Илья Рясной

Убойная фарцовка

© Рясной И., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Часть первая

Гимнасты

В 1982–1983 годах в Москве и в некоторых регионах СССР произошел ряд серьезных преступлений, связанных с хищениями и контрабандой орденов и старинных икон с убийствами их владельцев. В их раскрытии принимали участие сотрудники антикварного подразделения МУРа Николай Докин и Зоя Красавина, не только ставшие прототипами героев книги, но и являвшиеся ее консультантами.

Глава 1

Куда уехал цирк?

Он был еще вчера,

И ветер не успел

Со стен сорвать афиши, —

из приемника в салоне «Волги» звучала новая песня Валерия Леонтьева. Тускло светились часы на панели приборов. Урчал невыключенный мотор, давая возможность печке греть воздух – мартовская ночь выдалась прохладная.

По ночной трассе проносились редкие машины. Черная «Волга» приткнулась на обочине около стационарного пункта ГАИ на границе Московской и Калининской областей.

Хохол щелкнул тяжелой зажигалкой «Зиппо», настоящей, фирменной – его гордостью. Глубоко затянулся. Сунул пачку «Мальборо» в карман коричневой куртки из мягкой замши.

Его пальцы немножко подрагивали. Сердце барабанило в груди. Стараясь ни в коем случае не продемонстрировать даже тень тревоги, он подчеркнуто миролюбиво обратился к прислонившемуся к перилам поста грузному, с красным широким лицом старшине-гаишнику:

– Командир, так мы до дома никогда не доедем. Четвертый час ночи. А мы у вас уже пятнадцать минут кукуем.

– Подождите. – Старшина строго и не слишком одобрительно посмотрел на столичную штучку – жилистого, высокого мужчину лет тридцати, с короткой стрижкой, в дорогой крутке и светлых вельветовых джинсах. – Обычная проверка.

– Что проверяете?

– Что положено, – отрезал старшина, показывая, что не склонен к продолжению наметившейся дискуссии.

Сидящий за рулем машины Жорж выключил печку, распахнул дверцу и выставил ногу на асфальт. На заднем сиденье вальяжно расположились Лысый и Сурен. Всем своим видом они демонстрировали, что случившееся недоразумение их нисколько не волнует.

– Э, других машин, что ли, нет, – сказал Хохол, когда мимо пронесся белый «Москвич», а за ним грузовик «Шкода» с длинным прицепом, обдав стоящих на обочине упругим порывом воздуха.

– Слишком ваше транспортное средство выделяется, – кивнул старшина на черную «Волгу». – Решили поинтересоваться, что таким солидным людям в нашем медвежьем углу понадобилось.

– Вот говорил же друзьям, что на «Запорожце» ехать на рыбалку надо… Командир, может, договоримся? – Хохол выразительно постучал по карману. – А то нас жены с детьми заждались.

– Договариваться с женой и будете. А у нас служба, – подобревший было старшина снова посуровел и поднялся по узкой металлической лестнице в помещение поста.

Рядом со стекляшкой стационарного поста, около служебного автомобиля «ВАЗ-2105», широко расставив ноги, стоял молоденький, видимо, только прошедший стажировку и получивший форму с оружием рядовой милиционер. Как и положено молодым, он был насуплен, строг и подозрителен. Его товарищи, наоборот, были расслаблены, что Хохла успокаивало – похоже, действительно, их остановили для обычной проверки.

Надежда мой компас земной,

А удача награда за смелость, —

в динамиках автомобильного приемника уже бился, вырываясь на волю, волшебный голос Анны Герман.

Хохол, засунув руку в карман куртки, встал под окнами поста. Отсюда он мог ясно различать беззаботные голоса собравшихся там троих сотрудников. Лейтенант втирал про Чапаева, лимоны с ногами и выжатую спьяну в чай канарейку – анекдот бородатый, но встречен был дружным хохотом.

– Ну чего с москвичами-то? – послышался голос краснолицего старшины. – Может, пускай едут? Документы, техпаспорт, доверенность в наличии. Ничего не нарушили.

– Сейчас еще раз запрошу, – объявил лейтенант. – И счастливого пути.

Послышалось шуршание рации:

– Утес, ответь СП-одиннадцатому.

– Утес на связи.

– Ну что там с этой «Волгой» московской? Отпускать? Или досмотреть?

– Да подожди, одиннадцатый. Две минуты…

Хохол нервно глубоко затянулся. Затушил бычок об урну и выбросил его. Попытался унять дрожь в пальцах. Поймал подозрительный взгляд молодого и широко улыбнулся ему.

Опять зашуршала рация:

– Одиннадцатый! Задержать «Волгу» и пассажиров! Машина в угоне по Москве!

Хохла будто с места сдернули. Он бросился к машине. А старшина уже был на пороге стационарного пункта. И молодой, почуявший неладное, бросился следом.

– Стоять! – заорал что есть мочи старшина громоподобным голосом.

Хохол споткнулся и упал на колено. Вскочил с криком:

– Заводи!

Старшина тянулся на ходу к кобуре.

Жорж выскочил из салона «Волги». В его руке чернел продолговатый предмет.

– Назад все! – заорал Жорж.

Грянул выстрел, и гаишники отпрянули в стороны.

– В машину! Быстрее! – Жорж нырнул за руль.

Хохол на подкашивающихся ногах подлетел к машине, едва опять не навернувшись. Лысый вдернул его в салон. И «Волга» резко сорвалась с места.

Завыла сирена. От пункта ГАИ, сияя маячками, отчалил милицейский «Жигуль». «Гайцы» не собирались упускать добычу.

– Черт, ментяры проклятые, – испуганно сыпал словами, как горохом, Лысый – его массивная фигура, лысый череп и топорные черты лица никак не намекали на тонкую душевную организацию, но именно он сейчас был напуган больше всех – до дрожи, до паники. Такое с ним было впервые. – Хрена они к нам прилипли?! Что им надо-то, баранам?!

– Все машина эта чертова! – воскликнул Хохол. – Говорил, надо «москвичок» брать. Ты, Лысый, в эту колымагу вцепился!

– Бляха муха, повяжут ведь! – не замечая упреков, как сумасшедший, бормотал Лысый.

– А ну заткнулись все! Не мешать! – прикрикнул Жорж, собранный, внешне похожий на киноартиста в амплуа героя-любовника.

Он вел машину уверенно, четко, можно сказать, мастерски. И знал цену каждому своему неверному движению.

«Волга» – машина тяжелая, но мощная, притом движок был новый, ухоженный. Она уверенно шла на разгон, оставляя позади себя милицейский «жигуленок».

– Оторвись, Жорж, оторвись! – затараторил опять Лысый. – Немного осталось!

Милицейский «ВАЗ-2105» скрылся вдали. Маленькая победа.

– Ушли! – обрадовался Лысый.

Но тут откуда-то справа, на параллельно идущей дороге показалась переливающаяся огнями спецсигналов милицейская «Волга».

– Обложили, твари! – подпрыгнул на сиденье Лысый. Его паника начинала передаваться другим.

– Жми, Жорж! Жми! – просительно произнес Хохол.

На пересечении дорог милицейская машина едва не протаранила автомобиль беглецов – тот опередил на считаные метры.

– Черная «Волга», номер «А 32–16 ММ», немедленно остановитесь! Или будет применено оружие! – послышалось из громкоговорителя. – Повторяю, «Волга», госномер «32–16», немедленно остановитесь!

– Вот уж хрен по всей роже! – истерично завопил Лысый, демонстрируя, что от отчаяния до удали один шаг. – Чтоб я вам, сукам, сдался! Ха!

Милицейская «Волга» начала нагонять беглецов и вскоре поравнялась с ними.

Жорж резко крутанул руль влево. Жестяной грохот. Чей-то короткий крик в салоне и емкое восклицание про какую-то мать… Милицейская машина вылетела от удара на встречку, едва не впечатавшись в лоб пыхтящему ночью по своим делам одинокому трактору, но удержалась на трассе. Притормозила. И опять начала нагонять.

– Не возьмешь, сука! – Хохол высунулся из окна и нажал на спусковой крючок. Ухнул обрез. Потом еще раз.

Часть крыла милицейской машины вмялась под картечью.

– Напрасно ты, – спокойно произнес Сурен, не теряющий самообладания. – Сейчас нас накроют. Со всех стволов.

– Кто кого еще! – Лысый будто обезумел, дрожащими пальцами он сумел извлечь стреляные гильзы и запихать новые.

Мегафон опять призвал остановиться. Потом захлопали резкие выстрелы. Милиционеры теперь, после применения преступниками оружия, могли не стесняться в средствах и опустошать боезапас.

– Мажут, суки, мажут! – Лысый выстрелил еще раз. – Будет вам война, уроды!

Послышался глухой хлопок – гораздо тише грохота выстрелов.

Никто не понял, что произошло, кроме Жоржа, пытавшегося выправить машину, которую неумолимо вело вправо. Одна из милицейских пуль пробила шину, и теперь на скорости «Волгу» сносило с дорожного полотна.

– Ух, ты, ё… – Жорж резко крутанул руль.

«Волгу» занесло. Она вильнула, уже не слушаясь руля. И вылетела с дороги.

Как в киношном боевике, машина перевернулась. Проехала боком по мокрой земле, ломая тонкий ночной лед в лужах. И встала опять на колеса.

– Жив! – завопил Лысый.

Живы были все. И что удивительно, без видимых повреждений.

– Врассыпную! – крикнул Жорж, плечом выдавливая погнутую дверцу.

Хохол вывалился из салона, напоследок прихватив небольшую, сантиметров двадцати, икону шестнадцатого века. Это было самое дорогое из того, что они нашли в деревенской церкви в глубинке Калининской области.

Милицейская «Волга» на скорости проскочила вперед. Ее водитель затормозил, сдал назад. Сотрудники выскочили из салона. Но увидели только растворившиеся в лесу тени.

Гаишники бегло осмотрели покореженную черную «Волгу», стараясь ни к чему не прикасаться и дать возможность поработать экспертам. От удара багажник распахнулся, и под брезентом обнажились сложенные друг на друга иконы.

– Ушли четверо. Вооружены огнестрельным оружием, – произнес капитан ГАИ в микрофон автомобильной рации. – В салоне иконы. Похоже, с дела шли. Преследование в лесу ночью невозможно.

Дежурный по областному УВД ввел план «Вулкан», разработанный для задержания вооруженных преступников. По тревоге были подняты все силы милиции, подключено подразделение внутренних войск. Перекрыли все ходы и выходы.

Утром был задержан Сурен – он вышел на трассу и попытался тормознуть взмахом руки машину, которая, как оказалась, принадлежала уголовному розыску, и оперативники искали именно его. Лысый двинул куда-то в леса, забрел в болото, чуть не потонул, выбрался и был обнаружен с милицейского вертолета. Пытался убежать, утопил обрез и, видя подходящих милиционеров, один из которых сжимал в руках укороченный автомат Калашникова, бухнулся на колени, подняв руки:

– Я безоружный! Я сдаюсь! Только не бейте!

Жорж и Хохол сумели поодиночке пройти через леса. И успешно добрались до Москвы. Домой даже не заглядывали, зная, что там их могут ждать. Встретились вечером в заранее условленном месте – на ступенях кинотеатра «Ашхабад», призывно сверкающего стеклом в окружении бесконечных новостроек Южного Чертанова. Афиша рекламировала только что вышедшую в советский прокат югославскую слезливую мелодраму «Пришло время любить», вызвавшую непонятный зрительский ажиотаж. Вокруг в поисках лишнего билетика сновали желающие узреть это произведение.

– Влипли! – коротко описал ситуацию Жорж.

– Когда-то должны были, – резонно отметил Хохол.

– Не должны. Никому ничего не должны!

– Что дальше? Может, сдадимся?

– И получить пятнадцать лет за стрельбу по милиции? Я лучше сдохну в корчах.

– А я бы еще пожил, – сказал Хохол…

Глава 2

«Московское время двадцать три часа тридцать минут.

Последние события в стране и в мире.

Завершено строительство Навоийской ГЭС в Узбекистане, являющейся теперь крупнейшим производителем электроэнергии в республике. Сдача этого важного объекта является значительным шагом к выполнению одиннадцатого пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР.

Правительство США ввело эмбарго на поставки в Ливию высокотехнологичного оборудования, голословно обвинив арабскую страну в поддержке терроризма.

Успешная посадка 1 марта 1982 года на планету Венера спускаемого аппарата автоматической межпланетной станции «Венера-13» стала значительной вехой в исследовании планет Солнечной системы. Температура на Утренней звезде достигает четырехсот градусов, а давление превышает сто атмосфер. Аппаратурой станции сделаны четырнадцать цветных и девять черно-белых панорамных снимков поверхности планеты, получена важная научная информация».

Капитан Уланов повернул рукоятку частот приемника, и в кабинете зазвучала томная джазовая музыка.

Он устало прикрыл глаза. День выдался суматошным – закрепляли еще пять эпизодов из казавшихся бесконечными подвигов Геракла.

Взяли Герасима Водолазова, уголовный псевдоним Геракл, через три дня после квартирной кражи у заведующего валютным магазином «Березка». У потерпевшего были большие связи, поэтому дело поставили на контроль, оперативных сотрудников МУРа обязали разбиться в лепешку, но вора найти и вещи уважаемому человеку вернуть.

Квартира у завмага была просторная, интерьер в модном псевдорусском стиле: на стенах – декоративные бревна, в углу – иконы, на кухне – лапти и вышитые полотенца, вот только балалайки не хватало. Заглянул туда Геракл в пол-одиннадцатого утра, когда все на работе. Бережно упаковал несколько старинных икон, столовое серебро, мешочек с золотыми изделиями, магнитофон «Грюндик» и три десятка кассет «Сони» в чемодан и отправился восвояси.

Проводя обход жилого сектора, Михаил Уланов разговорился с дворничихой, которая вспомнила какого-то затрапезного бородатого мужичка в длинном плаще, беретке и с большим чемоданом.

– Ну какой он вор? У нас счетовод такой на деревне был, – сказала она. – Безобидный совсем по виду мужичок-то. У него даже те, с телевизора, хотели интервью взять.

Оказалось, что по выходу из подъезда солидного сталинского дома № 103 на проспекте Мира вор был атакован группой московской телепрограммы, которая очень хотела у него узнать, как он относится к результатам последней городской партийной конференции. Вор к конференции не относился никак и шарахнулся от тележурналистов как черт от ладана.

Уланов отправился на телевидение. Там его ждала удача. Несмотря на дефицит пленки, черновой материал остался весь. И вор там получился на загляденье четко, ясно, с особыми приметами. Сделали с экрана фотографии. Потом дело техники – полазили по картотекам и альбомам. И возникла в милицейской сводке запись: «За совершение кражи задержан Герасим Водолазов, 1933 года рождения, уголовная кличка Геракл».

Жил он на самой глухой окраине Москвы, в районе Бибирево. Там его и задержал Уланов в трогательный момент, когда вор пил горькую и беседовал с огромным зеленым, с красным хохолком попугаем какаду.

– Собирайтесь, Герасим Онуфриевич, пора на кичу, – проинформировал Уланов, заходя в квартиру, дверь которой хозяин позабыл запереть.

Тщедушный бородатый Геракл пьяно всхлипнул:

– Чуял, что пора. Не хочу на кичу, начальник…

– А надо.

– Надо. – Геракл опрокинул рюмку.

Эпизод с кражей на проспекте Мира Геракл взял на себя не споря, на первом же допросе. А дальше пошел в отказ – больше ничего нет, не совершал, не крал. Жил честно. Работал после третьей отсидки в котельной.

И упирался он до того времени, пока Уланов не решил однажды послушать аудиокассеты Геракла, которых у того скопилось несколько десятков. Думал, там какая-нибудь зарубежная эстрада. Но тут полезло такое!

Как потом сам Водолазов рассказывал, очень уж его томили в последнее время страх и одиночество. Холодным потом покрывался, когда лазил по квартирам в ежесекундном ожидании провала и милицейской сирены, а потом еще несколько дней не мог прийти в себя. Что характерно, боялся он не задержания, следствия и уж тем более не тюрьмы, которая для него – дом родной. Страх жил как бы сам по себе. И как по заказу появлялся, когда вор шел на дело. А тут еще вечное одиночество – Геракл привык работать без помощников, давно не имел ни друзей, ни постоянных женщин. От этого одиночества купил себе попугая какаду.

– Лучше любого кореша мой Клювик! – всхлипнул Водолазов на допросе. – Так внимательно слушает. И все понимает. И жалеет меня!

В общем, после каждого дела Геракл брал бутылочку беленькой, накатывал себе стакан с верхом и начинал исповедоваться перед попугаем, как ему было тяжело на деле. Мало того – за каким-то лешим он записывал эти исповеди на магнитофон! Зачем – так внятно и сам объяснить не смог. Зато добросовестно прописал на кассеты, помимо своих переживаний, места и время совершения краж.

Когда Уланов завершил исследование этого мемуарного наследия, то насчитал более девяноста эпизодов квартирных краж.

После этого Геракл раскололся на все. Написал длиннющую явку с повинной.

– Одно условие, – вздохнул он, закончив свой нелегкий труд и откладывая в сторону шариковую ручку. Беседа проходила в кабинете Уланова, за дверьми ждал выводной.

– Зачтем как чистосердечное раскаяние, – пообещал оперативник.

– Да не об этом. Клювика не бросайте. Ему и так без меня тяжко.

– Не бросим.

Теперь клетка с Клювиком стояла в самом большом кабинете одиннадцатого отдела МУРа. Попавшую в дурную компанию птицу теперь кормили и социально реабилитировали сотрудники.

– Только вы с ним секретами не делитесь, – предупредил замначальника отдела Маслов в тот знаменательный день, когда принес клетку в кабинет.

– Думаете, заложит? – осведомился оперативник.

– Обязательно, – заверил Маслов…

После чистосердечного раскаяния показания Герасима ежедневно отрабатывали с его участием выездами на места преступлений.

По правилам конвоировать арестованных должны сотрудники специальной конвойной службы, но на каждый выезд их не наберешься. Поэтому возили Геракла на места оперативники на видавшем виды «ВАЗ-2105» защитного зеленого цвета, принадлежавшего одиннадцатому отделу МУРа.

Обычно Уланов брал с собой кого-то из оперативников. Но сегодня с ним изволил проехаться подполковник Маслов, поскольку арестованный должен был дать расклад по краже из квартиры важной шишки – начальника одного из управлений Министерства внешней торговли.

Квартиру внешторговца Геракл указал сразу. А следующий адрес по краже, не проходившей в сводках, но которую сам Водолазов отлично помнил, искали часа три. Когда уже отчаялись, Геракл ткнул пальцем в сторону дома:

– Вон! А на том заборе еще матерное слово было написано.

Хозяйка квартиры сильно удивилась, увидев компанию из оперативников угрозыска, вора и понятых. Подтвердила факт кражи и пояснила, что местные сотрудники милиции уломали ее не портить им статистику, потому что все равно воров не найти. В общем, обычное дело.

В результате провозились до позднего вечера, только что сдали задержанного в ИВС. И теперь Уланов пытался перевести дух в пустом кабинете.

Дверь распахнулась, и весь дверной проем заняла огромная медвежья фигура замначальника отдела Маслова.

– Первый час ночи. Ты домой собираешься, трудоголик? – поинтересовался он.

– Да уж пора бы.

– Бери Сашу с его бронетранспортером. Он тебя до дома довезет. Завтра после трех подходи, отоспись.

– Спасибо, Владимир Валерьевич.

– Ну, бывай, не кашляй.

Маслов исчез.

Уланов опечатал своей печатью сейф. Запер и опечатал кабинет. И отправился на третий этаж, где в большом кабинете его ждал Сашок, он же сержант Александр Куницын. Водитель тоже утомился, поскольку весь день возил жулика, понятых и оперов по местам подвигов Геракла.

– Поехали, подбросишь меня до дома, – сказал Уланов.

– Запросто, – кивнул безотказный Сашок…

Дома сын Никитка уже давно спал без задних ног после богатого на события бесконечного дня девятилетнего ребенка. Жена, как всегда, ждала не смыкая глаз.

– По девкам хоть ходил? – спросила Катя.

– По работе, – возмутился Уланов.

– Лучше бы по девкам.

– Почему?

– Тогда у тебя на семью хоть немного времени оставалось бы. А так ты весь принадлежишь этой своей работе. Без остатка.

– И вечный бой, покой нам только снится.

Катя поцеловала его, прижалась крепко.

– Я же все понимаю… Образцовая милицейская жена. Молчу и только киваю…

– Зато я завтра отсыпаюсь всласть. – Уланов зевнул…

Отоспаться ему дали ровно до полдесятого. В гости заглянул Маслов собственной персоной.

– Как поет Высоцкий: мы их не ждали, а они уже пришли, – прокомментировал свое появление известный балагур-одессит.

– Что стряслось? – пытаясь навести резкость, сонными глазами посмотрел на начальника Уланов.

– Указание замначальника МУРа. Слетаем ракетой в Калининскую область. Там наших клиентов взяли, «клюквенников». Москвичей. После дела. Со стрельбой.

– Интересные ребята, – сонливость и усталость как рукой сняло. «Клюквенники» – так называют церковных воров. И они главные клиенты отделения по борьбе с посягательствами на культурные ценности одиннадцатого отдела МУРа, в котором Уланов имел честь проходить службу.

– Так а я про что. Пора в дорогу, старина, подъем пропет!..

Глава 3

– Стрелял в родную рабоче-крестьянскую милицию, – укоризненно произнес Маслов. – И не стыдно, молодой человек?

– Я? – Павел Рогожкин, для друзей просто Лысый, тридцати двух лет от роду, технолог пищевого комбината, распахнул изумленные очи.

– Ты, друг мой. Ты, – напирал Маслов. – И не делай мне больно, не говори, что это не так.

В ОВД одного из районов Калининской области москвичам для беседы с задержанными был выделен просторный кабинет, плотно заставленный сейфами и старой невзрачной мебелью. При разговоре присутствовал начальник местного уголовного розыска.

– Я не стрелял! – истерично воскликнул Лысый, чуть не подпрыгнув на табуретке.

– Ух ты, – всплеснул руками начальник уголовного розыска. – А парафиновые пробы указывают, что стрелял. На твоих руках частицы пороха…

– Какие пробы?!

– Ты дуру не гони, – подался к нему начальник розыска, подняв угрожающе руку. – Ты же техникум закончил. Человек образованный.

– Ну и что?

– А то, что по статье 191 прим УК РСФСР «Посягательство на жизнь работника милиции» положено до исключительной меры наказания.

– Это как? – не понял Лысый.

– До расстрела… Расстреляют тебя, сокол ясный, на заре, и никто не узнает, где могилка твоя, – улыбнулся Маслов доброжелательно.

– Да вы чего? – Лысого заколотило.

– Запросто расхлопают, – включился в игру Уланов. – Учтут, что ты упрямился, не давал правдивые показания. Значит, закоренелый преступник и убийца.

– А мы еще на тебя дел понавесим, – потер жадно руки начальник уголовного розыска. – У нас несколько убийств с прошлых лет остались нераскрытыми.

– Как это так – навесите?

– А так. Были наши нераскрытые преступления. Стали ваши статьи…

– Они могут, – подтвердил со вздохом Маслов. – Душители свобод…

– Ну что вы мне лепите, товарищи? – как-то жалобно проблеял бугай Лысый.

– Ни фига ты теперь не товарищ. Ты теперь гражданин. И то с ограниченными правами, – пояснил Маслов.

– И вы на меня чужое навесите?

– Ну если свое не берешь, – кивнул начальник розыска. – Придется вешать… Храм в Зареченском подломил?

– Нет!

– Ох, не будет у нас с тобой дружбы, – опечалился начальник розыска. – И будешь ты отвечать за всю шайку. Сейчас твои напарники на тебя все свалят. Ты же стрелял. Значит, ты главный.

– Жорж первым стрелял!

– Вот, Жоржа ты уже сдал. Начало положено, – улыбнулся ласково Маслов.

– Не сдавал!

– Друг мой бессердечный, будешь так себя вести, тебя точно в расход пустят, – заявил Маслов. – У вас вооруженная группа. Еще и бандитизм могут дать. А это уж совсем труба.

– Что мне делать-то?!

– Ты не молчи. – Маслов похлопал Лысого по плечу. – Ты рассказывай все. Нам от тебя лишнего не надо. Но и от своего не уйдешь.

– Да ладно пургу гнать. Я вот признаюсь сдуру. И на моих признаниях меня в расход пустят. Скажут, ментов хотел замочить!

– Ты что, советской милиции не доверяешь? – не поверил своим ушам Маслов.

– Конечно, нет.

– Значит, такой разговор у нас пошел, да?.. Закон, как ты знаешь, это такое дышло…

– Куда повернешь.

– Точно. Туда и вышло. Только у тебя силенок не хватит его повернуть, – сказал Маслов. – Но мы тебе поможем.

– Как?

– Попытаемся доказать, например, что ты стрелял не в сотрудников, а просто в воздух. И вообще мог случайно палец соскользнуть.

– Кто поверит?

– Тебе – никто, – согласился Маслов. – А нам вместе – поверят… В общем, если посягательство и останется, то не на жизнь, а на здоровье там или на что еще. Но не расстреляют точно. И пятнашку не дадут.

– Ой, – всхлипнул Лысый, пытаясь представить, какую тьму времени ему предстоит провести в тюремных стенах.

– Пойми, сидеть тебе все равно, но между пятнадцатью и пятью разница принципиальная, – вставил слово начальник розыска. – Условно-досрочное может быть. Да и посидишь там, где полегче. Все в наших руках.

– Мы взяли церковь эту, – махнул рукой Лысый.

– Пиши, – начальник розыска протянул бумагу и ручку. – Явка с повинной.

Лысый в двух словах расписал подвиги честной компании в селе Зареченском. Начальник розыска полюбовался результатом и кинул лист в ящик стола со словами:

– Молодец. Только этого маловато будет.

– Почему? – воскликнул Лысый.

– А потому что вы еще множество подобных дел натворили. Хочется и о них услышать… Не тяни. Все равно все ваши будут…

В результате такого долгого задушевного разговора Лысый написал явку с повинной еще на пять эпизодов по Москве, Московской и Калининской областям.

Сурен Арутюнян, фельдшер пятой горбольницы Москвы, коренастый, покрытый густой шерстью, небритый, выглядевший в свои тридцать один год на все пятьдесят, молчал или лениво отбрехивался. Мол, ничего не делал. Ничего не знаю. Не бандит, а честный человек.

Внешне он был спокоен. И держался невозмутимо до того момента, пока ему не предъявили расклад по эпизодам, признанным Лысым.

Тут уж Арутюняна проняло крепко. Он долго чередовал армянские и русские идиоматические выражения нецензурного толка. А потом принялся каяться. Вошел в раж так, что признался дополнительно в трех кражах, в том числе в далекой Архангельской области.

Лысый, которому после этого сказали, что он был не до конца откровенен, взял в нагрузку еще одно преступление. Так и ходили оперативники трое суток из кабинета в кабинет, козыряя перед подельниками очередными явками с повинной, пока не нарисовалось тринадцать эпизодов краж из церквей. При этом задержанные давали показания и на своих подельников – Жоржа с Хохлом.

Фамилии, адреса, телефоны и места работы скрывшихся жуликов сотрудники угрозыска со слов задержанных установили быстро. Итак, Коротков Антон Алексеевич, кличка Жорж, тридцати пяти лет от роду, тренер по самбо. Гриценко Борис Валерьевич, кличка Хохол, тридцати двух лет, художник в кинотеатре «Ударник». Можно было начинать на них большую охоту.

По местам прописки, как и ожидалось, их не оказалось. Со слов родственников, они там не появлялись уже четвертый день и где находятся – никому не ведомо. Радовало, что при обысках на их адресах изъяли одиннадцать икон, серебряные изделия, золото. В машине у Хохла, которая так и осталась припаркованной у его дома, обнаружили одиннадцать старинных церковных книг, одна в серебряном окладе, с золотом и эмалью. В гараже нашлась целая гора серебряной церковной утвари.

В итоге картина выглядела следующим образом. Несколько лет назад тесная компания из четырех молодых людей сплотилась на почве увлечения спортом. Сперва тренировались у Жоржа, который вел секцию самбо. Потом Хохол нашел где-то книги по особой немецкой системе гимнастики. Это была достаточно развитая и эффективная методика наращивания силы мышц, состоящая в максимальном повторении, до сотен раз, однотипных движений, а также кратковременного мышечного напряжения на максимуме возможностей.

Результаты говорили сами за себя – здоровья набрались «гимнасты» бычьего, руки стали железные. Баловались они и простой гимнастикой, легко покоряя брусья, турник и другие снаряды.

Но одним спортом сыт не будешь. С годами начинаешь понимать, что сильные руки – это далеко не все. Достигнув успехов в совершенствовании физического тела, «гимнасты» ощущали себя не реализованными в обычной жизни. Они привыкли перебарывать себя. Но не могли перебороть безденежье. Их не устраивали небольшие зарплаты, позволявшие жить на среднем уровне, но не дававшие жить легко, красиво, достойно.

И тогда они пошли по проторенной дорожке жаждущих большего. Стали фарцевать. Хохла однажды даже задерживали за спекуляцию импортными водолазками, но обошлось все штрафом.

Больших коммерческих талантов у них не обнаружилось. Мелкая фарцовка была делом муторным, опасным и не слишком сытным. Каждую копейку приходилось отрабатывать своим трудом. Поди-ка найди поставщиков импортных тряпок, надежную клиентуру. Это риск, работа и заботы. Кроме того, быть спекулянтской мордой – это денежно, но позорно и уж никак не романтично. Нужно было искать более доступные и близкие душе способы заработка.

Преимущество у «гимнастов» было одно – физическая сила. Как ее конвертировать в деньги? Не будешь же грабежами и разбоями на улицах подрабатывать – это самый короткий, примитивный и глупый путь в тюрьму. И денег на этом много не поимеешь. Нужно делать то, что другие по хилости своей сделать не в состоянии. В этом преимущество и гарантия успеха.

У Жоржа, прогуливавшегося в Коломенском вблизи храма Казанской иконы Божьей Матери, увенчанного гордыми ярко-голубыми, с золотыми звездами, куполами, возникла неожиданная мысль – а ведь при его комплекции и ловкости он легко мог бы забраться на крышу и проникнуть внутрь. Так появилась идея.

Идея была смелая. Священники отгораживают свои храмы крепкими засовами, тяжелыми замками и толстыми решетками от злоумышленника, который притопает по земной тверди. Для того чтобы атаковать храм с воздуха, у злодея крыльев нет… Крыльев нет, но зато есть металлическая кошка, которую можно забросить на крышу. Есть звериная ловкость, которая позволит забраться по канату, разбить стекло на подкупольном барабане и проникнуть внутрь. И никаких не нужно фомок, отмычек, ножниц по металлу. Только крепкая веревка и отчаянная решимость людей, достигших совершенства во владении собственным телом.

Хохол, закончивший Московское академическое художественное училище памяти 1905 года, неплохо разбирался в древнерусской живописи, имел связи в среде художников и реставраторов. Он заверил, что без труда найдет, кому продать иконы. И идея перекочевала из мира эфемерных мыслей в грубый мир поступков. Церковь в Коломенском первая пала на их победном пути…

– Машины зачем угоняли, если свои есть? – спросил Уланов, закончив писать очередной протокол.

– На своих пару раз ездили, – сказал Лысый. – Чуть не засыпались и решили, что безопаснее чужие брать. Сурен мастер замки вскрывать. А Хохол документы делал. Он же художник. Ему доверенность пять секунд нарисовать.

– А оружие вам зачем понадобилось?

– Никто никого убивать не собирался. И нападать не собирался, – махнул рукой Лысый, едва не опрокинув термос с горячим кофе на пирожки с капустой и мясом из соседнего магазина, которыми его откармливал оперативник, чтобы беседа тягостной не казалась.

– И зачем тогда два обреза?

– От страха.

– Это как?

– А так. Продумали с самого начала – если ночью нас селяне застукают, то всей деревней кольями и забьют. И никакое самбо с гимнастикой не поможет. А в воздух пара выстрелов – и дураков нет на смерть идти. Так что…

– Для самообороны, значит?

– Вот именно. Так и пишите – для защиты жизни.

Уланов усмехнулся и поинтересовался:

– Где могут хорониться Жорж и Хохол?

– Э… – уставился на него Лысый. – Вы что, их не арестовали?

– Арестуем еще.

– Ха, – покачал головой Лысый. – Это что же получается…

– А тебе какая разница?

– Ну… Может, я на них бы стрелки перевел. И не пел бы соловьем, как идиот.

– Да ладно – пусть неделей позже, но они все равно сядут. В Африку не убегут, сам знаешь, – хмыкнул Уланов. – Железный занавес.

– Ну да, – кивнул Лысый.

– Так где они могут быть? Не тушуйся, рассказывай.

– Мы договаривались, если влетаем на деле, то домой ни ногой. У каждого свой тайничок был. И укромное место, где спрятаться от милиции.

– И где?

– Я не знаю… У нас была команда «врассыпную». А это значит – каждый за себя.

– Сурен может знать?

– Нет. Хохол и Жорж друг к другу ближе были. Может, вместе где-то отлеживаются.

– Где отлеживаются? Давай, не тормози.

– Да не знаю я!

Уланов пододвинул задержанному пачку «Космоса»:

– Чего ты так разволновался? На, покури.

Лысый закурил, закашлялся, прокомментировал:

– Дрянь, а не табак.

– А ты к чему привык?

– К «Мальборо». Около «Националя» его всегда можно за пятерку купить.

– На пятерку – это месяц «Приму» курить можно.

– К хорошему быстро привыкаешь, товарищ капитан. Только вкусишь нормальной жизни, и другой вкус уже горчит.

– И куда завела тебя красивая жизнь?

– А я еще свою возьму. Мне это на роду написано.

– Хорошо хоть зарабатывали? – поинтересовался Уланов.

– Машина, кооперативная квартира. «Мальборо» и черная икорка. Рестораны к твоим услугам, в любой пустят в обход очереди, только червонцем махни на входе… Сказка. На все хватало.

