе семидесяти лет. И Пикассо… И Томаса Манна…

Ведь автор «Доктора Фаустуса» не может расти, развиваться, становиться на верхние ступеньки с нижних. Это дано, это есть и это навсегда…

Непонятно мне и то, что Томас Манн родился еще во времена Вагнера и стал известным писателем еще при Льве Толстом. Ведь в живом духовном мире не существует прошедшего времени, как и возраста с биографической точки зрения. Здесь возраст всего лишь облик, внешний вид… Словом – портрет.

Старый ли Толстой? Трудно сказать. Не знаю. Но я так же не знаю, молодой ли Пушкин. А Пастернак, старый или молодой? Этого не знает никто, ибо то, что мы получили навсегда, не измеряется возрастом.

Как-то у Пастернака я прочел: «Портретист, пейзажист, жанрист, натюрмортист? Символист, акмеист, футурист? Что за убийственный жаргон? Ясно, что это наука, которая классифицирует воздушные шары по тому признаку, где и как располагаются в них дыры, мешающие им летать?»

Как часто мы думаем об этом! Как много имен и явлений измеряется именно так и как мало тех, которые не измеряются вовсе…

Живя среди бесчисленных предметов, мы выбираем и окружаем себя любимыми. Безразличные держим подальше, а надоевшие засовываем куда попало. С глаз долой.

И все же любые предметы – это вещественное выражение мысли. Это материал. Здесь есть свои сословия. Аристократы и плебеи. Итальянский мрамор и известняк. Тончайший фарфор и глина. Нежный лак французского секретера и раздельная доска, навсегда пропахшая луком.

И лишь один материал все-таки вне сравнений: это – музыкальный звук. Я всегда чувствую эту несравнимость, когда настраивается оркестр. Ведь еще ничего нет. Хаос. Все неорганизованно, как попало стремятся к «ля», и уже все происходит.

Этой зимой я был в Музее и поднялся на выставку Матисса. В Белом зале Вы репетировали сонату Прокофьева с флейтой. Дверь была приоткрыта, и я, осматривая рисунки, слушал, как через узкую щель влетали в колоннаду изысканно-поэтические поддутые звучности… И вспомнил: «Фантазируя, наталкивается поэзия на природу…»

На стенах – книжная графика Матисса. Но, как мне кажется, Матисс не делал рисунков для книги. Он рисовал на книге. То есть попросту покрывал рисунками оставленные для него чистые места.

Линии – свободны и прихотливы, будто это ручьи, будто всегда так и было, конечно же, это не искалось. И к этому не было пути. Это просто создавалось из ничего, да и все.

И опять подумалось: ну вот Матисс – молодой он или старый? Пошел дальше, огибая Белый зал.

Римские портреты. Это так современно, что поневоле теряешься. Ведь все эти лица до сих пор окружают нас, каждый день дышат в щеку в метро. Много ли 20 веков или мало? Или все эти цифры и расстояния – лишь путаница воображения?

Готика. Византия. Я обходил зал, как грудную клетку, слушая со всех сторон. И теперь совсем рядом за тонкой стеной билась прокофьевская Соната. Свистящее дыхание флейты осталось в колоннаде. Здесь же под самым сердцем большой черной «Ямахи» оно исчезло совершенно…

«Живой действительный мир – это единственный, однажды удавшийся и все еще без конца удачный замысел воображения…»

«Фантазируя, наталкивается поэзия на природу».

Очень люблю Вас и обнимаю крепко в этот день, дорогой Святослав Теофилович. Ваш Митя.

18 марта 1985 г.

К Новому году (вензель) Черновик

Дорогой Святослав Теофилович!

Я уверен, что в сердцах многих артистов, литераторов, живописцев, ваятелей Ваше искусство, Ваша личность занимает совершенно особое место.

И поэтому среди современных художественных достижений существует множество Ваших воплощений прямых и косвенных. И пусть все они, большие и малые, будут праздничным фейерверком в Вашу честь, пылающим Вашим вензелем.

И моя работа пусть станет искрой в этом мире радостного и безопасного огня.

С Новым годом!

Ваш Митя.

Les Merveilles de Chartres (Eure et Loir) 5.921 Le tour du choeur de la cathédrale: Adoration de l’Enfant par les Bergers et les Anges (sculpture de Jean Soûlas)

Милый Митя!

Спасибо за поздравление. Спасибо за добрую память! Спасибо за вензель!

Счастья Вам всем в новом году.

Ваш Святослав Рихтер.

Концерт в Архангельском. Из письма о концерте в Архангельском (черновик)

Эти пьесы Чайковского всегда вызывают хорошее чувство. Они связывают с детством. У нас их играли. Многое слышал я и от Игумнова. Это навсегда стало непреложной частью домашнего обихода, ну, как печка или свечи на письменном столе.

Вчера же, впервые, я понял, что они наполнены большой и сложной поэзией и тончайшей художественной мыслью, которая скрывается от неточного или поверхностного прикосновения. И нет в этой музыке никакой иллюстративности, как принято считать. Это как Тютчев. Сложно тем, что уж слишком просто. Очень похоже и будто бы абсолютно доступно. Да и шероховатости видны. Иногда мелькнет банальное слово. Это, может, и так, однако…

Однако – все по порядку.

Этот день был счастливым с утра. Все как-то ладилось. Открыт балкон. Прохладно. С высоты – пестрота деревьев Кусковского парка. Я стараюсь представить, как у Вас проходят эти часы, и мне почему-то кажется, что Вы часто, но ненадолго подсаживаетесь к роялю.

После обеда мы стали собираться. Приоделись. В начале четвертого я усадил Нину с Сережей в машину, и мы не спеша двинулись из Кускова в Архангельское. Сразу выехали на Кольцевую, ибо перед концертом города никак не хотелось.

Осень. Сырые стволы. Листья осин похожи на медные деньги.

Иногда мы въезжали в дождь и, обгоняя грузовики, входили в плотность грязного, мокрого тумана.

У Братцева на холме показалась и скрылась, словно кивнула, Воронихинская усадьба.

Свернули на Волоколамское шоссе, и тут же, слева, под гору открылся широкий простор с холодной серой рекой и далекие скаты лесистых пологих холмов.

Впереди, где-то над Звенигородом, стояли тяжелые тучи, может быть, уже наполненные первым снегом.

И все это было похоже на Тютчева:

Под дыханьем непогоды

Вздулись, посинели воды

И подернулись свинцом…

По лесной просеке заехали за Архангельский ресторан и здесь вышли. Пахло мокрой корой и грибами. Вечерело, но свет еще не убывал.

Есть в светлости осенних вечеров

Умильная, таинственная прелесть,

Зловещий блеск и пестрота дерев,

Багряных листьев томный, легкий шелест…

Безлюдье. Публика начнет собираться через час. Мы одни. Ворота. За ними одинаковая светотень, пойманная алебастровой колоннадой. Отстраненная, замкнутая, мемориальная красота: все вроде бы светло и в то же время не очень. Не очень, потому что весьма строго и весьма серьезно.

И на порфирные ступени

Екатерининских дворцов

Ложатся сумрачные тени

Октябрьских, ранних вечеров…

Прибранная усадьба ждала…

В овальном зале заканчивают приготовление рояля. Золото в черном лаке, струны, алые полосы сукна, словно надрезы по линейке.

Сквозь множество зеркальных окон влажный партер, мраморные спины скульптур, покой далекой равнины и над этим:

Туманная и тихая лазурь

Над грустно сиротеющей землею

И как предчувствие сходящих бурь

Порывистый холодный ветр порою.

Вот рояль готов. Он стоит с поднятой крышкой чуть наискось к рядам старинных усадебных кресел.

Вам будут видны тютчевские небеса, а публике – Ваши руки.

Сейчас уже Вас ждут с минуты на минуту…

26.9.86 Калуга.

Гостиный двор.

Памятник архитектуры XVIII – XIX вв.

Милый Митя!

Спасибо за хорошее, поэтическое письмо… Я еду по направлению к Италии. Позавчера играл в Калуге. Сегодня – Брянск.

Шлю наилучшие пожелания всей семье и целую.

Ваш С. Рихтер.

О радиопередаче (черновик)

Дорогой Святослав Теофилович, только что окончилась передача Вашего концерта (запись по трансляции 7 или 9 мая? 1957 года). Вы знаете, я помню его, этот концерт. Помню именно это исполнение Сонаты Шуберта. Какое воспоминание! Как удивительно было вновь оказаться в этих звуках спустя 30 лет!

Это была пора моей первой влюбленности в гениальную Сонату Шуберта.

Мы с Анной Ивановной сидели рядом, как всегда в 5-м ряду, и оба были совершенно счастливы. Наши локти лежали на одном подлокотнике, и мы легким нажатием то и дело приглашали друг друга разделить эти чудесные переживания.

Помню вторую часть Сонаты, по-моему, вершину всего концерта. И после «Мысли мертвых» Листа и какие-то параллельные пассажи вроде 4-х хроматических гамм, и страшные латинские фортиссимы Dies irae. Вы сильно поднимали кисть, и нам была видна ладонь и где-то сквозь прямые пальцы попавшая в тесноту левая рука. Анна Ивановна шепнула мне, что это далось большим трудом.

А потом полонез, и веера, и воротники, и сияющие глаза. И уж совсем в конце жутковатая рапсодия Листа, что-то опасное, чадящее, что-то почти конокрадское, настоящая цыганщина.

На бис – была любимая пьеса мамы «Серые облака».

Я шел домой и все перекладывал в уме эти шесть простых и печальных нот.

Помню, после Ваших концертов был особый подъем. И начинался он не сразу, а назавтра. Сразу – реальность оглушала. Триумф, овации, знакомые: «Ах, это вы? Вы тоже здесь? Боже, какой пианист!» Но уже ночью, в постели перед самым сном, начиналось настоящее видение концерта. Все вместе, все сразу: звук, мимика, жест теперь составляли единое целостное понятие Шуберт – Лист.

Свою руку, хранившую Ваше пожатие, я подкладывал под затылок, и мне казалось, я получаю еще что-то от Вас…

Спасибо и до свиданья. Ваш Митя.

Милый Митя!

Мне, к сожалению, пришлось спешно уехать, и мы так и не повидались после Рождества. Спасибо Вам еще раз за подарки и верность. Буду в Москве, наверное, только в апреле. Много занимаюсь, а также хожу по Парижу пешком. В музеях пока не побывал из-за недостатка времени.

Желаю Вам и Вашей семье всего самого хорошего.

Целую. С. Рихтер.

Paris. Place de la Republique,

23.04.1992

Выставка 5.10

Дорогой Митя!

К сожалению, не мог Вам раньше написать, т. к. был занят подготовкой к вчерашнему концерту в Большом зале (квинтет Шостаковича).

Ваше приглашение на 28-е сентября я получил, к сожалению, только на следующий день: утром поэтому не смог быть на открытии. Спасибо за него и за каталог.

1-го октября я был на Вашей выставке и хочу Вам написать о моем впечатлении. Во-первых, я Вас поздравляю с достигнутым мастерством, уверенностью и блеском, которые я почувствовал, осматривая выставку.

Насчет графики: я честно скажу, что многое мне было чуждым (может быть, в выборе тем, может быть, в их воплощении). Остались же в памяти «Зонтики на пустом пляже» (предпоследняя внизу, на первой стене). Три работы на третьей стене (перпендикулярной к первой и второй): пейзажи с деревьями, что-то вроде сеток круглых, 3 церкви издали; и между окон «Человек, сидящий на диване».