– Ты так сладко рассказываешь.

– Эх, – махнул рукой Лысый. – Ты пойми, капитан. Я не бандит. Не уголовник. Я просто хочу жить достойно. А не как эти…

Он махнул рукой куда-то вдаль, подразумевая, наверное, под «этими» большинство граждан СССР.

– Кому иконы сбывали? – полюбопытствовал Уланов.

– Я в это не лез. Хохол полностью на себя все брал. У него какие-то выходы на заграницу были.

– А, так вы еще и контрабандой подрабатывали.

– Товарищ капитан, я вам этого не говорил.

– Хорошо, пусть между нами останется… Ты пирожки-то ешь, в камере тебя нормально не покормят…

Глава 4

Уланов пролистнул утренние газеты «МК» и «Комсомольскую правду» с какими-то радостно-бесполезными молодежными проблемами, «Правду» – со скучным официозом. Газеты ему ежедневно отдавал Маслов, сам покупавший их по многолетней привычке.

«Президент Никарагуа Даниэль Ортега с целью противодействия агрессивной политике США приостанавливает в стране действие конституции и вводит военное положение…

Состоялся третий полет по программе «Спейс-Шаттл» космического челнока «Колумбия»…

Сизигия – так называется произошедшее в марте этого года уникальное астрономическое явление, когда все девять планет Солнечной системы выстроились с одной стороны Солнца. Оно вызывало нездоровое оживление астрологов и иных псевдоученых, пропагандирующих в желтой прессе Запада мракобесную идею о том, что подобное положение планет предрекает Земле природные катастрофы и политические потрясения. Тем самым отвлекается внимание трудящихся от растущего уровня безработицы, усиливающейся милитаризации…»

Уланов приехал из Калининской области три дня назад. С тех пор его не покидало ощущение наполовину сделанного дела.

Сотрудники угрозыска прошлись по связям находящихся в бегах «гимнастов», установили их знакомых, родственников, сослуживцев. Но никакой значимой информации не получили. Никто не знал, где лежбище беглецов.

Конечно, они могли податься из Москвы. Но Уланов почему-то был уверен, что «гимнасты», вооруженные обрезом и опасные, как любые загнанные хищники, где-то здесь, под боком. Может, по соседству с его домом.

Между тем вчера, наконец, закончили отрабатывать последние эпизоды с Водолазовым. И теперь Геракл, поведавший обо всех своих подвигах до единого, был утомлен, но вместе с тем доволен, будто сбросил груз с плеч. Теперь его можно окончательно отдавать в руки следователя, а там обвинительное заключение, ознакомление с делом и суд. Еще одна страница работы перевернута, притом перевернута успешно.

Уланов имел привычку перед тем, как сдать все материалы в архив, тщательно просматривать их, чтобы быть уверенным, что там не осталось ничего важного. У Геракла были изъяты две записные книжки, три тонкие тетрадки с записями. Оперативник их давно изучил, пытаясь выявить связи и новые эпизоды. И сейчас пролистывал напоследок страницы, заполненные аккуратным, очень разборчивым почерком.

Судя по всему, в деревенской довоенной школе Геракла учили чистописанию на совесть. В записных книжках были цитаты из великих, перечень расходов на текущие нужды, которые вор вел очень тщательно, и телефоны из разряда тех, что накапливаются у обычного человека – каких-то торгашей дефицитом, зуботехников. Уланов проверил некоторые номера, рассчитывая найти барыг, кому Геракл скидывал ворованное. Сам вор жестко стоял на своем – встречался со скупщиками краденого в парке «Сокольники», там отдавал вещи и получал деньги. Называл имена-отчества, даже клички своих партнеров, но ничего не било в точку. Видно было, что врет и просто не хочет никого сдавать, потому как истинный одиночка, отвечать привык только за себя. Отрабатывать каждый телефон у Уланова не было ни времени, ни возможностей, ни желания, да и смысла. Слишком много других дел накопилось.

– Пойдешь обедать? – спросила Лиза, пряча документы в стол и вопросительно глядя на «сокамерника».

Капитан милиции Елизавета Агапова, двадцати девяти лет, по телосложению и пластике похожая на балерину, обладательница больших зеленых глаз и русской косы, отвечала в отделе за штабную работу. Занятие это суетное – ей приходилось крутиться как белка в колесе с бумагами, отчетами.

Небольшой кабинет на четвертом этаже здания Петровки, 38 они уже третий год делили на двоих. За это время у них установились дружеские отношения. И обедать они по возможности ходили вместе, обычно прихватывая кого-нибудь за компанию, чтобы веселее было.

– В харчевню нашу? – спросил Уланов.

– Да.

На первом этаже ГУВД располагалась столовая. В обеденный перерыв там обычно царило столпотворение. Да и кормили не особенно шикарно, несмотря на то что работали там по большей части осужденные с условным сроком повара, которых в случае небрежного исполнения обязанностей могла вполне ждать замена условного срока на реальный. Все равно втихую тянули, кто что мог, потому что дух стяжательства у мелкого воришки велик и неистребим. Поэтому, когда выдавалась свободная минута, сотрудники ходили на обед в Свердловский исполком на Петровке, 22 или в райком партии на Каретном Ряду, куда пускали по договоренности. Ну а в особо тучные дни роскошествовали комплексным обедом в ресторане парка «Эрмитаж» напротив здания Главка.

– Сегодня у меня бутерброды с кофе, – объяснил Уланов. – А в нашей столовке заработаешь изжогу.

Иногда он устраивал разгрузочные дни. Экономия копеечная, но сейчас до зарплаты оставались считаные дни, а жена неистово копит на мебельную стенку и новый диван, жестко урезая все расходы.

– Обнищал, – с пониманием кивнула Лиза. – Давай я сегодня угощаю.

– Это ты мне, гусару, говоришь?.. И вообще, я привык принимать пищу в полевых условиях.

Зашли девчонки из канцелярии с водителем Сашкой. И Лиза отправилась с ними в столовую.

А Уланов налил из термоса крепкий, заваренный поутру кофе, вытащил бутерброды с докторской колбасой по два рубля тридцать копеек за кило и пирожки, приготовленные женой, – с капустой и яйцами. Прихлебывая горячий напиток, он принялся листать записную книжку Геракла.

Настасья Павловна, портниха… Костя, мастер по телевизорам… Просто «К» – неизвестно кто. Его телефон уже пробивали, он установлен в районной поликлинике.

Погрузившись в работу, Уланов будто шагнул в другое временное измерение. И даже не заметил, как кончилось обеденное время и вернулась Лиза.

– Держи. – Она положила перед ним на стол пару фирменных марципанов – единственное, что отлично готовили в местном комбинате питания. Их делал тоже осужденный к исправработам повар, который относился к своему делу чрезвычайно трепетно.

Уланов кивнул и зажевал марципан, не слишком обращая внимание на вкус. Он провел указательным пальцем по телефону в записной книжке.

– Что-то важное? – спросила Лиза.

– Похоже, да.

Этот номер уже проверяли. Числился он за домашним адресом, по которому были прописаны какие-то старички. Поэтому тогда Уланов не обратил на него внимания. Но сейчас глаз прямо наткнулся на цифры…

Уланов открыл сейф, вытащил одну из папок, нашел в ней справку. Внимательно прочитал нужный абзац. Сверил все. И потянулся к телефону.

Дозвонившись до изолятора, он представился и спросил:

– Водолазова еще в Матросскую Тишину не свезли? Когда, сегодня? Надо притормозить. К нему еще разговор есть.

Отлично, не нужно ехать в СИЗО, брать разрешение у следователя. Достаточно пересечь двор, пройти через охранников и подняться в комнату для допросов изолятора временного содержания.

«Спокойствие, только спокойствие», – как говаривал Карлсон. Не надо гнать гусей. Надо все тщательно продумать. Прикинуть, как повести разговор. Ведь факт налицо – в записной книжке Геракла был телефон фактического места проживания Жоржа. Но не факт, что Водолазов будет разглагольствовать на эту тему.

Уланов задумчиво просидел за столом еще с четверть часа, незаметно опустошив термос с кофе. Досадливо крякнул, поняв, что на вечер не осталось ни капли. Впрочем, кофеина он перебрал – могут быть проблемы с давлением. Посмотрел на часы, вспомнив бессмертную фразу Алибабаевича из фильма «Джентльмены удачи»: «А в тюрьме сейчас макароны дают». Уже не дают. По времени обед в изоляторе должен закончиться. И Геракл теперь лежит на нарах, листая подаренную ему Улановым книгу изречений великих людей, попутно доставая двух сокамерников-карманников цитатами и жестко подавляя бунт словами:

– А ты слушай, молодой, не ершись. Своего ума нет, так хоть чужого набирайся.

Уланов встал, положил в карман пиджака записную книжку. Пригладил перед зеркалом волосы. Из зазеркалья на него смотрел тридцатилетний мужчина, сухощавый, с ранними седыми волосами на висках. Его лоб прорезала глубокая морщина – ничего не мог с ней поделать. А глаза с годами стали какие-то колючие, недобрые, и ему самому это не нравилось. Но уж какие есть.

– Куда прихорашиваешься, красавец? – спросила Лиза.

– Пошел дело делать.

Он пересек двор. Преодолел неприступный барьер из тяжелых дверей с автоматическими защелками, из строгих, пристально изучающих документы постовых. Заполнил необходимые бумаги. И очутился в комнате для допросов с привинченной к полу мебелью. Сколько времени он здесь провел в беседах с ворами, разбойниками, сколько им сигарет отдал, сколько бутербродов скормил.

– Здравы будьте, гражданин начальник, – кивнул Геракл, заходя в комнату.

– И вам того же. Присаживайтесь.

Вор заметно отъелся. Из его глаз пропал затравленный блеск. Заключение явно пошло ему на пользу, вернув душевное равновесие.

– Как вам тут? Жалобы? Пожелания? – спросил Уланов.

– Да все нормально, гражданин начальник. Все путем… Только вот сердце ноет – как там Клювик?

– Нормально. Клюет в три горла.

– Перекармливать нельзя… Просьба у меня. Мне пятерку минимум дадут. А какаду по двести лет живут. Вы его сохраните. Я выйду, заберу. Друг все же. Лучший…

– Договорились.

– Вы по делу или так? Вроде уже все вам сказал.

– Все?

– Христом Богом клянусь.

– Кроме одного. Куда же все-таки иконки сбывали.

– Но я рассказал же.

– Самому не смешны такие сказки?

– Ну, извиняйте, – вздохнул Геракл, разводя руками.

Уланов вытащил из кармана и положил перед собой записную книжку. Развернул. И ткнул в телефон Жоржа:

– Помните, чей номер?

Водолазов как-то понурился.

– Ему скидывали антиквариат? – продолжил Уланов.

– Ну, скидывал. Чего уж теперь. Но показания под запись не дам.

– Да какие показания? Меня интересует, где он сейчас может быть.

– Дома, наверное.

– Нет его дома. Накуролесил и в бега подался.

– Тогда не знаю, – слишком поспешно ответил Водолазов. – Ищите, если нужен. Я только за себя, родного, в ответе.

– Герасим Онуфриевич, мы же теперь друзья.

Геракл только усмехнулся в ответ.

– А этот человек нам не друг, – продолжил Уланов. – Он сорвался с цепи. Обстрелял сотрудников милиции. И чего еще наворотит – неизвестно.

– Да, непорядок, – Геракл озадаченно кивнул, но не заметно, что собирался идти навстречу.

Тут Уланов выбросил козырь. Лысый проговорился, что Жорж спьяну хвастался, как какого-то вора надул. Взял икону шестнадцатого века, ему дал две сотни рублей, ушла она за пять тысяч. Среди перечня похищенного Гераклом действительно была икона этого времени. Значит, не исключено, что речь шла о нем.

– А помните «Николая-угодника», которого взяли на Волгоградке? – спросил Уланов.

– Ну, помню.

– Вы ее за сколько Жоржу скинули? За двести рублей? А он ее за пять тысяч сбагрил.

– За сколько?! – Геракл вмиг потерял свою умиротворенность. – А мне пел, что еле-еле эти деньги покроет. Мол, икона старая, облупленная, почерневшая, кто ее купит!

– Шестнадцатый век, уникальная школа. За границей она тысяч на пятнадцать долларов потянет.

– Я тут горбачусь, работаю за копейки. А он… Пять тысяч!.. Вот крысятник!

Геракл побарабанил пальцами по столу. Потом сказал:

– Ладно, гражданин начальник. Знаю я, где Жорж хоронится.

Глава 5

Нет более нудного занятия, чем сидеть в засаде. Притом уже четвертые сутки. Да еще когда подключил к мероприятиям массу народа, а сам даже сказать внятно не можешь, есть ли у тебя уверенность в достоверности информации.

Геракл поведал сгоряча: единственно, где может скрываться Жорж, – у своей любовницы, с которой познакомился год назад и с тех пор тщательно скрывал ее ото всех. Водолазову стало известно о ней совершенно случайно. Он показал дом в одном из микрорайонов Черемушек и объявил, что в каком-то из этих двух подъездов надо искать беглеца.

Поскольку преступники были вооружены, обладали исключительными физическими данными, начальник МУРа дал указание использовать при задержании ОМОН. Это такое хитрое подразделение, подчиненное МУРу, дислоцирующееся в Колобовском переулке, недалеко от Петровки, 38. Его создали к Олимпиаде 1980 года на случай терактов, беспорядков и для пресечения всех силовых вылазок, которыми мог бы быть омрачен большой праздник. Набирали в отряд спортсменов – борцов, боксеров. Гоняли их в лучших традициях спецназа – с утра до ночи, делая упор на рукопашный бой, стрельбу и тактику проведения специальных мероприятий. Привлекали их обычно к задержаниям вооруженных преступников, спортсменов. Ребята в отряде прямолинейные, резкие и очень хорошо подготовленные, так что за «гимнастов» можно было не беспокоиться – упакуют в лучшем виде да еще праздничной ленточкой повяжут. Вот только бы жулики появились. А то совсем без них скучно.

Маслов и Уланов почти безвылазно торчали около этого дома, оборудовав пункт наблюдения в ремонтирующейся конторе в здании напротив. С ними помещение делил командир группы ОМОНа. Его ребята терпеливо ждали в желтом фургоне, выкрашенном под Московскую аварийную газовую службу.

Оперативники установили по адресному бюро всех, кто живет в нужных подъездах. Одиноких женщин там не значилось. Участковый тоже ничем не смог помочь. Поэтому оставалось два варианта – или тупо ломиться во все квартиры, рискуя спугнуть фигурантов, или терпеливо ждать, что они и делали.

На третий день руководство начало забрасывать Маслова нескромными и все более настойчивыми вопросами – когда клиенты созреют для приемки. Ответить на этот вопрос он не мог. Омоновцев тоже спрашивали их командиры, чем это они там столько времени занимаются.

– Мне-то что, – сказал старший группы ОМОНа. Был он невысок, худощав и никак не походил на боевика. Больше смахивал на научного сотрудника, если не знать, что он призер Союза по самбо и признанный инструктор по его боевому разделу. – Солдат спит, служба идет. Начальство только волнуется…

На третий день начальство начало рвать и метать.

На четвертый день Маслов со своего наблюдательного пункта созвонился с замначальника МУРа Егорычевым. Тот был раздражен:

– Ну, где твои гаврики?

– Ждем.

– А зарплата идет. Ты десяток человек держишь.

– Ну да.

– Заканчивай эту ерунду, Маслов! ОМОН я снимаю. Все, возвращайтесь на базу. Никого в адресе нет. И не будет.

Омоновцы отчалили прочь, сказав: ну если чего, звоните, будем по первому сигналу. После этого Маслов вопросительно посмотрел на своего подчиненного:

– Ну, что делать будем, Михайло?

– Геракл не врал, – уверенно произнес Уланов. – «Гимнасты» где-то здесь.

– Не знаю, что тебе сказать на эту пламенную речь. Но нам приказано возвращаться.

– А кто меня учил все доводить до логического конца?

– Я. Есть такой грешок – люблю поучить на досуге.

– Ну, считайте, что я научился.

Спокойный, не импульсивный, выдержанный, суховатый в обращении Уланов от природы обладал настойчивостью, переходящей в упрямство. Если он вцеплялся во что-то, то челюсти не разжимал до победного конца. Бульдожья хватка – ею обладает некоторая часть следователей и оперативников. Без таких людей правоохранительная служба невозможна.

– Значит, предлагаешь послать руководство Управления по известному адресу? – полюбопытствовал Маслов.

– Предлагаю творчески подойти к исполнению указания. И добить этот чертов адрес.

– Ваша простота начинает мне нравиться, – хмыкнул Маслов и засел за телефон.

Через час в их наблюдательном пункте появился местный участковый, а еще через десять минут возникла Лиза, небесное создание. Она критически окинула взглядом логово. Брезгливо поморщилась, поглядев на застеленный оберточной бумагой и усеянный хлебными крошками стол, на котором одиноко лежала открытая упаковка печенья «Юбилейное». В центре стола стояло три стакана – один из оперативников стащил их под чай из автомата с газированной водой. Так уж устроено – стаканы от газировки крали все, включая милицию.

– Ну у вас здесь и берлога, – объявила Лиза.

– Звиняйте, мадам, – хмыкнул Маслов. – Портьер и канделябров еще не завезли… Итак, слушайте план действий, коллеги…

А план был прост и прям, как чугунный лом. Тупо обходить квартиру за квартирой и проверять, кто там есть, одновременно проводя разведдопрос.

– В те квартиры, где хозяев знаешь, заходишь под видом проверки проживания, – проинструктировал Маслов участкового – капитана милиции с непропорционально широкими плечами, в слегка мятом форменном плаще. – В неизвестные проникаем под видом работников ЖЭКа. Тут тебе, Лизонька, жэковскую стерву играть.

Она кивнула. Играть она любила, ощущая в себе нерастраченные артистические таланты.

Большинство местных жителей были на работе, что неудивительно, учитывая, что сейчас утро четверга. В паре квартир были дети, которые отказались открывать двери. В других хозяева знали участкового и открывали сразу.

Сотрудники милиции обошли первый подъезд. Ни в одной квартире никого, похожего на «гимнастов», не было. Никто таких людей не видел, не знал и знать не хотел.

– Отрицательный результат – тоже результат, – философски отметила Лиза, когда с первым подъездом было покончено.

– Лизонька, ты не права, – покачал головой Маслов. – Отрицательный результат – ни хрена не результат. Поэтому пошли долбить следующий подъезд…

Во втором подъезде результаты были примерно те же самые. Настроение у муровцев и так было не слишком радостным, а теперь грозило перейти в стадию заморозки.

На девятом этаже участковый застыл перед предпоследней квартирой и нажал на кнопку звонка:

– Мария Николаевна, открывайте.

– О, Николай Павлович, с чем пожаловали? – широко распахнув дверь, строго осведомилась пожилая, седая как лунь женщина с проницательным взглядом старой энкавэдэшницы.

– Ищем незаконно проживающих.

– И чего, у меня их искать собираетесь? – искренне удивилась она.

– Если вы не против.

– Да заходите, смотрите. Чайку сделаю. – Женщина подозрительно посмотрела на компанию.

– Не время чаи гонять, – отрезал участковый.

– Ну чего, будешь квартиру смотреть? – спросила хозяйка.

– Да ладно, – отмахнулся участковый, точно знавший, что у нее быть никого не может – не тот человек. – Лучше скажите, посторонних в подъезде видели? Может, кто из чужих проживает?

– У нас-то? Да что ты? У нас все люди приличные, ни пьянок, ни гулянок, ничего. Вот только у Рожковых сын из армии две недели назад вернулся. Ну отметили они хорошо. А так тихо. Не, это не к нам.

– А к кому?

– Да вон, к Нинке с одиннадцатого подъезда. Такая ладная красотка выросла, а ума не нажила. К ней постоянно мужики клеятся. Сама видела ее несколько раз с новым хахалем. Похоже, у нее квартируется. Они из подъезда под ручку выходили.

– Какая квартира? – спросил участковый.

– Четыреста семнадцатая. Я к ней туда в прошлом году с домкомом ходила. За квартиру, дрянь такая, не платит. Зато духи французские, плащ польский, вся из себя…

Ну что ж, бабуси в очередной раз подтвердили свою репутацию самых надежных источников информации.

– Она в спецчасти МИДа работала всю жизнь. А потом в исполкоме. Наш человек, – заявил участковый, когда шли к одиннадцатому подъезду.

Дом был построен буквой Г, и что творится с той стороны, оперативники из своей засады не видели и видеть не желали – ведь фигурантов, по информации, там быть не должно.

– Мог Геракл ошибиться и не тот подъезд указать? – спросил Маслов.

– Да черт его знает, – пожал плечами Уланов. – Сейчас и выясним.

Они остановились у одиннадцатого подъезда.

– Окна квартиры на ту сторону? – спросил Маслов.

– На ту, – кивнул участковый. – Нас сейчас с этой квартиры не видно.

– Ну, тогда пошли.

Они поднялись на седьмой этаж. Маслов встал сбоку от двери с фирменным глазком. Прислонил ухо к дверной щели.

– Кто-то есть, – проинформировал через некоторое время. И кивнул Лизе: – Давай.

Та встала перед глазком и нажала кнопку звонка… Нет ответа. Нажала еще раз. Показалось, что в квартире что-то зашуршало. Мелькнул отблеск в глазке – видимо, кто-то в него смотрел.

– А ну открывайте, – голосом заправской стервы при исполнении потребовала Лиза. – Из ЖЭКа. У вас залив идет. Скоро весь дом уплывет.

Ноль реакции.

– Открывайте, говорю, вредители! Кто ремонт оплачивать будет? Сейчас с участковым дверь взломаю, если не дадите засор осмотреть…

Лиза опять нажала на кнопку звонка и не отпускала до того момента, как дверь распахнулась. Густой баритон осведомился:

– Чего воешь, как сирена? Нет у меня залива!

Тут Маслов и продемонстрировал свой коронный бросок. Он ринулся вперед, моментом срисовав, что перед ним Жорж, а значит, надо глушить его сразу и бескомпромиссно. И нанес свой излюбленный пушечный удар кулаком в лоб.

Жорж ударился о стенку и сполз по ней, отключившись на миг. Тут же заерзал, пытаясь подняться, – все-таки был крепкий как бык. Но Маслов и участковый уже выворачивали руки, защелкивая наручники.

Уланов проскочил в комнату – там никого. На кухне тоже пусто.

– Второго нет, – сообщил он.

Жоржа оттащили в комнату и бросили на диван.

Тот встряхнул головой, возвращая резкость восприятия. Набрал воздуха в легкие и попытался заорать.

Маслов отвесил ему такую увесистую затрещину, что крик невольно захлебнулся:

– Рот раззявишь, поганка, я тебя по-настоящему вырублю.

Жорж поверил и заткнулся.

– А чего ты визг поднять хочешь? – нагнулся над ним Маслов. – Второго ждешь? Предупредить надеешься?

– Пошел на … – прохрипел Жорж и скривился от боли в голове.

Оперативники быстро осмотрели однокомнатную квартиру. Обстановка была стандартная – мебельная стенка, люстра из чешского стекла, кресла и диван с деревянными подлокотниками, низкий журнальный столик. Все чистенько, аккуратно – явно не притон. Планировка квартиры была улучшенная, с кухней в девять квадратных метров.

Ко всеобщему удовольствию, Уланов извлек из-под кровати обрез двуствольного ружья. В стволе был нагар.

– Чистить оружие надо, – сказал Уланов Жоржу.

Через десять минут зазвенел дверной звонок. И Маслов с Улановым, резко распахнув дверь, с силой вдернули в квартиру плечистого громилу. Хохол! Его-то и ждали!

Ему попытались заломить руки. Хохол молча сопротивлялся. Он оказался настолько силен, что Маслов не удержал его и чуть не получил кулаком в ответ. Уланов тоже удерживал жилистую руку с трудом, поэтому исхитрился и для расслабления наградил бандита таким ударом коленом в живот, которым слона можно снести. Хохол крякнул и потерял дыхание. После чего его запястья сковали браслеты.

– Ну вот, все и в сборе, граждане дебоширы, бандиты и разбойники, – оглядев задержанных, произнес Маслов. – Продолжим спектакль…

Понятые, следователи, осмотр – привычное мельтешение лиц, формальные слова, подписи на протоколах. К вечеру задержанных доставили в ИВС на Петровке.

Уланов беседовал с Жоржем. Того впечатлили уже первые эпизоды из перечня подвигов, на которые разговорились его соучастники. Соображал он быстро и конкретно, как и положено спортсмену. Голова его болела после удара, но это не помешало ему сообразить, в какую яму он угодил и что ему грозит обвинение в бандитизме, в покушении на сотрудников милиции, а в итоге – так и вообще исключительная мера наказания. Поэтому, помассировав виски и отказавшись от услуг врача, он сказал:

– Пиши, контора. Глядишь, еще звездочку накинут.

– Твоими бы устами, – хмыкнул Уланов.

Жорж выложил все подвиги, даже с верхом – упомянул грабеж, про который забыли его друзья.

Уланов закончил писать протокол часа через три. И то изложил все конспективно. Сделал круговые движения кистью, рука отнималась от долгой писанины.

Жорж расписался на каждом листе.

– Еще один принципиальный вопрос, – произнес Уланов. – Ты скидывал вещи?

– Нет. Хохол. Его задача. Его люди.

– А кому? В курсе?

– В курсе. Лосю.

– Это кто?

– Игнатий Лосев. Его нумизматы и букинисты знают. Личность известная. Коллекционер.

– А ему зачем столько было?

– Не под запись, потому что мне еще одна статья не нужна. Но я слышал, он с дипломатами якшается. На какое-то барахло импортное иконы меняет. И раскидывает по комиссионным магазинам. Денег у него немерено. Но я на него показывать не буду. И Хохол тоже не будет.

– Почему?

– А он при каких-то очень мутных делах. Мне жизнь дороже.

– Хорошо, – кивнул Уланов. Ему и так было достаточно того, что наговорил задержанный.

Полученную информацию на Лосева Уланов на следующий день оформил агентурной запиской – нужно же закрывать график встреч с источниками оперативной информации, которых у него насчитывалось десять человек. Большинство вообще не имели никаких разведывательных возможностей и числились для галочки, но с каждого нужно ежемесячное сообщение, притом результативное. Вот и тащили испокон веков оперативники всю собранную с миру по нитке информацию в агентурные дела, оформляя их липовыми сообщениями. Некоторые сообщения задним числом делали по уже раскрытым делам, когда те поднимались другими методами. Никто отчетность не отменял и никогда не отменит.

На агентурной записке по Лосеву появилась начальственная резолюция «Направить информацию в органы КГБ СССР».

И правильно. Их линия. Там есть кому заниматься такими субъектами…

Часто после таких посланий чекисты выходили на Уланова, предлагали вместе подработать клиента, узнавали детали, которые не вошли в официальное письмо. Обычная работа – глядишь, что-то и срастется, и на границе задержат очередного злодея. Но прошел месяц. Прошел другой. И была подозрительная тишина – Лосев оказался никому не нужен. Ну и ладно. Лезть в дела КГБ – это себе дороже. У них в разрабатываемых – шпионы и предатели. У милиции – милые сердцу воры и бандиты.

Тем более вскоре стало не до этого. Чередой пошли преступления в отношении иностранцев – обычная мелочовка, но чреватая дипломатическими нотами и начальственным гневом.

А в конце сентября весь отдел подняли по тревоге. Произошло чрезвычайное происшествие – на Ленинском проспекте в циничной форме была сломана челюсть военного атташе Федеративной Республики Германии.

– Ох, и головную боль мы нажили, – простонал Маслов, собрав личный состав. Похоже, голова у него уже болела не меньше, чем челюсть у атташе…

Глава 6

Ситуация была как в анекдоте. Столкнулся «МАЗ» с «Мерседесом». Заляпанный грязью грузовик и породистый немецкий железный скакун не поделили полосу движения. Хрясь, бах, советская техника оказалась куда достойнее по массе и прочности. Бок у «Мерседеса» был смят, как будто его делали из фольги. Пару вмятин получил и грузовик, что вызвало бурю возмущения у его водителя.

Шофер «Мерседеса», он же по совместительству военный атташе ФРГ, начал гневно лепетать на ломаном русском:

– Ви виноватый! Я шел по свой полоса!

– Твоя полоса на неметчине, мать-перемать, – забористо отвечал небритый, в телогрейке водитель алкогольно-запущенного вида.

– Я дипломат. Ви будете иметь дело с посольством ФРГ, – гордо изрек атташе и добавил несколько слов на немецком.

Последнее привело водителя «МАЗа» в ярость:

– Мало вас, фрицев, под Сталинградом били? Так мы добавим, – и раззуделось молодецкое плечо.

Хрясь! Перелом челюсти в двух местах.

– Будешь знать, фашистская морда, – с этими словами водитель «МАЗа» уселся в свой стальной монстр, который обдал верещащего немца выхлопными газами и исчез в неизвестности.

Ну а дальше для московской милиции были все тридцать три удовольствия. Нота Посольства Германии. Грозное требование МИД СССР немедленно найти виновных и покарать, ибо в противном случае отношениям с ФРГ будет нанесен непоправимый ущерб. Подключился отдел административных органов Московского горкома КПСС, руководители которого резонно полагали, что подобный инцидент позорит столицу в глазах мировой общественности.

Была создана следственно-оперативная группа, в которую включили сотрудников одиннадцатого отдела МУРа, занимавшегося, кроме антиквариата, еще и преступлениями в отношении иностранных граждан. Оперативники работали сутки напролет. Отрабатывали автопредприятия, базы данных ГАИ. И ничего не находили.

Уланову с самого начала дело казалось каким-то мутноватым. На оживленной трассе не оказалось ни одного милиционера, ни одной машины патрульно-постовой службы или ГАИ. И этот летучий голландец – непонятный «МАЗ». Никто из свидетелей не мог вспомнить его номер. Атташе потом припомнил, что номер был заляпан грязью, впрочем, как и весь грузовик – казалось, он вынырнул прямо из глубины подмосковных болот, чтобы нанести несмываемое оскорбление тевтонскому рыцарству. Обычно ГАИ следит за грязными машинами и нещадно штрафует. А тут не заметили.

Голова у Уланова шла кругом. Работа по нападению на атташе была какая-то бесполезная. Все нити обрывались.

Субботним вечером Уланов приехал со службы в восемь часов. Жена с сыном эти выходные проводили у тещи в подмосковном Калининграде. Так что он безраздельно хозяйничал в квартире, которая без родных людей казалась ему неуютной и пустой.

По первой программе шла пятая серия «Семнадцати мгновений весны». Фильм про ставшего героем анекдотов советского разведчика Штирлица был хорош, но смотрен неоднократно. По второй программе показывали «Международную панораму» с ведущим Валентином Зориным. Эта передача всегда вызывала у Уланова скуку. Он неоднократно ловил себя на том, что его совершенно не интересует борьба доблестных африканцев с неоколониализмом и забастовки горняков в Англии. Несмотря на то что по долгу службы он общался с иностранцами, их мир воспринимал вообще как какой-то игрушечный, отгороженный непробиваемой стеной, ненастоящий… После программы «Время» будет «Что, где, когда?». Там умненькие и причесанные участники станут жестоко биться с телезрителями, задающими коварные вопросы, победителям вручат дефицитные книжки. Можно посмотреть – бывает очень забавно.

Можно еще лечь на диван и дочитать «Сказку о Тройке» – продолжение любимой им фантастической повести братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу». «Сказка» была почему-то признана клеветнической на советский строй и с 1968 года, когда появилась в журнале «Ангара», не переиздавалась. Журнал этот какими-то правдами и неправдами достал Маслов, являвшийся фанатиком хорошей фантастики, и дал почитать Уланову. У того произведение шло с трудом. В отличие от «Понедельника» в нем появилась тяжеловесность и некоторая озлобленность, сдобренная щепоткой презрения к окружающему миру. Может, и правильно запретили…

На журнальном столике зазвонил новый красный телефон с мигающей во время звонка лампочкой.

– Весь внимание, – сказал Уланов, подняв трубку.

– Ну что, племяш, как у вас в разбойном приказе? – услышал он голос своего дяди.

– Да никак. Все как-то так…

– Замучили дела?

– Замучили.

– Никак по атташе работаете? – в трубке послышался радостный смешок.

– Ты в курсе уже.

– Ха. Спрашиваешь… Что делаешь?

– Телевизор смотрю. «Спокойной ночи, малыши».

– Дело полезное… Давай заеду. Прямо сейчас.

– Жду с нетерпением…

Георгий Петрович Уланов появился через сорок минут. Хлопнула на автостоянке во дворе длинного девятиэтажного дома на Севастопольском проспекте дверца его личной белой, с навороченными противотуманными фарами «Волги». Потом машина отъехала – это значит, дядя сегодня не за рулем, следовательно, решил напиться за компанию…

Вскоре и сам старший Уланов возник на пороге квартиры. Его двухметровая фигура сразу заняла всю прихожую. Он был мощен и представителен как мамонт. Лицо у него было с правильными крупными чертами, на голове – пышная черная грива волос. Михаил Уланов в детстве честно полагал, что дядя работает кем-то вроде испанского гранда. Очень уж ему подошла бы шпага и широкополая шляпа. Если смотреть в корень, то ребенок не слишком ошибался. Георгий Петрович всю жизнь был рыцарем… Скромным рыцарем плаща и кинжала.

– Держи, племянник, – дядя сунул Уланову в руки два увесистых полиэтиленовых пакета с изображением верблюда и рекламой американских сигарет «Кэмел». Похожие продавали цыгане в переходе на Арбате по пятерке, а то и по червонцу, после чего счастливые хозяева их таскали месяцами, а то и годами, заботливо выстирывая и высушивая.

Дядя никогда не приходил с пустыми руками. Вот и сейчас порадовал банкой черной икры, финским сервелатом, шоколадными конфетами «Стратосфера» и «Птичье молоко», двумя бутылками настоящего грузинского «Киндзмараули». Еще он принес бутылку коньяка «Хеннесси» – это такое чудо заморское, которое ни в каких советских магазинах сроду не бывало, кроме валютной «Березки».

– Где твои? – Георгий Петрович обвел взглядом опустевшую квартиру.

– У тещи.

– Ну, значит, будем пить спокойно и вдумчиво, без женских нотаций о вреде бытового алкоголизма…

Уланов достал из холодильника мясо с картошкой, сливочное мало в масленке. Порезал овощи, приправив растительным маслом. Открыл черную икру и оценил:

– Хорошо вас в Комитете кормят.

– Заботятся, – кивнул Георгий Петрович. – Ценят.

– Меня бы кто так ценил.

– Я тебе давно предлагал… Еще не поздно, племянник, надеть военную форму.

– Нет, я пока в нашей, мышиного цвета, похожу.

– Ну как знаешь. Хозяин-барин…

Георгий Петрович трудился во Втором Главном управлении КГБ СССР – контрразведке. Был он полковником, притом очень не простым. Во всяком случае, в его речах иногда как бы невзначай проскальзывали упоминания о встречах с такими большими людьми и об участии в таких значимых событиях, которые для сотрудника уголовного розыска были выше, чем Олимп для древних греков. Время от времени дядя раскатывал по загранкомандировкам по всему миру. Так что расскажет не понаслышке и про Манхэттен, и про Париж – куда там пойти, что посмотреть.

Отец умер, когда Мише Уланову было одиннадцать лет. Поэтому дядя вел его по жизни. Приглядывал. Помогал и словом, но чаще делом, поскольку был именно человеком дела.

После школы Михаила Уланова понес черт в Институт международных отношений. Дядя тогда скептически отнесся к его порыву:

– Пойдешь в МГИМО, пройдешь мимо. Даже я не смогу помочь.

Но Уланова как всегда зациклило. Он упрямо двинул носорогом в закрытые ворота. Ворота оказались крепче носорожьего рога. Абитуриента завалили на иностранном языке, хотя английский он знал очень неплохо – закончил специализированную школу.

Провалившись в институт, Михаил устроился работать в гараж типографии газеты «Красная Звезда». Водительские права категории «Б» он получил в ДОСААФе, но водителем по молодости его не назначили, поэтому пришлось зарабатывать на хлеб помощником автомеханика. Призвали в армию его тоже не в водители, а в бойцы-пограничники. Служил на границе с Монголией. Поучаствовал в паре перестрелок с крадунами, пытавшимися перегнать через границу скот. Вернулся в Москву уважаемым человеком, членом партии. А Георгий Петрович к тому времени уже получил полковника.

– Что делать собираешься? – спросил тогда дядя племянника, только что снявшего военную форму с сержантскими погонами.

– Учиться.

– В МГИМО? Сейчас я тебе могу помочь в этом деле. Кое-какой вес набрал.

– Детство все это, – отмахнулся Миша.

– Давай тогда к нам. Сначала прапорщиком. Потом в высшую школу КГБ. Хоть технарем, хоть на юридический факультет.

– Подумаю.

Думать ему долго не дали. В него мертвой хваткой вцепилось районное управление внутренних дел. Член партии, пограничник, кандидат в мастера спорта по плаванию – куда же такому красавцу податься на работу, как не в милицию? Он было отговорился, что ему надо получать высшее образование. Тогда по согласованию с райкомом партии в РУВД ему вручили направление в Высшую школу милиции. И это уже было вроде как не просто пожелание, а партийное задание – укрепляй органы правопорядка.

– Ты чего, милиционером решил стать? – скептически осведомился Георгий Петрович.

– Решил. А чем плохо?

– Ладно, – махнул рукой старший Уланов. – Если тебе втемяшилось, не сдвинешь.

На том и порешили.

Все годы дядя ни на миг не выпускал Михаила из поля зрения. Сосватал его в отдел МУРа по иностранцам и антиквариату – тематика очень близкая к чекистской. И там продолжал ненавязчиво направлять и прикрывать в случае необходимости.

Чем занимался в контрразведке Георгий Петрович – одному богу известно, но нередко через племянника сбрасывал для милиции информацию или пожелания, которые не выразишь официально. Иногда говорил: довольно, здесь не надо дальше копать. И приходилось тормозить.

– Ну что, племянник, разливай, – Георгий Петрович кивнул на бокалы.

Судя по всему, он уже успел принять на грудь. И немало. Интересно, сколько нужно выпивки, чтобы сшибить с ног такого мамонта? Тревожило, что в последнее время он пьет все чаще. Насколько Михаил знал своего дядю, в бутылку тот глядел, когда начинались серьезные проблемы.

– За Родину, – они чокнулись.

Коньяк был неплохой, но, по мнению Уланова-младшего, до армянского «Ахтамара» не дотягивал.

– Что у вас там хорошего в разбойном приказе? Что говорят? – спросил Георгий Петрович.

– Пашем как папы Карло, – сказал Михаил. – Одно слово – милиция.

– Пашете. Эх, Миша. – Георгий Петрович вытащил пачку «Кэмела». – Покурим?

– Ты же знаешь, не курю.

– А я закурю, – кивнул Георгий Петрович. – На лестничной площадке. Чтобы тут не дымить.

– Да можно здесь.

– Нельзя… А ты мне компанию составишь, – Георгий Петрович выразительно обвел взглядом помещение.

Михаил не верил, что кому-то надо начинять его квартиру радиозакладками. Но дяде лучше знать, где можно говорить, а где нельзя.

Они вышли, спустились на площадку этажом ниже. Георгий Петрович распахнул окно. Щелкнул зажигалкой. Жадно затянулся. И произнес негромко:

– Вот что, племяш. Ситуация складывается неважная.

– По поводу чего? – не понял Михаил.

– По поводу всего… То, что скажу, – умерло между нами. Иначе наши жизни недорого стоить будут.

– Ну ничего себе. Тогда, может, не надо?

– Нужно, чтобы ты был в курсе, Миша… Очень серьезно все затевается. Если меня не станет, ты должен понимать… Должен…

Георгий Петрович глубоко затянулся и продолжил:

– Короче, Склифософский. Две наших конторы сцепились не на жизнь, а на смерть. До конца я сам не все понял, но вроде вашему министру Щелокову группа товарищей с самого верха поручила разработку нашего руководства.

– На предмет?

– Связь с иностранной агентурой. Коррупционные схемы. Попытка переворота. Что хочешь, сам додумай…

– М-да, – Михаил встряхнул головой, в которую эта фраза никак не желала умещаться.

– Вроде у спецгруппы МВД был на этой ниве какой-то результат. Какой – я не в курсе. Но ваш министр проиграл эту подковерную борьбу… Пока что проиграл.

– И что дальше?

– А то, что очень густая каша заварилась. Ждите ответного удара. Так что слушай внимательно. Тебе главное сейчас – выжить. Ни в какие истории не ввязывайся. Ни на какие предложения – ни ваших, ни наших товарищей не ведись. Будь хитер, как лис. Дистанцируйся от всех. И никуда, слышишь, никуда не лезь за пределами полномочий! Есть УПК, есть приказ – ни шагу вправо и влево… Если что-то возникнет, даже намек на непорядок, – сразу ко мне. Твоя главная задача сейчас – выжить. Понял? Выжить.

– Понял я все. – Михаил побарабанил пальцами по оконной раме. – И надолго эта склока?

– Все утрясется скоро тем или иным образом. Но дело куда хуже, чем склоки наших ведомств.

– А что такое?

– Грозой пахнет, племяш. Сильной грозой… Ну что, пошли уничтожать коньяк вероятного противника?

– Пошли. – Уланов ощущал, как внутри стало пусто. Насколько он знал своего дядю, тот никогда ничего не говорил зря и никогда не нагонял панику.

Две рюмки проскочили как-то незаметно. У Михаила даже голову не повело.

– Что, по атташе германскому сильно заработались? – спросил Георгий Петрович.

– Шкуру скоро с нас снимут. И освежуют.

– Не напрягайся. Не трать впустую силы. Займись чем-нибудь более полезным для общества, чем обидчиков германца искать.

– То есть? – внимательно посмотрел на него Михаил.

– Неважно. – Дядя критически оглядел опустевшую бутылку «Хеннесси» и кивнул на «Киндзмараули»: – Открывай.

– Я больше не буду. Мне уже перебор.

– Ну, так ты тут и не один, – хмыкнул Георгий Петрович.

Он накатил полный бокал вина и в три глотка опустошил. Михаил видел, что дяде страшно хочется напиться и не получается. Действительно, закручивалось что-то серьезное.

– Кстати, по поводу этого, Лосева, контрабандиста. Твоя ведь информация? – Георгий Петрович был мастер неожиданных поворотов в разговорах.

– Да. Моя. Ты и тут в курсе.

– В курсе. Распиши своими словами, что там и как.

Михаил без утайки рассказал, как работали по «гимнастам» и как они сдали заказчика.

– Надо его в разработку брать, – закончил он.

– Ты не беспокойся о нем, племяш… Позабудь. Пока позабудь…

– Там же, насколько я понял, канал контрабанды устойчивый.

– Ничего, – отмахнулся Георгий Петрович. – Много каналов у нас в свое время нарыли. Еще один мы выдержим.

Уланов-младший понял. И заткнулся. И задумался. Слишком много ему было что переварить после сегодняшнего разговора.

Глава 7

В тот день, когда перепуганный Лысый писал явки с повинной, а два «гимнаста» еще прятались от милиции, в суматошном мирке, связанном с оборотом предметов антиквариата, вырос и впервые показал острые ядовитые зубы монстр. И произошло это у него как-то буднично. Без какого-либо душевного напряжения. И от того выглядело все еще более страшно…

Студент несколько месяцев назад потерял главного клиента, притом по причине своей банальной жадности. Примерно представляя, сколько стоит товар, начал приближать цену к рыночной. Скупщик заявил, что сроду не занимался благотворительностью, себе в убыток не работал, и пусть добытчик сам попробует продать вещь.

Студент ткнулся в пару мест и понял, что сгорит как свечка. Прогулка по потенциальным покупателям была схожа с пробежкой по минному полю – не знаешь, где и когда щелкнет запал. Только взрыва не будет, вместо него встретят тебя вежливые ребята с красными книжечками. И он четко осознал, что ничего у него со сбытом путного не выйдет. Позиции в антикварном мире зарабатываются годами, все друг друга боятся и шарахаются как черт от ладана от незнакомых людей. Поэтому в итоге он явился с повинной к скупщику, притащив несколько орденов с последних дел.

А скупщик отказался. Притом не просто отказался. Студент видел, что тот его боится. Это было новое радостное чувство – этот чужой страх. Что именно скупщик рассмотрел в своем поставщике, которому он дал путевку в жизнь, – было непонятно. Но то, что увидел в глазах невысокого, невзрачного, субтильного паренька, которого мог бы пришибить одним ударом кулака, его сильно встревожило. И напугало.

– Нет, родной, – сказал скупщик. – Лавка закрылась. Я этим больше не занимаюсь. Никаких покупок. Только обмен. И все только в пределах закона.

– Ну как знаете, – пожал плечами Студент. – Не пожалели бы.

– Не пожалею…

С реализацией товара возникли большие проблемы. Была куча вещей. Они стоили больших денег. Но одно в другое никак не переходило.

Тогда Студент вспомнил о соседях бабушки, которая проживала в поселке Конноармейский под Иваново. Он там с детства проводил все каникулы, да и теперь бывал нередко, наслаждаясь беззаботной жизнью, грибными лесами, чистыми озерами и речками. Отношения с местными у него сложились не то чтобы слишком близкие, но его держали почти за своего. В поселке проживала большая диаспора цыган. Среди них был и Жиган, его сверстник и почти что приятель.

Студент знал, что цыгане имеют обширные связи, в том числе в мире, связанном с иконами, драгоценными камнями и металлами. И, отведя при встрече на улице Жигана в сторонку, закинул удочку – не поможет ли тот продать ордена.

– Не знаю, кому ордена нужны, – пожал плечами Жиган. – Орден и есть орден. Железка.

– А ты слышал, что в ордене Ленина двадцать восемь грамм золота, почти три грамма платины?

– О, – Жиган задумался, что-то просчитывая в уме. – И сколько есть?

– Ну, десяток есть.

– Сгодится. Дантистам сдадим. Рублей по двадцать за грамм, больше они не дадут. Деньги пополам.

– Мне две трети.

– Ладно, – не слишком охотно изрек Жиган.

Студент скинул ему несколько орденов Ленина на переплавку. Получил деньги. И ощутил, что они топят печку ассигнациями. Орден Ленина, уходящий с рук за полторы тысячи рублей, сбывали всего за пятьсот рублей, при этом сам он получал чуть больше трех сотен. Для кого-то деньги, может, и огромные. Но он привык к другим масштабам.

– Нет, Жиган, – сказал Студент, когда они сидели на своем излюбленном месте на берегу мелководной речки, начавшей освобождаться от груза зимнего льда и свободно готовой понести свои воды, искрящиеся в лучах весеннего солнца. – Надо искать покупателей именно орденов.

– Будем искать… Слушай, а что тебе ордена? Вон, иконы хорошо идут. За доски хорошо платят.

– Не умею этого, – поморщился Студент. У него был опыт торговли иконами, но не слишком удачный.

– А я научу, – улыбнулся бесшабашно Жиган.

Учиться они отправились в глухую деревню в Нижегородской области. Там жила старушка, у которой якобы имелась хорошая старинная икона. Втроем поехали – Жиган со своим младшим братом и Студент.

– Тысячи три монет нам за доску эту отсыплют, – заверил Жиган. – По тысяче на брата.

Студент вез на дело на своем новеньком, недавно купленном «Москвиче» вызывающе красного цвета.

Идея была проста. Спрятать машину в лесу. Подобраться незаметно к деревне. Подождать, когда старушка отлучится куда-нибудь. Зайти в дом и забрать все, что там будет мало-мальски ценного.

Получилось все почти как планировали. Младший цыганенок остался стеречь окрестности, чтобы подать знак в случае опасности. Студент с Жиганом пробрались в дом. Икона стояла на видном месте и не произвела никакого впечатления – старая, почерневшая, в растрескавшемся окладе, примитивного деревенского письма. Не верилось, что кто-то за нее отдаст три тысячи.

Жиган пошарил по самым укромным местам дома и каким-то своим цыганским нюхом, улавливающим купюры, нашел тайник с тремя сотнями рублей.

Пока считали деньги, тут все и началось. Послышались шаги. Дверь распахнулась. Младший цыган каким-то образом прошляпил возвращение хозяйки дома.

– Вот же ироды. Вы чего тут делаете? – всплеснула она руками.

– Не бойся, бабка, уже уходим, – объявил Жиган.

Старушка набрала воздуха, чтобы заорать. Но не успела. Жиган выдернул из-за пояса финку и ударил ее в живот. Потом еще раз. И еще…

Цыган, стоя над распростертым телом, посмотрел на Студента и протянул финку:

– Чего смотришь? На, добей!

Студент посмотрел на протянутую руку как-то отстраненно.

– Давай, или тебя попишу! – визгливо заорал Жиган.

Студент равнодушно кивнул. Взял финку. Нагнулся над еще дергающимся телом. И нанес два удара.

Когда добрались до машины, Студент совершенно спокойно завел мотор, с удивлением осознавая, что у него даже руки не трясутся.

– И что, мы теперь мокрушники? – глухо произнес он, выруливая с просеки.

– Ага… Да не бойся ты. Бабка и бабка, – нервно хихикнул Жиган, которого, наоборот, била нешуточная дрожь. – Тошно на душе?

– Нет, – покачал головой Студент. – Все равно.

Выбрались они без всяких проблем. Еще долго Студент ждал, что уверенные в своей правоте люди постучат в дверь, предъявят милицейское удостоверение и выставят ему счет. Но этого не произошло.

С иконой получилось сплошное разочарование. То ли неправильно вначале ее оценили, то ли это была другая икона, но в итоге добыча составила двести пятьдесят рублей – сущие слезы.

– Что, за иконой еще пойдем? – спросил Жиган, передавая на берегу реки деньги Студенту.

– Дело ненадежное, – покачал головой Студент.

– Ордена надежнее?

– Надежнее. Просто надо искать, кому продать.

– Вот про это тебе и хотел сказать. Появились знающие люди, которые могут купить орден для коллекции, а не на лом. Но пока немного. Не знают, как скоро их удастся продать.

– Отлично! – воодушевился Студент.

– Пойдешь еще за орденами?

– Пойду.

– И резать будешь? – натянуто засмеялся Жиган, который хоть внешне и бодрился, но после случая со старушкой был сам не свой – стал дерганый, погружался иногда в свои тяжелые мысли, не замечая ничего вокруг.

Студент посмотрел на него с прищуром. Жиган от этого взгляда съежился. Бывалые уголовники говорят – раз перешагнешь через кровь, и дальше убивать уже не проблема, если душа это дело приняла. Душа Студента, кажется, не только приняла кровь, но и возрадовалась ей.

– Если надо будет, – твердо произнес Студент, – буду резать.

– Молодец, – хохотнул Жиган, пряча глаза. Ему стало вдруг как-то не по себе в обществе старого приятеля…

Глава 8

Младший Уланов честно передал Маслову рекомендацию старших товарищей из «Комитета глубокого бурения» особенно не напрягаться по этому делу. Тот намеки подобного плана ловил на лету. Переключил людей на более важные дела. И оказался прав. Шум вокруг нападения на военного атташе ФРГ постепенно сошел на нет. Еще некоторое время отдел чихвостили, обещали кары по служебной и партийной линии, но все затихло. Германский МИД тоже выдохся, пытаясь вразумить северных варваров. И выяснилось, что такой вопиющий висяк на показателях одиннадцатого отдела не сказался никак.

Уже потом, через несколько лет, Уланов случайно узнал от сотрудника КГБ СССР, занимавшегося слежкой, как все было. Посетили однажды «семерку» представители третьего отдела Второго главка, занимавшегося контрразведывательными операциями против ФРГ. Долго нагнетали обстановку, читая лекции про славные традиции гестапо, Абвера, которые достойно продолжает современная БНД – федеральная разведывательная служба Германии. Притом работают немцы настолько виртуозно, что их ну никак невозможно поймать за руку. Что за игру затеяли контрразведчики – это было известно им одним. Возможно, хотели вывести военного атташе из строя на какой-то период. Или ответить грубо и зримо за какие-то действия против наших граждан в ФРГ. Только указание было однозначным: отделать военного атташе под благовидным предлогом на улицах Москвы – жестко, но не до реанимации.

Был разработан план, предусматривавший участие в эпической операции четырех бригад наружного наблюдения. Они должны были проконтролировать маршрут атташе, обеспечить, чтобы в районе проведения мероприятий не было ни одного милиционера.

В результате драматический спектакль был разыгран в лучших традициях Станиславского. Столкновение с «МАЗом». Отчаянная ругань – тут майор с наружки органично сыграл работягу и, будучи мастером спорта по боксу, одним ударом своротил челюсть наследнику дела Абвера и СС. По прибытии на базу разведчики дисциплинированно отписали рапорты, тянувшие на несколько статей уголовного кодекса.

В общем-то Уланов и предполагал нечто подобное. К фокусам госбезопасности он давно привык, работая пятый год с ними бок о бок…

Между тем шел месяц за месяцем. Отгорело жаркое лето. Пожелтели листья на деревьях. Уланова одолела какая-то суматошная текучка без особого видимого результата. Но не было такого дня, когда бы он не вспоминал тот тяжелый разговор с дядей на лестничной площадке около мусоропровода. Ощущение грозы теперь он и сам мог ощущать. Дремлющая и пребывающая в нирване российская политика вдруг очнулась и припустилась вперед.

10 ноября 1982 года на государственной даче «Заречье-6» в возрасте семидесяти пяти лет скончался Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев, правивший с 1964 года. При нем жизнь страны была отмечена высочайшими взлетами в промышленности, науке, но вместе с тем и явными провалами в экономике. Одного не отнять – никогда на Руси не было такого спокойного и безмятежного течения жизни, не омраченного потрясениями и катаклизмами.

Странно народ воспринял это эпохальное событие. Кто поумнее и поопытнее – ощутили какую-то пустоту и поступь грядущих бед. Остальные, кто подурнее, надеялись, что вот сейчас-то раззудится плечо и страна, сбросив диктат стариков геронтократов, оживет.

Решением внеочередного Пленума ЦК КПСС 12 ноября 1982 года Генеральным секретарем ЦК КПСС был избран Юрий Андропов.

При этом известии у Уланова засосало под ложечкой. Ну все, теперь начнется. В воздухе витало какое-то напряжение. О взаимной неприязни Юрия Андропова и Николая Щелокова было известно всем. И с назначением Андропова органы внутренних дел не ждало ничего хорошего. Это было только вопросом времени. И вопросом появления достаточно значимого повода…

В середине ноября в одиннадцатом отделе выдался небольшой аврал – посыпались нераскрытые преступления. Уланов отложил в дальний уголок памяти информацию о контрабандисте Лосеве, которому Жорж с его «гимнастами» сбывал иконы. И тут неожиданно эта фамилия всплыла. Позвонил приятель из городского Управления по борьбе с хищениями социалистической собственности и обрадовал:

– Взяли твоего Лосева.

– Когда?

– Вчера. Мы с КГБ сработали. С тебя бутылка.

– Это с тебя бутылка. По моей информации вам выявление тяжкого преступления зачлось.

– Сочтемся славой, – хмыкнул сотрудник УБХСС, соскакивая с темы и в очередной раз подтверждая, что эти ребята своего никогда не упустят.

Это было очень кстати. Близился конец года, и по окончании телефонного разговора Уланов извлечет из сейфа агентурное дело, на обратной стороне агентурной записки выведет аккуратным почерком: «Фигурант установлен. Задержан по статье 188 УК РСФСР». Это серьезная статья. Серьезный результат.

– Там и по вашей линии работа будет, – сообщил сотрудник УБХСС. – Мое начальство с твоим сейчас созвонится…

Выяснилось, что Лосева задержали после встречи с представителем крупной западной фирмы. Злодей скинул иностранцу партию икон – хороших, шестнадцатого-семнадцатого веков, взамен получив мешок моднючих платков с люрексом и импортных наручных часов. При обысках у него дома, в гараже и на даче нашли еще четыре тысячи импортных женских платков, около сотни часов, иконы, ювелирные изделия, несколько десятков килограммов серебра в слитках – это переплавленная церковная утварь. Через день взяли в Подмосковье на съемной даче его подельника, известного советского борца-классика Куланова. Тот попробовал сопротивляться, но был нещадно бит и скручен бойцами ОМОНа. У него также изъяли немало культурных ценностей.

Самим Лосевым занимались следователи КГБ, и в свою кухню пускать они никого не собирались. А Куланова отдали на растерзание милиции. Выяснилось, что под ним работала бригада воров. Когда у Лосева не хватало каких-то икон или вещей, заказанных зарубежными партнерами, Куланов выезжал на дело. В отличие от своих помощников-балбесов, если где и учившихся, то только в институте имени Воровского на факультете карманной тяги, Куланов лет пятнадцать назад закончил исторический факультет МГУ и имел представление о прекрасном, в том числе об иконах. Перед закрытием церкви он помещал в условленные места перед самыми дорогими ликами метки – в основном обломанные свечки. А балбесы темной ночью вламывались в храм и забирали отмеченные предметы.

Дело было поставлено на широкую ногу. Бригада Куланова использовала неизвестно где добытые ими переносные иностранные рации, передвигалась на двух-трех машинах. В итоге воры побывали в шести храмах Москвы, в Московской и Костромской областях. Когда Куланов разговорился, то мимолетом обронил, что мечтали залезть в главный центр русского православия – в Свято-Троицкую Сергиеву Лавру в подмосковном Загорске.

С Кулановым и компанией следственно-оперативная группа, состоявшая из сотрудников милиции из Москвы, Костромы и Московской области, разбиралась долго. Над Лосевым же суд прошел в темпе вальса. Никто и оглянуться не успел, как он получил свои десять лет и отъехал на отдых в пенитенциарное учреждение.

Уланов задвинул Лосева в своей памяти совсем далеко, справедливо полагая, что минимум десять лет его не увидит.

Но земля круглая. И встречи иногда происходят тогда, когда мы их совсем не ждем…

Часть вторая

Журналисты

Глава 1

До двух часов теплой летней ночи с 17 на 18 июля 1983 года Уланов, Лиза Агапова и еще пара сотрудников одиннадцатого отдела МУРа вместе с оперативниками из спецотдела по обслуживанию гостиниц гоняли жриц любви у гостиницы «Интурист».

Дамы там работали испокон веков. Конечно, своим присутствием они слегка портили высокоморальный образ советской столицы. Но иностранцы, которые пользовались их услугами, так не считали. Среди зарубежных гостей встречались чудаки, которые ехали в Москву именно за тем, чтобы погрузиться в пучину страсти и разврата. Надо отметить, сластолюбцы не прогадывали. Московские валютные девочки действительно были все как на подбор – ухоженные красавицы, а одеты так, что вызывали завистливые вздохи менее удачливых по жизни подруг.

Те из жриц любви, кто не наглел слишком сильно, работали на точке годами, пока не утрачивали товарный вид. Но некоторые дамы от блестящей мишуры, близости красивой зарубежной жизни быстро теряли голову и начинали делать глупости. Вчера одна из девочек спионерила у представителя немецкой автомобилестроительной компании «Магирус» приглянувшиеся ей золотые часики. На что рассчитывала? Что немец не заметит? Что не заявит в милицию, боясь потерять в глазах общественности высокоморальную репутацию? Трудно понять мысли сороки, увидевшей блестящий предмет.

Часики оказались «Ролексом» за тридцать тысяч марок, и немец, вспомнивший о цене вопроса, горячо требовал сатисфакцию. «Магирус» претендовал на выгодные контракты с СССР по поставке большегрузных машин, и начинать международное сотрудничество с такого черного пятна было неудобно. Поэтому с самого верха милиции велели решить проблему. Начальник МУРа дал указание перетряхнуть всех проституток у «Интуриста» и любым способом вернуть часы.

Высотой в двадцать два этажа, исполненная в незатейливом кубическом стиле, из стекла и пластика, достаточно безобразная на вид главная валютная гостиница города резко контрастировала с исторической застройкой. Она располагалась напротив Красной площади и потому была так любима иностранцами. Жрицы любви толкались у круга, по которому автомобили подъезжали к ее стеклянным дверям. Часть скучала немножко поодаль, ожидая своего принца на белом «Мерседесе».

Муровцы бывали здесь не раз, поэтому быстро вычислили падших женщин, после чего вежливо пригласили их в автобус – набралось аж десяток голов. Их мамашу, то есть сутенершу, плотно сбитую, уверенную в себе тетку сорока пяти лет от роду, которую все вежливо называли Настасья Владимировна, разместили в черной «Волге». Всех свезли на Петровку, на разбор полетов.

Оперативники разместили пленных в актовом зале, откуда разводили по кабинетам для дачи объяснений и профилактических бесед. Все это сопровождалось обильными девичьими слезами, соплями, возмущенными криками и ругательствами – как всегда при задержании проституток. Работа ожидалась на всю ночь.

В казенных милицейских кабинетах сразу повис тяжелый запах французских духов.

– Хорошо живете, – сказала Лиза очередной допрашиваемой – смазливой девушке из подмосковного Калининграда, на которой было тонкое, яркое, откровенное французское платье и серебристые туфли на платформе.

– Не всем же совками быть, – презрительно окинула та взглядом простенькую одежду капитана милиции.

– Не всем, – согласилась Лиза.

Кто такие «совки», она знала прекрасно. Это слово недавно прижилось в среде валютных проституток и означало все серое, обыденное, советское в противовес всему ярому, красивому, иностранному.

Объяснение получено. Подписи поставлены. Разговор закончен. Следующая на очереди…

Студентка истфака МГУ шмыгала носом, обещая, что больше никогда, ни с кем и ни за какие деньги. Так же шмыгала носом она и год назад, когда ее задерживали на том же месте в тот же час. Две девчонки из Иванова обещали, что вскоре обязательно трудоустроятся в столовую на заводе, для чего они и прибыли в Москву. Одна жрица любви, насмотревшаяся западных фильмов, вообще договорилась до того, что не будет давать показания без адвоката, за что была препровождена в камеру подумать о своем поведении.

Уланов в своем кабинете вел беседу, для которой и была затеяна вся операция.

– Михаил Игнатьевич, – возмутилась сутенерша, которая помнила имена и отчества всех сотрудников, кто когда-то занимался ею и ее бизнесом. – Ну зачем вы так? Так же не делается. Позвоните сами знаете куда, и все разрешится сами знаете как.

– А вы, дорогая моя Настасья Владимировна, думаете, что мы не звонили? – улыбнулся Уланов. – Все согласовано.

Секрет живучести этого незаконного вида деятельности близ интуристовских гостиниц объяснялся просто – девочки были под плотным контролем госбезопасности и активно использовались чекистами в своих играх.

– Да ладно, – махнула рукой сутенерша.

– Настасья Владимировна, ну когда я врал?

Сутенерша нахмурилась. Если чекисты дали добро на это мероприятие, значит, дело приобретало дурной оборот.

– Кто часики у колбасника тиснул? – спросил Уланов.

– Да не знаю я!.. Часики какие-то.

– Ну да, – кивнул Уланов. – Что, по рыбозаводу твои курицы соскучились? А ты по Магадану?

Чтобы держать в тонусе девушек, которые имели обыкновение быстро отбиваться от рук, чекисты и милиция время от времени проводили зачистки. Самая большая была перед Олимпиадой восьмидесятого года. Тогда правоохранительные органы всю мелкоуголовную шушеру, алкоголиков и дебоширов сплавили из столицы за сто первый километр, и Москва превратилась в город Солнца – более спокойного и чистого места Земля не видывала. Обычно после таких оперативно-профилактических мероприятий проституток по суду высылали на исправработы. И место встречи изменить было нельзя – рыбозавод в Архангельской области, где постоянно наблюдался дефицит рабочей силы, и нежные наманикюренные пальчики для разделки рыбы были как нельзя кстати. Там девочки пропитывались таким рыбным запахом, который в страшных снах преследовал их всю оставшуюся жизнь, – его, как ни старайся, не перебьешь никакой «шанелью» с «диором». Рыбозавода валютные дамы боялись как огня.

– Звони, – кивнул Уланов на телефон.

Сутенерша подрагивающим пальцем начала вращать диск телефона. Набрала номер своего куратора от КГБ, который все двадцать четыре часа обещал быть на связи. Дозвонилась. Побледнела, выслушав все матюки в свой адрес. Повесила трубку. Несколько секунд глядела куда-то поверх головы муровца, а потом произнесла:

– Да эта клушка Наташка. Из Тамбова. Дура дурой. Москву увидела, глаза разбежались. Хотела я ее гнать, овцу тупую, но очень уж хороша, зараза. Гамбургеры на нее с полвзгляда западают – тягачом не оттащишь. Кто ж знал…

– Где она живет?

– Да понятия не имею. Где-то квартиру снимает. У Ленки Маленькой спросите. Они вроде вместе жили.

Ленка Маленькая, миниатюрная блондинка, задержанная в числе других, запираться не стала. Сказала, что Наташка с ней больше не живет, она теперь с артистами якшается. Назвала имя молодой звезды экрана, примелькавшейся за последнее время. Тот был обладателем квартиры недалеко от магазина «Балатон» на Мичуринском проспекте.

Установить адрес проживания звезды – дело нескольких минут. Уланов, Лиза и капитан Фадеев отправились в гости к артисту.

Дом был элитный. Квартиры в нем с улучшенной планировкой. Костя Фадеев, имевший нрав импульсивный и грубый, нажал на звонок и ждал до того момента, пока из-за закрытой двери не донеслось напряженное:

– Кто там ночью колобродит?

– Милиция. Открывай, артист. К твоей шалаве разговор будет.

– Не открою я никому! – голос сорвался на фальцет.

– Тогда будем вскрывать дверь.

Лязгнули запоры. Дверь приоткрылась. И знакомая по экрану морда посмотрела на удостоверение. Дверь захлопнулась и после позвякивания снимающейся дверной цепочки снова приоткрылась

– Что вы здесь устраиваете ночные концерты? – воскликнул артист и тут же продемонстрировал, как выглядит на практике «звездная болезнь». – Вам это так не пройдет! Знаете, кто я?!

– Знаю. – Фадеев бесцеремонно оттеснил «звезду» и шагнул в коридор. – Со своей актрисулькой жанра пантомимы будешь в тюремном театре балет «Жизель» исполнять.

– Что?!

– Где часы? – гаркнул на него Фадеев.

Уланов с Лизой тем временем прошли в квартиру и теперь имели удовольствие рассматривать закутавшуюся в одеяло, модельной внешности Наташу, удивленно таращащую наивные коровьи глаза.

– Одевайся, примадонна, – кивнула Лиза. – Есть разговор.

Но разговор у них как-то сразу не заладился. Наташка твердо, с тупым упрямством, стояла на своем – никаких часов в глаза не видела. Описанные оперативниками красочные перспективы ее скорого отъезда в колымские дали ее нисколько не трогали. Зато тронули нежную душу артиста. Он отвел Уланова в коридор и шепнул, что его дама сердца действительно подарила ему часы, которые с приходом милиции выбросила в окно.

Уланов спустился вниз и быстро нашел под окнами золотой «Ролекс». Противоударные часы упали на мягкую траву с пятого этажа и не пострадали.

Закончилась эпопея под утро. Артисту на всякий случай пообещали неприятности, если он вздумает качать права и писать жалобы. Наташку для острастки сунули в камеру на Петровке. В скором будущем, к гадалке не ходи, ей светит административный протокол за занятие проституцией и выдворение из Москвы на историческую родину.

Часы в то же утро передали немцу в гостинице «Интурист» Маслов и Уланов. При упоминании об уголовном преследовании дамы, которая его так подло обокрала, похожий на элитного откормленного кабанчика немец, неплохо говоривший по-русски, замахал руками: «Господа полицейские, только не это!» На русском языке он с готовностью написал расписку: «Получил от представителей ГУВД Москвы часы «Ролекс», ранее потерянные мной в холле гостиницы «Интурист». Потом долго заверял господ полицейских в любви к России, пытался всучить двести марок, сувениры, коньяк.