Работы под впечатлением книги Маркеса я как-то не воспринял…

Из медалей мне больше всего понравились те, которые выставлены в середине зала – по-моему, они благородны и очень вписываются в форму (архитектура, Магнитогорск (кажется) и космические). Гоголь и Шостакович очень интересны.

Из работ Нины Посядо мне понравились: Цветаева, Ф. Толстой, Вивальди и Гендель.

Дорогой Митя, хотел бы, чтобы Вы не опечалились моей критикой и откровенностью.

Еще раз спасибо и передайте сердечный привет Вашей жене.

Целую Вас, Ваш Святослав Рихтер.

Черновик

Дорогой Святослав Теофилович.

Я очень благодарен Вам за откровенное и доброе письмо и за ту готовность, с которой Вы приехали на выставку и потратили на меня время.

Я понимаю, что подробный разбор всего, что я выставил, выраженный мягко, дружески и совершенно откровенно, потребовал немало душевных сил, и я благодарю Вас за такое серьезное и бережное отношение ко мне.

Мне было очень радостно прочесть о том, что Вы почувствовали на выставке мастерство, уверенность и блеск. И я в это поверил, так как Ваше письмо, его содержание и тон исключают всякое недоверие.

Конечно, мне бы хотелось, чтобы все было наоборот. Пусть бы не было ни блеска, ни мастерства, а то, что я делаю, чем живу, оказалось бы более близким для Вас. Ведь Ваше мнение для меня дороже всех остальных вместе взятых.

Что скрывать – я очень огорчен.

Наверное, постоянное стремление выразить в своих работах что-то очень существенное для меня, но то, чего, пожалуй, нет в изобразительном искусстве, а что проявляется в жизни, или в литературе, или в публицистике, наконец, завело меня в область крайне субъективную, и я почти потерял связь со зрителем. Я вижу сам, что мои вещи резко некрасивы, и в этом, наверное, и есть причина Вашего неприятия того, что Вы видели. Мне сказали, что Вы были на выставке два раза, оба раза с Олегом[10]. Спасибо вам обоим.

В последние годы я занялся преимущественно черно-белой графикой, ибо состояние моей крови не подпускает меня ни к живописи, ни к металлам.

Очень рад, что Гоголь и Шостакович показались Вам интересными.

Листы к книгам Маркеса названы так условно. Это рисунки о физической боли, а если говорить буквально, то это Раменская больница, где я провел короткое, но весьма значительное для меня время.

Назвать это своим именем было нельзя, так как в этом случае рисунки были бы немедленно сняты. Конечно, это не имеет значения при оценке, но просто к слову.

Нина тронута и рада, что Вы отметили среди ее работ Цветаеву, Толстого, Вивальди и Генделя. Она благодарит Вас и кланяется. Я же обнимаю Вас крепко и как-то по-новому благодарно Вас люблю.

Ваш Митя.

В больницу (черновик)

Дорогой Святослав Теофилович, сейчас узнал, что Вы больны, в больнице, и Вам только что оперировали сердце…

Ваше письмо из Вены, не содержащее ни слова о здоровье, как теперь я понимаю, было отослано перед самой операцией…

У меня какое-то горькое чувство, что это произошло не в Москве.

Конечно, в любом городе мира для Вас, естественно, будет сделано все самым лучшим образом, но мне, в моем эгоизме, хотелось бы в это трудное время быть ближе.

С какой бы радостью я посидел бы с Вами, если бы Вы того захотели. Подал бы и принял все, что подают и принимают в таких случаях, погладил бы по руке, а дальше, глядишь, стало бы легче, и мы, может быть, вспомнили что-нибудь хорошее, Анну Ивановну, например, и поездку в Теряево, и пиво в грязных кружках на полустанке, или, может быть, ту Пасху, когда мы с Вами выкрасили разом сто яиц, не сделав ни одного одинакового и даже похожего.

Но Вы далеко. Вы захотели пройти свое испытание у чужих. Чего же не доставало Москве? Умения? Собранности? Надежности? А может быть, сердечности?

Наверное, последнего…

А ведь сколько сияющих глаз и даже счастливых слез я видел именно в Москве на Ваших концертах много десятилетий подряд.

Мы берем и не возвращаем. Мы всегда в долгу у любимых художников. И сейчас я как-то особенно остро чувствую это. Конечно, Вас любят, любят по-настоящему. Но кто может сейчас разделить с Вами больничное одиночество и страдание?

Милый, дорогой Святослав Теофилович!

Шлю Вам в эти дни всю мою любовь! Да пребудет она с Вами!

Сегодня Великий четверг. Мы с Ниной зашли в церковь на улице Неждановой, прямо под окнами недавней Вашей квартиры, окнами шестого этажа. Кажется, только вчера мы перевозили сюда книги и ноты с улицы Левитана.

…Дом высился, как каланча,

По тесной лестнице угольной

Несли рояль два силача,

Как колокол на колокольню.

И дальше:

Жилец шестого этажа…

Я всегда вспоминаю это, проходя здесь. Почему-то именно здесь, а не на Бронной…

Целую Вас и Нину Львовну. Христос воскресе!

Ваш Митя.

Воистину Воскресе, милый Митя!

Я только что вернулся и нашел Ваше душевное письмо и книжку «Всходы вечности» (ко дню рождения). Спасибо Вам за нежное чувство и подарок. Я всегда очень ценю непосредственность, свойственную Вашей личности.

Желаю Вам и Нине только Счастья.

Ваш С. Рихтер.

Письмо-воспоминание (черновик)

Дорогой Святослав Теофилович!

Ваш замечательный подарок получил. Что же подарить Вам в ответ? Рисунок? Ну, нет. Рисунки пусть дарит Вам Пикассо! Я же решил написать Вам письмо-воспоминание, в котором Вы увидите свой портрет, тот портрет, что сложился в моей памяти. Это и кстати. Ведь Ваш подарок мне имеет надпись: «на память о прошедших днях». Так вот: о прошедших днях я и хочу написать.

* * *

Впервые я увидел Вас в 1947 году. Наверное, это было в мае, а может, и ранней осенью. Я летел домой, что называется «сломя голову» после какой-то уличной игры.

Вдруг на дорожке нашего палисадника я почти столкнулся с незнакомым человеком. Он был высок, рыжеволос, в голубой легкой рубашке и кофейных брюках, но главную примечательность составляли красивые заграничные ботинки, хоть и не новые, но все еще великолепные. В тот день у нас тайно гостил близкий друг моих родителей, репрессированный летчик, и появление чужого возле нашего дома меня испугало. Но облик незнакомца убеждал мгновенно – это безопасно.

Я сделал тот несколько неловкий, неопределенный поклон, как делают полувоспитанные подростки, когда видят старшего на «своей» территории, и посторонился, пропуская.

Незнакомец чуть улыбнулся, чуть поклонился, но как-то так, как не кланялись люди нашей среды. В этом полупоклоне и полуулыбке была «манера». Мы разминулись. Я оглянулся и увидел: один ботинок у него был слегка надорван по шву, как бывает, когда обувь надевают и снимают не расшнуровав. Это тоже я отметил: надо же, такие ботинки – и не бережет! На дорожке туда и обратно отпечатались узорчатые следы заграничных подошв.

Мама сказала: «Кто-то от Анюши приносил билеты на концерт Рихтера», – и ушла в дом.

У сарая щипала траву наша коза, а я думал: «Кто бы это мог быть?» И почему-то мне казалось, что Рихтер и мой незнакомец – одно лицо. Но это было невероятно. Ведь не могла же Анюша послать самого Рихтера передавать кому-то билеты на его собственный концерт.

Через два дня мы с мамой пошли на концерт – сонаты Бетховена. На эстраду Большого зала консерватории вышел владелец надорванного ботинка. Вы знаете, это долго будоражило воображение. Подумать только, Рихтер был в нашем доме, сам билеты принес и… и не представился. А я вот – угадал… Каково?!

Прошло несколько лет нашего знакомства. Однажды Вы пригласили нас в гости по случаю новоселья. Вы с Ниной Львовной получили квартиру на улице Левитана, совсем рядом с нами. Вы предупредили нас, что там все пока не устроено, бедно и вообще «кое-как». Настоящий трактир. Поэтому одеваться следует как можно хуже, и если нет заплат на одежде, то их нужно пришить… Не помню сейчас, что помешало маме пойти к Вам, и я отправился один. Это было ответственно. Самостоятельный визит к Рихтеру! Легко ли в пятнадцать-то лет?! Однако делать нечего, приглашение было немыслимо не принять. Я наломал огромные ветки белой сирени и выпросил у соседки живого петуха. Мне казалось, это то, что нужно для колорита трактира. Не скрою, потом я терзался. Не слишком ли? Тем более что петух внес изрядную сумятицу и испачкал шкаф, единственный предмет мебели, только что купленный для новой квартиры…

А еще вспоминается мне чудесный праздник Пасхи, тоже в те годы, и тоже у Вас на улице Левитана. Мы вместе красили яйца, и вы рассказывали, как Ваша мама смешивала красные яйца с белыми, и получалось красиво и строго. Тогда я спросил Вас: «Как Вам кажется: Бог есть?» Вы задумались и долго молчали, раскрашивая яйцо. Потом сказали тихо и медленно: «Я не знаю…» И я понял или почувствовал всю сложность этого ответа. И полную его правду.

Вскоре настало время дач. Я приехал к Анне Ивановне в подмосковный Красногорск, где снимала она комнату с террасой у пожилых молодоженов, что было довольно трогательно и смешно.

Еще от калитки я увидел на подоконнике загорелый красно-медный локоть. Вы только что вошли, прямо передо мной. Собирались обедать. Анна Ивановна с Натальей Владимировной[11] хлопотали у керосинок.

Наталья Владимировна была тогда уже столь глуха, что прорваться к ней составляло изрядную трудность и требовало усилий. Анна Ивановна весело раздражалась и то и дело кричала ей:

– Ж..А!!

Наталья Владимировна ничего не понимала, но – о, ужас! – согласно кивала в ответ. Анна Ивановна, уронив голову на стол, хохотала до слез.

Отобедав, мы отправились куда-то по окрестностям. У самой калитки нас догнал хозяйский пес. Он почти впрыгнул Вам на руки. Помните, сколько весил этот обаятельный зверь? Уж никак не меньше тридцати килограммов. А может, и больше.

У плотины во дворе двухэтажного барака пьяновато пели. Видно, было застолье. Ситцевая фабрика, выстроенная сто лет назад, напоминала оперный замок. Она мочила свои стены в водах грязного пруда, но отражения были восхитительны, отражения были, как у Моне.

Мы продвигались по сырой и мягкой тропинке среди крапивы. Мне нравилось, как Вы ходите. Легко, стремительно, и голова слегка набок. Я старался ходить так же. И, знаете, имел успех у своих однокурсниц – ваших горячих поклонниц!..

Года через два, помню, Вы поехали за границу в первый раз. Это была Чехословакия. Все очень волновались. Концерты, как мы слышали, были замечательными. Приехав в Москву, Вы зашли к нам. Я получил от Вас альбом Йозефа Судека «Прага» с короткой надписью «Мите – Слава!», книгу об органах Праги, которой я зачитывался, галстук и щегольские плавки. Я их обновил, копая траншею, пробираясь к лопнувшей водопроводной трубе у стены нашего института. Это называлось «производственной практикой».

Прямо через день по приезде был Ваш концерт в Малом зале – долг, оставшийся с зимы. После Чехословакии Вы были усталым и напрочь забыли текст в фуге Цезаря Франка. Помню этот ужас. Вы держите правую педаль. Звуки стоят, как забор, а зал потрясенно молчит…

Я был подавлен. Часть ночи писал Вам письмо. Спустя два дня Вы пришли к нам с Ниной Львовной. И сразу стало легко и весело. Вы говорили о концерте и от души смеялись. И все было замечательно! И открытые двери в сад, и молодые вишни, и теплый воздух начала лета.

Однажды после какой-то прогулки Вы принесли нам в двух авоськах бутылок двадцать березового сока. Мы спустили все это в подвал. Он простоял там довольно долго. Месяц или полтора. Вы говорили, что там много витаминов и это следует пить каждый день, особенно во время сессии. Я так и делал. И помогало.

Часто мы играли в стихи вчетвером: мама, Вы, Анна Ивановна и я. То здесь, то там все старались вставить какое-нибудь неприличное слово (умеренное, конечно). Читали по очереди. Но когда Вам доставалось читать и попадалось такое слово, Вы никак не решались произнести его и просили помощи то у Анны Ивановны, то у меня, но не у мамы. Вы уверяли, что ничего не можете разобрать: «Почерк, мол, плохой. Не понимаю. Что здесь написано? Читайте, Анна Ивановна. Ведь это Вы написали? Ну и читайте!»

Как веселила тогда всех эта невинная глупость и как скрашивала жизнь.

А потом настало другое время. Что-то переменилось в жизни. Вам присудили Сталинскую премию, которая была тут же вложена в строительство новой большой квартиры. Вскоре Вы переехали. Помню, как это было. Сначала мы перевезли в еще пахнувший известью дом маленькую иконку и Китика[12] – на счастье, а потом целый день возили книги и ноты. Китик метался взаперти, лез в закрытые окна и при наших появлениях пугался нас, как чужих.

Через полгода квартира стала обжитой. Появились кресла черные с зеленым, чудесные маленькие репродукции в рамах, как подлинники (Мадонна Фуке, Дюрер), и, наконец, главное – стальные лампы – тонконогие двухметровые рюмки. Они светили только в потолок. И это было просто и красиво. Свет отражался, шел сверху, и поэтому в Вашем новом жилище не существовало никаких теней. Два рояля казались маленькими в шестидесятиметровой комнате.

Что говорить – новый дом был великолепен! Ему можно было пожелать только одного – звукоизоляции. Ее не было и в помине. А дом заселили одни музыканты. И через неделю Вы знали все, что играют Ваши соседи, знали все их неудачи, все трудные места, словом знали все, что знать неинтересно и не следует. Но дом был красив, велик, и в нем можно было принимать гостей, устраивать выставки, концерты и спектакли. Это никак не походило на маленькую квартиру на улице Левитана.

У дверей подъезда круглосуточно дежурил вахтер. Он всегда настороженно оглядывал меня:

– Вы к кому?

– К Святославу Рихтеру, – отчеканивал я уничтожающе и думал, что этим разделался и с вахтером, и с посадившей его в дверях властью, заранее несимпатичной мне.

Это было хорошее время. Жизнь казалась бесконечной, и почему-то думалось – вот-вот все до конца сложится и начнется то, чему и названия нет, но к чему всегда стремишься, и веришь, и ждешь.

Но неожиданно умерла мама. Помню мой первый день без нее. Печальные хлопоты следовало начать немедленно. Конторы, справки, специальные магазины. Возвратясь к вечеру, нашел сложенный листок. Развернул. В нем стояло: «Митя! Думаю о Тебе. Слава Р.» Слово «Тебе» было написано с большой буквы. Вы впервые обратились ко мне на Ты. Что тут скажешь? Это было так серьезно, так искренне и так просто, что и слов не подберешь. Меня Вы очень поддержали в тот первый день моего одиночества. Мама была всем для меня, и жизнь без нее казалась мне бессмысленной, пустой и почти невозможной. В то время Вы постоянно справлялись обо мне, часто дарили что-то, звали к себе. И кроме этого в Москве шли Ваши концерты, которые я не пропускал. Хорошо помню эти месяцы – сентябрь и октябрь 1960 года.

В конце октября я провожал Вас в Америку. Вы впервые отправлялись на ту сторону Земли. Мы пошли к вокзалу вдвоем, без вещей. Остальные провожающие должны были прийти на перрон. Багаж увезли еще с утра. Вслед за ним уехала Нина Львовна.

Вы были как-то особенно мягки со мной и скрытно участливы. И одновременно я чувствовал естественную Вашу легкость. И мне было хорошо с Вами. Мы говорили о чем-то и даже смеялись. Шли не быстро, на часы не смотрели.

На Белорусском вокзале еще издали мы увидели Нину Львовну в окружении провожающих. Нам тут же стали энергично махать, и вид у всех был крайне испуганный. И было от чего! Когда мы почти поравнялись с дверью Вашего вагона, поезд бесшумно тронулся. Вы, ускорив шаг, легко впрыгнули на подножку и уже на ходу посылали всем воздушные поцелуи. Через две минуты я увидел фонари последнего вагона. Они чуть-чуть помаячили на путях, пошли в сторону и скрылись за углом старого пакгауза.

Так я проводил Вас навстречу Вашей всемирной славе и так были закончены бытовые наши отношения, ибо с этого времени в моем слухе домашнее «Святослав Теофилович» уступило место имени «Рихтер». И это естественно. Есть же понятия, которые крупные для домашнего обихода и с ним уже не совместимы.

«Он меня слишком уважает, – сказали Вы как-то Анне Ивановне. – Мне с ним поэтому трудно».

Да, это так. Конечно, трудно. Понимаю и обнимаю крепко и благодарю. Ваш Митя.

13.06.1978

Дорогой Митя!

Я уже довольно давно получил Ваше письмо и все время хотел ответить, но обстоятельства страшно мешали мне.

Я давно не получал (а может, и вообще) таких хороших и интересных писем.

Спасибо!

Несколько раз Нина Львовна звонила по Вашему телефону, но безуспешно. Хотелось бы Вас повидать. Сейчас я опять уезжаю – до октября, а там, надеюсь, мы встретимся (обязательно!).

Шлю привет и добрые пожелания всей Вашей семье и крепко целую.

Святослав Рихтер.

Открытки от Святослава Рихтера

В течение всей жизни я получал открытки от Него.

Отвечать на них было не принято, да и невозможно. Рихтер нигде не останавливался надолго.

Адрес на фирменных конвертах гостиниц зачеркивался его рукой. Это означало, что его уже нет там.

В его коротких письмах содержание было максимально сжато, сведено к одной фразе, но оно всегда связывалось с изображением. Как-то он долго не писал, а потом прислал несколько сердечных слов на открытке с фрагментами росписи Сикстинской капеллы – две руки, протянутые друг к другу. Руки почти коснулись, и у меня было чувство, что он дотронулся до меня…

Или длинный архитектурный пейзаж. Классическая, идеальная красота. На обороте: «Митя, шлю Вам привет из прекрасной Италии. Ваш Святослав Рихтер».

Открытка из Японии. Изысканное черное кружево по белому фону. На обороте: «Митя! Вот какие здесь деревья!»

И все…

В открытках к Анне Ивановне Трояновской перед обращением всегда стояло Что это такое? Это ритмическая фигура начала Фантазии Шуберта «Скиталец», начала любимейшего его сочинения. Он как-то сказал о «Скитальце»: «Для меня это, быть может, лучшее сочинение в мире».

Но почему именно Анне Ивановне Трояновской посылалось это та, та-та-та, та-та-та?

Это был его стук. Так стучал он ей в окно, в нижнюю часть стекла, или по железу карниза.

Анна Ивановна жила на первом этаже старого дома близ Никитских ворот.

Она жила в той же квартире, где и родилась в 1885 году. До революции вся квартира в одиннадцать комнат принадлежала ее отцу, доктору Трояновскому. Теперь же здесь теснились одиннадцать семей. Бывало трудно. В коридоре у общего телефона часами с кем-то бранился таксист. Потом его сменял студент. У него бурно шла личная жизнь. Потом вылезала полоумная, пьяная старуха, на лиловых отечных ногах, с редкими длинными волосами, свисавшими до поясницы, и бессмысленными глазами. Было в ней что-то от утопленницы. Ее звали Ундина. Она как будто тоже пыталась звонить, но главное, ждала коридорных встреч. Иногда она кокетничала, иногда мочилась прямо у телефона, и после нее всегда болталась на шнуре не положенная на рычаг трубка.

Словом, жили не хуже других. Никто никого не замечал, однако все замечали музыку.

Музыка раздражала.

Рихтер никогда не звонил у двери, а стучал с улицы (!) Скиталец…

Это произведение все время было с ним в жизни. Но только ли? Оно было в его Судьбе.

В Москве в разное время было у него четыре адреса. Сначала – Арбат, где он жил у жены, певицы Нины Дорлиак. Это тоже была коммуналка. Правда, они занимали две комнаты, но в коридоре, на кухне было почти то же, что и у Анны Ивановны.

Потом, уже в пятидесятых годах, они переехали в отдельную двухкомнатную квартиру, у самой железной дороги на краю города. Так с коммуналками было покончено. Но появившиеся у него два рояля съели все жизненное пространство его первого собственного пристанища.

Следующее их жилье – квартира в Доме Союза композиторов, выстроенная на Сталинскую премию, присужденную ему в те годы.

Однако дом музыкантов отличался такой звукопроводностью, что день и ночь гудел и гремел. Заниматься там было почти невозможно, и он продолжал играть у Анны Ивановны. В начале семидесятых они опять переехали. Теперь это был дом на Бронной, где они получили две квартиры рядом на самом верху. Стену разобрали, и получилось жилье в пол-этажа.

Там было красиво и очень просторно. Из окна широко открывался город. Комната с двумя роялями годилась для любой работы и даже для домашних концертов. Ее высота была заметно больше, и звук летел, как в маленьком зале.

Это сделали специально для Рихтера.

Но он мало жил в своем прекрасном доме, хотя и любил его.

Но больше он любил новое. Новые города, новые дороги, вагон, луну, летящую, как раскаленное ядро, над ночною землей. Он любил любой транспорт, кроме самолета. Он много ездил в те годы. А когда бывал дома и выдавалось время, более всего любил ходить пешком. Он дважды обошел Москву. Каждый круг был протяженностью почти в 300 километров. Он знал каждую деревню, каждую речушку в Подмосковье.

А еще он любил автомобиль. Он изъездил на автомобиле всю Европу и Россию – от Англии до Японии.

Его переезды и остановки планировались заранее, и путь пролегал там, где он еще не бывал. Так составлялись все его концертные турне. Это была и работа, и путешествие. Не знаю, нашелся ли хоть один город в цивилизованном мире, где бы он не играл!

Фантазия Шуберта «Скиталец» – это не просто любимое его сочинение. Это – он сам, – это его подпись. Его знак! Этим он начинал свое письмо.

Это я! Я иду!

* * *

Теперь о рождественских открытках.

В них встречаются ноты. На одной и на двух строчках.

Это одно и то же. Это елка.