– Коньяк хороший был, – вздохнул Уланов, садясь в служебные «Жигули». По рюмке они все-таки успели пропустить в номере.

– Только не про нас, – сказал Маслов…

Глава 2

Вернулись Маслов и Уланов из «Интуриста» на работу ближе к двенадцати часам. Их рабочая ночь плавно перетекла в рабочий день. На улице прошел дождь, теперь парило и дышалось тяжело. Зато в кабинетах за толстыми стенами Главка было прохладно и уютно.

– Сейчас руководству доложусь. А после, так и быть, распущу по домам всех участников этой жестокой битвы за нравственную чистоту города, – пообещал Маслов в своей обычной одесской манере и отправился к начальнику одиннадцатого отдела.

Полковнику Геннадию Дмитриевичу Лаптеву исполнилось шестьдесят. Он прошел войну в морской пехоте, потом служил в угрозыске Подмосковья и в МУРе. Человек суровый, справедливый, отличался тем, что всегда до последнего отстаивал интересы отдела и сотрудников, если видел за ними правду, за что неоднократно страдал, понижался в должности и званиях, потом повышался.

Через некоторое время Маслов вернулся от него и сообщил:

– Старик чего-то не в духе. Мрачнее тучи. Сказал, быть всем на месте. Ждать особых распоряжений.

– Что случилось? – забеспокоился Уланов.

– Эх, знал бы прикуп, жил бы в Сочи…

Ждать так ждать. Дело привычное.

Во время обеда в столовой Главка Уланов разговорился с сотрудниками убойного отдела. Они поведали, что случилось какое-то чрезвычайное происшествие. Вроде убили какую-то важную шишку, но неизвестно, кого именно. Заместитель начальника ГУВД и начальник МУРа выехали на место происшествия.

После обеда Лиза клевала носом, пытаясь вчитаться в сводки. Уланов законный послеобеденный отдых использовал на ознакомление с газетами, которые не были прочитаны вчера.

«Коммунизм – странная глава в человеческой истории, последние страницы которой прочитываются уже сейчас», – такое странное откровение на днях высказал президент США Рональд Рэйган. А в речи, обращенной к Национальной ассоциации евангелистов, 8 марта 1983 года, он назвал Советский Союз «империей зла». Такие заявления звучат по меньшей мере странно от руководителя империалистической державы, которая на протяжении последних десятилетий ведет агрессивную политику, пытаясь сдержать свой собственный экономический и политический коллапс…

Продолжается путешествие по СССР американской школьницы Саманты Смит, написавшей письмо руководителю нашей страны со словами: «Почему вы хотите завоевать мир или, по крайней мере, нашу страну?» Теперь на советской земле она наглядно убедилась в правдивости слов ответного письма Юрия Владимировича Андропова: «Ничего подобного мы не хотим. Никто в нашей стране – ни рабочие и крестьяне, ни писатели и врачи, ни взрослые и дети, ни члены правительства не хотят ни большой, ни малой войны…»

Крепить дисциплину труда. На общем собрании трудящихся Управления механизации треста «Калугасельхозстрой» была дана принципиальная оценка тем членам трудового коллектива, кто живет по принципу социального паразитизма, допускает прогулы, работает спустя рукава…»

Со страниц газет исходила энергия высокого напряжения новой тревожной эпохи. Мир начинал быстро меняться. Избранный в 1981 году президентом США Рональд Рэйган объявил крестовый поход против коммунизма. Началось нешуточное бряцанье оружием. Недавно в ответ на американские маневры в Тихом океане с имитацией прорыва советской обороны и ударов по советским ядерным подводным лодкам прошли крупнейшие за последние десятилетия советские сухопутные и морские учения «Океан-83», театром которых стал весь Мировой океан.

В самом СССР был недвусмысленно объявлен курс на «закручивание гаек». Началась кампания против разгильдяйства, социального паразитизма и нетрудовых доходов.

Говорят, Брежнев в кулуарной встрече с лидером одной из социалистических стран на претензии, что нужно «закрутить гайки» и заставить всех пахать, не щадя живота, на благо социализма, заявил: «Народ столько страдал, что хоть при мне пусть поживет спокойно». И вот сейчас настал конец этой спокойной жизни. Особенно для органов внутренних дел.

Уланов не раз вспомнил разговор со своим дядей о войне милиции и чекистов. МВД ее проиграло вчистую с приходом к власти Андропова. Поводом для окончательного победного наступления на органы внутренних дел послужило убийство высокопоставленного сотрудника госбезопасности.

В конце 1982 года прилично подвыпивший начальник секретариата КГБ СССР на станции метро «Ждановская» сцепился с местными патрульными. Чекист с самого начала обещал всех уволить и пересажать, но его слова никто не воспринял всерьез. Он был препровожден в комнату милиции, где ему для порядка слегка намяли бока. А потом на стол легла извлеченная из кармана красная корочка КГБ, и дело запахло керосином. Дуболомы-патрульные вопрос решили просто – чекиста убили и прикопали. А потом так же по тупому попались.

Андропов увидел в этом повод посчитаться со старым врагом. Министра внутренних дел Николая Анисимовича Щелокова отстранили от должности, хотя повод и был надуманным – не в состоянии руководитель такого уровня отвечать за каждого умалишенного рядового сотрудника. Ведь, как показывает практика, психопаты обязательно просочатся на службу, несмотря на все кадровые и медицинские препоны. Тем более у тех же чекистов идиотов хватает – их ушлые психиатры, по слухам, ежегодно на диспансеризациях выявляют толпы шизофреников и психопатов.

Было возбуждено уголовное дело по коррупции в МВД. А в марте застрелилась жена бывшего всесильного министра. Такой разворот событий пугал Уланова – все эти дела уже начинали окрашиваться кровью.

Министром внутренних дел назначили генерала армии Виталия Федорчука. Сразу после этого народ прозвал милиционеров федорчекистами. Этот выходец с Украины, где он руководил республиканским КГБ, после назначения в 1982 году Андропова секретарем ЦК КПСС несколько месяцев проработал Председателем КГБ СССР. Но не вписался в команду. Андропов его недолюбливал, но вместе с тем не видел лучшего тарана, чтобы стереть в порошок бывших врагов.

Федорчук оказался человеком со странностями, которые, как потом выяснилось, были следствием застарелой душевной болезни. Милицию он просто ненавидел.

Во всех подразделениях начались кадровые назначения варягов-чекистов. Заместителем начальника ГУВД стал бывший начальник отдела КГБ одного из районов Москвы. Замначальника МУРа назначили скользкого говорливого субъекта из центрального аппарата КГБ, слабо разбирающегося в оперативной работе. При этом новые назначенцы получали зарплату в обоих местах.

Уланов подозревал, что это только начало развала. Некоторые чекистские инновации пугали даже не столько коварством, сколько полной иррациональностью…

Лиза все-таки заснула, скрестив руки на груди и понурив голову. У Уланова же сонливость как рукой сняло.

В пятнадцать часов руководителей отделов собрал начальник МУРа. После совещания Лаптев вызвал личный состав в свой кабинет, в котором еле хватало места на десять человек.

– Сегодня совершено из ряда вон выходящее преступление, – сказал начальник одиннадцатого отдела – был он кряжистый, по-деревенски основательный, с простоватым лицом сельского старосты и точными, порывистыми движениями.

Лаптев помолчал, поправил на носу сильные очки. Потом снял их. И закончил:

– На своей квартире вместе с женой убит вице-адмирал Богатырев.

Голос его предательски дрогнул.

Глава 3

Дарья Богатырева приехала к своим дедушке и бабушке на улицу Горького в центре Москвы поздно вечером, после консультаций на кафедре страноведения Института стран Азии и Африки, где она с отличием закончила третий курс и ей уже пророчили аспирантуру. Родные люди поужинали, попили чай с вишневым вареньем, душевно поговорили. Она очень любила эти семейные вечера. Дедушка был прекрасным рассказчиком и вспоминал былое с таким юмором и иронией, что его беспокойная, нелегкая жизнь представала увлекательным приключенческим романом.

Даша легла спать в своей комнате в огромной четырехкомнатной квартире. Сказалась дневная усталость, и она сразу же провалилась в глубокий сон без сновидений. Утром встала… Первое, что увидела, пройдя на кухню, – на полу лежала бабушка.

У Даши все похолодело внутри. Неужели с бабушкой что-то случилось – инфаркт или что похуже! Бросилась к ней и тут увидела кровь.

А где дедушка?!

Он лежал в большой комнате. Изуродованный, в луже крови. Рядом с ним валялся табурет от рояля. Кто-то, бесчеловечный и страшный, добивал его этим предметом мебели.

У Даши все поплыло в глазах. Она осела на пол. Так и просидела несколько минут, не в силах двинуться с места. Сознание грозило уплыть куда-то вдаль да там и остаться. Это явь или страшный сон? Она никак не могла этого осознать. Ей казалось, что на нее будто свалился стеклянный колпак, глушивший мысли и эмоции. И сил не было совсем.

Постепенно она с трудом начала включаться в окружающую действительность. Поднялась на ватных ногах. С третьего раза смогла правильно набрать мамин номер телефона. Каким-то не своим голосом рассказала обо всем… Мама сначала просто ей не поверила…

А потом все вокруг закрутилось в какой-то сумасшедшей карусели.

Дальше Даша улавливала все фрагментами. Вот послышался отчаянный вой сирены. Вот закружились люди в белых халатах. Вот мелькнул слабый луч надежды после слов врача «Скорой помощи»:

– Мужчина еще жив…

Примчались родители. С матерью случилась истерика, и возле нее засуетились врачи. Отец прижал дочь к себе, прошептав:

– Слава богу, жива…

Он пытался расспросить Дашу, но она не могла говорить. Ком сдавливал горло. Хотелось плакать, но слез не было.

Мелькали вспышки фотоаппаратов. Эксперты мазали мебель, стены, выключатели черными и красными порошками, снимая следы на дактопленку. Появлялись и исчезали в сопровождении своих свит люди с генеральскими погонами. От этого мельтешения голова у Даши шла кругом.

Попутно ей кто-то задавал вопросы. Она отвечала механически, не задумываясь, невпопад. Но постепенно ясное понимание происходящего возвращалось к ней.

Дашу отвели в дальнюю комнату, где на мебели чернели пятна от порошков – эксперты успели здесь поработать. Там ее усадили на кожаный диванчик и принялись за нее основательно.

Говорили с ней полноватый крупный мужчина лет пятидесяти, представившийся следователем районной прокуратуры Романовым, и спортивного вида крупный жилистый мужчина лет тридцати пяти, назвавшийся майором Викентьевым из отдела по борьбе с убийствами и иными особо тяжкими преступлениями против личности Московского уголовного розыска.

Сотрудники задавали вопрос за вопросом, и у Даши было ощущение, что каждый из них отдается болью. Они дотошно выведывали каждую секунду пребывания ее здесь. Как девушка обнаружила тела? Что подумала? Что делала потом?

– Что-нибудь пропало? – спросил следователь прокуратуры.

– Не знаю, – покачала головой Даша. – Просто не знаю… Может быть…

– Вы не знаете, что было в квартире? – давил следователь.

Он вел беседу с ней, как будто подозревал в чем-то, и это ее задевало. Особенно теперь, когда к ней начали возвращаться чувства.

– Знаю, – сказала она. – Надо собраться с мыслями. Я не могу сразу так… Спросите отца.

– Во сколько обнаружили тела?

– На часах было полдевятого.

– Чего-то поздно просыпаетесь.

– У меня каникулы. Я встаю поздно.

– Значит, полдевятого?

– Да.

– А звонок в милицию в девять.

– Я… Я позвонила маме.

– Полчаса обсуждали?

– Нет… Я не могла набрать номер.

– Понятно… А вот скажите, Дарья Николаевна. Вашим близким были нанесены множественные удары тупыми тяжелыми предметами. И вы спокойно спали?

– Я ничего не слышала.

– То есть не слышали ни разговоров. Ни ударов. Ни криков.

– Нет.

– Звонков в дверь?

– Не слышала.

– У вас хорошо со слухом?

– Да!

– Пользуетесь затычками в уши?

– Нет!

– И без берушей ничего не слышали?

– Вы что, меня подозреваете? – В груди Даши поднималась волна негодования.

– Подозреваю? – удивился следователь. – Я просто пытаюсь прояснить некоторые вопросы, которые мне кажутся неясными…

– Работа у нас такая – всех подозревать, – встрял сотрудник уголовного розыска. – И знаете что, Даша…

– Что?

Он приблизился к ней:

– В девяноста пяти процентах случаев виновными оказываются хорошо знакомые жертвам люди, которые были рядом.

– Вы… Вы что… Да вы…

Будто какая-то преграда рухнула. И Даша наконец полностью вернулась в мир. Она съежилась, обхватив плечи руками. И наконец, в голос разрыдалась…

Глава 4

Сказать, что нападение на вице-адмирала Богатырева вызвало бурю, не сказать ничего. По горячим следам, в течение суток, убийство раскрыто не было. Министра внутренних дел и начальника ГУВД вызвал к себе Юрий Андропов и в ультимативной форме потребовал:

– Чтобы преступление было раскрыто.

– Сделаем все возможное, – кивнул министр.

– Советских людей не интересует, что вы сделаете или не сделаете. Преступники должны ответить. Мы не можем позволить убивать наших ветеранов.

Адмирал прожил еще два дня. Не приходя в сознание, умер.

Правоохранительная машина заработала в полную мощь. Был создан штаб под руководством начальника ГУВД, фактически им руководил его заместитель по оперативным службам. В группу выделили более сорока сотрудников прокуратуры и МВД – столько людей давно не кидали на раскрытие конкретного преступления. От одиннадцатого отдела туда вошли Маслов, Уланов и Лиза Агапова.

Делу присвоили условное наименование «Термиты». Это такие насекомые, которые выедают древесину, уничтожая деревья, мебель. Неустановленных преступников тоже называли теперь не иначе как «термитами».

Первые дни следственной группой руководил старший следователь городской прокуратуры, но вскоре дело передали в производство старшему следователю по особо важным делам Генеральной прокуратуры СССР Геннадию Штемлеру. Человек это был известный, притом не только в правоохранительных кругах. Он неоднократно консультировал киностудию Мосфильм. Написал хороший сценарий, затрагивающий серьезные проблемы борьбы с криминальной преступностью и воспитания молодежи, который был экранизирован тем же Мосфильмом. Так что он являлся в какой-то мере фигурой публичной. Недавно направил в суд дело о трагедии, произошедшей в прошлом году в Москве на Большой спортивной арене Центрального стадиона имени В. И. Ленина. Тогда в давке, начавшейся в конце первого матча одной шестнадцатой розыгрыша Кубка УЕФА между футбольными клубами «Спартак»-Москва и голландским «Хаарлем», было раздавлено насмерть более шестидесяти человек.

Геннадий Штемлер обладал настойчивостью и тяжелым напором танка, всегда достигающего своей цели. Уланов, обладавший примерно теми же качествами, сразу почувствовал в нем родственную душу…

Если преступление не раскрыто по горячим следам, то начинается долгая и нудная отработка версий. А их наметилось несколько. Основная – преступление совершено из корыстных побуждений. Родственники погибших показали, что из квартиры исчезли китель с орденами и Золотой Звездой Героя Советского Союза, а также две хрустальные вазочки.

Начальной информации, с которой можно работать, кот наплакал. Поквартирный обход положительных результатов не дал. Жители ничего значимого не вспомнили. Незнакомцев в доме не видели. Да и большинство соседей пропадали на дачах. Жили в этом доме народные артисты, академики, военачальники, министры еще старой, сталинской формации, теперь все они по большей части на пенсии. Почти у всех имелись дачи в ближнем Подмосковье, так что они предпочитали проводить летнее время под шум подмосковных сосен где-нибудь под Пушкиным или на Рублевском шоссе.

В четверг в полдесятого вечера задействованные в мероприятиях сотрудники МУРа собрались на совещании у курирующего расследование замначальника МУРа Василия Егорычева. Человек это был уважаемый, но очень требовательный. Личное время он не признавал в принципе: мол, на войне выходных не бывает, бандит вон нож точит, а у вас киношки и гулянки на уме?

– Думать надо, коллеги, – сказал он. – Головой преступления раскрывают, а не ногами. Наша работа – как шахматы. Важно, во сколько ходов мы поставим мат.

– А если ничья? – хмыкнул Маслов.

– А ничьих в наших партиях не бывает. Или мы, или они. Третьего не дано…

Выйдя от Егорычева, задействованные сотрудники одиннадцатого отдела собрались в кабинете у Уланова. Компанию им составил оперативник из убойного отдела Леша Викентьев.

– Хоть домой не уходи, – хмыкнул Маслов. – Скоро опять на работу.

– Стресс-блокиратор, – Уланов вытащил из стола литровую бутылку виски. – Завалялся ненароком.

– Иностранный отдел, – с уважением произнес Викентьев. – А у нас только головы отрезанные да кишки намотанные.

– Кто на что учился, – рассудительно произнес Маслов.

Виски передал Уланову его знакомый оперативник КГБ, курирующий гостиницу «Интурист». Сказал, что благодарный немец весь извелся, пытаясь найти, через кого передать русским полицейским две бутылки виски за оказанную услугу. На вопрос – где вторая, чекист резонно ответил, что это законный процент за посредничество.

– А закуска? – осмотрел Маслов критически стол. – Эх, как дети малые. Все самому приходится.

Он исчез и через двадцать минут появился с полиэтиленовым пакетом с изображением Аллы Пугачевой. В пакете были стеклянные банки с квашеной капустой и другими соленьями. Около Московского цирка, в пяти минутах ходьбы от ГУВД, располагалась серая бетонная коробка Центрального рынка, и у Маслова, всеведущего, всезнающего, поддерживающего контакты со всем миром, там имелись знакомые, которые даже ночью могли отсыпать от щедрот огурчиков и помидорчиков.

Муровцы чокнулись. Выпили.

– Самогон он и есть самогон, – критически оценил Викентьев ирландский напиток, который пил в первый раз в жизни. – А разговоров-то сколько. Послушаешь – так это прям амброзия.

– Просто его нужно потягивать в кресле-качалке перед камином, с сигарой в зубах, – пояснил Маслов. – А ты – деревня.

– Ну да. Гимназиев не кончали, – хмыкнул Викентьев.

Хлопнули еще по одной.

– Ох, чую, надолго зависнет дело, – сказал подверженный приступам пессимизма Уланов, подтверждая истину, что в милиции ни одна пьянка не обходится без разговора о работе.

– Да ничего не зависнет, – отмахнулся Викентьев. – Надо девку прессовать. Внучку адмиральскую.

– Саша, ты чего? – удивилась Лиза.

– Да я первым ее допрашивал. Она еще отойти от стресса не успела. Такая какая-то вся себе на уме. Родных убили. А она спокойная, как удав. И только глазки бегают. А потом разрыдалась картинно. Мол, плохо ей.

– После такого – неудивительно, – произнесла Лиза. – Как должен выглядеть и вести себя человек, обнаруживший тела родных?

– Она, чувствую. Надо прижать ее – она и поплывет.

Викентьев в свое время был чемпионом России по классической борьбе, обладал чудовищной физической силой, в связи с чем в 1979 году был отправлен на службу в создаваемый ОМОН. Там проявил себя героически. Но после ранения его перевели в убойный отдел МУРа. Был он человек прямолинейный, порой до простодушия, и где нужны были сила и напор – ему цены не было. Но в тонких нюансах человеческой психики он явно не был специалистом.

– Это ты как себе представляешь? – укоризненно посмотрела на него Лиза. – Двадцатилетняя девчушка-тростиночка по злобе душевной лупит по голове табуреткой дедушку и бабушку? А потом изображает из себя невинность? Даже физически как это может быть?

– Да чего угодно могло быть, – упирался Викентьев. – Девочка нервная. Стали дед с бабкой ее жизни учить. И бац – патологический аффект на почве нервной перегрузки в институте. А человек в состоянии аффекта может трактор с места сдвинуть.

– Ой, да ладно сочинять, – хмыкнула Лиза.

– А еще проще – какого-нибудь любовника своего притащила, дедушка возмутился. Слово за слово – и готово. Или соучастникам дверь открыла, чтобы квартиру обчистить…

– Ага… Ты приведи доводы, кроме своих сомнительных умозаключений, – потребовал Маслов.

– Довод один. Но железобетонный. В квартире крики, гам, убийство. Двух человек забили. Весь дом можно было переполошить. А девочка спит. Родные убиты, а она, в двух комнатах рядом, живая, здоровая, душегубами не замеченная. Такое может быть?

– Ну, – Маслов замялся. – Разбираться надо.

– А чего разбираться-то? Давить ее надо, – рубанул воздух ладонью Викентьев. – Миша, доливай свое пойло. А то завтра еще на работу…

Озвученная Викентьевым версия значилась и в планах следствия. Доводы в ее пользу были серьезные. И проверять ее нужно было немедленно.

Для этого был проведен следственный эксперимент. Выяснилось, что сталинский дом – это не стандартная пятиэтажка, где на первом этаже плюнут на пол, на последнем уже смотрят, где плевок вытирать. Толстые стены просторной квартиры практически полностью изолировали звук. И в дальней комнате, принадлежащей внучке, не было слышно ничего, пусть хоть рядом поют, гуляют, кричат и стреляют. Поэтому от Даши отстали. Тем более девчонка слегла в клинику неврозов, где с ней работали врачи…

Версия отпала. Но оставалось множество других…

Глава 5

Следственная группа обосновалась в десятом отделении милиции, обслуживающем улицу Горького. В просторном классе инструктажей Штемлер проводил летучки и намечал мероприятия.

Атмосфера царила достаточно демократичная, без чинопочитания. Сотрудники спорили, предлагали варианты, без опасения отстаивали свою точку зрения. Там вырабатывались решения и намечались мероприятия. Но если была поставлена задача, то выполнение ее требовалось в самой жесткой форме. Такая система себя вполне оправдывала – люди чувствовали сопричастность к общему делу и вместе с тем свою ответственность за порученный участок.

Версий настроили великое множество. Но все сводилось к двум основным: убийство совершено из корыстных побуждений; виноваты старые враги вице-адмирала. Хотя конкретных врагов, несмотря на долгий путь и большие должности вице-адмирала, пока не нашлось.

– Ну, ордена – понятно, – сказал на очередном совещании Штемлер – ему было за пятьдесят лет, подтянутый, с умными глазами, ироничный, он походил на киноактера Баталова. – Они больших денег стоят. Зачем вазочки с собой тащить?

– Может, женщина там была. Мол, в хозяйстве пригодятся, – хмыкнул Маслов.

– Тоже вариант… Кстати, что у вас по ломбардам и скупкам?

– Пока ничего. Пытаемся взять под контроль все места возможного сбыта государственных наград. Изъяли пару орденов, но к делу отношения не имеют.

– Плохо, что от соседей мы ничего не узнали, – продолжил Штемлер. – Что-то они должны были видеть. Надо отрабатывать их по списку. До последнего человека. И поднимать связи адмирала по записным книжкам. Именно так мы найдем свидетелей…

Он, как всегда, оказался прав.

На следующий день начальнику МУРа позвонил заведующий кардиологическим отделением госпиталя имени Бурденко и сказал, что один из пациентов хочет видеть кого-нибудь из уголовного розыска по делу адмирала Богатырева. Майор Викентьев тут же выехал на Госпитальную площадь, на которую выходил помпезный, с колоннами, фасад здания главного клинического учреждения Министерства обороны СССР.

Викентьева проводили в отдельную палату, где, опутанный проводами, лежал осунувшийся худой старик. Раньше, похоже, он был здоров и статен, но годы берут свое. Пиликал кардиограф на тумбочке. Стояла в углу, ожидая своего часа, капельница.

Сопровождавший Викентьева лечащий врач попросил не слишком волновать генерал-полковника Скобелева. Состояние его нормализовалось, но от излишнего волнения может ухудшиться в любой момент.

Викентьев представился. И присел рядом с кроватью.

– Да, майор, вот как меня подкосило, – вздохнул генерал.

– Со всеми бывает, – сказал Викентьев. – Вижу, сила еще есть.

– Ну, пятаки в свое время гнул… А тут… Извини, что раньше не появился. Но как узнал, что с Виктором произошло… Так и загремел сюда, к эскулапам. Сердце, будь оно неладно! Только сейчас разрешили говорить.

– Да, трагедия с Богатыревым страшная.

– Даже не представляешь, насколько… Знаешь, что я тебе скажу? Таких стальных людей уже не делают, майор. Эх…

– Не волнуйтесь, – засуетился Викентьев. – Если трудно говорить, я потом приду.

– Да ладно тебе, потом. Время не терпит… В общем, слушай. Несколько дней назад я у Богатырева на квартире был. Мы с ним книжку про ветеранов готовили, посвященную Керчи. Когда зашел, у него двое были. Парень и девушка. Парню лет двадцать пять. А девчонка сопливая совсем, не больше восемнадцати на вид. Виктор перед ними извинился, сказал, что ему надо поработать. Они раскланялись и обещали попозже зайти.

– Кто такие? – подался вперед Викентьев. – Представились? Как называли друг друга?

– Да я их минуту и видел всего, а потом разговорился с Виктором, да так и не спросил, кто это… Знаешь, майор, что меня поразило? У парня этого… Глаза его… Как окна со ставнями. Он улыбается. Говорит что-то. А ставни-то закрыты наглухо. И что внутри – одному богу известно.

– Интересное наблюдение.

– Я давно живу на этом свете, майор. И людей вижу… Это они Виктора… Они…

Вот и начала появляться какая-то конкретика. Не бывает так, чтобы преступники не оставили никаких следов и нигде не отметились. Если, конечно, они не привидения. Но и привидения себя проявляют.

Следующее призовое очко заработал Уланов. Он отправился под Москву на дачу вдовы министра сельского хозяйства. Проживала та на Клязьме, совсем недалеко от дачи дяди Уланова.

Уютный двухэтажный, не слишком просторный деревянный домик был окружен вековыми соснами. Участок большими размерами выгодно отличался от стандартных шести соток в садовых товариществах. Но и бывший министр был тоже человек немаленький, героический, так что заслужил.

Одетую в спортивный костюм хозяйку Уланов застал за сбором клубники. Ей стукнуло семьдесят пять, была она еще стройная, держалась бодро.

– Можно к вам, хозяюшка? – спросил муровец.

Она сняла садовые перчатки, критически посмотрела на него и с приветливой улыбкой спросила:

– Откуда такой будете?

– Какой?

– Серьезный.

– Из Москвы. Милиция, – продемонстрировал Уланов подошедшей к калитке хозяйке удостоверение.

Она нахмурилась:

– Что случилось?

– Сейчас все объясню. Если пригласите.

Хозяйка провела его на веранду под сенью деревьев и предложила располагаться в плетеном кресле. На низком круглом столике стояло блюдо с ярко-красной крупной клубникой.

– Угощайтесь, – кивнула хозяйка. – Только что с грядки. У меня клубника лучшая в поселке.

– Сначала расскажу, что привело меня к вам. – Уланов изложил события последних дней.

Женщина побледнела. Извинилась. Накапала валокордина. Смахнула слезу.

– Виктор. И Нина… Все мы не вечны. Но чтобы вот так уйти…

Она потерла грудь в области сердца. Потом решительно вынула из высокого старинного буфета графинчик с прозрачной жидкостью и хрустальные рюмки. Налила по пятьдесят грамм:

– За Богатыревых, земля им пухом.

Уланов выпил одним махом – в рюмке оказалась очень хорошая самогонка.

– Я с Ниной разговаривала перед тем, как на дачу уехать, – сказала хозяйка, ставя рюмку. – Она говорила, что к ним парень и девушка повадились ходить. Якобы какие-то материалы к сорокалетию Победы готовят. Очень эта пара ей не понравилась. И пускать ее больше не хотела.

– Вы их сами не видели?

– Нет. Нина говорила – они ей представились студентами МГУ.

– МГУ?

– Журналистского факультета…

Глава 6

Вернувшись на Петровку, Уланов доложил о результатах поездки начальнику своего отдела Лаптеву. У того в кабинете сидел Маслов, который спросил:

– Что, Михайло, считаешь, затеплилось дело?

– Считаю, да. И генерал-полковник Скобелев, и сами Богатыревы полагали, что с этими журналистами не все в порядке. Убийцы ведь какие-то флюиды вокруг себя распространяют. Люди чувствуют их черную суть… Они это. «Термиты».

– Осталось дело за малым – вычислить их, – отметил Маслов.

– Знаете, ребята, – Лаптев щелкнул ногтем по стоящей перед ним на столе гипсовой фигурке милиционера с жезлом. – Мне семнадцать было в сорок третьем, я на фронт всеми правдами и неправдами рвался. И попал в морскую пехоту. «Черная смерть» нас называли. Рота моей второй семьей стала. Дядя Гоша, громадный такой помор с Архангельска, феноменально сильный человек, в рукопашной немцев убивал ударом кулака, вообще меня за сына держал… Какие люди были! Ни себя не жалели, ни врагов. В конце 1943 года мы пошли в десант под Эльтигеном, около Керчи. И в ту полоску крымской земли зубами вцепились. Каждый знал, что, пока мы живы, этот берег, прозванный Огненной Землей, не отдадим. И не отдали. А потом вошли в Керчь и освободили ее… Ад тогда в Крыму был настоящий! Десант за десантом – мы вгрызлись в крымскую землю. И нам сопутствовала удача. Потому что адмирал, который посылал нас в бой, был талантлив и удачлив. И мы верили в него, как в самого себя. И даже больше…

Полковник вздохнул.

– Это был Богатырев. Признанный мастер десантных операций. Сейчас эти слова звучат как былинные сказы. Новороссийский десант. Десант на Эльтиген. Десант на Малую Землю, прославленную повоевавшим там Брежневым. А на год раньше, в 1942 году Богатырев оборонял от отборных фашистских частей Новороссийск, сам ходил с автоматом в бой и не сдал Новороссийский порт… Человек-легенда. Наша Родина перед ним в большом долгу, ребята…

Уланов удивленно посмотрел на начальника отдела. Он знал, что тот служил в морской пехоте, но неохотно об этом вспоминал. И об Эльтигенском десанте не говорил ни разу.

– Сколько раз адмирал давал пинка смерти, – Лаптев сжал кулак. – И она, злопамятная, настигла его вот так, по-подлому.

– К сожалению, мы не выбираем свою смерть, – произнес Маслов. – Она выбирает нас.

– Верно говоришь, – глаза Лаптева как-то влажно блеснули. – Только мне стыдно. Это наш позор, ребята, что в нашем городе убивают боевых адмиралов. И не гитлеровцы, не диверсанты, а уголовная мразь. И этот позор надо смыть.

– Возьмем мы их, Тимофей Сергеевич, – заверил Маслов. – Обязательно возьмем…

Руководители следственно-оперативной группы сразу вцепились в версию с МГУ. Геннадий Штемлер поручил муровцам ее отработать, при необходимости привлекать следователей, подключать хоть всех без исключения сотрудников группы, лишь бы был результат. Тем более какая-то база для работы уже была. Нашли еще одного человека, видевшего молодых людей в день убийства около подъезда адмирала.

Штемлер прекрасно знал цену стандартным фотороботам, изготавливаемым в криминалистических подразделениях, – все лица друг на друга похожи как близнецы. Поэтому позвонил своему старому знакомому – известному художнику Илье Глазунову и попросил посодействовать.

Глазунов считался личностью неоднозначной – с одной стороны, почти придворный художник, писал портреты зарубежных президентов и российских государственных деятелей. С другой – отличался некоторым вольнодумством и любил шокировать публику. На его персональную выставку в конце семидесятых годов очередь стояла вокруг всего Манежа чуть ли не в два оборота.

В СССР открытая критика существующего строя, мягко говоря, не приветствовалась, поэтому в искусстве сложился особый язык намеков, полунамеков и иносказаний. И интеллигенция разделилась на «намекателей» – тех деятелей искусства, кто в своих произведениях изящно, как-то исподтишка вворачивал: «не все в порядке в Датском королевстве, а в магазинах мяса не хватает». И на «ловцов намеков» – тех, кто с детства на одиночных или групповых медитациях на московских или питерских кухнях учился ловить эти намеки, а поймав, впадать в восторженный транс. Последние и ломанулись толпами на выставку Глазунова. Им было в диковину смотреть на экспозицию, которая была даже не фигой в кармане, а фигой демонстративной. Помимо женских портретов в натуральных жемчугах и иллюстраций к Достоевскому, там было, например, огромное полотно «Мистерия ХХ века» с десятками втиснутых в странную композицию лиц великих исторических деятелей России, при этом стиль их изображения, перечень героев были очень далеки от коммунистических канонов. Похоже, в душе Глазунов был русофилом, возможно, монархистом или хотел казаться таковым. Он всегда был против. Но как-то слегка. Чтобы было не обидно тем, против кого он был. Поэтому процветал и вполне был встроен в существующую советскую систему, которая иногда напоказ нуждалась в альтернативных точках зрения. В общем, художник был значимой фигурой, умудрявшийся отлично сидеть на нескольких стульях, быть своим и среди партийных деятелей, и среди диссидентов. Такой феномен. При этом заслуги его перед искусством были неоспоримы. Особенно в деле подготовки молодых художников.

Глазунов охотно согласился оказать помощь в раскрытии столь вопиющего преступления. И прислал своего студента из художественного института имени Сурикова. Парень этот со слов маститого художника обладал потрясающим чутьем и мастерством портретиста.

Рисовал молодой живописец портреты в палате госпиталя Бурденко, где лежал генерал-полковник и куда пригласили второго свидетеля. Худой, с нервным лицом и печальными глазами парень тихо сидел в уголочке, внимательно слушая описания, и что-то чертил в альбоме. Под конец положил лист. Генерал посмотрел критически, а потом широко улыбнулся:

– Почти в точку. Талант… Только вот подправить надо.

– Подправим, – заверил художник.

Итак, следствие имело портреты «термитов» – правда, неизвестно, какой степени схожести с оригиналом, но все-таки это уже кое-что. Было их общее описание: рост, телосложение. Оба злодея были невысокие, худосочные. У девушки отмечался большой нос, на котором приютились дымчатые очки.

С этими исходными данными можно было работать. И Уланов направился на журналистский факультет МГУ.

Журфак был расположен на проспекте Маркса в историческом строении – так называемом втором доме дворян Пашковых. Эта городская усадьба в 1830-е годы была перестроена под аудиторный корпус Московского университета. В 1952 году сюда с помпой въехал только что образованный журналистский факультет. Из его окон можно было рассмотреть и длинное желтое здание Манежа, и красную кремлевскую стену с островерхими башнями, увенчанными рубиновыми заездами.

Уланов бывал здесь не раз. Приходилось встречать по просьбе дяди после поздних занятий племянницу, которая училась в школе юного журналиста.

Несмотря на каникулы, в университете было столпотворение. Начинались вступительные экзамены, вчерашние школьники мечтали приобщиться к этому элитному храму образования. В коридорах с высоченными, как и положено в старинных усадьбах, потолками кучковались холеные, хорошо одетые, нарочито остроумные студенты. Пока Уланов протискивался между ними, у него уши в трубочку свернулись от жужжащего звукового фона, в котором пробивалось то и дело: «Ах, божественный Набоков… Ох уж этот шарлатан Феллини… Почитайте этот роман Дюрренматта»… Да, тут вам не валенками по паркету. Тут вам интеллектуальная элита!

Спросив у студентов постарше дорогу, Уланов оказался вскоре в тесном кабинете заместителя декана факультета. Это был пожилой низкорослый мужчина с клочковатыми волосами, почти полностью побежденными залысинами и со скорбными глазами голодной дворняги.

Уланов в двух словах объяснил, что надо МУРу от этого уважаемого заведения. Замдекана только печально кивал. Общение с милицией для него не было редкостью. Ведь студенты имели обыкновение время от времени залетать по серьезным и несерьезным поводам. Однако чекисты здесь появлялись гораздо чаще, поскольку поводов у них было куда больше. Это заведение всегда находилось в центре самого пристального внимания пятого Управления КГБ, занимавшегося борьбой с антисоветчиной.

– Действительно, – сказал заместитель декана. – Мы готовим книгу к сорокалетию Победы. Студенты пишут очерки. Самые лучшие будут помещены в это печатное издание. Достигаем двух целей. Здоровое соперничество – люди учатся писать, стремятся сделать свою работу лучше других и в награду получают путевку в жизнь сразу с толстой книжки. Для журналиста это много значит. Ну и патриотическое воспитание. Не на словах, а на деле.

– С чем в последнее время проблемы, – брякнул Уланов, не подумав.

Но попал в больную точку – замдекана скривился, как от зубной боли, и произнес:

– Мы работаем над этим.

– Кто распределял ветеранов для очерков?

– Комитет комсомола. Ответственный здесь. Сейчас вызову.

Вскоре в свободном кабинете с длинной коричневой доской, исписанной какими-то схемами, Уланов остался один на один с комсоргом факультета. Как и положено будущему комсомольскому функционеру, тот был вежлив, предупредителен и немножко перевозбужден – это такое вполне нормальное состояние начинающего карьериста.

Необходимость подготовки книги он объяснил в том же русле, что и заместитель декана:

– К сожалению, некоторый вредный вирус богемности на факультете витает. Истоки забывают. Вот такие проекты мы и делаем.

– Ветеранов по какому-то списку распределяли? – спросил Уланов.

– Да, – комсорг хлопнул ладонью по папке, в которой были заранее подобранные бумаги.

– Среди ветеранов был адмирал Богатырев?

– Был.

Уланов не сразу задал следующий вопрос, будто боясь спугнуть удачу. Но потом поинтересовался:

– Кого-то из конкретных студентов закрепили за ним?

– Конечно, – комсорг сверился со списком. – Марк Адлер. Это с моего курса. С четвертого.

– Он сделал статью?

– Нет. Сказал, что не может дозвониться до ветерана. Безответственный комсомолец, скажу я вам. Личное у него всегда выше общественного.

– Опишите его.

– Худой, хилый, низкорослый. Сморчок такой, – дал презрительную характеристику комсорг, похоже, недолюбливавший своего однокурсника.

Уланов щелкнул запорами фирменного кейса стального цвета, подаренного ему в прошлом году дядей на день рождения. Извлек рисунок с портретом неустановленного преступника и положил на стол:

– Похож?

Комсорг внимательно посмотрел на рисунок. И пожал плечами:

– Вроде что-то есть. Может, и он.

– А это? – Уланов выложил рисунок с изображением преступницы.

– Тоже можно несколько человек подобрать. Люди все похожи.

– Ну да. Рот, нос и два уха, – кивнул Уланов. – Где сейчас Адлер? На каникулах?

– Вообще-то должен быть на практике в издательстве «Московский рабочий». Только его там нет.

– Почему?

– Болеет. Он вообще вечно болеет. Особенно когда общественные нагрузки нужно тянуть. Это только мы всегда здоровыми должны быть. А эти… – в голосе комсорга прорвались застарелые обиды и твердое желание рано или поздно показать «этим», кто чего стоит.

– Давно филонит? – спросил Уланов.

– Уже неделю…

Глава 7

«Полтора миллиона трудящихся отдыхают ежегодно в здравницах Крыма. И эта цифра постоянно растет. В прошлом году на средства профсоюзов СССР и Чехословакии начато строительство пансионата «Дружба», рассчитанного на 420 мест…

Продолжается летняя Спартакиада народов СССР…

В Москве завершился Тринадцатый международный кинофестиваль, на котором были представлены лучшие образцы мирового киноискусства. Золотые призы получили фильм «Васса» известного советского кинорежиссера Глеба Панфилова по мотивам пьесы Максима Горького «Васса Железнова», а также фильмы «Амок» совместного производства Марокко – Гвинея – Сенегал и «Альсино и кондор», снятого кинематографистами Кубы, Мексики и Коста-Рико. За лучшую женскую роль награждена американская актриса Джессика Ланж. Фестиваль еще раз продемонстрировал стремление прогрессивных представителей народов Земли к мирному сосуществованию и культурному сотрудничеству…»

Маслов, большой любитель мирового кино, достал билеты на этот двухнедельный праздник культуры, который в Москве наделал много шума. В кинотеатре «Октябрьский» на Калининском проспекте показывали фильм Френсиса Форда Копполы «Апокалипсис нашего времени», с оглушающей достоверностью повествующий о вьетнамской войне. На экране, установленном на Малой спортивной арене, крутили французские фильмы «Профессионал» с Бельмондо и «Неукротимый», который привез на фестиваль лично Ален Делон. В других кинотеатрах шли фильмы Антониони, Фасбиндера. Маслов отдал Уланову два билета на прекрасный фильм «Френсис» с ослепительной Джессикой Ланж – неудивительно, что актриса получила первую премию. Да, приятно вспомнить…

Уланов отодвинул от себя газеты. Голова у него сегодня была тяжелая. Мысли в ней ворочались с трудом и недорого стоили. Лиза тоже жаловалась на самочувствие.

– Это от перемены погоды, – объяснила она.

– Да ладно, – хмыкнул Уланов. – Что мы, старики древние?

– Ты существо, изнеженное цивилизацией, – улыбнулась Лиза. – Не то что какой-нибудь дикарь Викентьев. Так что это твоя судьба – реагировать на перемену погоды головными болями.

– Мне почему-то кажется, ты все выдумываешь.

– Медицинский факт.

– К лешему такие факты. Надо работать. – Уланов пододвинул к себе папку, открыл ее и углубился в изучение документов по студенту журналистского факультета Марку Адлеру.

Из материалов сразу становилось понятно, почему студента недолюбливал провинциал-комсорг. Отец Марка уже пятнадцать лет заведовал крупнейшей товарной базой Мосгорторга, эдакого Эльдорадо дефицита. Естественно, хранитель этих сокровищ был могуч и легко мог решить любые вопросы, в том числе устроить своего безалаберного сынулю, еле закончившего школу, в один из самых престижных вузов СССР.

Уланов искренне считал, что обладатель такой хлебной должности, бессменно держащий ее в цепких когтях на протяжении стольких лет, просто обязан быть ворюгой. Что и подтвердили последующие оперативные мероприятия.

Для начала милицейская разведка провела по адресу прописки Марка оперативную установку. Вопросы стояли стандартные: кто проживает в квартире, образ жизни, когда последний раз видели фигуранта. Отнеслись разведчики к заданию добросовестно, даже осуществили легендированный заход в адрес, что делали крайне редко. Трехкомнатная квартира в сталинском доме на Ленинском проспекте была, как и ожидалось, полной чашей. Антикварная мебель, картины русских художников на стенах. Даже видеомагнитофон и импортный телевизор присутствовали. Все было, кроме самого Марка Адлера.

Добротная двухэтажная деревянная дача в Малаховке тоже не имела следов пребывания Марка. Безалаберный болезный студент как сквозь землю провалился.

Около дома было выставлено скрытое наблюдение на предмет появления фигуранта. По правилам наружка имела право работать по объекту не более десяти суток, но волевым порядком руководство ГУВД определило – будут стоять под адресом столько, сколько нужно.

Но ждать можно было до второго пришествия. А с уголовного розыска требовали результат. Это как так – не можете найти фигуранта? Ищите, где хотите! Но чтоб к утру был.

Любому курсанту школы милиции известно, что самый надежный способ найти человека – работать по его связям. Со связей и начали.

Чтобы не спугнуть клиента, Уланов для начала подтянул на общее правое дело уже знакомого ему комсорга факультета. Тот с готовностью согласился помочь и позвонил домой отцу загулявшего студента:

– У нас тут характеристики в деканат собирают по комсомольской линии с перспективой дальнейшего трудоустройства. Нужно с Марком обсудить некоторые детали. Как его найти?

– Он же на практике, вы что, не знаете? – искренне удивился директор базы.

– В Москве?

– Его послали от издательства в Тамбовскую область. Должен на днях вернуться… Молодой человек, вы же комсомольский лидер. И должны знать, где находятся ваши подопечные, – в голосе директора зазвенели возмущение и укоризна. – Я вот, хоть ночью меня подними, скажу, где находится каждый мой подчиненный, каждая машина, кто за что отвечает.

– Ну… – замямлил комсомолец.

– Нехорошо, молодой человек. Ответственнее надо относиться к работе.

– Исправлюсь. Всего доброго…

Похоже, отец искренне верил, что сынуля отбыл куда-то по делам работы и учебы.

Оперативникам оставалось только работать с институтскими контактами фигуранта. Уланов наметил с помощью комсорга круг близких знакомых беглеца. Они все находились на практике в самых разных местах, некоторые даже за пределами Московской области.

Заместитель начальника МУРа Егорычев ознакомился со списками тех, кого нужно опросить, распределил их по оперативным сотрудникам с четким указанием: достать их хоть из-под земли. А потом достать Марка Адлера, если нужно – оттуда же.

Уланову дали на проверку несколько фамилий. Он не в первый раз сталкивался с птенцами журфаковскими. И в очередной раз смог убедиться, что подобное снисходительное превосходство и демонстративное равнодушие к окружающим видел только у валютных проституток.

Племянница в девятом классе поступила в школу юного журналиста при МГУ, где готовили резерв для факультета. Там со школьниками работали преподаватели и особо доверенные студенты. Учили не столько будущей профессии, сколько «вообще жизни». Пару дней в неделю проходили занятия, после которых вечером Уланов иногда встречал Веронику у факультета и провожал домой. В воскресенье на квартире в центре Москвы наставники из студентов устраивали для «шюжевцев» посиделки с обсуждениями жутко актуальных философских тем. Школьники скидывались по рублю на еду – благо спиртное там было под запретом, что уже радовало. И до посинения разбирали «гениальные произведения» друг друга. А также вели дискуссии по каким-то якобы актуальным проблемам общественного сознания и бытия, на самом деле обязательно с какой-то на первый взгляд не слишком заметной гнильцой. Чаще все сводилось к вопросу, как быдловатый народ приобщать к высокой культуре и моральным ценностям. В этом наблюдались какие-то народнические мотивы, достаточно смешные в государстве, где давно не осталось неграмотных крестьян, создавалось лучшее в мире оружие, запускались в космос ракеты, строились атомные станции.

Те же деятели – наставники и гуру молодежи – устроили на базе «Комсомольской правды» движение «комбригов» – оно сводилось к канализированию диковатой энергии молодежи на благородные цели, якобы имеющие отношение к социалистическому строительству. Однако подавалось все с каким-то не очень хорошим подтекстом. Как все это пропускали партийные ревнители идеологической чистоты – непонятно.

Результат не заставил себя долго ждать. Вероника через полгода такой жизни стала считать всех окружающих, в основном родителей, замшелыми, навсегда устаревшими ретроградами, не понимающими ничего в этой жизни. Куда им до ее соратников по какой-то непонятной борьбе, обладающих какими-то сакральными знаниями и пониманием. Стали у нее мотивы проскальзывать – как надо все взять бы да встряхнуть, поломать и чего-то там новое построить, чтобы люди зажили счастливо и достойно, ради блага всего человечества. Но в чем это встряхивание и строительство должно заключаться, не было понятно ни ей, ни наставникам и гуру.

Глядя на это дело, Георгий Петрович объявил, что именно так готовят в Союзе слабое звено и пятую колонну, и волевым усилием обрубил дочке все устремления к журналистике.

– Ни одного журналиста не знаю хорошего из этой конторы эмгэушной. Пустомели все. Надо профессию получать.

И, несмотря на обильные слезы дочери и жалкие попытки сопротивления, забрал ее оттуда, посадил за учебники иностранного языка. А после десятого класса пристроил в Военный краснознаменный институт Министерства обороны. Там имелось чудо из чудес – пятый факультет, где обучали иностранным языкам только женщин. По большому счету эту тихую заводь, где было не более тридцати человек на курсе, создали для внучек крупных военачальников и партийных деятелей, стипендию там платили девяносто рублей – в три раза больше, чем в том же МГУ, и дам держали в строгости. Там Веронике быстро вбили в голову испанский и английский языки и одновременно выбили всю дурь. Теперь на ребенка приятно было посмотреть, а о своих школьных увлечениях и о былом высокомерии она вспоминала с иронией.

Обходя студентов-журналистов, Уланов видел все ту же картину. Встречался с троечниками, отличниками, с детьми иностранных обозревателей и колхозников. И при разговоре всегда проскальзывало одно общее – это несокрушимое чувство собственной избранности. Они знали ПРАВДУ. Знали, что все средства массовой информации занимаются только пропагандой оболваненного народа. А ИСТИНУ знают только посвященные типа студентов журфака. При этом, что это за истина, было непонятно – в основном состояла она из каких-то осколков сплетен, анекдотов, пропагандистских клише из «Голоса Америки» и мудрых мыслей из самиздатовских брошюрок. Но непоколебимая уверенность, что все не так, как говорят, волшебным образом действовала на самомнение.

В беседах студенты вели себя, как правило, снисходительно-нахально, но с опаской. И сдавали друг друга с видимым удовольствием. Так, Уланов узнал, кто на курсе прифарцовывал джинсами и импортными аудиокассетами. Кто с кем путается. И кучу всякой другой информации. В том числе, что Марк Адлер постоянно прогуливает занятия, иногда неделями, но каким-то чудом, имя которого схоже с именем его папы, сдает все сессии на твердую тройку. Раньше он прогуливал просто так, но потом под угрозой исключения нашел врача, который ему штампует больничные по двадцать пять рублей за листок. Деньги для Марка не проблема – берет у папы в тумбочке, а тумбочка там безразмерная.

Два дня этих бесед не привели ни к чему. Никто не знал, где находится Марк в настоящее время, потому что у него своя компания, а какая – никто знать не знает.

Каждый разговор Уланов заканчивал угрозами: «пробкой из университета вылетите, если кому-то расскажете об этом разговоре». И давал поставить закорючку на подписке о неразглашении тайны следствия. Это обычно пронимало – студенты моментом осознавали, что шутки кончились и можно огрести по-взрослому. Поэтому была надежда, что никто не предупредит Марка об интересе к его персоне со стороны правоохранительных органов.

Удача улыбнулась Лизе. Она сумела добраться на электричке до Серебряных Прудов, где проходили практику в районной газете две однокурсницы Марка – Вика и Инесса. Они жили там на природе, потому что из такой дали в Москву каждый день не наездишься.

Лиза беседовала с Инессой в редакционном кабинете, откуда попросили удалиться всех сотрудников. Когда разговор зашел об Адлере, у полноватенькой, с пышными белыми волосами девушки как-то влажно заблестели глаза, а щеки ее стали пунцовыми. Лиза все поняла и ринулась в атаку:

– Что, давно расстались?

– Да мы и вместе не были… Так, немножко, – подтвердила Инесса догадку. – Очень он мне нужен, кобелина дворовая!

– Мужики – все кобели, – философски заметила Лиза. – Прощать их надо, убогих.

– Ну да! – встрепенулась Инесса. – Пусть бог простит.

– А Марк теперь с этой, как ее…

– С Машкой? Со скелетоном этим! Ну да. – Инесса от избытка чувств сжала кулачки.

– Это с ней он так загулял, что и дом, и работу забыл?

– В первый раз, что ли?

– А где они бывают?

– Обычно развлекаются у Роберта. У них там весело, в хибаре этой. Как медом намазано. Анашу забористую курят, так что из ушей дым идет. – Инесса решила сдать правоохранительным органам своего бывшего мальчика по полной программе.

– Откуда траву берут?

– У Роберта спросите. Ой, – Инесса зажала ладошкой рот и сделала скорбную мину, мол, проговорилась ненароком.

– И сейчас они там?

– Там… Понимаете, Марк…. Мысли у него как у Буратино – короткие и пустяковые. Дурак дураком и наивный – просто ужас. Хотя для его нации это несвойственно. Вот и водится не пойми с кем.

– А где этот Роберт обитает?

– В Завидово. На даче.

– На правительственной? – усмехнулась Лиза.

– На обычной. Там что, дач обычных мало?

– Ты там была?

– Была.

– Покажешь?

– Нет! – встрепенулась Инесса. – Не хочу!

– А надо.

– Я схему нарисую, как проехать…

Глава 8

Недалеко от въезда в дачный кооператив скучал белый «ВАЗ-2106». Вид он имел мятый и невзрачный, и только специалист мог оценить, что эта машина из специальной серии для служб наружного наблюдения. Форсированный двигатель хотя и имел небольшой ресурс, зато позволял на шоссе легко оставлять позади любую иномарку. А под бампером приютился проблесковый маячок, отсвечивавший гаишникам, чтобы у тех и в мыслях не было устраивать погоню за злостным нарушителем скоростного режима. У разведчиков и гаишников была разработана своя система проблесковых сигналов: «не трогать», «нужна помощь».

Уланов вышел из черной «Волги» и поздоровался со старшим бригады наружного наблюдения. Спросил:

– Все без изменений?

– Там они, – заверил старший. – Четверо укурков… Что, брать будем?

– А как же.

Уланов вернулся в машину, в которой, кроме водителя, расположились Лиза и боевой таран убойного отдела Леша Викентьев.

– Поехали, – кивнул Уланов водителю.

«Волга» тронулась с места. За ней двинулся зеленый «ВАЗ-2105» одиннадцатого отдела с еще двумя оперативниками.

– Ну, сейчас кто-то у нас за все ответит, – сжал Викентьев свой железный кулак.

– Э, ты не слишком-то, – заволновался Уланов. – Нам они живыми нужны.

Викентьев поморщился. Настроение у него было злобно-смурным. Весь вчерашний день он писал объяснения. Недавно получил отгул после суточного дежурства. Пошел с сыном в кино на дневной сеанс на новый фильм «Баллада о доблестном рыцаре Айвенго», на который ломились по большей части из-за мощных песен Высоцкого. Там, прямо в зрительном зале, майора и повязали.

В свете высочайших указаний об укреплении трудовой дисциплины теперь представители власти и дружинники врывались в рестораны, прерывали киносеансы и проверяли документы, вопрошая:

– Почему вы здесь в рабочее время? Вас не касаются требования партии?

Привязались и к Викентьеву. А там – слово за слово, его стали хватать за рукав. Хорошо еще он притушил отработанный рефлекс – в ответ врезать в челюсть и забыть о проблеме. Но щедро высказался на великом могучем русском языке. Так как паспорта сотрудники не носят, ему пришлось предъявлять удостоверение. И ушла бумага в ГУВД, где отмечалось агрессивное поведение муровца. В результате ему поставили на вид – за что, непонятно, но реагировать надо, иначе как бы чего не вышло. В результате Викентьев был зол и у него чесались руки…

«Волга» остановилась у шлагбаума. Приоткрыв окно, Уланов предъявил сонному сторожу удостоверение.

– А что случилось? – спросил старенький, но бодренький сторож в украинской вышиванке.

– Не ваша забота, – отмахнулся Уланов. – Открывайте.

Машины въехали на территорию дачного кооператива. Там в зелени садов виднелись островерхие крыши домов. Люди здесь селились непростые, денежные, поэтому и участки были просторные. И дома часто возводились куда более солидные, чем предусмотрено жесткими правилами для дачных строений.

Машины проехали по основной дороге, пересекли перекресток и остановились.

– Дальше – пешком, – велел Уланов.

Главное в таком деле – не спугнуть клиента. Двух оперативников отправили по параллельной улице, чтобы пресечь попытку рвануть огородами. А Уланов с Лизой и Викентьевым направились вдоль забора к парадному входу.

Дом принадлежал директору овощебазы Дзержинского района города Москвы Рафику Геворкяну. Семьи Геворкянов и Адлеров давно дружили базами.

Сейчас на даче обитал старший сын властелина фруктов и овощей Роберт. Папаша не стал мудрствовать лукаво и толкать сынулю в МГИМО или МГУ. Пустил его по проторенной тропе – в Институт советской торговли имени Плеханова, знаменитую Плешку, эдакую главную площадку по подготовке торгашей, которым вскоре предстоит взвалить на свои плечи всю неподъемную тяжесть распределения дефицита в СССР. Институт подготовил целую плеяду заключенных лучших исправительно-трудовых учреждений Союза. Если разобраться, в процентном отношении зеками там становилось народу не меньше, чем в иной подзаборной компании или на воровской малине. В основном выпускники попадали в жесткие объятия ОБХСС в первые годы работы, пока еще не набрались опыта и связей.

Домик был кирпичный, с мансардой, колоннами и вычурными украшениями, как любят на Кавказе. Ворота металлические. Дверь в них тоже металлическая, закрыта на замок.

– Во куркули живут, – еще более зло произнес Викентьев.

Встал стандартный в таких ситуациях вопрос – как лучше вторгнуться на частную территорию. Молотить по металлическим воротам ногой с криком «милиция» – это спугнуть всех, а потом вылавливать по болотам и лесам. Можно перепрыгнуть через забор, но как-то несолидно.

– Спокойствие, только спокойствие. – Викентьев вытащил из кармана железные крючки-отмычки, пошарил в замке двери. Щелкнуло – замок открылся.

– Этому вас в ОМОНе учат? – уважительно поинтересовался Уланов.

– Много где, – как-то неопределенно ответил Викентьев.

По выложенной гравием дорожке муровцы прошли к дому, обойдя отдыхающий на бетонной площадке зеленый, приземистый, с приглаженными футуристическими обтекаемыми очертаниями «Ситроен». В СССР высшим шиком у автовладельцев считалась «Волга». Но в семидесятые годы композиторы, артисты, режиссеры и прочие общественно-значимые фигуры стали срывать запретные плоды западного автопрома. Например, Высоцкий менял «БМВ» на «Мерседесы», композитор Александр Градский являлся счастливым обладателем «Бьюика», оперный тенор Лемешев рулил «Плимутом», а народная артистка Нонна Мордюкова ездила на массивном «Линкольне». Несколько «Мерседесов» было закуплено для наиболее известных космонавтов. Постепенно иномарок становилось больше, в основном за счет реализации машин дипломатами через Управление по обслуживанию дипломатического корпуса – УПДК МИД СССР. Организация эта была довольно мутная и слабо подконтрольная. Там могли, к примеру, «Фольксваген»-«жук» продать меньше чем за тысячу рублей, а «Форд» – за три тысячи. Но только для своих. Директор овощебазы был наверняка свой. И скорее всего, ему даже удается вполне законно решать проблемы с запчастями на такое чудо. Хотя такая машина, да еще не для себя, а для сына-студента была некоторым вызовом существующим порядкам. Но овощной король, кажется, не боялся ничего.

Муровцы прислушались. В доме люди радовались жизни. Гремел магнитофон. Вокалист недавно получившего официальное признание ансамбля «Машина времени» своим специфическим голосом блеял:

Мы в воде ледяной не плачем

И в огне почти не горим —

Мы охотники за удачей,

Птицей цвета ультрамарин.

Из помещения доносились женский смех, мужские возгласы. И отчетливо тянуло марихуаной.

Викентьев поднялся на крыльцо. Слегка надавил на дверь – не закрыта.

Стала пуганой птица удачи —

И не верит людским рукам,

Да и как же ей быть иначе —

Браконьеры – и тут, и там.

Подкрадешься – она обманет

И вот уже навсегда ушла,

И только небо тебя поманит

Синим взмахом ее крыла…

– Ну что, пошли, – с этими словами Викентьев резко толкнул дверь и шагнул внутрь.

Как принято у американцев, вдохновивших архитектора этого дома, входная дверь вела не в прихожую, а сразу в большую комнату. Дымно, накурено, на диване, обнявшись, сидели две девушки, у одной в коротеньких толстых пальцах дымилась самокрутка, от которой шел специфический запах. Еще присутствовали две особи мужского пола, сильно разнящиеся по комплекции и живому весу.

– Не дергаться! – заорал Викентьев. – Милиция!.. Сиди, сказал!

Закружилась стремительная круговерть движений, возгласов, событий, как всегда при стремительном захвате преступников.

Жирный молодой кавказец, похожий на отъевшегося на убой хряка, необычайно резво для своей комплекции вскочил и потянулся за тяжелой вазой.

Викентьев плавно сблизился с ним и как-то небрежно, с артистизмом, подхватил под мышки, оторвал от земли и опрокинул на пол все сто двадцать килограмм живого веса – шума и грохота было столько, будто слона уронили. Без особых усилий, как ребенку, оперативник заломил руку кавказца, ткнул его лицом в ковер. Потом завел за спину вторую руку и щелкнул наручниками. Лицо оперативника озарила довольная улыбка – сбросить пар ему сегодня удалось.

В это время Уланов сбил на пол сидящего на стуле в обнимку с гитарой худосочного парня. Гитара сухо треснула под каблуком. Щелк – наручники стальной хваткой впились в запястья.

Лиза толкнула пытавшуюся вскочить худую брюнетку, взяла в болевой захват кисть ее руки и прошипела:

– Сиди, коза!

Полненькая девушка с рыжими волосами застыла, выпучив глаза. А потом захохотала как-то диковато. И бросила на ковер самокрутку с анашой…

Послышалось топанье ног. В помещение ворвались двое оперативников, перемахнувших через забор и зашедших с другой стороны дома. Один из них подошел к магнитофону, из динамиков которого лилось:

Вот новый поворот, и мотор ревет.

Что он нам несет, пропасть или взлет,

Омут или брод…

Щелкнула клавиша, и разухабистая музыка оборвалась.

– Ну что, Марк. – Уланов приподнял с пола закованного в наручники Адлера и кинул его в кресло. – Будем явку с повинной писать?

– Что?! – выпучил круглые, навыкате глаза Марк. – Зачем?

– За твои многочисленные преступления и правонарушения.

– Нет! – завопил испуганно Адлер. – Колдырь врет, что я ему упаковку той джинсы по двести за штуку сплавил! И травку эту я в глаза не видел!

Глава 9

С обыском оперативники провозились долго. Дом оказался как в анекдоте про КГБ – два этажа вверх, десять вниз. Какие-то бесконечные погреба и подвалы, забитые барахлом и едой – крупами, соленьями, вяленой рыбой и мясом. Такое ощущение, что владельцы готовились к оккупации или к ядерной войне. Холодильник «Розенлев» тоже был полон продуктов. В серванте – в музыкальном, с подсветкой баре стояли в ряд ликеры, вина и прочие алкогольные напитки. Та выпивка, что не влезла в бар, покоилась в шкафу. В этом доме процветал культ Диониса.

В ходе обыска были обнаружены и плоды просвещения – зачитанная до дыр «Лолита» Набокова, несколько самиздатовских книжек Зиновьева, Солженицына и Копелева. И целая коробка с отпечатанной на фотолистах религиозной книгой «Жизнь Кришны».

– Антисоветской литературой балуемся? – спросил Уланов, кивая на запрещенную продукцию.

– Я? – возмутился Роберт – на его пухлых щечках был младенческий румянец, и глаза хлопали наивно-обиженно. – Я что, энциклопедией прихлопнутый, всю эту чушь читать?

– А кто читал?

– А вы их спросите, – Роберт кивнул в сторону комнат, по которым развели Адлера и девушек. – Это у них через слово Набоков да Харе Рама какая-то…

– А анаша? – поинтересовался Уланов, только что обнаруживший на кухне пакетик с остатками марихуаны.

– Мы же для себя, – совсем огорчился Роберт. – На рынке Центральном купил. У земляков.

– А сотрудника милиции зачем хотел пепельницей ударить?

– Да я что, с елки уроненный, чтобы в милицию пепельницей?! Я вообще не понял, что за шум! Люди ворвались, орут, дерутся. Ну, первое желание – попытаться отбиться и ноги сделать… А чего теперь будет?

– Что-нибудь будет… Лучше расскажи, как Марк человека по голове стулом бил.

– Кто? Маркушик? – Роберт хихикнул. – Да вы что, правда, что ли?..

Задержанных доставили на Петровку. Предстоял их допрос. Начальнику МУРа уже отзвонил директор Дзержинской овощебазы и поинтересовался, что с сыном. Выслушав все, он заорал что есть силы:

– Что?! Литература антисоветская?! Анаша?! Отдайте мне этого ишака! Я его сам убью!..

Кричал он эмоционально и вполне искренне. Но все-таки разговор был о родной кровиночке, и вскоре директор базы начнет предпринимать титанические усилия, чтобы вытащить сына из этой ситуации.

Уланов с Викентьевым взялись за основного фигуранта – Марка Адлера. Устроились с ним в просторном рабочем кабинете убойного отдела.

– Ну что, Марк, рассказывай об орденах, – произнес Уланов, взирая на задержанного через широкий пустой стол, на котором одиноко стоял красный телефон.

– Какие ордена? – изумился Адлер. – С ними никогда не связывался. Джинсы, платки – да, бывало. Но ордена. Зачем?

– Ты дурака-то не строй, – произнес сидящий на стуле справа от задержанного Викентьев. – Говори как на духу, как стариков чуть не убил.

С самого начала оперативники договорились о легенде – потерпевшие выжили и готовы опознать бандитов. Тогда преступники не будут бояться расстрела. Зато будут уверены, что с доказательством их причастности к нападению у следствия особых проблем не ожидается.

– Чего? – повернулся к нему Адлер.

– Что смотришь на меня, как солдат на вошь? Подумай лучше о смягчающих обстоятельствах, – хмыкнул Викентьев. – Доказать твою причастность ничего не стоит.

Адлер нервно провел по волосам ладонью. Потом еще раз. И еще.

– Слышь, баклан, – Викентьев взял его крепко за плечо. – Хорош прихорашиваться. Говори.

– Какие старики? Какие ордена?! – неожиданно в голос завопил Адлер. – Вы что, тоже травы накурились?!

– Восемнадцатого июля совершено нападение на семью Богатыревых на улице Горького, – произнес Уланов.

– Какого числа? – переспросил Адлер.

– Восемнадцатого июля. Между семью и восемью утра.

Адлер задумался. И вскоре просветлел лицом.

– Помню. У меня память на числа идеальная. Мы немного с гавайским ромом переборщили. Всю ночь бесились. А утром Машка всех на пруд потащила. Неглиже, говорит, хочу купаться. А там этот старый пень, полковник отставной. Мы его, видите ли, разбудили. Он нас бесстыдниками обозвал и обещал собаку спустить. У него такой огромный ротвейлер, наверное, больше Роберта. Ну, мы и свалили оттуда.

– А дальше?

– А дальше продрыхли весь день.

Больше от него ничего толкового узнать не удалось. Всю компанию распределили по камерам. Кого на пятнадцать суток за нахождение в состоянии наркотического опьянения и мелкое хулиганство. Кого по подозрению в незаконном обороте наркотиков – тех, возможно, надолго.

Оперативников настораживало, что все эти прожигатели жизни очень складно говорили одно и то же. В том числе о событиях восемнадцатого июля: купались и были чуть не разорваны бешеным псом.

Вскоре хозяин ротвейлера подтвердил их слова. В тот день он ожидал родственников и число запомнил отлично. И бесстыдную голую компанию тоже. Разбудили его ни свет ни заря. Некоторое время он терпел, а когда терпение вышло, пообещал спустить собаку.

По времени выходило, что даже если бы эти ребята и воспользовались машиной, то никак не успели бы ко времени убийства.

Задержанных предъявили на опознание лежащему в Бурденко генерал-полковнику, а также второму свидетелю. Те однозначно заявили – не те. Впоследствии не опознали они никого и из тех студентов журналистского факультета, кто по описаниям напоминал преступников.

Версия с журналистским факультетом МГУ рассыпалась на глазах. Получалось, что «термитов» надо искать в другом месте.

Перед тем как отпустить Адлера, Викентьев с Улановым решили отработать его до конца в комнате для допросов ИВС. Ведь с подготовкой этой злосчастной книги к юбилею Победы оставалось много неясностей.

– Тебе ведь поручили именно с Богатыревым материал сделать? – спросил Уланов.

– Ну да, – кивнул Адлер.

– А кроме тебя, кто мог к нему явиться под тем же предлогом?

– Да кому это надо, по чужим квартирам шататься?

– Ты почему не исполнил комсомольское задание?