Существует легенда. Однажды в рождественскую ночь по лесу шел Лютер. Сквозь ветки елей он видел крупные звезды. Это ему понравилось. Он остановился и долго любовался на небесные огни, запутавшиеся в хвое. Потом достал нож, срезал маленькую елку, принес ее домой и зажег на ней свечи.

Ноты, написанные Рихтером на рождественских поздравлениях, – это лютеранский хорал, сочиненный к празднику, может быть, у той самой первой в мире рождественской елки.

Рихтер любил Рождество и Пасху равно. Рождество он любил по-европейски, как немец, как лютеранин. Пасху же – как русский, как православный.

В Рождественские дни в его доме бывали гости, давались приемы, балы и даже спектакли.

И очень часто звучала Рождественская кантата Баха. С литаврами и трубами!

В Страстную неделю тоже приходили, но самые близкие. Всегда слушали пассионные оратории Баха или мессу си минор. На столе только чай и подсушенный хлеб. Сугубый, строжайший пост…

* * *

Три последних года жизни Рихтер провел за границей. Приходилось лечиться то в Германии, то во Франции. В его семье обсуждался вопрос покупки жилья. Это было бы дешевле, чем аренда на такой срок. Но он не хотел связать себя недвижимостью. Мысль о собственности, об окончательности была неприятна ему.

В последнем его пристанище, коттедже на юге Франции, очень чувствовался чужой вкус, чужой уклад и, что еще хуже, – чужой уют. Его вещи лежали так, словно он сегодня же уедет отсюда. Все говорило, что он здесь ненадолго, что это остановка временная и скоро он снова тронется в путь.

Опять «Скиталец»:

Последний год жизни он не играл и никому не писал. Не хотел и не мог. Он слабел с каждым днем. Он стал тих и замкнут. Он понял: помочь ему больше не могут. Все, чем он жил, – музыка, концерты, дороги – навсегда оставило его. Он едва мог передвигаться. За ним носили складной стул. Через каждые пять шагов он должен был сесть. В таком состоянии он возвратился домой. В его квартире было много цветов…

Дача… Сильно выросшие деревья! Пианолу поставили в маленькой комнате наискось к окну. На пюпитре все тот же Шуберт. Любимый его Шуберт. Он пробовал присаживаться к клавиатуре. Но сил уже не было.

Он умер в пятницу 1 августа 1997 года в два часа дня, прожив на родине ровно три недели…

Рихтер и Трояновская

Они познакомились в 1943 году. Он еще учился в консерватории и не имел своего постоянного жилья. Это тяжело сказывалось на занятиях. Приходилось играть ночами в консерваторских классах. Так закладывались начала его огромного репертуара. У него не было времени на сон. И было необходимо найти место для нормальной домашней работы.

У Анны Ивановны Трояновской стоял хороший рояль, оставленный ей при отъезде в эмиграцию ее другом композитором Метнером. На нем-то и стал заниматься Святослав Рихтер. И все думали, что это на год, от силы на два. И никто не предполагал, что это продлится до самой смерти Анны Ивановны, до 1977 года.

Итак, Святослав Рихтер проработал в комнате Анны Ивановны Трояновской ровно 34 года.

Там готовилось все, включая грандиозные программы его концертных турне.

Ни коммунальный быт, ни враждебность соседей не могли помешать работе Рихтера и омрачить счастье Анны Ивановны.

Почему же так получилось? Великий пианист работал в коммунальной квартире, в маленькой комнате своей престарелой приятельницы.

Причиной этому была прежде всего сама Анна Ивановна, человек необычайно одаренный и яркий.

* * *

В начале века она училась пению в Италии. У нее был большой гибкий голос и подлинная музыкальность. Все считали, что она станет оперной певицей, но она вдруг оставила консерваторию и уехала в Париж к Матиссу учиться живописи…

Итак, она стала художником. Ее очень ценил Роберт Фальк. Он-то и привел к ней Святослава Рихтера.

Около Анны Ивановны всегда было празднично и свободно, но для многих небезопасно. Бывают такие натуры. Дух озорства, а порой веселой агрессивности защищал ее. В четырнадцатиметровый мир ее комнаты ничто обывательское, усредненное не проникало. Она жила радостно и независимо. Жила только настоящим. Прошлое было ей безразлично, о будущем она просто не думала.

Она не ценила вещи. Во время войны легко рассталась с коллекцией первоклассных картин, собранной ее отцом. Среди ее приятелей был известный летчик Юмашев. Как-то раз, когда немцы стояли у самой Москвы, она слетала в ним в Берлин. Ночью на предельной высоте, без огней они развернулись над вражеской столицей и к утру были в Москве.

Как я уже говорил, жила она в той же квартире, где и родилась. Когда квартира стала коммунальной, она поселилась в кабинете отца, известного в свое время терапевта. Спала она на узкой кушетке, той самой, на которой ее отец мял животы своим больным. Кушетка была расшатана и поедена древоедом. Она тряслась, когда работал лифт, и противно скрипела, когда на нее садились или ложились. Такую рухлядь другие бы выбросили, но Анне Ивановне это было безразлично. К тому же кушетку удалось поправить. И вот как.

Однажды Анна Ивановна получила премию Союза художников. Награда состояла из 30 томов сочинений Ленина. Эти книги тут же легли в основание кушетки, навсегда излечив ее от опорной немощи и паркинсонизма.

День Анны Ивановны начинался с ледяного душа. Быт ее был простой и одежда простая. Она состояла из двух холстяных рубах. Раз в неделю рубаха менялась. Вот и все…

Так она ходила по дому. Так и спала. Если же случалось выезжать, то поверх рубахи надевались длинная черная юбка и темно-серый свитер с высоким горлом. Изредка к свитеру прикреплялась старинная брошка. Может быть, Анна Ивановна носила бы ее и чаще, да брошка вечно терялась. И ее искали, шаря веником под столом, под роялем и за чемоданами.

Она следила только за волосами и ногтями. На это обращалось внимание. И то, и другое выглядело великолепно. Когда выезд был особенно парадным, чуть подкрашивались брови жженой пробкой.

Многим она казалась эксцентричной и странной. Ее побаивались. Сторонились. Ей это, пожалуй, льстило. Она забавлялась и рявкала. Особенно ей нравилось делать это, когда вокруг были зрители. И все говорили:

– Какой же характер, однако!

И отходили, и наблюдали издали, посмеиваясь в безопасности. Так поступали многие. А Рихтер любил ее спокойно и терпеливо, хотя ему бывало с ней труднее, чем другим. Для Анны Ивановны он был всем. И не было жертвы, которую она не принесла бы ради него. Но любовь натуры деспотической тяжелее ее нелюбви.

Ей всегда казалось, что Рихтера мало понимают, мало ценят, хотя слава его была уже огромна в те годы. Это был род женской ревности, и проявлялась она всегда крайне эксцентрично.

Когда Рихтер выходил на эстраду, зал встречал его овацией. Он всегда появлялся как-то неожиданно. Так он, наверное, хотел. Ведь концерты – это тоже в своем роде спектакль. И вот – все ждут… Приоткрывается высокая дверь. И никого нет… Потом дверь закрывается. Ждут еще. И снова открывается узкая щель, и опять никого. Внимание переходит в оцепенение: тут-то он и выходит.

Первые два шага на эстраде – тишина.

И в этот момент резкий голос Анны Ивановны из пятого ряда партера на весь зал:

– А поприветствуем великого артиста стоя!!!

Всеобщий шок. «Свобода на баррикадах»[13] в сравнении с этим – открытка.

Она была как две капли воды похожа на портрет Листа, висевший у двери директорской ложи. За глаза ее звали «Старуха Лист». Она это знала. Это ей было по душе.

Частенько она «выступала» под этим портретом. Ну, что-нибудь вроде того:

– Мировая музыка – это: а) немецкая музыка, b) немецкая музыка и с) немецкая музыка!

Она чеканила это поставленным голосом. Уж очень она ценила немецкую кровь Святослава Рихтера, унаследованную им от отца. По мнению Анны Ивановны, в этом и заключалась главная причина его гениальности.

Эти выходки назывались lecture[14]. И все бы было ничего, но собирался народ и попахивало скандалом. Кроме того, подобное повторялось частенько. Одним словом, это было безобразие.

Как же относился к этому Рихтер? Ведь ему очень просто было прекратить такое навсегда. Но он это не обсуждал и только посмеивался.

Приходил он к ней почти ежедневно, но в разное время. Иногда занятия захватывали часть ночи. Коммуналка напряженно молчала…

Занимаясь, он часто спрашивал:

– Ну, как?

И серьезно смотрел на нее, ожидая мнения, а не просто похвалы.

Он очень ценил ее вкус и художественную интуицию.

Однажды он получил из Англии ноты какого-то нового сочинения. Он тогда не знал английского, а ноты пестрели мелкими ремарками на английском языке. Он начал играть, не обращая внимания на них. Время от времени он останавливался, пожимал плечами и говорил:

– Странно… Ничего не понимаю!

Анна Ивановна что-то читала на кушетке. А он играл и останавливался и все повторял:

– Странная музыка. Не понимаю! Анна Ивановна, как Вам это сочинение? Я ничего не могу понять.

Она нехотя поднялась и подошла сбоку. Щурясь, сквозь очки она пробегала строчки:

– Что? Где это? Тут? Так вот же написано: «стеклянисто».

Она отчеркнула ногтем под английским словом. Он засмеялся:

– Вот что значит образование!

Образ был мгновенно схвачен, и все встало на места.

Однажды по подоконнику прозвучало знакомое.

Она открыла. Оглядев пустую прихожую и заглянув в коридор, Рихтер сказал:

– Идите. Я сейчас…

Она вошла в комнату, и вслед за ней покатились по полу банки американского ананасового компота, одна за другой. Целых десять штук. А вслед за ними вкатилась бутылка французского вина.

Так они играли.

Но в квартире было не до шуток. Собиралась гроза общественной ненависти. Об этом каким-то образом узнала Фурцева и пожелала защитить работу Рихтера.

Без предупреждений Анну Ивановну вызвали в районный жилищный отдел и предложили переехать в отдельную квартиру в новостройке. Она не верила этому счастью. Ведь это же свобода!

Вопрос переезда обсуждался в тот же день за столом у окна. Рихтер неуверенно молчал. А потом сказал:

– Ну да. Конечно… Но теперь (он кивнул в окно) у нас не будет ни этого забора, ни того дерева…

Они остались. Вопрос был закрыт.

Он всегда думал о ней и безошибочно знал, когда она особенно уставала. Тут делались для нее праздники.

Так, однажды повез он ее в Ленинград. В «Красной стреле» у них было двухместное купе. Ей был снят замечательный номер с видом на площадь и Исакий. Сам же он довольствовался комнатой под крышей с окном во двор.

Каждый день их поездки был заранее распланирован по часам. Сегодня – обедаем там-то. Вечером – опера. Завтра – Эрмитаж, потом обед в «Астории», отдых. Вечером концерт Мравинского. И так далее на всю неделю. План этот был выполнен с величайшей пунктуальностью.

* * *

Годам к сорока пяти у Рихтера наметились первые признаки гипертонии. Анна Ивановна была крайне встревожена. Она говорила:

– Подумать только! Давление! Да ведь он еще мальчик!

В медицину она не верила. Врачей сторонилась. Кто-то сказал ей, что в таких случаях не следует есть хлеб и очень полезна морошка или клюква. Она стала через день ходить на рынок за телятиной и клюквой.

Рихтеру готовилась отбивная размером с кепку и ставился литр клюквенного морса в банке. Это следовало употребить разом, без всякого намека на хлеб. Он слушался и выполнял все, как говорили. Это продолжалось довольно долго. Однажды, занимаясь перед концертом, он между делом ел свою котлету. Забывшись, он машинально отломил кусок хлеба.

Комментарий последовал мгновенно:

– Он хочет п….ть на эстраде!..

Летом она жила в Коктебеле. Снимала комнатушку с террасой. Рихтер приехал к ней на неделю, а она не хотела этого, боясь за него. Она считала, что солнце для него теперь опасно. Он уже чувствовал себя хорошо и уверял, что нет таких болезней, которые не проходили бы в Коктебеле. Тайком от нее он пристрастился к татарской бане. В этом он видел что-то пушкинское, что-то от «Путешествия в Арзрум».

Баня была старинная. На крыше каменного сарая стоял дубовый короб, обмазанный дегтем. В него накачивали морскую воду. На солнцепеке вода в какой-то час-полтора страшно нагревалась. Обслуживал баню отъявленный пьяница – татарин Юсуп. Он клал человека на топчан под широченной трубой, торчащей из потолка, намыливал, отходил и дергал за веревку. Целая тонна нестерпимо горячей воды падала с грохотом, обжигая почти до волдырей. На этом все и кончалось.

Не прошло и трех дней, как Анне Ивановне сообщили, что видели Рихтера в татарской бане.

Она отправилась к банщику.

– Юсуп! Молчание…

– Юсу-уп!

– Ну?

– Что ты нукаешь, дурак, выйди, что ль!

– Что тебе?

– Юсуп, хочешь три рубля? (Три рубля стоила бутылка водки. – Д. Т.) Знаешь, у меня живет такой длинный? Рыжий? Все босой ходит?

– Ну?

– Чего «ну»? Бывает он у тебя?

– Ну, бывает.

– Так вот ты его больше не пускай.

– Как не пускай? Он деньги платит.

– Я сама тебе платить буду. Больше него заплачу. Не пускай, говорю. Скажи, баня сломалась. Понял, что ль?

– Ну, понял. Давай еще рубль.

Три рубля и рубль – это водка и пиво. Так оплачивалась услуга повышенной сложности.

Вечером Рихтер сказал:

– Знаете, баня сломалась. Чему там ломаться, не пойму. Хотел зайти. Интересно все-таки. Помните «Путешествие в Арзрум»?

* * *

Он делал ей подарки, деликатно заботясь об ее одежде. Правда, из этого редко выходило что-то путное. Мешало одно – нелюбовь ко всякому имуществу, но это он понимал и внутренне одобрял.

Его воспитание и уважение к ней не позволяли ему принести кусок колбасы или курицу, хотя, положа руку на сердце, это временами было бы кстати. Но зато на ее старенькой, затертой клеенке всегда лежал горький парижский шоколад, темный, тяжелый и твердый, тот самый, что помнила она еще с молодости, с давних времен, когда училась живописи у Матисса.

С годами ей все труднее становилось участвовать в главном: бывать на его концертах. В холода она так мучилась от боли в суставах, что ее почти что несли в консерваторию. И собираться было трудно. Все терялось. На брошку было наплевать. Но когда терялся чулок, дело оборачивалось просто трагически.

Однажды две ее молоденькие ученицы помогали ей собираться. Чулок не находился. Она страшно бранилась, выкрикивала заборные слова. Неизвестно, как закончилась бы эта ужасная сцена, если бы одна из девушек не догадалась снять свой чулок и отдать ей.

Когда возвратились домой, она просто рухнула на свою кушетку. Пока ее раздевали, у нее дрожал подбородок, а потом она тихо заплакала и проговорила:

– Даже Он этого не стоит…

Умерла она в 93 года, в хорошей, комфортабельной больнице. Умерла как-то без всякой болезни, просто от усталости жить.

Она упала и слегка ушиблась. Врач велел полежать пару дней. Боль прошла, но встать она уже не смогла. Тогда и отправили ее в больницу, где лечилась только художественная и научная элита Москвы. Это было непросто. Но от Рихтера позвонили, договорились, и ее взяли.

Она быстро слабела и все более уходила в область предсмертия. Она уже почти не реагировала на окружающих и временами твердила:

– Славушка… Славушка…

Она ждала его, но он так и не пришел…

На похоронах было много людей. Ждали Рихтера. Многим было любопытно посмотреть на него поближе. Но и тут он не пришел…

Прошло несколько лет, и в Москве уже никто не помнил Анну Ивановну.

В день ее столетия Рихтер был дома. Ему нездоровилось. Его знобило. Он лежал одетый с пледом на ногах и грел руки под мышками.

На стуле перед ним стояла в стекле большая гуашь Анны Ивановны. Коктебельская бухта, написанная сверху вниз. Легкие длинные мазки. Лазурь, бег света и волн, немного розового, жаркого вулканического камня, все – свет и движение, движение и свет…

* * *

Вот два портрета равно дорогих мне людей. Они похожи по размерам и по композиции. Я сделал так специально. Мне хотелось изобразить их равно и на одном листе.

Нина Дорлиак (статья к 90-летию со дня рождения)

Какое бесценное имя в нашей культуре!

Нина Львовна родилась в Петербурге в 1908 году. Судьба уготовила ей пережить со своим поколением то, что называется смутным временем или безвременьем. Ей пришлось испытать все, что преподал России, быть может, самый жестокий век в ее истории.

Смолоду знала она нужду, безвременные смерти любимых людей, коммунальные квартиры, беззащитность перед тоталитарной властью, скитания и жизнь под чужим кровом на окраинах воюющей страны. Она знала времена, когда ее несравненное искусство грубо оплачивалось продуктами. Она знала человеческое равнодушие, словом, знала все, что и следует знать большому художнику.

И что же?

Она не жаловалась, не жаловалась никогда и никому…

Она обладала редким обаятельнейшим качеством – своеобразным скрытым юмором. И была удивительно ровна и проста в обращении.

Люди, близкие ей, помнят, как часто будничный или деловой разговор вдруг чуть менял направление, и в ее спокойном, прямом взгляде появлялся едва заметный смех. Она ценила, когда это улавливалось собеседником, и наступала та незабываемая радость общения с ней, о которой теперь многие вспоминают с благодарностью и любовью.

Она умела позаботиться о людях, поддержать своим колоссальным авторитетом чей-то талант, устроить чью-то судьбу. Ею восхищались, ее беспредельно уважали, но круг подлинно близких был не широк. И даже в этом избранном круге она казалась одинокой. Но ведь это участь всех значительных людей.

Пожалуй, самым сложным в ней была ее простота, ибо в этой простоте всегда чувствовалось нечто королевское. Рядом с ней все как-то подтягивались, следили за собой и долго не выдерживали, теряли что-то необходимое для общения с ней, и тогда общение получалось не полным. Она же как будто не замечала этого и была всегда готова откликнуться на любую просьбу: принять, послушать, посоветовать. Это помнит не одно поколение русских музыкантов.

Давайте сейчас еще раз посмотрим на ее портрет. Посмотрим и подумаем о ней. Увидим ли мы в ее лице разрушительные следы той трагической жизни, что послала ей судьба?

Нет… Перед нами прекрасное лицо, абсолютно классическое и спокойное. Оно лишь несколько печально – и все…

Когда она пела Моцарта или Шуберта, казалось, она явилась к нам прямо из Вены XIX столетия. Быть может, это было влиянием западной крови? Наверное.

Но когда мы слышали ее Мусоргского, Прокофьева или Глинку, невольно возникал вопрос: а была ли когда-нибудь у России еще одна столь русская певица?

Но главное, пожалуй, не в этом. Главное – это тайна ее искусства. В чем она состояла? О, если бы это удалось объяснить! Но нет. Не удастся! Разве можно объяснить искусство?

У нее был изумительный музыкальный дар, редкостная наследственная культура и небольшой камерный голос, чистый и ясный. Владела им она с подлинным совершенством.

Но и это не главное! Было в этом искусстве нечто более сложное, чем музыкальность. У нее как-то особенно глубоко и образно звучало слово. Не стих, а именно слово, этот феномен, не поддающийся осмыслению, фонетическая материя мысли. Слово-образ, произнесенный и спетый в равной мере, – вот составляющие этого поразительного сплава – искусства Нины Дорлиак! Это было уже шире чисто музыкальных понятий.

То, что происходило на ее концертах, никого не оставляло в стороне, касалось каждого и становилось бесценным личным приобретением. Любовь к ней и ее искусству была всеобщая. Но вдруг, в середине жизни, находясь в прекрасной певческой форме, она оставила эстраду.

И вот уже целое поколение никогда не слышало ее живого пения.

У нее был огромный репертуар. Ее концерты со Святославом Рихтером являлись лучшими достижениями нашего исполнительского искусства. Почему же так мало осталось записей? Для широкого круга любителей музыки доступны всего две, ну, может быть, три пластинки. Это необъяснимо. Здесь можно лишь гадать и разводить руками.

Нина Дорлиак была великой камерной певицей. Кто мог сравниться с ней? Никто…

Остается ждать и надеяться, что наша родина обратится наконец к своей культуре, научится собирать и беречь ее и восхищаться ею так же, как и весь цивилизованный мир…

Письма Нины Дорлиак к Галине Писаренко

Галюша моя дорогая.

С радостью получила твое письмо – благодарю тебя за сердечные слова. Ты знаешь и чувствуешь, конечно, что ты очень мне близка и дорога, и я тоже уже с волнением думаю, что тебе осталось только 2 года (в том случае, если ты уедешь). Мне хочется тебе дать все до последней капли, что возможно, чтоб ты сделала в искусстве все, чего мне не удалось в силу многих обстоятельств – и объективных, и субъективных. Чтобы не точила тебя острая боль в зрелом возрасте от невыполненных намерений и неосуществленных желаний.

Я рада, что вы дружно живете вместе – это не только важно, но просто необходимо в такой длительной поездке. Передай привет всем твоим товарищам: Марину[15] я помню совсем маленькой – мы жили в одной даче на Рижском взморье. Свешн<иков>[16] вчера на экзамене мне сказал (опять!): «Мы перевели Вашу девочку на дневное; она стоит: музыкальная, профессиональная», а я: «Вы уже подписали?» – «Нет». Ну, тогда я еще не уверена, что это так. «Да нет же, она ведь и стипендию получила за летние месяцы». Это правда? Ты получила? Сегодня 3-й день 1 тура: ниже среднего уровня; лучше других меццо-сопрановая группа.

Мы погибали в ремонте: вчера наконец привела в порядок Славины комнаты; сегодня и завтра займусь своими и 15-го уеду, снова на Оку.

Девочки приезжали ко мне 7-го. Было весело и симпатично. Конечно, много раз вспоминали тебя, милую путешественницу.

Обнимаю тебя нежно. Не пой невпетых вещей.

Твоя Н. Дорлиак

Москва, 13 июля 1959 г.

Галюша милая!

Здесь все хорошо – внимание, комфорт, воздух, покой – сегодня начнутся врачи. Будь внимательна в занятиях, успевай максимально, не утомляясь: очень о Вас всех думаю. Надеюсь на Ваше уменье работать. Очень хочу, чтоб хорошо спела концерт филармонический и «Дуэнью». В концерте пой с Верой Як. Всех девочек приветствуй. <…> Хочу все знать о Вас. Ваша Н. Дорлиак

Марианске Лазне (Чехословакия),

Hotel Pacific, 12 октября 1959 г.