– Не получилось. Я хотел. Я же не совсем дурачок, понимаю, что статья в толстой книге – это трамплин в профессиональной карьере. Но как-то все не складывалось. Позвонил адмиралу этому – он куда-то уезжал. Потом болел. А я как нищий на паперти – что-то все прошу. Потом решил – ну его на фиг.

– Сколько раз звонил?

– Два. Как сейчас помню – пятнадцатого мая. И девятнадцатого июня. Я вообще цифры хорошо помню…

– Да, очень ты был настойчив, – усмехнулся Викентьев. – Аж два звонка. Не перенапрягся?

– Да ладно. Все это старичье… Они же вечно занятые. Ветераны, – с гадливой гримасой произнес Адлер. – Капризные, доставучие. Надоели, пни трухлявые… Знаете, у них льготы новые – улицу на красный свет переходить и за буйки заплывать.

Викентьев, стоявший руки в карманы у стеночки, несколько озадаченно посмотрел на Адлера. Потом примерился. И небрежно залепил такую затрещину, что студент едва не слетел со стула.

– Ума не прибавится, но хоть за языком будешь следить, – произнес бывший омоновец.

– Вы! – Адлер выпучил на него глаза. – Вы… Я на вас… Вас всех выкинут с работы! Я…

– Еще хочешь? – осведомился Викентьев.

– Нет! – с вызовом воскликнул Адлер.

– Тогда, журналист, собирай манатки и выматывайся отсюда…

Глава 10

Студент подбирал камешки и кидал в воду. Они падали, вспенивая речную гладь, и от них шли круги. Бросок. Плеск. Круги. В этом занятии было что-то завораживающее.

– Ай, Студент, как я рад тебя видеть! – послышался знакомый голос.

Сжимая камешек, Студент обернулся и увидел Жигана, бодрой походкой приближающегося со стороны поселка.

– Здравствуй, – кивнул Студент. – Тоже рад встрече.

Жиган хлопнул его по плечу, улыбнувшись золотозубой улыбкой, и спросил:

– Все камешки кидаешь?

– Кидаю.

– А на хрена, спрашивается?

– Думаю.

– Что думаешь?

Студент кинул камешек и припомнил старый анекдот:

– Почему кирпичи квадратные, а круги по воде от них круглые?

– А правда, почему? – задумчиво почесал подбородок Жиган.

Студент улыбнулся:

– Ладно тебе. Пошли, на бережку посидим.

Приятели устроились на своей любимой коряге рядом с тарзанкой, привязанной к нависшему над водой дереву. Мелкие поселковые пацаны раскачивались на этих импровизированных качелях и сигали в воду. Но сегодня здесь никто не галдел. Большинство пацанов родители развезли по пионерлагерям. А те, кто остался, похоже, были заняты куда более важными делами.

Жиган вытащил из нагрудного кармана пижонской цветастой рубашки пачку «Пегаса» и закурил. Потом вынул из другого кармана свернутые в трубочку, перетянутые резинкой пятидесятирублевки:

– Держи. Это за ордена Красного Знамени.

– Взяли все-таки. – Студент удовлетворенно кивнул.

Он сдернул резинку, положил ее в карман – ничего никогда не выбрасывал. Тщательно и неторопливо пересчитал деньги и скривился:

– Могло быть и больше.

– Но могло бы быть и меньше.

– Еще ордена нужны?

– Пока нет. Но этот торгаш еще попросит. Я его знаю.

– Хорошо бы. – Студент положил деньги в карман. От них исходило какое-то тепло. Они наполняли его энергией. Он не раз думал о том, что все эти внушаемые ему с детства понятия: Родина, совесть, честь, трудовая доблесть – не более чем пустые холодные слова. А деньги – они теплые. От них исходит сила.

– Пока ордена не нужны, давай еще за иконами сходим, – неожиданно предложил Жиган. – Я знаю куда.

– Опять старушек резать?

– Ну, так тогда получилось. Больше не будем.

– А, все равно. Лишь бы толк был, – сказал Студент.

– Триста рублей один жучара обещал вперед только за то, что поедем. А по результату другой ценник.

– Посмотрим.

– А что смотреть? Тебе деньги лишние?

– Не лишние, – произнес Студент.

Его всегда удивляла глупость этой фразы. Деньги не могут быть лишними. Такова их природа.

Студент провел языком по металлической коронке. Зуб ему выбили в Ярославском высшем военном финансовом училище, куда он поступил после школы. На первом же курсе попался на ерундовой краже. А в военной среде какие-то диковатые представления о справедливости и способах ее восстановления. Так что сначала ему сослуживцы выбили зуб, а только потом сообщили командованию о происшествии. Из училища его исключили, не доводя дела до военной прокуратуры. Должны были направить дослуживать в пехоту, но вскрылось заболевание костей, в результате чего он был признан негодным к военной службе. Поступил в Ивановский государственный университет на географический факультет. Там все складывалось неплохо. Он нашел способ получать живительное тепло от хрустящих в кармане купюр. Но на третьем курсе его выгнали с позором – опять за ничего не значащую ерунду. Мир снова восстал против него. Но, как оказалось, тем хуже для этого мира.

При воспоминаниях о своих подвигах волна гордости накатила на Студента. Лицо его на миг просветлело. Жиган заметил эту перемену чувств и спросил:

– Чего плечи раззудил?

– Да вот что я подумал. – Студент полез в карман, потом протянул сжатый кулак. Разжал его. И на ладони в свете заходящего солнца засветилась пятиконечная Золотая Звезда Героя Советского Союза.

– Ух ты, – Жиган пальцем коснулся звездочки. – Настоящая?

– Да.

– А чего не скинули ее? Давай переплавим. Тут золота грамм тридцать.

– Тридцать три.

– Хороший товар, сразу вижу. Продадим влет.

– Нет, – покачал головой Студент. – Нельзя.

– Почему? – удивился Жиган.

– Понимаешь, мне бросили вызов. Я хотел взять то, что должен. А мне показали – ничего у тебя не получится… Это как дуэль – кто кого.

– И что?

– И я победил. И себя. И их. И взял то, что мне было нужно. Теперь знаю, что могу. Могу все. У меня есть воля, Жиган. И свидетельством – эта звездочка.

– Ну так нацепи ее на пиджак и носи. – Жиган досадовал, что такая выгодная операция ускользает от него.

– Нет. Поступим по-другому. Ты из нее отольешь мне перстень-печатку. Сможешь?

– Да плюнуть и растереть. Запросто. Что на печатке должно быть?

Студент задумался. Потом решительно произнес:

– Змей.

– Может, лучше волк там? Или лев? – предложил Жиган.

– Змей, – настойчиво повторил Студент.

– Ладно, Рома. Хорошо. Как скажешь…

Часть третья

Антикварщики

Глава 1

Еще в 1982 году генерал Федорчук в бытность свою Председателем КГБ СССР умудрился создать в своем ведомстве аж два подразделения, отвечающие за воспрепятствование проникновению вражеской агентуры в органы внутренних дел. О чем курирующий ГУВД Москвы чекист торжественно объявил на общем собрании МУРа, чинно поднявшись на трибуну. Тогда начальник разбойного отдела попросил слова и ненавязчиво поинтересовался:

– Скажите, а сколько агентов иностранных разведок выявлено в последние годы в милиции?

– Такими сведениями не располагаю, – буркнул чекист.

– А сколько сотрудников КГБ было изобличено?

Лицо чекиста как-то осунулось:

– Это закрытая информация.

– Понятно.

– Отсутствие выявленной агентуры в ваших рядах – это не ваша заслуга, а наша недоработка. Теперь все изменится.

– А, ну флаг вам в руки, – хмыкнул начальник разбойного отдела.

Тогда еще всесильный Щелоков, близкий друг Брежнева, мог прикрывать своих сотрудников и не давал посторонним хозяйничать в его ведомстве. Известна была его знаменитая фраза, когда ему доложили, что сын зампредседателя Верховного суда СССР, пристроенный на теплое местечко во ВНИИ МВД, на почве гомосексуализма был завербован чекистами:

– Уволить. Мне в министерстве ни кагэбэшников, ни гомиков не нужно!

Да, тогда все это воспринималось больше с иронией. Но вот теперь всем стало не до смеха. Начался целенаправленный погром милиции.

Пока Уланов вместе с коллегами возился с журналистами, МУР тряхнуло, как при землетрясении. В здании на Петровке появилась бригада следователей и оперативников КГБ и с разрешения руководства Главка провела обыски в отделе по борьбе с кражами личного имущества, изымая оперативные и агентурные дела. Вслед за этим был арестован старший оперуполномоченный этого отдела. Еще через два дня пришли за его напарником.

Оба были на хорошем счету и чуть ли не еженедельно задерживали квартирных воров. Как потом выяснилось, методика у них была простая. В отделе на связи состоял очень ловкий агент, сам из закоренелых воров, для которого воровской мир был родным с глубокого детства. С утра он отправлялся на Три вокзала и выискивал в толпе тех татуированных с ног до головы братьев по крови, кто приехал в Москву «на работу» – поживиться имуществом «зажравшихся» москвичей. Агент легко входил в доверие и за кружкой пивка предлагал гастролеру наводку на квартиру. После кражи забирал себе часть ворованного, а новых корешей без всякого сожаления сдавал уголовному розыску.

С одной стороны, такие методы работы отдавали провокацией. С другой – позволяли вычищать Москву, поскольку гастролеры все равно вломились бы в чью-нибудь квартиру, но ушли бы безнаказанными. Что поделаешь – с уголовной преступностью редко борются в белых перчатках.

Это высокоэффективное предприятие накрылось, когда агент поругался с сожительницей, которая посчитала, что он ей не докладывает мяса и вообще зажилил французские духи и новые сапоги. Слово за слово – скандал, развод. И женская месть.

Поскольку женщина была в курсе всех дел своего благоверного, то в рамках осуществления страшной мести отправилась в приемную КГБ и заложила всех. Там у ребят давно был план на привлечение сотрудников милиции к уголовной ответственности, поэтому приняли ее как родную.

Начальник МУРа был чернее тучи. На совещании, куда собрались все оперативники, он категорически запретил писать в агентурных сообщениях коронную фразу «преступники планируют совершить кражу по такому-то адресу». Мол, если знаете, по какому адресу они идут работать, то обязаны пресечь преступление на стадии приготовления, чтобы не создавать угрозу для проживающих в этих квартирах граждан. Резон в этом был.

Настроение в кабинетах и коридорах МУРа царило упадническое. Все понимали, что волна репрессий покатится дальше. И последуют какие-то оргвыводы. Оперативники стали просто бояться вылезать из кабинетов на оперативный простор, раскрывать преступления и реализовывать материалы. Видели, как легко ненароком попасть в число врагов трудового народа.

Уланов испытывал неприятное ощущение от всего этого. Как черная клякса на душе. Все это было несправедливо и гнусно. Не дай бог простому человеку быть зажатым в жернова истории. А то, что эти жернова начали вращаться все быстрее и быстрее, было заметно невооруженным глазом.

Между тем работа по раскрытию убийства адмирала Богатырева продолжалась. И машина сыска снова стала пробуксовывать. Первоначальные мероприятия ни к чему не привели. В активе на сегодняшний день имелись портреты возможных подозреваемых. Хотя и это тоже не факт. Можно вспомнить немало случаев, когда оперативники цеплялись за людей, была стопроцентная уверенность в их причастности, а в итоге преступниками оказывались другие.

Руководитель следственной группы Геннадий Штемлер тоже прекрасно это понимал. Поэтому не сосредотачивался полностью на одной версии. Отрабатывались и другие, в том числе – «убийство совершено на почве застарелой неприязни и связано с прошлым адмирала».

В работе следственной группы принимали участие оперативники из Третьего Главка КГБ СССР – военной контрразведки. Они и занялись изучением героического прошлого адмирала. Как ни странно, при том, что Богатырев всю жизнь занимал большие должности, прошел все этапы карьерных битв, отличался требовательностью к подчиненным, явных недоброжелателей себе не нажил. Поскольку был требователен всегда не только к другим, но и, прежде всего, к себе, отличался болезненной честностью и был всегда справедлив.

Правда, у военных контрразведчиков появлялись некоторые варианты, но тут же отпадали. Потом возникали другие – и тоже отправлялись на свалку. Чекисты все глубже погружались в прошлое погибшего. Пока не дошли аж до тридцать восьмого года. И там наткнулись на интересную историю.

В тридцать восьмом году блестящий флотоводец, командир бригады подводных лодок Тихоокеанского флота, пионер подледного плавания Богатырев был арестован органами НКВД за связь с японской разведкой. В самый разгар ежовщины гремели дела по заговору военных. И знаменитый подводник попал в мясорубку, уцелеть в которой шансов у него не было никаких. Он получил свой срок – хорошо еще не расстреляли.

Когда нарком Ежов был смещен и на его место пришел Лаврентий Берия, многие дела были пересмотрены в связи с вопиющими фактами нарушения законности. Помог «всесоюзный староста» Председатель Президиума Верховного Совета СССР Михаил Калинин, который вручал молодому флотоводцу орден Красного Знамени и хорошо запомнил его. Так что Богатырева выпустили, он вернулся на флот и всей своей последующей военной карьерой доказал преданность Родине.

Но встал вопрос: как же он попал в тюрьму? Значит, были недоброжелатели. Может, с тех времен дотянулись?.. Чекисты подняли старые дела с грифом «хранить вечно». И нашли тот самый донос, в результате которого Богатырев оказался на нарах.

Написал пасквиль один из его заместителей. Взыграли какие-то мелкие обиды, воспаленное самолюбие и зависть перед более удачливым коллегой. Подобная взрывная смесь часто детонирует, снося остатки здравого смысла, совести, чести. Самые большие подлости и злодеяния часто проистекают из самых мелочных мотивов.

– Нужно найти этого доносчика, – согласился Штемлер, выслушав доклад чекистов. – Бывает, что обиды вспыхивают и через сорок лет.

Доносчика нашли. На Кунцевском кладбище. Скончался он еще двадцать лет назад. Так что и эта версия с треском провалилась.

Уланов с самого начала не верил в эти фантастические построения. Он печенкой чувствовал, что реальная версия может быть только одна – корысть. Китель с орденами – вот за что убили вице-адмирала.

По практике раскрытия дел, связанных с хищениями культурных и исторических ценностей, Уланов четко представлял перспективы. Если в течение нескольких дней уголовный розыск не получает какой-либо информации, позволяющей найти преступников, – следы рук, номера автомобилей, хорошие описания, позволяющие провести опознание по альбомам, тогда все затягивается надолго. И остаются два наиболее реалистичных пути раскрытия. Это – оперативная информация, когда жулик в порыве гордости или пьяной откровенности проговорится корешам об удачном дельце и волшебным образом об этом станет известно уголовному розыску. Притом часто такая информация приходит из мест лишения свободы, где злодей уже отбывает наказание за другие преступления и вынужден хвастаться своими подвигами для укрепления авторитета. Второй вариант – сбыт краденого. Антикварный предмет уникален. Но хорошую цену за него дадут только коллекционеры, перекупщики и контрабандисты, большинству же людей это неинтересно. Потому самым эффективным способом борьбы с подобными преступлениями является оперативное прикрытие каналов сбыта.

Вот на рынках возможного сбыта орденов муровцы и решили сосредоточиться. К работе по антикварному миру Москвы привлекли весь одиннадцатый отдел.

В Советском Союзе на антикварную суету компетентные органы всегда смотрели сквозь пальцы. Власть исходила из принципиальной полезности племени коллекционеров, которые часто не только находят старинные предметы, но и систематизируют, реставрируют их, а порой и спасают. Поэтому им давали кучковаться в различных клубах или около антикварных магазинов, где их легче держать под контролем. Иногда те, кто активно занимался спекуляцией антиквариатом, попадали в поле зрения органов БХСС.

У борцов за социалистическую собственность тоже имелся достаточно серьезный антикварный отдел в структуре ГУБХСС МВД СССР. Пару лет назад его оперативники раскрыли разбойное нападение на двух старушек в центре Москвы и нашли похищенную коллекцию Фаберже. Три года назад изъяли один из самых больших бриллиантов в Советском Союзе, кровавые следы которого возникали и терялись с царских времен. Леонид Ильич Брежнев, которому Щелоков показал бриллиант, изрек: «Этот камень должен принадлежать народу…» Время от времени БХСС наседал на антикварных спекулянтов. Но в целом антикварный мир продолжал существовать в отведенных ему границах.

В Москве было четыре основные точки, где толкались любители монет – нумизматы и не меньшие любители орденов – фалеристы. Среди этих точек были магазин «Нумизмат» на Таганке и кинотеатр «Улан-Батор» около метро «Академическая», где располагался главный клуб фалеристов. Оперативники прописались там. Были организованы разведывательно-поисковые мероприятия – служба наружного наблюдения отслеживала движение в этих местах, выявляя наиболее активные и интересные фигуры, которые потом отрабатывались различными оперативными способами.

По выходным там проводились рейды. Оперативники проверяли десятки людей. Сверяли номера предлагаемых на продажу и обмен орденов. К следователям, окопавшимся в десятом отделении милиции, доставляли толпы коллекционеров и мелких спекулянтов – порой у кабинетов выстраивались длинные очереди, как за популярными тортами «Птичье молоко». Свидетелям предъявляли портреты подозреваемых, задавали десятки интересующих следствие вопросов. Расспрашивали об орденах. И один из главных предметов обсуждения – предлагал ли кто-нибудь орден Ушакова?

Орденом Красной Звезды было награждено почти четыре миллиона человек. Орденом Ленина – около полумиллиона. А каждый флотоводческий орден Ушакова был наперечет – всего сорок семь награждений первой степенью, и это с учетом вручения военным частям и соединениям. Естественно, что цена была запредельная, их на рынке практически не было. И если такой орден появится, то с вероятностью почти сто процентов он будет из тех двух, что похищены у адмирала Богатырева. Но пока все фалеристы клялись, что не видели ничего подобного уже лет десять…

Оперативниками проверялись горы информации, по большей части какие-то сплетни и слухи. Отрабатывались какие-то люди. Но это был белый шум. Помехи такие, за которыми нет ничего.

Была выдвинута версия, что золотые ордена могли переплавить на металл для дантистов. Сотрудники БХСС напрягли своих людей в сфере незаконного оборота драгоценных металлов. Но тоже пока ничем порадовать не могли.

Направлялись соответствующие ориентировки по всей России. Теперь и в Ленинграде, и во Владимире, и в Тамбове сотрудники угрозыска, участковые с дружинниками, работники БХСС проводили рейды, изымали ордена. Тут к положительным моментам можно было отнести то, что попутно в ряде регионов было раскрыто несколько десятков краж, грабежей, пара разбоев, связанных с госнаградами.

Уланов разослал запросы по всему Союзу о предоставлении информации по аналогичным преступлениям. Была надежда, что «термиты» уже где-то поработали раньше.

Но все это не приблизило ни на шаг к главному. Воз и поныне был там. И ладно, хоть какая-то зацепка появилась бы – так ведь вообще ничего. Лица преступников так и оставались в рисунках, а не на судебных опознавательных фотографиях в фас и в профиль.

Воскресенье Маслов, Лиза и Уланов потратили на очередной рейд у магазина «Нумизмат» на Таганке. А вечером, по окончании, вернулись на Петровку. Там в теплой компании гоняли чаи.

– Все это тараканьи бега, – сказал Уланов. – Мне кажется, бандиты побоятся скидывать ордена в таких местах, как клуб фалеристов. Даже самому тупому понятно, что угрозыск перекроет кислород именно в местах реализации. Возможно, со сбытом у «термитов» серьезные проблемы. Они сейчас ищут, куда бы все сбросить.

– Ты прав, Михайло, – кивнул Маслов.

– Ну и что с того? – спросила Лиза. – Как нам это поможет?.. Хоть самим лавку древностей открывай!

– Лизонька, ясноглазая моя. – Маслов хлопнул в ладоши. – Устами младенцев и женщин глаголет истина.

– Ну, спасибо, – хмыкнула Лиза.

– Именно лавку! Давайте прикупим пару мешков орденов!

– Это как? – не понял Уланов.

– Очень просто. Даем объявление в «Московской правде»: «Купим ордена. Дорого», – с готовностью пояснил Маслов. – Пустим слушок среди фалеристов, что есть состоятельные ребята, которые скупают все подряд. Телефон оставим.

– Служебный, – усмехнулась Лиза.

– Решим. Это не проблема.

– Ну да. И протокольным голосом спрашивать: какие предметы, клиент, вы желаете приобщить к материалам уголовного дела? – Лиза была поражена вирусом скептицизма.

– Ну зачем так прямолинейно, – укоризненно произнес Маслов. – Очаровательный женский голос будет предлагать златые горы, от которых просто невозможно отказаться.

– Это вы про что? – напряглась Лиза.

– Душа моя, ты и будешь принимать звонки. И клиентов.

– Двусмысленно звучит, – нерадостно улыбнулась Лиза.

– М-да, погорячился, – кивнул Маслов. – Тут вам не «Интурист»… Но сути не меняет.

– А что, мысль дельная, – не мог не согласиться Уланов.

– И этот мир вздрогнет, друзья мои! – улыбнулся Маслов. – Чайку еще плесни, Лизонька.

– Ну да. Надо приучаться обслуживать клиентов. – Лиза насыпала чая и засунула в объемную фарфоровую кружку грубый самодельный кипятильник – воплощенный кошмар коменданта здания и пожарного инспектора.

Глава 2

– Ну, заходи, знакомиться будем, – Маслов сделал приглашающий жест.

На пороге кабинета возникла девочка лет десяти – такая трогательная кукла с бантами, в коричневом форменном платьице с белоснежным передничком – эта школьная форма была еще со времен царских гимназий. Ее хрупкое плечо оттягивал тяжелый ранец, туго набитый учебниками.

– Дочка? – от неожиданности невпопад брякнул Уланов, прекрасно знавший, что дети Маслова давно закончили школу и учатся в институте.

– Да. Но не моя, – усмехнулся Маслов.

Выяснилось, что ребенок приблудный. Маслов, проходя по холлу на втором этаже, где располагаются кабинеты руководства столичного Главка, увидел это чудо с косичками, уютно расположившееся на мягком диванчике, обложившись учебниками. Прикусив от усердия язык, девочка выводила в тетради циферки, трудясь над домашним заданием.

Сцена была абсурдная. Толстые стены казенного учреждения слышали все – и крики, и матюги, и даже пистолетные выстрелы. Но детские голоса звенели здесь крайне редко.

Внимания на нее почему-то никто не обращал. Ну, сидит ребенок, делает уроки, значит, так и надо. Может, это внебрачная дочь начальника ГУВД. Или внучка.

Девочка вполне освоилась, когда к ней подсел Маслов:

– Привет.

– Здравствуйте, – вежливо улыбнулась она ему.

– Кого ждешь?

– Никого. Я в музей пришла.

Это был какой-то абсурд. Когда человек сталкивается с ним, то первая реакция – голова идет ходуном, переключаясь на новую реальность. А потом уже нетрудно поверить во что угодно – в инопланетян, параллельные Вселенные, гостью из Будущего из книги Кира Булычева «Сто лет тому вперед».

– Какой музей? – изумился Маслов.

– Милицейский.

Выяснилось, что девочка училась в средней английской школе № 1278, что на Петровке, 23/10, которую в свое время закончил народный артист Андрей Миронов. Жила она тоже неподалеку. И слышала от учителей, что в желтом огромном здании, вокруг которого крутится столько дяденек и тетенек в форме, имеется страшно интересный милицейский музей. После уроков она просто подошла к боковым воротам, куда как раз въезжал автозак. За фургоном, не замеченная постовым, прошла на территорию, долго бродила, но музея так и не нашла. Поднялась на второй этаж. Обнаружила холл с большими мягкими креслами. И решила перевести дух, а потом продолжить поиски. А чтобы не тратить время зря, взялась за домашнее задание.

– Ха, комендатура мне должна будет, – потер руки Маслов. – Займитесь пока ребенком. А я пару звоночков сделаю…

Лиза всплеснула руками и засуетилась вокруг девочки. Вытерла ей щеку, на которой расплылось чернильное пятно. Вытащила из шкафчика бутерброды и конфеты. Поглаживая по голове, усадила за стол со словами:

– Пей чай. Проголодалась?

– Ну, если только немножко, – отвечала кудесница в бантиках.

– Ешь.

– А музей будет?

– Будет, крошка. Конечно, будет.

Расчувствовавшаяся Лиза дозвонилась до кабинета профессионального мастерства – на деле это был знаменитый, закрытый для широкой публики музей МУРа, где хранились вещественные доказательства и фотоматериалы по самым знаменитым уголовным делам. Договорилась с ответственным. И после непродолжительного перекуса повела девочку осматривать музей.

До милиции Лиза работала преподавателем в школе, потом в инспекции по делам несовершеннолетних, уже оттуда пришла в МУР. И до сих пор ее тянуло к работе с детьми.

– Кто в милиции служил, в цирке не смеется, – покачал головой Уланов, глядя на захлопнувшуюся дверь.

Он вернулся к анализу ответов на запросы, полученных из регионов. И тут на столе отчаянно зазвонил новенький желтый телефон.

Звонок был установлен на самую большую громкость, чтобы его было слышно даже в других кабинетах. Телефон этот принадлежал сомнительной фирме «Купим ордена дорого», которой заведовала Лиза.

– Алео, – послышался томный женский голос.

– Я весь внимание, – заворковал Уланов.

– Я насчет орденов. Вы что, правда их покупаете?

– Обязательно, – кивнул Уланов.

Десять дней назад Московская городская телефонная сеть провела им в кабинет телефон с номером, которого не было ни в одном справочнике. Постарался замначальника Главка, руководивший штабом по раскрытию убийства адмирала Богатырева. Он был из чекистов, а для них телефонные станции – это дом родной. У них там «кнопки» стоят – то есть прослушка. Вопрос решился в два дня. И теперь Лиза принимала звонки по желтому телефону, который прозвали «барыжным».

Уланов не слишком верил в эту затею. Какое-то газетное объявление. Какой-то непонятный номер. Но, как ни странно, звонки пошли валом. В основном люди пытались узнать, что сколько стоит. Но некоторые назначали встречи.

Лиза настолько вошла в образ прожженной спекулянтки и так лихо научилась торговаться, что Маслов порекомендовал ей задуматься о карьере на этом поприще.

– Будешь завмагом. Нас задарма кормить станешь, – внушал он.

– Да вас не прокормишь, – отвечала она. – И где это ты чего от торгашей задарма видел?

Смех смехом, а за десять дней удалось раскрыть два преступления. На встрече муровцы взяли за шкирку парня лет восемнадцати, который притащил на продажу ордена, украденные им у деда своей знакомой.

– А ему они зачем? – искренне недоумевал он. – Лежат и лежат. А я договорился купить пластинку «Квин». А она девяносто рублей с рук стоит.

Чокнутого меломана задержали.

Еще через три дня взяли квартирного воришку, в числе прочего похитившего несколько медалей и орден Славы.

Предлагали звонившие в основном ордена Красной Звезды и Отечественной войны. Однажды хриплый мужской голос обмолвился об ордене Ленина, но потом пропал. По телефону установили адрес, откуда звонили. Там оказалась семья ветерана, который недавно умер, и на радостях родственники стали распродавать боевые награды.

Очередной звонок не удивил. Сколько их было! И каждый дает надежду – а вдруг сейчас найдем то самое. И сердце екнет.

– А как можно обсудить этот вопрос? – спросила женщина на том конце провода.

– Как вас зовут? – поинтересовался Уланов.

– Наталья.

– У меня жена этим занимается. Она где-то через полчаса будет. Вы можете перезвонить?

– Да, конечно.

Оценив собеседницу, Уланов решил сам в торг не вступать. Есть психологический нюанс – когда звонящий говорит с женщиной, в последнюю очередь думает, что она может быть из милиции. А мужчина изначально подозрителен, и от него можно ждать всякого. Ощущение опасности при виде незнакомого мужчины прописано в подкорке человека.

Минут через двадцать Лиза появилась, держа девочку за руку. Глаза у ребенка сияли – видимо, по вкусу пришлись жутковатенькие экспонаты музея – отмычки, орудия убийства, фотографии с мест происшествий.

– Ну как? – спросил Уланов.

– Страшнооо! – восторженно воскликнула девочка.

После этого Маслов сдал ее в комендатуру, полюбовно договорившись со стражами ворот и дверей ничего наверх не докладывать. Такое нарушение на режимном объекте, да еще по нынешним строгим временам могло обойтись комендачам дорого. Теперь у них перед Масловым должок.

Девочку на милицейской машине доставили домой. Конечно, все это выглядело анекдотично. Но, с другой стороны, приятно, что сегодня ребенку подарили толику счастья.

– Пока ты там изящными криминальными искусствами любовалась, тебе клиенты весь телефон оборвали, – сказал Уланов.

– Кто звонил? – полюбопытствовала Лиза.

– Какая-то строгая дама. Обещала перезвонить.

– Не мог сам переговорить и встречу назначить?

– Она какая-то настороженная. Могла сорваться.

– А теперь жди, позвонит или нет.

– Позвонит, – заверил Уланов.

Как по волшебству, после этих слов зазвонил в радостном возбуждении, едва не прыгая по столу, желтый «барыжный» телефон.

– Але, – отработанным голосом произнесла Лиза. – Да, конечно… Нет, не для продажи. Личная коллекция… Ну можем обменять… Ну, это можно обсудить… Ну, это совсем неприемлемо…

Беседа телефонная разгоралась – видимо, контакт был установлен прочный.

– А какие у вас есть? Нет, Отечественной войны не очень. Их много… Красная Звезда? Есть… Ну, можно обсудить… А Ленина? Там уже другие деньги… Хорошо… А Суворова, Нахимова, Ушакова?.. Да?.. А, понятно… Можем встретиться? Да в любое время, я сейчас в отпуске, вот в Алушту не поехала. Жарко там сейчас. Я обычно в сентябре езжу, а тут у нас в Мосторге суета поднялась… Ну, конечно… Наталья, конечно… Обязательно… Договорились…

Лиза положила трубку телефона и перевела дух:

– Фуф, ну и нудная тетка.

– Что сказала?

– У нее есть орден Ушакова.

– О как! – Уланов в чувствах хлопнул ладонью по столу.

– И в семь вечера она меня ждет у Пушкинского музея, – улыбнулась довольная Лиза.

– Пошла масть!

Глава 3

Этому месту в Москве всегда как-то не везло. По легенде, монахиня сносимого в 1839 году женского Алексеевского монастыря в сердцах бросила, что новый храм долго не простоит. В 1860 году здесь открылся храм Христа Спасителя, построенный на пожертвования русского народа в память о победе в Отечественной войне 1812 года и о зарубежных походах русской армии. В 1931 году храм был взорван, мрамор ушел на отделку станций метро «Кропоткинская» и «Охотный ряд». На его месте, согласно плану реконструкции Москвы, должно было вознестись циклопическое здание Дворца Советов высотой более четырехсот метров, увенчанное гигантской статуей Ленина. Отсюда бы расходились широкие магистрали, вся старая Москва шла под бульдозер. Но в 1941 году возведенные металлические конструкции пошли на противотанковые ежи. После Победы началось восстановление народного хозяйства, так что грандиозные проекты были отложены до лучших времен. Кроме того, почва здесь была не слишком подходящая, фундаменты зданий «плыли», и нужны были очень дорогостоящие инженерные решения. Поэтому при Хрущеве здесь бесхитростно возвели бассейн «Москва». И теперь в каменном теле исторического центра столицы образовалась уродливая впадина с самым большим в СССР и одним из крупнейших в мире круглым бассейном, от открытой водной поверхности которого зимой поднималось облако пахнущего хлоркой пара.

Москвичи любили этот бассейн, в котором было несколько секторов, в том числе закрытый спортивный, имелась большая многоуровневая вышка, множество раздевалок с душевыми кабинами и даже парилка. Вместе с тем с учетом неоднозначной истории места о бассейне ходили самые дикие и фантастические слухи, вроде того, что под завесой пара зимой некие топильщики хватают посетителей за пятки и ждут, когда они захлебнутся – и все это месть за снесенный храм.

Встречу продавщица орденов назначила на Волхонке, рядом с метро «Кропоткинская», возле лестницы, спускающейся к бассейну. И теперь даму ждали оперативники МУРа, усиленные службой наружного наблюдения.

Уланов и Викентьев старались не выпускать из поля зрения Лизу, выбрав себе место наблюдения на другой стороне Волхонки. Они лениво прогуливались рядом с двумя туристическими «Икарусами», которые привезли людей в Государственный музей изобразительных искусств имени Пушкина. У ограды великолепного здания музея, исполненного в виде античного храма, выстроилась очередь, слонялись туда-сюда гости Москвы, увешанные фотоаппаратами.

Лиза прислонилась к перилам справа от лестницы и листала новый номер журнала «Смена». На ее плече висела красная кожаная итальянская сумка, по которой и должна была ее опознать таинственная Наталья.

На часах было девятнадцать ноль пять. Скоро закончится трудовой день, и Волхонка будет запружена народом. Наблюдение может осложниться.

– Пять минут назад должна была быть, – сказал Викентьев.

– Душегубы не всегда пунктуальны, – хмыкнул Уланов. – Простим небольшую слабость.

– А если не придет?

– По телефону выясним, откуда эта Наташа звонила. И возьмем в оборот.

– Если только не с уличного автомата.

– Не с автомата. При разговоре шума улицы я не слышал.

– Твоими бы устами… Ну где же она?

– Да, пора бы уже…О-па, вот!

Было видно, как к Лизе подошла высокая худая женщина с длинными каштановыми волосами, в строгом бежевом брючном костюме, с увесистой, по последней моде, кожаной черной сумкой. Завязался разговор.

– Контакт установлен, – кивнул Викентьев. – Вот она, Наталья.