Галюша! Догадалась ли ты по конверту, откуда я тебе пишу? Самая долголетняя, самая невероятная мечта стала явью.

Сегодня в 4 часа дня началось представление «Тангейзера» в Вагнеровском театре, и мы сидели в этом театре, и мы слушали Фишера-Дискау в партии Вольфрама, и мы слушали всю оперу. Какое переживание, какой гипноз эта музыка! Исполнение было далеко не на высоте: Дискау и хор – это совершенно, и очень хорошо оркестр; постановка интересна, хороша, но не все. Лос-Анхелес[17] – Елизавета – нехорошо. Тангейзер – хороший, большой голос, но ползает по нотам и примитивен.

После спектакля мы были у Дискау и просидели там 2 с лишним часа. Да, моя дорогая – не удивительно, что он так поет (а поет он в жизни еще совершеннее, еще прекраснее, чем на пластинках). Он ежедневно занимается 2–3 часа на рояле <…>, он рисует, он слушает пластинки, он почти ни с кем не общается, он не ходит в гости и гостей не принимает – он занят исключительно искусством своим и всем, что способствует его развитию. Пока он участвует в фестивале Вагнеровском – он снял домик за городом, и в Байрейт приезжает только на спектакли. Какая концентрация! Вот почему он столько успел. Попробуй наметить себе такой творческий режим – ты сможешь многого добиться, а я разменяла себя, свое время, свое сердце и хоть что-то сделала в искусстве, но так мало, так мало!

Обнимаю тебя, родная. Жду вестей в Бухаресте.

Твоя Н. Д.

Bayreuth (Германия),

10 августа 1961 г.

Галюша моя дорогая!

Здорова ли ты? Сердце, душа переполнены от впечатлений неповторимых по своей силе, глубине, невыразимой красоте. Ходишь по драгоценному музею по живому: все дышит вечным дыханием. Вчера слушала «Антигону» Томазо Траэтта – прекрасная музыка. Пиши в Вену Hotel Imperial. Обнимаю. Н. Д.

Firenze (Флоренция), 19 мая 1962 г.

Галюшенька моя!

Улетела ли? Как тебе там? Не жарко?

Здесь весьма холодно, но так тихо, просто и так все поглощены музыкой – и те, кто ее творит, и те, кто слушают.

Феноменально играл вчера Слава концерт Бриттена. 30 лет он был в забвении, и вчера было его рождение и даже не второе, а первое сказал Бен. Спасибо тебе за проводы: я даже во время взлета видела твою фигурку.

Ни минуты не существую без мыслей о Мите, полных отчаяния.

Что сделать, чтоб он выздоровел, что делать? Говорила ли с ним? Что Таня[18]? Неизвестность мучает. Если не удастся с ним поехать – не представляю себе, как быть, и восприму это как глубокую обиду и себе, и Славе.

Немножко беспокоюсь, как Верочка переберется и будет там одна.

Слава уже делает грустные глаза, когда я сказала, что уеду в начале июля, и действительно, он остается совсем один.

Напиши мне скорей в Тур: Madame Van de Velde, 13, rue Traversiere, Tours (Let L) France. Я не помню названия отеля, где будем жить.

Очень хочу с тобой работать над серьезными программами и партиями. Отдыхай, моя дорогая.

Нежно целую. Твоя Н. Д. Св. Теоф. целует.

Aldeburgh (Англия), 19 июня 1967 г.

Галюнечка, моя очень счастливая Микаэла!

Значит, все было хорошо? И даже очень? А теперь? Ты сидишь в Москве – идет дождь, холодно. М<ожет> б<ыть,> ты догадаешься позвонить Зое[19], чтоб узнать, как в Крыму, и можешь ли ты там что-нибудь спеть?

Меня очень беспокоит твой отдых: ты растрачиваешь себя немилосердно, а это мстит жестоко, верь мне.

Если б не ужасная жара – нам было бы очень хорошо здесь. Маленькая сельская гостиница всего на 6 комнат, но с тех пор как Булез[20] уехал – мы единственные постояльцы. У Славочки комната с роялем, и он занимается с утра до позднего вечера.

Концерт играл изумительно, и все критики писали, что его гений заставил Булеза быть теплее, нежнее. Булез дал 2 вечера современной музыки: или я была еще совершенно не воспринимающая (даже Grange Meslay на меня не произвела никакого впечатления), или все-таки эта музыка очень нам чужда, но я даже вышла и гуляла во время концерта во дворе.

Очень мне трудно было ощущать отсутствие Angele[21]. Мне показалось, все не так в этом году. Но после окончания фестиваля мы здесь одни, и я начинаю приходить в себя. Сплю днем, сплю ночью, даже вижу хорошие сны: что я пою, сначала очень слабым голосом, потом все сильнее и радостнее. Хожу гулять по полю, собираю полевые цветы – я так это люблю. В Дубровнике не будет травы, будет море, к которому я так равнодушна, но ничего не поделаешь. Прилечу или в конце июля или 1-го, 2-го августа.

Устройся так, чтоб мы вместе поехали на Оку, чтоб хорошо позаниматься перед открытием сезона.

Ты немножко недостаточно требовательна стала к себе, и это очень, очень опасно. Твое окружение в театре не требовательно к себе предельно. Я наблюдала решительно у всех, а ведь, несмотря на действительно милый спектакль, это так далеко от класса, от масштаба. Ты, наверно, можешь теперь сравнивать. Послала тебе телеграмму – буду ждать звонка. Крепко целую, нежно обнимаю. Н. Д.

Тур (Франция), 9 июля 1971 г.

Моя дорогая, дорогая!

Я хочу верить, что завтра твое последнее испытание, но если, не дай Бог, это не поможет, то дай себе и мне слово, что упорствовать больше не будешь. До такой степени идти наперекор природе – даже противоестественно.

Ты ведь отличаешься от окружающих тебя просто женщин.

Маленькая моя – ведь ты же принадлежишь могущественной силе – искусству. Ты сознательно хочешь забыть об этом?

Ты никому ничего не должна, ты пойми. Неужели ты не понимаешь?

А теперь? Ты страдаешь, ты мучаешься, ты оторвана от своей деятельности, и это не просто работа, это театр, это Моцарт, это Чайковский, это Доницетти, а песни, романсы? Дебюсси, Шуберт! Разговаривать на их Божественном языке. Тебе и никому другому выпало это счастье! Конечно, завтра очень важный момент, и раз ты этого хочешь – будем всей силой надеяться на удачу. Ну, а если – нет, то я, мама, больше не дам испытывать судьбу. Согласна?

Святослав Теофилович не слушается ни меня, ни Кузина[22]. Выйти погулять не соглашается. Все лежит и лежит. Стаскиваю за ручки к обеду и ужину. Прочел 1-ю часть Солженицына и Жорж Санд, которую передаю тебе. Я сегодня закончила 2-ую часть С<олженицына> и не могу в себя прийти от восторга и грусти, почти отчаяние. Как это прекрасно и какой это памятник! Обнимаю тебя со всей нежностью и силой. Твоя Н. Д.

Москва, больница, палата № 65,

15 октября 1971 г.

Галюня моя!

Отдыхаю, как много лет не отдыхала.

Ирина организовала быт во всех подробностях: все заботы с меня сняты (даже слишком), и мы с Митей хорошо спим и ночью, и днем, после обеда. Много читаем, ходим в кино, правда, весьма неудачно, но это ничего.

Сегодня, увы, заволокло все небо, дождь целый день, похолодало, и Митя ворчит.

25-го утром поедем в Таллин, переночуем там, побродим и 26-го выедем домой – 27-го будем в Москве, если все слава Богу. Пожалуйста, 25-го позвони Верочке[23] и попроси ее сообщить в консерваторию, что я за городом и 27-го зайду. Все ли у тебя хорошо? Как идут репетиции, спектакли? Спасибо, что поговорила со Славочкой – я успокоилась. Хоть бы он отдохнул и снова стал бы получать удовольствие от игры. Очень хочу прийти к тебе на Герцена. Здесь мне так легко ходить – воздух! Крепко, крепко целую.

Твоя Нина Дорлиак.

Пярну (Эстония), 20 августа 1973 г.

Галюша моя родная, родная.

Ты единственный мой корреспондент, исключая всякие деловые письма. Вот что значит «пожалиться», как я пожалилась на твое летнее молчание, – помогает! Положение у нас сложное: вчера, первый день после 2-го, рефлексы у Славочки были нормальные (глаза, пальцы, координация), но, конечно, слабость. Правда, он завтракал сидя и ужинать даже пришел в столовую, а мы с Мидори-сан угощали его шабу-шабу – расскажу при встрече. Наверно, 10-го повезем его в больницу сделать все анализы, только тогда врач окончательно скажет, сможет ли он в ближайшее время играть. Вообще врач считает, что играть месяц, по крайней мере, – нельзя. Ужасно неудобно перед японцами, которые ждали 10 лет и не сдают билеты на отмененные концерты и бушуют страшно. Нишиока-сан, импресарио, ведет себя предельно внимательно, предлагает отдыхать в Японии сколько угодно, и внимание его доходит до самых мелочей: принес кастрюльки, всякую посуду, поставляет каждый день свежие продукты, и мы со дня Славиной болезни готовим с Мидорой сами, благо в номере есть кухня электрическая.

Погода установилась хорошая – солнце, но прохладно (по-японски, конечно, – без чулок и в летнем). Теперь проблема. Если играть нельзя ни здесь, ни в Сибири – как возвращаться домой. 7 суток в поезде – тоже невозможно – ему будет опять худо: о самолете из Хабаровска или Владивостока я не заикаюсь – станет нервничать, раздражаться. Если выбрать вариант с отдыхом в Японии, отдачей концертов и частичной поездкой по Сибири, Средней Азии, то как мне быть? Ведь невозможно еще задерживаться, ведь я тогда кончена как профессор?! А с другой стороны, разве я прощу себе, если с ним будет плохо без меня и если это вообще опасно.

Если б Натулю[24] оформили в Японию – я бы уехала спокойная. Славочка отдохнул бы, сколько надо, сыграл здесь и несколько концертов у нас.

Прошу тебя, поговори предварительно с Поповым и Кухарским[25], а я дам телеграмму, если решится возможность играть с отдыхом. Врачам здесь доверяю – это врач Акико Секи, и Марков, культ, атташе, говорил, что медицина здесь сильная.

Митюлю не посвящай в мои заботы – на него сложное и трудное тяжело действует.

Как Стасик? Будет ли играть 10-го? Пойди, послушай. Ужасно волнуюсь – как после операции. Целую, Н.

Tokyo Hotel, «The New Otani», 7 октября 1976 г.

Галюша!

Когда я Славочке сказала про твою реплику о Завадском: «И я подумала, что это будет старомодно», – мэтр заявил, так опера – форма старомодная. Важно знать и чувствовать музыку, а не мудрствовать лукаво, и Фельзенштейн[26] тоже ничего модерного в «Кармен» не внес, а все живет.

Но дождись Диму[27] – только с ним говори. Славочка еще сказал, что ему кажется, что Завадский для «Манон» еще больше подходит.

Как Веруня? Ох и раздраконила ты Эфроса[28]! А Коля[29] тебе не понравился? Патер Лоренцо – по-моему, очень хорош. Я написала, чтоб машину новую высылали, потому что надеюсь, что добьюсь отмены пошлины – ведь чем дальше, тем больше нужна машина и мне, и Славе. Обнимаю тебя, родная. Не обижайся на Баршая[30] – пусть их поют – догонишь все, быть бы здоровой. Привет всем друзьям.

Твоя Н. Д.

Моя дорогая Галюня!

Прошли концерты в Туре, прошли 3 дня в Париже с ужасающей жарой, с довольно мучительными процедурами для Славочки у дантиста, и вчера мы приехали сюда в Eugenie los Bains, где у нас 2 комнатки и в каждой кухня со всей утварью. Местность прелестная – мы вчера уже гуляли со Славочкой, среди полей и лесов, после чего должны были выдержать полную истерику от тети Мэри. С ней очень трудно: ей все не нравится – пища негодная (это во Франции в лучших отелях), мы ее покидаем, но ведь Слава работает; ей скучно, ей нужно разговаривать о самых неинтересных, бытовых вещах. Ужас! Бедный Слава. Но я уговорила ее и его отпустить ее в город, где они жили с Анной Павловной, на месяц. Она едет с удовольствием. Да, подарочек!!!

Теперь о концертах: четырехручный Шуберт привлек в Мэлэ 1800 человек, и они чудно играли, хотя, конечно, ощущалась разница, но это и естественно. Кого ни посади с нашим мэтром – он настолько доминирует; вот и в концерте с Дитером: я была ужасно расстроена в 1-м концерте: Дитер шептал, «перепьянивал» (от ит. piano – тихо. – Прим. ред.) до такой степени, что просто не было слышно – голос не тот уже. Вдохновение присутствует и выразительность, но это декламация, а не пение. Во 2-м концерте он давал больше звука и снова стал похож на себя. Хорош на сцене необыкновенно и музыку излучает. Сейчас сижу в садике, огороженном туей, размером в мою кухню, а Славинька играет – готовит новую программу Вольфа для 24-го в Мюнхене. Он сел на диету – сегодня 3 раза чашка бульона – и… все.

Вчера ужин состоял из микроскопических порций трех очень вкусных блюд. На столе нет ни хлеба, ни соли, ни сахара. А мы с тетей Мэри готовили в ее комнате тоже овощное, так что приеду тоненькая. Думаю о Вас – надеюсь, что Вы хорошо отдыхаете и Веруня – тоже.

Крепко целую. Твоя Н. Д.

Hotel Lotti (Париж), 10 июля 1977 г.

Галюшенька моя!

Как пела 22-го? Сейчас ты сидишь на гриме. Как будет…

Здесь очень, очень хорошо. Много брожу по аллеям, полям: вчера и сегодня солнце – хорошо! Вчера слушали «Макбет». Фишер играл потрясающе, но пел другой манерой (очень ширил) и не всегда хорошо. Я страдала и боюсь, что он вредит себе: когда зашли к нему и говорили с ним – он понял. Мы говорили, что он больше пел от Шекспира, чем от Верди. «О, дипломаты», – он сказал. Самочувствие у нас весьма приличное, и настроение у Славы – тоже. Скоро вернется Митя, и я начинаю беспокоиться.

Целую крепко, как люблю. Н. Д.

Зальцбург, 24 августа 19(??) г.

Галюша! Мы все поразились твоей оперативности (плохое слово!) – так быстро проконсультироваться с Викт. Ник.[31] и дозвониться к нам! Ильяшевский совершенно был поражен. Кстати, он просил меня передать тебе, что ты будешь гастролерша № 1. Мы много говорили о тебе: он говорил мне об отзывах о тебе Швейника, а его он очень уважает. Говорил, что в Риге ты крепко обосновалась, вообще будешь – № 1. Он деятельный, очень крепкий организатор, не глупый.

Галюнь, ты огорчилась моим письмом? Я знаю и винюсь, что меня тоже часто отрывают во время занятий: я очень от этого страдаю, но ведь если это не Митя, то это все Славины дела, которые на мне висят…

Я мучаюсь при мысли, что меня так долго не будет в классе; жалко Наконечную[32] – очень уж у нее ценный голос. Прошу тебя хотя бы 1 раз в неделю приходить в класс для занятий с нею и с Марией, а с новыми как быть? Чтоб только сидели и слушали: не начинать без меня.

Проехали сутки, осталось еще двое!!!!!! Мы, конечно, одни в купе 4-х местном, воздуха мало.

Иркутск – этот страшный, трагичный для меня город, где все 3 дня захватывало дыханье – настоящий, старый русский город: в нем 3 действующих церкви, столетней давности деревянные дома, редко 2-х этажные. Вчера перед вокзалом шофер повез нас к дому декабриста Волконского. Ему 150 л<ет> – дубовый сруб и на окнах редкой красоты карнизы.

Все дома со ставнями; вечером ни огонька не увидишь – ставни наглухо закрыты.

Новосибирск – ужасный город, без души, без лица, стандартный, некрасивый, бесчувственный.

Байкала не видели – проезжали ночью, а сопки Маньчжурские следуют за нами весь день.

Я очень беспокоюсь о Верочке, и я не могу смириться с тем, что она так ужасно живет – всю жизнь. Ее условия – антисанитарные – это ужас! Позвони Муромцеву Юрию Влад<имировичу>[33] и от моего имени попроси его приехать посмотреть, как живет Верочка.

Как-то встретит меня Митюля? Как мы далеко сейчас друг от друга. Вернее, как он далек. Я много думаю о Митюше (теперь есть время) и прихожу к выводу, что очень часто неверно к нему подходила, давила на него (безрезультатно), но он все равно чувствовал этот гнет, и м<ожет> б<ыть>, многое, что делал сознательно, делал из протеста. А в общем, запуталась я – не могу понять, где характер, где влияние, где сила, где слабость?

…Сегодня наступила жара: в вагоне душно, всякие запахи, и у меня парализованы мысль, руки, ноги. Неужели в Японии будет жарко? – там ведь влажность – я пропала.

Калинин мне сказал по телефону, что с Баршаем должно решиться положительно <…>. Я рада.

Через б часов – Хабаровск и Митина мордочка.

Обнимаю тебя. Твоя Н. Д.

Чита, 22 августа 1986 г.

Галюша!

Конечно, давно послано приглашение – еще в мае месяце. Второе послано после разговора с Штутгартом. Митя передаст копию.

У нас было чрезвычайно тревожно: +39° у Славочки (одна ночь), острое воспаление почечных лоханок – схватил наш профессор сразу – сильный антибиотик, суровая диета – готовлю все сама и Славе, и Мите, который улетает 31-го, и без него (он с машиной) будет много труднее: всюду нужно будет на такси. Про Москву читаю и слышу ужасные вести, но сама стремлюсь домой. Еще по крайней мере.

Три недели нужно быть здесь, под наблюдением. Жидкость из плевры еще не ушла. Мужественно занимается, даже с +39°. Чудо! Очень беспокоюсь об ученицах, горюю, обнимаю.

Н. Д.

Германия, 29 октября 1987 г.

Галюша родная!

Рассказать тебе, что было и что перенес Славочка и что перечувствовала я – нет сил. 12 дней в реанимации, потом еще 20 часов там же (снова наркоз и что-то исправляли – не сердце, конечно). С 9-го, не считая тех 20 часов, Слава в отдельной палате – безумно слабый, дремлет, сознание не всегда ясное, но с каждым днем все-таки видно улучшение. Вчера и сегодня поднимали с постели и сажали в кресло, но больше 10–15 мин. не выдерживает: головокружение, и почти теряет сознание.

Я с 7 утра и до 10–11 у него, и он недоволен, что ухожу на ночь, но я не выдержала бы, если б осталась, и врачи не разрешают. В отд. палате у него ночное дежурство.

Жизнь в Москве не реальна, все отошло. Есть только он и его состояние.

Исцеление будет долгим и трудным. Операция была сложнейшая: все сосуды больны из-за диабета.

Я очень думаю о Верочке – бедная, бедная. Как же решиться на такое? Все мы виноваты перед ней. Митя должен приехать на несколько дней – передаст тебе письмо.

Твоя Н. Д.

Германия, 14 мая 1989 г.

Галюшенька моя любимая!

И я смотрю на твое сияющее личико, в зеленом платье, с бокалом в руке (Переделкино).

Жизнь идет под знаком концертов Св. Теоф. Играет невероятно: совершенно и снова с юношеским темпераментом, и с неповторимым вдохновением.

Сегодня поеду в Ленинград на один день послушать еще раз Бартока.

Наша Анегина[34] получила 2-ю премию. Каково? Первую – никто. Карел[35] посещал их ежедневно, и девочки влюбились.

Фельзенштейн будет слушать Жуаниту и Cosi fan tutte.

Душенька моя, когда ты поймешь, что за двумя зайцами угнаться невозможно. Но конечно, Австралия, купанье в Тихом океане чего-нибудь да стоит.

Без элегантной шубки не появляйся: с воротником, чтоб горлышко было закрыто.

Моя дорогая, дорогая красавица, приезжай скорей.

Целую крепко, крепко. Твоя Н. Дорлиак.

Митя грустный и всякий.

Москва, 14 мая 19(??) г.

Галюша моя любимая!

Скоро месяц, как мы расстались – очень было трудно и утомительно, особенно в Туре. Мои милые француженки такие шумные, болтливые, что моя усталая голова совсем изнемогла.

В Олдборо я быстро отошла от своей замученности: там так мудро, скромно; все в искусстве, а в Туре пошла суета.

Концерты с Фишером незабываемы и с Ойстрахом тоже, но здесь уже отдых. Никого с нами нет – всюду, как и в прошлом году – красота, от которой нельзя оторваться. Сам городок, пейзаж вокруг, атмосфера фестиваля. Только я ужасно хочу домой. Но не могу оставить Славу: он так устал от людей, которые его, конечно, обожают, но утомляют и не умеют быть деликатными. После его 2 припадков страшно его оставлять. В Париже сделаем рентген и тогда будем знать, было ли это случайно или что-то надо предпринимать.

С Митей разговоры по телефону трудные: ему плохо душевно, хотя Тутик мне писала, что он в приличном настроении. Как, наверно, всех утомила жара в Москве, а в моей квартире это невыносимо. Все нескладно – я разрываюсь душевно, и, конечно, ни Слава, ни Митя это не понимают. Каждый думает, что я другого люблю больше, и таит обиду.

Ничего не знаю о твоем разговоре с Митей, после аэродрома. Вообще нахожусь впервые в полном неведении обо всем и обо всех.

Не знаю, как спела Аня[36] перед итальянцами: Верочка ничего не написала. Много думаю о своей работе в классе, много думаю о тебе, о твоем совершенствовании, о твоем будущем. Все недостаточно. Мы со Славочкой заинтересовали здешний фестиваль «Иолантой». Нужно срочно прислать клавир. Я сообщу куда, а ты пока поищи. Никому не говори.

Очень надеюсь в 20-х числах приехать в Москву.

Обнимаю тебя, моя родная.

Хорошо ли отдохнула? Не перегрелась ли?

Тур (Франция), 12 июля 19(??) г.

Галюша моя любимая.

Как же давно я не слышала твой голос, как мало о тебе за этот месяц с лишним знаю.