Теперь главное не прошляпить. С Лизой неоднократно была обговорена система сигналов. Если проведет рукой по лбу – значит, все наперекосяк, надо брать. Похлопывание по сумке – все в порядке, клиент удаляется, но достигнута договоренность о сотрудничестве и новых встречах. Тогда дело остается за наружкой, которая «упадет на хвост» продавщице орденов и «уложит» ее в адрес. Вряд ли женщина таскает ордена с собой. А тут в перспективе маячит задержание подозреваемых при продаже похищенного – это было бы идеальным вариантом.

Разговор шел мирно. Лиза время от времени не забывала похлопывать по сумке – мол, все в порядке. Нет повода для беспокойства.

Ситуация обострилась неожиданно. Шатенка что-то начала внушать Лизе, грозя пальцем.

– Что-то там не то. – Викентьев подался вперед.

Шатенка принялась махать руками. Коснулась локтя Лизы. В этот момент в трех метрах от них возник бородатый расхлябанный субъект. Он начал со скоростью пулемета щелкать фотоаппаратом, целясь в женщин.

Неожиданно шатенка вцепилась обеими руками в Лизу и закричала что-то благим матом.

Муровцы бросились вперед. Уланов едва не попал под колеса «Москвича». Водитель вывернул руль, надавил на звуковой сигнал. Но оперативник, не обращая внимания, уже перескочил через Волхонку. Приближаясь к месту конфликта, уловил, что именно орет шатенка:

– Милиция! Сюда!

Когда муровцы добрались до места битвы, бородач успел еще несколько раз щелкнуть затвором фотоаппарата – пленки он не жалел. Лиза уже справилась с разбушевавшейся женщиной и заломила ей руку за спину, от чего шатенка заверещала еще сильнее. Бородач бросился в свалку. Но тут его перехватил Викентьев, крепко взяв за руку:

– Спокойно, уголовный розыск.

– Врешь! – Бородач безуспешно попытался вырваться из тисков, но утих, увидев красную книжечку.

Уланов подскочил к женщинам. Шатенка уже не особо трепыхалась, поскольку зажали ее крепко. Но продолжала верещать:

– Помогите!.. Милиция!.. Бандиты гнусные!.. Люди!

Несколько рабочего вида пареньков из толпы подались вперед:

– Э, что у вас тут?

Уланов махнул удостоверением:

– Московский уголовный розыск. Проводятся мероприятия по задержанию преступников!

– Вы сами преступники! – истошно заорала женщина.

– Пройдемте!

Подъехали две оперативные машины, ждавшие неподалеку.

– Успокоились. Не шумим. Будем разбираться, – сказал Уланов.

Парочка угомонилась. Их усадили по разным машинам.

– Куда вы меня везете? – заерзала на сиденье женщина.

– На Петровку, 38.

Она замолкла. И молчала вплоть до кабинета.

– Ну, рассказывайте. Где ордена? – спросил женщину Уланов, жестом приглашая присесть напротив своего стола.

– Какие ордена? – зло посмотрела на него шатенка.

– Которые вы обещали.

– Это у вас про ордена надо спросить!

– Это вы о чем?

– Вон, – она кивнула на свою увесистую черную сумку с фирменной нашлепкой «Louis Vuitton». – Внизу под косметичкой удостоверение.

Лиза извлекла оттуда удостоверение корреспондента «Комсомольской правды» и спросила:

– Что все это значит?

– У вас хотела бы спросить… Прочитала объявление «куплю ордена». Это как? В СССР ордена покупать? Которые кровью наших родителей политы? Это что такое?!

– Ну…

– Мы решили сделать репортаж, а потом милицию проинформировать.

– А мы уже здесь, – кивнул Уланов, удивляясь журналистской безалаберности. – Заранее нас о таких выходках надо предупреждать во избежание недоразумений… Руководство в курсе ваших художеств?

– Я докладывала заведующему отделом.

– Павлову?

– Павлову, – кивнула журналистка.

Уланов знал его по публикациям на криминальную тему, которые были очень редки в советской прессе, но каждая вызывала большой резонанс. Писал Павлов и о сегодняшних подвигах МУРа, вдохновившись встречей с Улановым. Статья получилась бравурная, агитационная, но изложено бойко и в общем-то по делу.

Пролистнув записную книжку, Уланов нашел нужный номер. Накрутил заедающий диск. Дождался ответа в трубке. И поинтересовался после ритуала приветствий:

– Семеныч, Наталья Елец твоя подчиненная?

– Ну да, – недоуменно ответил Павлов.

– Ты по орденам посылал ее статью делать?

– Посылал.

– Жаль, но публикацию вы еще долго не увидите…

Положив трубку, Уланов обратился к журналистке:

– Официально уведомляю, что вы стали невольным участником оперативно-розыскных мероприятий. Сейчас дадите расписку с обещанием держать язык за зубами. И не дай бог сболтнете лишнее. Это будет разглашение гостайны – мероприятия секретные.

Журналистка устало посмотрела на него:

– Что, правда вот так вот бывает? Мероприятия?

– Да. Так и раскрываем хищения орденов.

– Дадите хоть написать что-нибудь, когда закончите?

– Если только вам разрешат публикацию, когда мы все закончим.

– А почему не разрешат?

– А потому что слишком страшная история получится для советской прессы…

Глава 4

На совещании у нового замначальника МУРа подполковника Леонида Шкурко, назначенца из КГБ, проходило заслушивание по результатам работы одиннадцатого отдела. Лаптев был на больничном. В последнее время он сдавал все больше – сердце пошаливало и морально готовился к пенсии. Отдувался за него Маслов.

Сотрудники дисциплинированно расселись на стульях в просторном начальственном кабинете, как школьники на экзаменах, боясь проронить лишнее слово. Не те времена, чтобы умничать. Лучше молчать и не отсвечивать.

Совещание длилось два часа. И отдел взгрели по первое число. Если по антиквариату в целом дела обстояли терпимо, особенно с учетом раскрытий по орденам с использованием ставшего знаменитым в узких кругах желтого «барыжного» телефончика, то с иностранцами все обстояло куда печальнее. Накопилась толстая пачка заявлений и дипломатических нот по поводу нераскрытых преступлений в отношении зарубежных гостей столицы.

– Мы роняем престиж страны. Иностранные дипломаты становятся жертвами преступников. Какая слава о первой в мире стране победившего социализма будет после вот такого? – замначальника МУРа ткнул пальцем во вчерашнюю сводку происшествий по городу Москве.

На Октябрьской площади взломана машина сотрудника посольства Великобритании. Пропали аудиокассеты и еще кое-что по мелочи.

– Я проанализировал на досуге, – важно изрек Шкурко. – Скопилась гора заявлений. Примерно одним способом совершены кражи из машин. И все на Октябрьской.

– Там жилой дом Управления обслуживания дипкорпуса, – пояснил Маслов.

На Октябрьской действительно прямо напротив нового здания МВД СССР располагался многоэтажный фешенебельный дом, принадлежащий УПДК МИД. В нем жили дипломаты различных посольств. И все время что-то происходило. Злоумышленники без устали выдергивали из рук портфели и сумки, взламывали машины.

– Похоже, уже не первый год при вашем попустительстве работает хорошо организованная шайка, – продолжил Шкурко. – Согласны?

– Да уж, – с готовностью кивнул Маслов. – И я, кажется, знаю, как она называется.

– У вас есть информация? – заинтересовался замначальника МУРа.

– Пока заключения логического порядка.

– Доложите завтра… Идите, работайте, – напутственно произнес Шкурко, завершая встречу. – И задавайте себе вопрос в конце каждого дня – что я сделал сегодня для страны? О Родине надо больше думать, чем о себе…

Совещание уже в рамках отдела продолжилось в кабинете Маслова.

– Ну и ну, – покачал он головой, насмешливо оглядывая своих подчиненных. – Кино и немцы.

– Интересно, этот варяг из КГБ правда ничего не понимает? – спросил Уланов.

– Может, дурака строит, – предположил Маслов. – Все-таки он из такой конторы, где должны знать такие нюансы.

– Да у них там все секречено-пересекречено, – возразила Лиза. – Может и правда быть не в курсе.

– Не, все-таки дурака включает, – сказал Маслов.

– Или и есть дурак, – хрипло произнес капитан Фадеев…

Если посмотреть на статистику и сводки, то нетрудно заметить, что в Москве иностранцы были достаточно виктимной, то есть подверженной преступным посягательствам, группой лиц. И дело вовсе не в каком-то их вызывающем поведении и тяге к злачным местам. Просто Маслов не соврал, когда говорил, что знает, как называется организованная группа, занимающаяся этими делами. Знали ее все граждане – называлась она КГБ СССР.

Все эти проникновения в квартиры дипломатов, рывки портфелей, взломы машин – это очередные ходы в играх разведок и контрразведок. Чекисты монтировали и демонтировали в жилищах и машинах дипломатов хитрую аппаратуру. Воровали документы. Могли и отпинать под видом распоясавшихся хулиганов какого-нибудь атташе по культуре. Муровцы об этом прекрасно знали и всегда закрывали глаза, когда им намекали – туда не лезть. И никаких душевных терзаний по поводу нарушений закона не испытывали. Все-таки контрразведка занимается серьезным делом – охрана безопасности государства далеко не пустой звук. И холодная война была в самом разгаре, а госбезопасность в ней на переднем крае.

Демарш нового руководителя был непонятен. Или он просто говорил, потому что по должности надо что-то сказать. Или правда не в курсе происходящего, что странно для чекиста. Или затеял какую-то интрижку.

– Как бы то ни было, результат хоть какой-то нужен по иностранцам, – сказал Маслов. – Иначе нас просто сожрут.

– У меня информация есть по «расистам», – сказал Фадеев.

– По ку-клукс-клану, что ли? – хмыкнул Маслов. – Это ты страной ошибся.

– Вчера получил информацию. Преступная группа обувает негров и афганцев. Под видом фарцовщиков берут шмотки, дубленки и кидают с деньгами. А два случая были – просто разбой.

– Фигуранты известны?

– Один известен.

– Давай план мероприятий. И работаем…

К этому делу подключили весь отдел. Так что Уланову пришлось разрываться между штабом по убийству вице-адмирала Богатырева и работой по «расистам».

В выходные муровцы провели в клубе фалеристов еще один рейд. Выявили с десяток коллекционеров, которых отвели на допрос в десятое отделение. И опять все без толку.

В понедельник Уланов засел за отработку информации, поступающей из регионов. Там продолжали изымать ордена десятками. Но совпадений с номерами орденов адмирала не было. Интереснее было другое – стали приходить пачками сообщения о совершении мошенничеств и краж с целью завладения госнаградами. Притом география была достаточно обширная – и Прибалтика, и Белоруссия, и Дальний Восток, но лидировали Центральные регионы России. Кто бы мог подумать, что эта сфера преступной деятельности настолько популярна.

В трех случаях, по показаниям потерпевших, награды под видом журналистов похитили молодые мужчина и женщина. По описаниям вполне походили на «термитов». Уланов доложил об этом Маслову, приложив подробную справку. Вторую такую же справку он сегодня положит на стол заместителя начальника МУРа Егорычева, который настоятельно требовал провести такой анализ.

– Похоже, серия идет, – ознакомившись с материалами, оценил Маслов. – Надо отрабатывать информацию. Выезжать на места. Искать зацепки.

– Готов ехать хоть на край света, был бы толк, – сказал Уланов.

– Ты здесь нужен, Михайло. Твоя сила в упорном перекапывании грунта. В анализе деталей. В цепкости глаза. А кому по деревням кататься – это мы найдем…

В пятницу Уланов зашел к Маслову и взмолился:

– На субботу вольную дайте… Иначе жена сожрет. В гости собирались к знакомым.

– А как же Отечество, которое в опасности? – хмыкнул Маслов.

– Я сам в опасности. Жена убьет.

– Конечно, иди. Фадеев с Долговым по «расистам» адрес перекроют.

– Спасибо.

– Да не за что. Потом отработаешь, – добродушно улыбнулся Маслов.

– Я долги всегда отдавал.

– Ага, аж два раза, – хмыкнул Маслов…

Глава 5

В субботу Катя прихорашивалась почти полдня. Было забраковано большинство платьев – одно не подходит к сумочке, другое к туфлям. Гардероб поизносился. И вообще, в Европе так не ходят.

– При чем тут Европа? – усмехнулся Уланов. – Тебя по Африке ровнять будут.

– И что, тогда набедренной повязки хватит?

– Да я не против. Люди не поймут.

– Охальник, – Катя дала ему кулачком в бок. – Иди. Жди.

Потом сынулю тоже долго и нудно приводили в порядок. Он отчаянно отбивался и отказывался влезать в новый костюмчик. Сдался лишь под угрозой, что его не возьмут в гости. А для него посещение квартиры Старостиных было схоже с походом в сокровищницу Али-Бабы.

Наконец, все были готовы, и семейство Улановых отправилось в гости.

Ехать было около часа – автобусом до метро «Новые Черемушки», а оттуда до станции «Юго-Западная». Там не так давно вознеслись новые престижные районы.

Долгие сборы даром не прошли. Минут на двадцать Улановы опоздали. О чем похожий на Винни-Пуха полноватый и кругленький Володька Старостин, являвшийся нудным педантом, не преминул напомнить цитатой из Высоцкого:

– Уж водка киснет, выдохлась икра.

– Женщины. Час перед зеркалом с вопросом – подходит ли брошка к застежке на сумочке, это нормально, – негромко произнес Уланов, кивая в сторону подружек, которые уже вцепились друг в друга и теперь будут изнурять новостями, сплетнями.

– Понимаю, – сочувственно кивнул Старостин.

Школьный друг Володька Старостин закончил экономический факультет МГУ, после которого стараниями родителей обрел кресло в Министерстве внешней торговли. Работа там означала принадлежность к особой вожделенной касте кротов, которые прогрызли туннель под железным занавесом. Приобщившись к братству загранработников, ты получаешь возможность летать на «Боингах». Наслаждаться иностранными товарами народного потребления. Отовариваться в специальных магазинах. Иметь собственную машину. И небрежно так бросать знакомым: вот, помню, летели мы через Мадрид в Нью-Йорк.

Впрочем, до Нью-Йорка у Володьки дело не дошло. Там другой вес надо иметь – советские посольства и торгпредства в развитых западных странах были укомплектованы детьми, родственниками, внуками, знакомыми крупных партийных и государственных шишек, и то места на всех не хватало. Отец у Володьки был шишкой недостаточно крупной, поэтому приходилось довольствоваться Африкой.

Женщины возились на кухне. Вовка вручил Никитке плитку белого треугольного шоколада, которого в советских магазинах сроду не бывало. И девятилетняя Настя потащила мальчишку к себе в комнату хвастать своими богатствами. А хозяин квартиры, лопаясь от снисходительного самодовольства, занялся примерно тем же. Уланов привык, что визит к другу превращается в некую экскурсию по музею заграничных безделушек.

– Вон, смотри, – подведя к окну, Вовка показал на белую «Волгу». – «Жигули» продал. Слабовата машина, простору в салоне мало. Пришлось «волжанку» прикупить.

– Серьезный заход, – с уважением произнес Уланов.

– Хорошая машина. Лучше, конечно, «Крайслер», который у меня в командировке был. Это уже другой уровень, я тебе скажу, старик. Но здесь такое не позволят. Нет, не позволят…

Автомашины «Волга», стоившие девять тысяч двести рублей, но отсутствовавшие в свободной продаже и уходящие с рук, уже с пробегом, за тринадцать-четырнадцать, а то и за двадцать, если покупатель богатый грузин, являлись привилегией загранработников. Как раз двух лет командировки хватало, чтобы в магазине «Березка» купить эту машину. Она была как возок при царе Алексее Михайловиче – свидетельство принадлежности к боярской касте. Ведь большинство народа о собственных машинах даже не мечтало – для работяги отдать семь тысяч даже при приличной зарплате в триста рублей достаточно проблематично. Хотя некоторые копили, выстаивали многолетние очереди. Сложилась некая градация. Для простых людей были «Запорожцы» за три с половиной тысячи рубликов. Для кандидатов и докторов наук, некоторых военных – «Жигули». Торгаши и цеховики покупали машины в зависимости от уровня конспирации. На Кавказе не боялись рассекать на «Волгах», потому что там в силу региональной специфики маскироваться не нужно. В российских городах крупные воры все больше пользовались «Запорожцами», переводя свои богатства в антиквариат, бриллианты и золото и старательно на людях прибедняясь. Как в фильме «Гараж», когда директорша рынка возмущалась: «Что на рынке украдешь, весы, халат?» Уланову в голову как-то пришла мысль, что соотношение социальных групп и их автомобилей могло бы стать неплохим предметом диссертации по социологии.

– Девочки, ко мне! – прокричал Володька.

– Ты чего раскомандовался? – появилась из кухни Лена Старостина.

– Фотографироваться будем. Встали в ряд.

Все послушно выстроились в углу комнаты. Володька извлек черную квадратную пластмассовую коробку с объективом. Щелкнул.

– Когда фото будут? – деловито осведомился Уланов.

– Питекантроп ты, – в коробке зажужжало, и вылезла пластина, на которой после нехитрых манипуляций проявилось изображение честной компании. – Это «Поляроид». Сразу снимки делает. Держи.

– А нас еще сфотографируешь с Катюхой? – спросила Лена.

Володька скривился:

– Еще разок. Не больше. Ты же знаешь, каждая пластинка по доллару стоит.

– Давай, жлоб, щелкай, – потребовала Лена.

С видимой неохотой Вовка сделал еще одну фотографию и спрятал фотоаппарат от греха подальше.

Женщины вернулись на кухню. А Вовка продолжил экскурсию.

Он был настоящим квалифицированным приобретателем. И страшно любил всякие нашлепки, наклейки. От всего в его доме веяло чем-то нестандартным, фирменным, все было чуть лучше, чем у большинства людей. Обстановка в трехкомнатной квартире – никаких тебе стенок, только старомодные гарнитуры. И кресла не стандартные с деревянными подлокотниками, как у всех, а низкие, из мягкой белой кожи, так и ждущие, чтобы в них расслабились. В каждой комнате зачем-то стояли вентиляторы – видимо, память об Африке. Стены завешаны африканскими масками. В импортном холодильнике полно всяческих бутылочек – «спрайты», «фанты», ярких коробочек неизвестно с чем, вакуумно-упакованных колбасных нарезок – в общем, изобилие валютных магазинов во всей красе.

По ходу экскурсии Уланов ознакомился с фирменным пылесосом «Филипс». Потом с новой магнитолой «Шарп-777», сверкающей стальными боками, красующейся четырьмя динамиками, переключателями, регуляторами звука. Эти двухкассетники, обладавшие фантастическим звучанием, были недоступной мечтой советского человека. В комиссионках они стоили по две с половиной – три тысячи рублей. Правда, справедливости ради, в тех же США они тянули на пять сотен долларов.

Апофеозом экскурсии явился момент, когда Володька провел друга в маленькую комнату и небрежно кивнул:

– Вот, из последней поездки привез.

На низкой тумбочке стоял сверкающий пластмассой и полированным деревом ящик цветного телевизора «Панасоник». А рядом с ним устроилась серебристая плоская коробочка.

– Ну, ничего себе, – присвистнул Уланов. – Видак, что ли?

– Кассетный, – Вовка кивнул на маленький столик в углу, на котором были аккуратно сложены коробочки с надписями «Сони», «ТДК». – Лентами в мире уже давно не пользуются.

Не то чтобы Уланов из пещеры вышел – видеомагнитофоны он видел пару раз, как правило, когда задерживали воров, обчистивших богатые квартиры. Видаки начали свое шествие по СССР год назад и являлись предметом нереальной роскоши. Как правило, это были массивные, солидные машины. Этот «Панасоник» был относительно компактным и каким-то на вид суперсовременным.

– Вот пульт дистанционного управления. – Володька продемонстрировал небольшую черную коробочку, нажал на кнопку. Загорелся экран телевизора. Следующее нажатие – на экране появились какие-то скачущие психопаты в кимоно, визжащие «кия».

– Дай попробовать, – не удержался Уланов.

– Вот стоп, быстрая перемотка.

Уланов нажимал на кнопки и не мог оторваться. Чудо техники. Не надо ждать полгода, когда по телевизору покажут любимый фильм. Щелкнул кнопкой – и нате, возьмите.

Уланов смотрел на продукт высоких японских технологий и видел совершенство форм и функций. Плавно въезжает кассета, становясь на место с каким-то уютным, уважительным щелчком, без такого привычного для советской техники затворного лязганья. Серебристый пластик корпуса так и призывает, чтобы его погладили, чтобы им любовались. Клавиши просятся, чтобы их нажали. Яркие насыщенные цвета на экране били по глазам, особенно после черно-белого «Темпа» Улановых. Это какая-то другая цивилизация. Это будущее из фантастических книжек.

– Неплохая вещь, – небрежно бросил Володька. – Мне тут за телевизор и видео один знакомый семь тысяч предлагал.

– Сколько?

– Семь. Но можно и подороже продать.

– И что ты?

– Отказался. Что я, нищий, что ли?

Семь тысяч как раз стоила двухкомнатная кооперативная квартира. Или «Жигули» третьей модели. И платить такие деньги за игрушку – это чем-то походило на то, как у индейцев скупали за бусы золото. Впрочем, за границей эта техника стоила пока тоже не дешево, и позволить ее себе могли далеко не все.

– Что нам нужно, чтобы делать такие вещи? – вздохнул Уланов, откладывая с сожалением пульт.

– Пяток заводов, которые мечтают осчастливить потребителя и знают, что если что не так – они обанкротятся.

– А иначе как?

– А иначе никак. Живительная сила конкуренции. Оружие, тяжелая промышленность – это международная конкуренция, тут мы на первом месте. А шмотки, обувь и телевизоры – согласись, зрелище жалкое.

– Ну… Соглашусь…

– И вообще, русские умеют делать большие вещи – турбины и пароходы.

– И что?

– А то, что шмотье и бытовая техника у них будет лучше всегда.

– А у нас?

– А у нас в квартире газ, – вспомнил Владимир пришедший не к месту в голову детский стишок. – Давай лучше выпьем…

Застолье удалось. Салат «оливье» и сочные отбивные перемежались с диковинными импортными колбасами, сырами. Итальянское вино и шотландский виски добавляли градусов.

Дети быстро исчезли листать комиксы. А вскоре из маленькой комнаты донеслись крики, выстрелы – это они включили фантастический фильм «Звездные войны», покоривший Запад и заклейменный отечественной прессой как элемент пропаганды агрессивного империализма и запугивания трудового народа. Уланов сам был не прочь его посмотреть.

Вовка был в своем репертуаре. Вещал про Париж, аэропорт Орли, где они были пролетом и их даже пустили в город. Про африканские нравы. Про сказочную жизнь в торгпредстве, где он провел уже четыре года. При этом градус самодовольного просветительства начинал зашкаливать, пока Лена не махнула рукой:

– Распушил хвост, как павлин. А знаете, приедается все через две недели. Все эти иномарки, витрины. Кока-кола. Мишура. Оглядываешься – а ведь ты в нищей стране, где часть людей с голоду мрет. Сколопендры к тебе в раковину заползают размером с полруки. Жарища дикая, так что о снеге мечтаешь. И все чужое…

– А Париж? – мечтательно вздохнула Катя.

– То же самое. Нищие на тротуарах спят – для нас это дичь. А для парижан обыденность… Эйфелева башня бестолковая, центр Помпиду страшный. И еще эти бродяги везде.

– И видаки с джинсами, – кивнул Уланов.

– И видаки, – кивнула Лена и добавила неожиданно: – А еда у них красиво упакованная, но невкусная. Сплошь химия…

Засиделись друзья допоздна. Напоследок гостям всучили большой красивый полиэтиленовый пакет с изображением затянутой в джинсы задницы и яркой надписью «Монтана», который сам по себе уже был богатством – фарцовщики продавали такие по семь рублей. В пакете была куча подарков – упаковка фломастеров и шоколад для Никитки, массивная зажигалка и авторучка с меняющимися картинками для главы семьи, пара ярких кофточек для Кати.

Погода стояла изумительная. Садилось солнце. Приятный ветерок шуршал по деревьям. На улице прогуливались молодые мамы с колясками. Компания пацанов и девчонок очень неплохо и стройно пела под гитару:

Нет дороги окончанья, есть зато ее итог.

Дороги трудны, но хуже без дорог.

Носились дети, игравшие в войну, – те, кого не успели отправить на море или в пионерлагерь. Из окна женщина звала:

– Степка, домой, ужинать! Я кому сказала!

В голове у Уланова шумело от спиртного, и на душе было какое-то странное чувство. Оно всегда возникало после похода к Володьке. В его квартире он прикасался к иному миру. Миру хороших вещей. Сытого самодовольства. И расчета.

– Все-таки Вовка показушник и барахольщик, – улыбнулся Уланов.

– А что ты хочешь? – произнесла Катя. – Торговля – она ведь что внешняя, что внутренняя, все равно торговлей остается.

– Ну да. Профессия обязывает.

Он почувствовал какой-то укол зависти. А ведь это все могло быть его. И даже больше. Поступи он после армии в МГИМО, дядька бы посодействовал пробиться через клановые препоны и получить билет в сытую жизнь – диплом международника. Мысль была заманчивой. Но вызвала какое-то отторжение. Да черт с ними, с этими шмотками и «шарпами», границами и таможнями. У него есть этот вечер. Есть родной город, живущий достойной жизнью, с прекрасными людьми, его земляками, которые как никто в мире умеют творить и мечтать. А если и завелись тут червяки, которые грызут общее дерево жизни, так на то и уголовный розыск, чтобы их давить каблуком. И вообще, у него есть воры, антикварщики, нужно искать убийц адмирала. И бог с ним, с этим видаком… Хотя, конечно, вещь хорошая…

– Но все же Старостины… Ну живут люди, – вздохнула жена. – Париж. Африка…

– А мы?

– А что мы? Заперты. Как в коробке.

– Не знаю, что будет, если открыть эту коробку, – покачал головой Уланов. – И станет ли лучше…

Глава 6

«Голубые дороги дружбы. Музыкой и цветами встретили в Осло участников рейса мира – делегатов ХХIV рабочей конференции стран Балтии, Норвегии и Исландии, прибывших сюда на теплоходе «Михаил Калинин»…

Канберра. Премьер-министр Австралии заявил, что санкции против СССР, введенные в связи с выполнением интернационального долга в Демократической Республике Афганистан, оказались безрезультатными…

За пятилетку сеть дошкольных учреждений в стране выросла более чем на 12 тысяч и составляет сейчас 130 тысяч государственных и колхозных яслей, детских садов, в которых воспитываются 15 миллионов малышей. Действует 64 тысячи пионерских лагерей. Только в профсоюзных пионерлагерях в год отдыхает каждый третий школьник. С нынешнего года каждый школьник обеспечивается учебниками бесплатно….

«Мне не нужны игрушки, я хочу, чтобы папа вновь нашел работу», – пишет Санта-Клаусу маленький Питер из американского города Детройта…»

Уланов отодвинул газеты и зевнул. На него накатило какое-то ленивое состояние.

Первоначальный ажиотаж по поводу «расистов» спал. Были выявлены участники группы из семи человек – сброд из студентов, мелкой шпаны и фарцовщиков, занимавшийся грабежами иностранцев. Но брать их пока не решались. Нужно прихватывать крепко, с поличным. У Фадеева появился вариант организовать им хорошую подставу – подвести под них своего потерпевшего, который даст нужные следствию показания. Тут главная задача – самим не подставиться, чтобы не загреметь в тюрьму, как двое сотрудников воровского отдела…

Желтенький «барыжный» телефон работал, правда, не так активно, как раньше. Но где-то пару раз в день звонили мутные типы, предлагавшие ордена. Однако толку пока не было. К тому же это легендированное предприятие грозило на время лишиться главного сотрудника – Лизе выписали командировку.

Мошеннический отдел вышел на грузинскую группу, занимавшуюся «ломкой» у «Березки».

Сеть магазинов «Березка» создали в 1964 году. Там реализовывали товары за валюту иностранцам. Чтобы загранработники не тратили драгоценные фунты и марки за рубежом, их обменивали на чеки Внешпосылторга, которые тоже отоваривались в этих сетевых магазинах. «Березки» были эдаким филиалом потребительского рая. Там было все, о чем можно мечтать, – импортная аппаратура, автомобили, часы «Сейко». И паспортов там не спрашивали. Главное было, имеешь ли ты чеки. Вот и появился черный рынок этих самых чеков. Официально они соотносились к рублю как один к одному, но у спекулянтов шли один к двум, а то и больше.

Эти магазины воспел Высоцкий:

Да что ж мне, пустым возвращаться назад?

Но вот я набрел на товары.

– Какая валюта у вас? – говорят.

– Не бойсь, – говорю, – не доллары!

Рядом с московскими «Березками» на Ленинском проспекте, Сиреневом бульваре, улице Профсоюзной, Ферсмана свили гнездо многочисленные бригады спекулянтов. Поскольку, строго говоря, чеки валютой не являлись, то и статья о валютных операциях по отношению к ним не работала, что переводило эти правонарушения из категории тяжких, подрывающих экономические основы государства, в разряд обычных спекулянтских делишек. Также пространство вокруг валютных магазинов освоили мошенники, прозванные «ломщиками». Они продавали клиентам чеки по приемлемому курсу, но при пересчете с помощью ловкости рук подсовывали «куклы» – резаную бумагу, с двух сторон стыдливо прикрытую купюрами.

Мошеннический отдел установил двух «ломщиков», уроженцев Тбилиси – Гиви и Лиану. Обманув несколько человек в общей сложности на двенадцать тысяч рублей и почувствовав, что исчерпали лимит везения, они вернулись домой. Там их предстояло задержать, обеспечить этапирование. Поскольку работать предстояло с представительницей слабого пола, то требовалась женщина-сотрудник. Таковой в мошенническом отделе не имелось, и было принято решение направить в командировку Лизу.

Маслов был категорически против. Женщин в МУРе всегда берегли и опекали, а тут с чужими людьми ехать неизвестно куда да еще по чужому делу. И оперативника, с которым она ехала, близко никто не знал – в МУРе он недавно. Кроме того, продолжаются мероприятия по орденам, желтый телефончик не умолкает. Но руководство Управления отмело все доводы – неизвестно, сколько еще по этим орденам работать, дело адмирала затормозилось. А тут живой результат, можно неплохо отчитаться. Так что вперед, в бой.

Вчера Уланов усадил Лизу в шумный и веселый поезд «Москва – Тбилиси», объявив, что ждет ее с победой и грузинским вином. А потом отвел в сторонку капитана Конёнкова и предупредил, что тот за свою спутницу головой отвечает. Не дай бог, что не так. Тот покивал головой, заверил, что все будет в порядке.

Между тем в МУР продолжали поступать все новые материалы по хищениям орденов. На места аналогичных преступлений выезжали сотрудники, уточняли обстоятельства, привезли фотороботы, чем-то схожие с «термитами».

Каждое новое сообщение по старым делам Уланов изучал со всей тщательностью. И был уверен, что выявил минимум семь однотипных эпизодов, начиная с 1980 года. Он изложил свои соображения Маслову:

– Это точно серия… Смотрите, с 1982 года появляются парень с девушкой, которые похищают ордена в разных концах России. Представлялись по-разному. Она – Машей, Викой. Он – Сергеем, Алексеем. Притяжение имеют к Центральным регионам. Пока за ними три эпизода. А раньше, с 1980 года, есть еще четыре эпизода с аналогичным способом, но фигурирует в них только один молодой человек, по приметам схожий с нашим объектом.

– То есть до 1982 года он работал один? – спросил Маслов.

– Получается… И вот что интересно. Предмет хищения. Все как на подбор дорогие ордена: Красного Знамени на закрутке, Ленина, Золотая Звезда. По мелочам не размениваются.

– Это что, наводку хорошую имели?

– Думаю, они как-то узнают наверняка, где можно поживиться.

– И твои соображения?

– Есть идеи…

– Есть мысль, и буду ее думать, – кивнул Маслов. – Так думай быстрее. А то этот висяк гирей к земле тянет, взлететь нам не дает.

– Да знаю я.

– Я знаю, что ты знаешь. Работай, Михайло. Еще не вечер. Наша галера только вышла в море…

В кабинете без Лизы было пусто и неуютно. Кажется – сиди, работай, думай в свое удовольствие, в тишине и покое. Но ее общество не только скрашивало, но и располагало к работе, дискуссиям, версиям.

Полдня Уланов пытался погрузиться в бумаги или слонялся без особого смысла по кабинету. Работа не клеилась. Он все пытался поймать какую-то витающую в воздухе мысль.

– «И снится нам не рокот космодрома… – напел он под нос намертво привязавшуюся к нему новую песню ансамбля «Земляне», исполненную вчера по телевизору. – …не эта ледяная синева…»

Он прошелся по кабинету. Остановился перед книжной полкой, на которой в ряд стояли толстые комментарии к уголовному и уголовно-процессуальному кодексам, неизвестно как оказавшийся здесь двадцать девятый том собрания сочинения Ленина и сборник Роберта Рождественского «Двести десять шагов».

Когда он любовался книжной полкой, в сознании что-то щелкнуло, и сформировалась идея из разряда – а чего мы раньше об этом не подумали.

– «А мы летим орбитами, путями неизбитыми, прошив метеоритами простор…» – напел он под нос. И направился к Маслову.

Заместитель начальника одиннадцатого отдела со вкусом распекал Фадеева по делу «расистов».

– Заходи, – кивнул Маслов. – И будь свидетелем позора твоего коллеги.

– Да какой позор, Валерич? – возмутился Фадеев. – Ты чего? Начешем всем хвост!

– Да шо ви такое говорите? – вернулся Маслов к своему коронному одесскому говору. Потом поднял глаза на Уланова: – Что, срочное или просто мной полюбоваться зашел?

– В город надо. На пару часов.

– На встречу с агентом?

– Нет. В библиотеку. В районную…

– Михайло, если решил опохмелиться или скрасить тоску – так и говори. Я пойму.

– Правда, в библиотеку.

– Ага, – встрял Фадеев. – Почитай и за меня там Гегеля с Кантом. По сто грамм каждого…

– Ох, ну вы слов умных набрались, – покачал головой Маслов. – Ладно, иди.