Концерты во Франции Славочка не все сыграл, но только сонаты с Олегом, и на этом пока все прекратилось. В Париже он не захотел больше принимать лекарства, и все началось с новой силой. Доктор Ренэ уехал отдыхать, и мы приехали (с его согласия) в Мюнхен показаться докторам, с которыми он мог бы свободно изъясняться (он – это Слава). Благодаря тому, что наши друзья смогли найти нам частную, очень дешево оплачиваемую квартиру, – можно было это осуществить.

Его внимательнейшим образом обследовал терапевт, сказав, что его физическое здоровье великолепно, но немедленно устроил свидание с профессором невропатологом. Они оба предложили немедленно госпитализироваться. Не без мучительных сомнений я согласилась, но просила меня поместить в палату вместе.

Третий день мы здесь – Славочке делают инъекции: он почти все время спит. Вчера и позавчера мы еще гуляли – сегодня он не встает с постели – только ест за столом тут же. Не разговаривает. Сегодня, как и ежедневно, были врач и профессор, и они предупредили, что до середины будущей недели будет состояние такое же, если не хуже. Только бы потом стало лучше, только бы вернулся он, прежний, только бы захотел играть – хотя бы разговаривать.

В этом городе нас никто не знает – он ведь не играл здесь: поэтому мы скрыты ото всех, а наши друзья деликатны, но готовы во всякую минуту оказать помощь и услугу. Скучаю безумно по работе: ведь с 1 апреля (почти) я бездействую. Скучаю и беспокоюсь за Митю, как его отдых?! Хочу домой, к себе, к своим заботам, к своим вещам, к своим близким.

Надеюсь, что вернусь с ним вместе. А м<ожет> б<ыть>, и одна – в конце августа. Целую тебя крепко, крепко. Я так мало слушала тебя в этом сезоне – ужас! Но это ведь из-за Славочки.

Твоя Нина Дорлиак.

Мюнхен (Германия), 27 июля 19(??) г.

Иллюстрации

Народный артист СССР – Святослав Рихтер. 1955

Святослав Рихтер в квартире у близкого друга Анны Трояновской. Конец 1940-х

Нина Дорлиак – певица, жена Святослава Рихтера. 1950-е

Святослав Рихтер и Нина Дорлиак выступают на концерте, посвященном 125-летию со дня смерти австрийского композитора Франца Шуберта. 1953

Святослав Рихтер за роялем. 1955

Пианист Святослав Рихтер у себя дома. 1955

Советский пианист Святослав Рихтер и американский пианист Ван Клиберн (в центре) на Международном конкурсе им. П. И. Чайковского в Москве. Март-апрель 1958

Народный артист СССР, пианист Святослав Рихтер играет на концерте во Дворце культуры завода им. А. И. Лихачева. Начало 1960-х

Народный артист СССР, пианист Святослав Рихтер. Начало 1960-х

Пианист Святослав Рихтер и дирижер Кирилл Кондрашин перед началом концерта во Дворце культуры московских автозаводцев. 1965

Концерт Святослава Рихтера. 1966

Святослав Рихтер во время выступления в Большом зале Московской государственной консерватории им. П. И. Чайковского. 1960-е

Лауреат Государственной премии СССР, пианист Святослав Рихтер. 1960-е

Пианист Святослав Рихтер с женой, певицей Ниной Дорлиак. Конец 1960-х

Пианист Святослав Рихтер и виолончелист Мстислав Ростропович. 1968

Афиша концертного выступления Святослава Рихтера в Париже. 24 июня 1966

Обложка пластинки с музыкой в исполнении Святослава Рихтера. Всесоюзная фирма грамзаписи «Мелодия». 1968

Выступление Государственного симфонического оркестра СССР под управлением Евгения Светланова. За роялем – народный артист СССР, пианист Святослав Рихтер. 1967

Выступление Святослава Рихтера на торжественном вечере, посвященном 70-летию МХАТа им. М. Горького. 1968

Скрипач, народный артист СССР Давид Ойстрах принимает поздравления с 60-летним юбилеем от пианиста Святослава Рихтера и певицы Нины Дорлиак. 1968

Народный артист СССР, лауреат Ленинской премии, пианист Святослав Рихтер. Начало 1970-х

Святослав Рихтер и Лондонский симфонический оркестр. 20 апреля 1971

Святослав Рихтер за роялем. 1971

Профессор Московской консерватории Нина Дорлиак (справа) во время занятий по вокалу с венгерской студенткой Гизеллой Баго. 1976

Святослав Рихтер с группой студентов и аспирантов Московской государственной консерватории им. П. И. Чайковского. 1978

Во время концерта в музее-заповеднике «Архангельское». Конец 1970-х – начало 1980-х

На «Декабрьских вечерах» в Белом зале ГМИИ им. А. С. Пушкина. 1980-е

Российский искусствовед, директор Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина Ирина Антонова и российский пианист, народный артист СССР Святослав Рихтер во время проведения V Музыкального фестиваля «Декабрьские вечера Святослава Рихтера». Москва. 1985

Святослав Рихтер после выступления на I Международном музыкальном фестивале. 5–11 мая 1992

Поэт Андрей Вознесенский (слева) и артист Михаил Козаков в день открытия памятника на могиле Святослава Рихтера на Новодевечьем кладбище. 1999

Святослав Рихтер перед началом репетиции

Первый визит Святослава Рихтера в 1949 году. Портрет по памяти. 1996

Портрет матери – Лии Викторовны Тереховой-Обнинской. 2000

Портрет отца – Федора Дмитриевича Терехова. 2000

Портрет Святослава Рихтера «Игра по нотам». 2000

Занятия музыкой у Анны Ивановны Трояновской. Рисунок. Бумага и карандаш. 2000

Святослав Рихтер за фортепиано в квартире Анны Ивановны Трояновской. Рисунок. Бумага и карандаш. 2000

Портрет Святослава Рихтера. Бумага и карандаш. 1957

Портрет Анны Ивановны Трояновской. 2000

Портрет Святослава Рихтера в маскарадном костюме. 2000

Портрет Святослава Рихтера на железном листе. 2000

Портрет Анны Ивановны Трояновской. 2000

Портрет художника Владлена Георгиевича Воробьева. 2000

Рождественский лес. 2000

Портрет художника, профессора Московского высшего художественно-промышленного училища Владимира Евгеньевича Егорова. 2000

Уходящий Святослав Рихтер. Бумага и карандаш. 1985

Портрет Святослава Рихтера в красном кресле. 2000

Святослав Рихтер в черном свитере. 2000

Портрет педагога по живописи Михаила Семеновича Перуцкого в Художественной школе им. В. А. Серова. 2000

Портрет Святослава Рихтера в красной куртке. 1993–2000

Портрет Святослава Рихтера в белой рубашке. 2000

Святослав Рихтер в зазеркалье. Последний портрет. 2000

Примечания

1

Дмитрий Дмитриевич Дорлиак (р. 1937) – актер, сын рано умершего брата Нины Львовны Дмитрия Львовича. После смерти отца с годовалого возраста воспитывался Ниной Львовной.

2

Наташа Вишнякова – одноклассница Галины Писаренко.

3

Вера Яковлевна Шубина – пианистка, концертмейстер в классе Н. Л. Дорлиак.

4

Ксения Николаевна Дорлиак – мать Нины Львовны, известная оперная певица, профессор Петроградской и Московской консерваторий.

5

Беатрис Парра де Хиль – известная певица (Эквадор), одноклассница Г. Писаренко.

6

Дмитрий Дмитриевич Дорлиак.

7

Уменьшительное детское имя Натальи Дмитриевны Журавлевой – актрисы, дочери известного чтеца Дмитрия Николаевича Журавлева, близкого друга С. Т. Рихтера и Н. Л. Дорлиак.

8

Виктор Герасимович Зеленин – давний друг Рихтера и Дорлиак. В этот период на попечении Зеленина находился их московский дом. В настоящее время В. Г. Зеленин – сотрудник и хранитель мемориальной квартиры Рихтера в Москве.

9

Ангелина Васильевна Щекин-Кротова – жена Роберта Фалька.

10

Скрипач Олег Каган.

11

Наталья Владимировна Сапожникова – старинная приятельница Анны Ивановны Трояневской.

12

Китик – дивной красоты громадный кот с глазами загадочными и печальными.

13

Известная картина Э. Делакруа.

14

Лекции (англ.).

15

Марина Израилевна Нестьева – искусствовед, музыкальный критик.

16

Александр Васильевич Свешников – ректор Московской консерватории.

17

Виктория де лос Анхелес – известная американская оперная певица.

18

Таня – жена Дмитрия Дмитриевича Дорлиак.

19

Зоя Борисовна Томашевская – дочь известного пушкиниста, друг Рихтера и Дорлиак.

20

Пьер Булез – французский дирижер.

21

Анжель Ван де Вельде – одна из основательниц Рихтеровского фестиваля в Туре.

22

Михаил Ильич Кузин – московский врач, лечивший Рихтера и Дорлиак.

23

Вера Яковлевна Шубина – пианистка, концертмейстер.

24

Наталья Дмитриевна Журавлева – актриса, дочь Дмитрия Николаевича Журавлева.

25

В. И. Попов и В. Ф. Кухарский – заместители министра культуры СССР.

26

Вальтер Фельзенштейн – известный немецкий оперный дирижер.

27

Дирижер Дмитрий Георгиевич Китаенко.

28

Анатолий Васильевич Эфрос – театральный режиссер.

29

Николай Николаевич Волков – артист театра на Малой Бронной.

30

Рудольф Борисович Баршай – дирижер.

31

Виктор Николаевич Леонов – врач, многие годы консультировавший всю семью Дорлиак.

32

Наконечная – певица, ученица Н. Л. Дорлиак.

33

Юрий Владимирович Муромцев – ректор Института им. Гнесиных.

34

Анегина Егоровна Ильина – певица, народная артистка СССР, одна из любимых учениц Н. Л. Дорлиак.

35

Карел Старек – друг Нины Дорлиак и Святослава Рихтера. Импресарио и помощник Рихтера во время его гастролей по Чехословакии и другим странам Европы.

36

Анегина Егоровна Ильина.

Content

Дмитрий Терехов
Рихтер и его время. Записки художника

От автора

I. Неоконченная биография. Факты, комментарии, новеллы и эссе

Предисловие

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

II. Маленький портрет в барочной раме (Записки художника)

Глава первая. Знакомство

Глава вторая. Чужие следы

Глава третья. Зима

Глава четвертая. Бал

Глава пятая. Березовый сок

Глава шестая. Дача

Глава седьмая. Институт

Глава восьмая. У Фалька

Глава девятая. Вечернее платье

Глава десятая. Прелюдии и фуги

Глава одиннадцатая. Последнее о маме

Глава двенадцатая. Прощание

Глава тринадцатая. Очень короткая

Глава четырнадцатая. Спектакль

Глава пятнадцатая. Дмитрий Николаевич

Глава шестнадцатая. Слава (Послесловие)

III. Вечерние тени (Из разговоров о Нине Дорлиак с Галиной Писаренко)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Приложение

Три маленьких рассказа

Из писем Анны Ивановны Трояновской о Святославе Рихтере

Из переписки со Святославом Рихтером

Открытки от Святослава Рихтера

Рихтер и Трояновская

Нина Дорлиак (статья к 90-летию со дня рождения)

Письма Нины Дорлиак к Галине Писаренко

Иллюстрации

Примечания