Уланов не врал и действительно направился в ближайшую районную библиотеку имени Чехова. Она располагалась рядом с современным, самым большим в Москве кинотеатром «Россия» на Страстном бульваре. Занимала историческое здание авторства знаменитого архитектора Клейна, где до революции был кинотеатр «Фурор», а после – Латышский клуб политэмигрантов, многие члены которого в бурные тридцатые годы были репрессированы, а в их вотчине открылась библиотека Свердловского района.

У муровца постоянно возникали какие-то вопросы по работе, в том числе связанные с искусством и требующие справочных материалов. Он сумел записаться здесь, а не по месту жительства, убедив, что работает рядом и просто погибнет без книг. Относились библиотекарши к капитану с уважением. Судя по всему, принимали его за искусствоведа, потому что в формуляре значились по большей части книги по живописи, иконописи, декоративно-прикладному искусству.

И сейчас его там приняли как родного. Он при помощи молоденькой худенькой библиотекарши, смотревшей на него с явной заинтересованностью, битый час копался в карточках и, наконец, нашел то, что нужно.

– У нас эта книга в читальном зале, – проинформировала его девушка.

– Спросом пользуется? – спросил Уланов.

– Не так, чтобы очень…

– А мне очень нужна. На несколько дней. Для диссертации.

В итоге он уговорил дать ему на руки нужную книгу, прихватив еще парочку книг из основного фонда. Вернулся на работу уже к вечеру. Где-то с полчаса листал книги, делая отметки и закладки. А потом отправился к Маслову.

– С библиотеки. И глаза совсем не начитанные, – довольно хмыкнул Маслов, которого почему-то эта тема страшно веселила. – А я думал, будет все по анекдоту.

Анекдот был известный. Про то, как Петька писал сочинение «Как я провел лето». Неудобно писать, что пили все лето, ему Чапаев и насоветовал: пиши, книжки читали. «Встали с Василь Иванычем, прочитали книгу по сто пятьдесят страниц. Пошли в книжный магазин, купили еще книгу на пятьсот. Идем на реку прочитать ее. А навстречу Фурманов. Глаза начитанные-начитанные, и в руках две авоськи с макулатурой».

– Грешно смеяться над бедным капитаном, – сказал Уланов.

– О бедном гусаре замолвите слово… Что принес?

– Книгу «Навеки в памяти народной».

– Ну-ка, – Маслов сразу понял, куда клонит подчиненный. – И что там?

– Ордена расписываются. И списки героев, кто ими награжден. С указанием города, где они проживают.

– Занятно. И как, бьет?

– В самую точку. По всем семи эпизодам.

Маслов пролистал отмеченные закладками страницы книги. И нашел имена всех ветеранов, которые были впоследствии ограблены.

– То есть берешь и покупаешь такую книжку, – кивнул заместитель начальника отдела.

– Они не дефицит. Вон, тираж двести тысяч.

– И никаких наводок не надо.

– Только как узнать точный адрес награжденных? – задумчиво произнес Уланов.

– А элементарно, – махнул рукой Маслов. – Идешь на Три вокзала. Платишь двадцать копеек. И получаешь в Мосгорсправке любой адрес.

– Хоть и адмирала Богатырева?

– Запросто. Он же пенсионер. В милиции и КГБ не работал. Значит, в адресном бюро не закрыт, находится в общем доступе.

– А что нужно, чтобы получить справку в справочном бюро? – спросил Уланов.

– Предъявить паспорт, – улыбнулся Маслов. – С пропиской.

– Который будет записан в книгу регистрации?

– Обязательно.

– Ну, так это же совсем другое дело!

Глава 7

Студент уже четвертый месяц пытался получить группу инвалидности, которая позволит ему не работать без опасения получить статью уголовного кодекса о тунеядстве, да еще получать крохотную пенсию. Вот ему интересно, кого должно волновать, работает он или нет?.. Больше всего он ненавидел в совке то, что из каждого угла тебе указывают, как жить, чего делать. Все время ты кому-то что-то должен. Школе, армии, институту. Не учишься – ату его, бей. Не работаешь – тут же появляется участковый. Купил десять рубашек и продал на три рубля дороже каждую, и вот уж ОБХСС тебя стережет: а поди-ка сюда, мил человек, вот тебе в назидание все та же опостылевшая книжка – уголовный кодекс.

Если задуматься, Студент тяготился не столько самими правилами, сколько тем, что кто-то смеет ему указывать. Ему! Кто-то! Указывает! Какая-то слякоть, которую раздавить и забыть – и тоже права качает. Мол, не соответствуешь светлому образу комсомольца. Или советского человека. «Сначала отдай что-то Родине и людям, а потом уже у нее требуй и бери что-то». А есть люди, которые не созданы для того, чтобы отдавать. Удел некоторых брать.

Студент вышел из районной поликлиники. Жена была еще на занятиях. Учится она. Вся отличница, комсомолка. Вообще, она другого склада, другой закваски. Привыкла делать то, что ей говорят. Сначала ей указывали родители: учись, поступай в университет. Теперь ей показывал дорогу он. Она обречена идти, куда скажут. И хорошо, когда указывает он, а не тот сброд, который принято называть советскими людьми. Совки – емкое слово из арсенала фарцовщиков. И как же оно полно отражает суть. Эти люди созданы, чтобы носом месить грязь и собирать пыль под ногами. Да они и сами пыль…

Заняться было нечем. Студент сел в свой «Москвич» – первое серьезное приобретение после продажи орденов. Он с детства мечтал о своих колесах. Конечно, это не «Мерседес», но и такой юркой машины хватает, чтобы у совков завистливо вспыхивали глаза.

Времени девать было некуда. Он отправился в центр Иванова, на Шереметевский проспект, где располагался кинотеатр «Мир». Здание было дореволюционное, зал тесный, но народу немного, и очереди за билетами не наблюдалось. Там шла новая музыкальная комедия «Мы из джаза» с восходящей звездой кино Игорем Скляром.

Фильм, повествующий о становлении джаза в СССР, оказался легкий. Местами очень смешной. Из разряда – как везет блаженным дуракам, захваченным каким-то общим бестолковым делом. Студент получил удовольствие, хотя все это совковое морализаторство претило. Везти должно не дуракам, а сильным и жестоким. Это закон природы, который еще не удалось никому отменить.

После сеанса он отправился к магазину в центре города, где торговали грампластинками, а рядом кучковались спекулянты. Среди них он был своим человеком. В бытность свою тоже приторговывал винилом. Не оставил этого занятия и сейчас. Собирал пластинки для себя, но мог и продать их с выгодой.

Посмотрел новинки. Не выдержал и отсчитал сотню рублей за запечатанную в пакете пластинку «Пинк Флойда». Ребята пообещали подогнать новый винил «Назарета». На этом и расстались.

Пообедал Студент в многолюдной пельменной рядом с площадью Революции. Ел он по необходимости, без аппетита, потерянного уже давно. Он находился в последнее время в каком-то возбужденном нервозном состоянии, причины которого даже сам назвать не мог. Что, кровь чужая спать не дает? Да ладно, это просто смешно. Вообще никаких чувств, кроме самоуважения, эти воспоминания не вызывают. Так что же?

Его щека нервно дернулась. Он отодвинул от себя недоеденную порцию, покосившись недовольно на соседей, которые распивали водочку, разливая ее по стаканам под столом. Поморщился. Спиртное он не терпел ни в каком виде. Алкоголиков презирал. Впрочем, как и все остальное человечество. Но пьяниц и наркоманов презирал больше других.

После обеда Студент направился домой, на окраину Иванова, где раскинулись частные одноэтажные владения. Несколько месяцев назад он с женой поселился там, прикупив трехкомнатный дом. Родители жены помогли деньгами. И спасибо – деньги лишними не бывают. Хотя он без труда мог сам справиться с расходами. Раньше солнце упадет на землю, чем он потеряет способность добывать деньги. Все потому, что он не знает такого слова, как недозволенные средства. А это сразу ставит его выше других.

Захлопнув дверцу «Москвича», он, небрежно и картинно позвякивая связкой ключей, направился к выходящей на улицу двери своего дома.

Послышался короткий свист и восклицание:

– Э, Рома, совсем по сторонам не смотришь.

Задумавшийся Студент действительно не заметил Жигана, ждущего его на скамеечке напротив дома.

– Здорово, – Студент протянул руку, широко, правда, через силу, улыбаясь. Теперь он всегда улыбался, прочитав книгу Карнеги «Как приобретать знакомства и оказывать влияние на людей». Главное – улыбайся. Даже если хочешь ударить человека монтировкой по голове. – Рад видеть.

– В дом пригласишь? – спросил Жиган.

– Конечно… Пошли.

Они зашли в дом. В большой комнате на круглом столе стояла трофейная хрустальная ваза.

– Когда телефон поставишь? – спросил Жиган, с удобством устраиваясь на стареньком кожаном диване. Мебель осталась от старых хозяев, но Студент планировал все со временем переустроить. Были бы деньги. Деньги. Деньги…

– Деньги тебе принес, – будто созвучно с его мыслями проговорил Жиган. – Еще за один орден.

Он кинул на стол несколько купюр.

– Какой? – спросил Студент.

– Красное Знамя ушло.

– Чего-то все барахло какое-то скупают! Что посерьезнее бы взяли!

– Ну, не я эту лавку держу.

– А пора бы уже и свою лавку иметь, – усмехнулся Студент.

– Молодые мы еще. Все впереди. Жить будем долго, счастливо, Рома. Потому что я так думаю. А я глупого не подумаю!

– Это ты правильно говоришь.

– Вот еще, – Жиган вынул из кармана джинсов и со звоном бросил в хрустальную вазу небольшой предмет. – Получите и распишитесь.

Студент взял предмет. Подбросил на ладони и довольно осклабился:

– Сделал все-таки?

– Так обещал же… И, заметь, безвозмездно.

– То есть даром, – процитировал Студент Сову из «Винни-Пуха».

На его ладони лежал массивный золотой перстень-печатка. Отлитый из той самой Золотой Звезды Героя.

Студент надел его на длинный, тонкий, как у пианиста, указательный палец. Прищурился, глядя, как солнечные лучи играют на золоте, путаясь в изгибах тела змеи.

– Интересно, сколько народу надо поубивать, чтобы такой Золотой Звездой наградили, – хихикнул Жиган.

– Много, наверное. Но это не важно. А важно, что в конце концов к нему пришел я. И все…

– Что все, Рома?

– Неважно. Не бери в голову, Жиган…

– Так как насчет того разговора? Помнишь, по иконам. Ну, бабка там на отшибе… У старой карги икон на целый музей. Зачем старой иконы? Поклоны бить и так можно. И толку-то с этих поклонов? Все равно Бог стариков оставил…

– А пойдем, – неожиданно просто согласился Студент на новое дело.

– Правда, что ли? – обрадовался Жиган.

– Правда. Пойдем и возьмем. По праву сильного.

– Вот люблю я тебя такого, Ромочка. – Жиган широко улыбнулся золотой улыбкой.

– Но странною любовью, – поддакнул Студент, не в силах оторвать взгляда от перстня…

Глава 8

Уланову дали в помощники майора Тулякова, старшего оперуполномоченного из отдела по кражам личного имущества, который тоже входил в группу по делу «Термиты». В тридцать пять у того осталось совсем немного клочковатых рыжих волос на голове, а грустный взгляд карих глаз делал его похожим на спаниеля. Вдвоем они принялись за Мосгорсправку.

Выяснилось, что в Москве ни много ни мало две тысячи киосков Мосгорсправки на всех главных площадях и крупных улицах Москвы. Там можно получить любую информацию: адреса предприятий, учреждений, репертуар кинотеатров, все, что душе угодно, за ваши деньги. Ну и сведения о конкретном человеке с его домашним адресом. При этом каждый клиент, затребовавший личные данные граждан, тщательно записывался в амбарную книгу с указанием номера паспорта, фамилии, имени, отчества.

По «термитам» следственной группой проделана огромная работа. Выявлена серия совершенных ими преступлений. Установлен способ получения наводок, механизм совершения преступлений. Можно сказать, оперативники знают все. Кроме одного небольшого нюанса – этих самых фамилий, имен, отчеств злодеев. И прочих мелочей типа прописки и фактического места проживания.

Обходить две тысячи ларьков в поисках нужной информации, конечно, можно, имея упрямство и время. Если упрямства у оперативных сотрудников хватало с избытком, то со временем обстояло гораздо хуже. Но имелось одно обстоятельство, сильно облегчающее милицейскую жизнь. Мосгорсправка не вела учет москвичей, а обращалась за сведениями в Центральное адресное бюро ГУВД Мосгорисполкома. А там каждое такое обращение фиксировалось.

Вскоре удалось выяснить, что за неделю до убийства информация выдавалась по запросу пункта Мосгорсправки на Комсомольской площади.

– Какого лысого хрена мы с самого начала это не сделали? – спросил Туляков, когда они выходили из Центрального адресного бюро на Пушечной улице. – Месяц работаем. Сорок человек группа. И никто не додумался.

– Ты что, Саша, первый день в розыске? – отозвался Уланов. – Чем больше народу, тем больше суета и вероятнее шанс упустить что-то важное. Но зато и больше шансов потом вернуться к этому пропущенному.

И вот настал момент истины. В управлении Мосгорсправки на улице Горького им выделили кабинет и положили на стол несколько гроссбухов. Уланов лихорадочно пролистнул их и ткнул пальцем:

– Вот он!

– Что, попался, сволочь? – Туляков нагнулся над гроссбухом.

– Да. Гражданин Сазонов, паспорт номер… серия…

Дальше дело техники. Паспорта такой серии выдавались УВД Омского облисполкома. Значит, гастролеры, как и предполагалось с самого начала, были заезжими.

В Омск была срочно направлена шифротелеграмма с требованием незамедлительно установить данные на фигуранта, предоставить сведения о компрматериалах на него, о местонахождении и связях. Также необходимо срочно направить в Москву его фотографию. При установлении места пребывания организовать мероприятия «СН» – скрытое наблюдение…

– Получаем ответ и сразу высылаем группу, – сказал на совещании руководитель следственной группы Штемлер.

Поскольку Уланов вычислил фигуранта, были все основания считать, что он и поедет за ним. Так принято. Человек должен видеть итог своих трудов. А для оперативника нет лучшей награды, чем миг, когда ты смотришь преступнику глаза в глаза. И нет аккорда мелодичнее, чем щелканье наручников на запястьях злодея.

Ответ пришел следующим утром.

«Сазонов Алексей Викторович, 1959 года рождения, прописан по адресу: ул. Ленина, д. 10, кв. 65. Обладает высоким ростом – 186 сантиметров, и худощавым телосложением. В 1981 году после окончания политехнического института призван в ряды Вооруженных Сил СССР и в настоящее время проходит службу в Забайкальском военном округе. Указанный в запросе паспорт утерян Сазоновым в ноябре 1980 года во время выезда в Ярославскую область. Компрометирующими материалами на указанное лицо не располагаем».

– С уважением, дата, подпись, – кивнул Уланов, протягивая Тулякову справку с шифротелеграммы.

– Вот же твари эти «термиты»! – возмутился Туляков. – Обставились. Поддельный паспорт достали.

Для очистки совести особисты запросили Забайкальский округ. Выяснилось, что Сазонов проходит службу в артиллерийском полку на китайской границе, где тайга, гнус, холод и оттуда никак не выбраться. С него взяли объяснение. Оказалось, паспорт у него украли в троллейбусе цыгане, которые крутились рядом, но заявление о краже он писать не стал – пожалел милицию, борющуюся за процент раскрываемости. Получил новый паспорт. Ничего не знает ни о каких орденах. В Москве был последний раз в 1980 году на Олимпиаде в составе комсомольского отряда, обеспечивавшего проведение всемирного праздника спорта.

Все, круг замкнулся. Результат был, но бестолковый.

– Дорабатывайте, – первоначальный энтузиазм у Маслова, выслушавшего доклад Уланова, угас. – По списку устанавливайте, кто еще в очереди был. Может, что вспомнят интересное.

Оперативники взяли паспортные данные людей, получавших сведения в ларьке Мосгорсправки в то же время, что и фигурант. Установили их адреса, поделили между собой и отправились в гости, не надеясь ни на что. Ну, кто вспомнит, с кем стоял в очереди три недели назад?

Вечером они, собравшись в Управлении, подбивали результаты. И быстро сошлись на том, что маются дурью. Но приказ есть приказ.

– Да вся наша жизнь – это маянье дурью, – устало произнес Туляков. – Все какие-то игрушки, ей-богу.

– Ты чего такой насупившийся? – поинтересовался Уланов.

– А, – только махнул рукой Туляков. – Как-то все через пень колоду в последнее время.

Уланов, внимательнее присмотревшись к товарищу, понял, что тот сам не свой, и спросил:

– Чего у тебя стряслось?

– Пока ничего… Вон, ребята наши сидят. Неизвестно, что с ними будет.

Оперативники, которых арестовали за превышение власти, были как раз из его отдела, и он сильно переживал за них.

– Дурацкие кренделя судьба выделывает, – вздохнул Туляков. – Я же их знаю не первый год. Люди честные и преданные. Ни копейки не взяли. Все для дела.

– Заигрались слегонца, – сказал Уланов.

– Все мы заигрываемся…

– Чего ты сегодня о них вспомнил и в минор выпал?

– Да вот все думаю, почему воры сидят в начальственных креслах, а честные – в тюрьме.

– Это что за пропаганда?

– Мне агент сегодня информацию по Шкурко выдал.

– По нашему куратору? По замначальника МУРа? – уточнил Уланов.

– Да. Наш чекист-гармонист.

– Что твой агент против него имеет?

– Есть профессиональная группа мошенников и спекулянтов. Азербайджанцы с Ленинакана. Так они к Шкурко в кабинет ныряли. С небольшим мешочком наличности – в знак уважения и сотрудничества. А он их, абреков, по делу в Ленинском районе отмазал.

– Прямо в кабинет деньги принесли? – не поверил своим ушам Уланов. – А твой источник не фантазер?

– Информация стопудовая, Миша.

– И что теперь?

– Теперь? – Туляков скривился. – Понимаешь, мы же не ОБХСС. Не ГАИ. Мы – МУР.

– Вечно пьян и вечно хмур, – припомнил Уланов старый стих про милицейский парад.

Впереди шагает МУР, вечно пьян и вечно хмур.

А за ним БХСС – деньги есть и бабы есть.

А за ним идет ГАИ – ест и пьет не на свои.

А за ними участковый – это парень бестолковый.

– Единственно, что мы можем получить на службе, – это перо в живот или пулю, – сказал Туляков. – А деньги – нет.

– Кое-кто может поспорить.

– В семье не без урода… Но есть базовые принципы, Миша.

– Ты прав. Ну а дальше?

– Пойду к замначальника Главка. К Баранцову.

– Он сам с КГБ.

– Ну и что? Думаю, он-то не ворюга. Ему такое непотребство вряд ли понравится.

– Зря ты это затеваешь. Сейчас не время для прямолинейности, Саша. Ты допрыгаешься.

– Я должен.

– Делай, как считаешь нужным, – махнул рукой Уланов, знавший, что Туляков болезненно принципиален и страшно упертый – если что-то решил, то блажь из головы не выкинет никогда. – Я тебя предупредил. Никто тебя слушать не будет.

Туляков только отмахнулся:

– Я не смогу так работать. Я должен…

– Пока что ты должен одно – доработать завтра свидетелей.

– Доработаем.

– Ну, вот и отлично, товарищ правдолюб…

Глава 9

Следующим утром Уланов столкнулся в коридоре Управления с капитаном Конёнковым – тем самым оперативником, выезжавшим в Тбилиси. Отлично, значит, Лиза тоже вот-вот выйдет на работу. Поможет разгрести бумаги. Да и звонки по желтому телефону продолжаются. Кроме того, он просто соскучился по ней.

– Привет. Как съездили? – спросил Уланов.

– Нормально, – кивнул оперативник. – Задержали злодеев.

– А где Лиза?

– Там осталась.

– Как? – Уланов решил, что ослышался.

– Там кое-что по бумагам надо сделать для этапирования и кое-какие мероприятия завершить. У меня времени не было. Так что она осталась.

– Я не понял, ты ее там одну оставил?

– Ну а что? Не маленькая же. А у меня тут…

– Ну, ты дал стране угля…

Уланов немедленно отправился к Маслову и доложил новость.

– Вот же сукин кот! – разозлился замначальника отдела.

Он начал названивать в Тбилиси. Нашел там старого знакомого в управлении розыска МВД республики. Тот проверил и перезвонил ему с известием:

– Все нормально с твоей девушкой. Завтра выезжает.

– Не, ну что за люди, – бросив трубку, бушевал Маслов. – Этому бездельнику девушку доверили, можно сказать, украшение отдела. А он ее бросил в чужом городе!

– Будем надеяться, что нормально все будет, – неуверенно произнес Уланов.

– Ну да, будем надеяться, что выберется с вражеской территории…

Никто бы не волновался, подайся она куда-нибудь в Свердловск или Тамбов. Но Грузия… Там, с одной стороны, вроде и советская власть. А с другой – уж не очень-то она и советская. Слишком уж сильна национальная специфика…

Между тем Уланов и Туляков добивали свидетелей по Мосгорсправке. Больше к неприятному разговору о коррупции Александр не возвращался, но на его лице была написана такая упрямая решимость, что можно быть уверенным – этот от своего не отступит. Уланов даже не лез к нему с разговорами – без толку.

Вечером в среду Уланов отправился на квартиру на Каланчевке к очередной свидетельнице. Там его ждал сюрприз – женщина хорошо помнила свой визит за справкой. После недавнего выхода на пенсию она неожиданно вдохновилась идеей найти свою институтскую подругу. Дошла до ближайшего киоска Мосгорсправки. И заняла очередь за парнем.

– Какой-то вихлявый он был. И все улыбался, – вспомнила она.

Посмотрев на представленный ей Улановым портрет, кивнула:

– Похож.

– Что он говорил? Как вел себя?

Женщина в ответ на сыплющиеся вопросы только пожимала плечами:

– Да что-то девушке в киоске сказал, я не слушала. Одет был в темные брюки и светлую рубашку… Нет, татуировок, уродств никаких не было… Не помню никаких особых примет. Парень и парень. Такой невзрачный. А подруга его вообще мышь серая.

– Какая подруга? – встрепенулся Уланов.

– Рядом с ним стояла. Блеклая такая. В очках…

Волной на Уланова нахлынуло ощущение безнадеги. Очередные люди видели «термитов». Кажется, вот они, преступники, рядом, еще чуток потянись – и схватишь их за жабры. И в последний момент они ускользают и пропадают, как рыбы в мутной воде. Эта начинало бесить.

– Опять при своих остались! – выдал Уланов свои чувства вечером на докладе Маслову.

– Что киснешь, Михайло? Что такого случилось, чего раньше бы не случалось? Очередная тропинка утонула в болоте. Так работа у нас такая – новые тропинки протаптывать.

– Эти «термиты» как заколдованные.

– Вот поймаем их, и выяснится, что самые обыкновенные. Помню, в 1964 году нас в командировку в Свердловск послали – там еврейскую семью из шести человек вырезали. Я тогда чуть моложе тебя теперешнего был. И знаешь, всю душу извел. Тоже бились башкой об стенку, бились – и ничего. Неделя за неделей. Голос Америки надрывается – в СССР еврейские погромы. ЦК давит – вынь да положь виновного, чтобы не позориться перед заграницами. А мы работаем. И бьемся о стену.

– Ну, так нашли же.

– Набив шишки. И этих найдем. Только другую тропинку выберем.

– Какую другую?

– Думаю, ты со мной согласен – если и поднимем дело, то только по антикварному следу. Единственное перспективное направление.

– Трудно спорить.

– У меня чувство, что мы опять что-то пропустили, – произнес Маслов. – Смотри, Михайло, какой пердимонокль получается. У нас есть серия однотипных преступлений. Есть уверенность, что они – дело рук «термитов». Так давай глянем старые дела, начиная с 1980 года, – по контрабанде, кражам, торговле краденым, где изымались госнаграды. Может, с предыдущими подвигами наших неуловимых ублюдков будут совпадения.

– Ну да. «Термиты» крадут орден. Продают перекупщику. Того накрывает милиция. Орден изымается и пылится в комнате для вещдоков, а мы знать не знаем… Мысль дельная.

– Завтра с товарищами из госбезопасности переговорим, чтобы тебе доступ к контрабандным делам дали. А пока выборку по нашим делам сделаем, где изъятые советские ордена фигурируют.

– А что, – воодушевился Уланов, – может сработать!..

Часть четвертая

Контрабандисты

Глава 1

Контрабанда – это когда ты берешь в одной стране что-то дешевое и везешь в другую страну, где оно сразу становится дорогим. Это криминальная нива, возделываемая с древних времен. Как только появились государства, так контрабандистов и стали считать опасными преступниками. В это беспокойное племя и правда издревле собирались отчаянные люди, готовые под покровом ночи бороздить бушующие моря, до последней капли крови биться с пограничниками.

Советский Союз являлся своеобразным раем для контрабандиста. Страна с железным занавесом, практически с не завязанной на мировую систему хозяйствования экономикой, с монополией внешней торговли и дикой диспропорцией цен. На Западе смешно было бы услышать, что драные на коленке американские джинсы стоят столько, сколько зарабатывает рабочий за месяц. Еще смешнее было бы узнать, что в России эти джинсы можно обменять на несколько килограмм черной икры или полторы сотни гаванских сигар – ведь в Европах и Америках все это только для состоятельных людей. Поэтому СССР за рубежом воспринимали как этакое поле чудес, где удачно зарытая в землю пачка жвачки может взойти золотым деревом. Западные дипломаты стремились в Москву, как мотыльки на горящую лампочку. Да, в этом городе есть некоторые трудности. Дипкорпус не всегда ощущал себя защищенным, являясь передовым отрядом холодной войны с вытекающими из этого рисками. Но эти треволнения вполне окупались мешком сигар, провезенном в дипломатическом багаже. Те же американские атташе исходили всю Москву, скупая кубинские табачные изделия и настоящий гаванский ром.

Баловались этим все кому не лень. Иностранные студенты и специалисты везли в чемоданах джинсы и рубашки, особенно отличались поляки – прирожденные спекулянты. Дипломаты тащили через границу контейнеры синтетических платков и часов с автоподзаводом. Западные туристы прямо при выходе из гостиницы попадались в лапы фарцовщиков, предлагавших икру, сувениры в обмен на тряпье, жвачки, аудиокассеты. Надо отметить, что и те и другие считали друг друга идиотами, ничего не смыслящими в истинных ценностях.

Редкие советские туристы, которым удавалось вырваться за рубеж и попробовать выжить там на пару франков в день, тоже не оставались в долгу – везли с собой черную икру, «командирские часы», которые приравнивались там к швейцарским. Взамен получали возможность купить те же самые джинсы, кожаные куртки и другое барахло.

Отдельная песня – моряки. Эти богатели за счет дальних походов. На любом корабле огромное количество мест, пустот, где можно провезти хоть пушку.

Перед Улановым лежали обзорные справки и сводки по фактам контрабанды, предоставленные чекистами.

«Теплоход «Энгуре». Флаг СССР. Между мешками с торфом обнаружено 40 банок черной икры весом 23 килограмма…

Теплоход «Липск пан Педжа», флаг Польши. Джинсовые брюки в количестве 29 штук, 120 наручных часов, 130 полиэтиленовых пакетов находились в специально изготовленном тайнике в машинном отделении под трапом…»

Купленные за границей за копейки товары раскидывались по комиссионкам и фарцовщикам. В результате приобретенный за десять центов полиэтиленовый пакет тяжелел до пяти рублей. Магнитофон «Сони», который взяли в Гонконге за сто пятьдесят долларов, в Москве тянул на полторы тысячи рублей. Джинсы «Вранглер», те, которые стоят колом, если их поставить, – двести пятьдесят рублей. Аудиокассета «МДК» – двадцать пять рублей. Видеокассета «Агфа» – семьдесят. И все в том же духе. Все та же старая история столкновения цивилизаций – золото за дешевые бусы…

Глядя на все это, создавалось впечатление, что человечество просто разделилось, и его части покатились по разным колеям. В одной – получившие прекрасное образование граждане баловались икоркой, гаванским ромом, качественными продуктами, получали бесплатные квартиры и медпомощь, но ходили в пыточных ботинках «Скороход», по дизайну и комфорту недалеко ушедших от кирзовых сапог. В другой – люди, часто безработные, образованные через пень колоду, жрали химию, зато щеголяли в фирменных джинсах с магнитофонами «Шарп» на плече, катались на собственных машинах и вдоволь смотрели по видакам фильмы про космических монстров. Обе части имели право на существование, но есть одно обстоятельство: когда у тебя нет фирменных джинсов, а очень хочется, – они неожиданно затмевают все остальное. Поэтому советские люди бродили по комиссионкам и фарцовщикам, платили бешеные деньги и кляли эту страну, которая не может всего этого дать.

Контрабанда была с самых первых дней советской власти. В НЭП по своим масштабам она стала значимым элементом экономики, несмотря на то что за нее расстреливали. Потом чуть приутихла, хотя худо-бедно и по морю, и по суше текли тоненькие ручейки. Она напрямую зависела от объемов контактов с зарубежьем. А контакты с каждым годом росли, в том числе гуманитарные.

Настоящий прорыв произошел с начала массового выезда евреев на Землю обетованную. Нужно заметить, что часто уезжали люди по советским меркам очень богатые – среди них и завмаг, и товаровед, и профессор. Бросали большие квартиры, нажитое имущество – вывозить разрешалось не много. А что делать, когда все вещи распроданы, деньги получены, а вывезти законно ничего не дадут? Конечно, попытаться вывезти незаконно.

И тут уж контрабанда расцвела, как белые акации – цветы эмиграции. Сразу появилось множество народу, готового оказать свои услуги. В этом были замешаны и советские загранработники, и западные дипломаты. На кону теперь уже стояли не пара магнитофонов, а приличные деньги. Говорят, сложились даже некоторые таксы. Портфель ценностей вывезти за рубеж по дипломатической почте стоило пять тысяч рублей – деньги для СССР немалые.

Те из эмигрирующих из Союза, кто не имел надежных каналов, везли всё на свой страх и риск, демонстрируя недюжинную смекалку. Двойное и тройное дно чемоданов, выдолбленные в ножках столов тайники, вмонтированные в бижутерию настоящие драгоценные камни – чего только не было. Ходила в народе анекдотичная история: таможенники несколько дней искали драгоценные металлы, которые, по информации КГБ, бывший гражданин СССР намеревался незаметно вывести на новую родину. Таможенники просветили рентгеном каждую сумку и пакет, несколько раз разобрали и собрали старую мебель, упакованную в деревянные ящики. Ничего не нашли и дали зеленый свет. Потом выяснилось, что ящики были заколочены гвоздями из чистой платины… А однажды рижская таможня рентгеном просветила у эмигранта неприметный сувенирный деревянный топорик, и в тайнике, в ручке, нашлись две тысячи маятников наручных часов.

Если брать контрабанду по-крупному, действительно опасную, то она касалась вывозимых из Союза ювелирных изделий, бриллиантов и антиквариата. Отъезжавшие евреи иногда скупали доллары, но очень уж неэквивалентный был обмен. Официальный курс доллара был шестьдесят копеек, но где его купишь, кроме как у валютчиков. А у тех он стоил пять-шесть рублей. Да еще при этом в нагрузку могла пойти статья о незаконных валютных операциях, по которой наказание вплоть до расстрела.

Другое дело антиквариат. С ценами на него железный занавес тоже творил чудеса. В Москве можно было купить за сотню-другую рублей такие изделия Фаберже, которые в Европе тянули на десятки тысяч долларов. Иконы, которые здесь стоили копейки, дорожали за границей в десятки раз. Старинные книги. Утварь. Трофейные культурные ценности… Естественно, те, кто занимался контрабандой «культурки», стали отдельной кастой. В этой среде установились свои особые правила. И вращались уже не тысячи рублей, а сотни тысяч, порой и миллионы.

Как поет Высоцкий в своей песне «Случай на таможне»:

Из пыльных ящиков косясь

Безропотно, устало, —

Искусство древнее от нас,

Бывало, и – сплывало.

Именно на контрабандистов были завязаны десятки людей, которые бродили по глухим деревням, выискивая и выторговывая, а порой и просто похищая старинные иконы. Оставляя за собой убитых кастетами бабушек в деревнях, перепиленные запоры церквей и пустые иконостасы. Именно на контрабандиста работали барыги и спекулянты. Весь этот преступный конвейер был создан для переправки ценностей на Запад.

В этом узком мирке сложились свои неписаные традиции и правила. Свой порядок расчетов. Обычно, готовя партию товара, контрабандист скупал необходимое у людей, которым доверял. Расплачивался чаще всего сразу, исходя из общепринятых ценников. Хотя оценить произведение искусства порой очень тяжело, слишком от многих факторов зависит рыночная стоимость. По уникальным предметам процесс расчета затягивался на месяцы. После переправки предмета за рубеж его владельцу предоставлялся каталог европейских аукционов – «Кристи», «Сотбиса», «Буковски». На одной из страниц он узнавал свой раритет, под изображением которого стояла начальная цена. Через некоторое время в следующем каталоге указывалась итоговая цена, за которую и был продан предмет. Хозяин получал, как правило, четверть, а то и треть стоимости – или в валюте, или в рублях по обоюдовыгодному курсу.

На Лубянке Уланову отвели крошечный, спартански обставленный кабинет с высокими потолками. Из окна открывался вид на площадь Дзержинского и величественный памятник Железному Феликсу. На стол муровцу положили папки с материалами, большинство которых были с грифом секретности, взяв взамен несколько подписок о неразглашении.

Теперь перед ним проходила летопись советской контрабанды за последние годы.

«19 июля 1980 года. При выезде на ПМЖ (постоянное место жительства) в Израиль у Ноймана Н.П., лица без гражданства (перед отъездом советское гражданство аннулировалось), в 12 картонных коробках изъято 57 изделий Императорского фарфорового завода оценочной стоимостью 1200 рублей…»

«26 июля 1982 года у Феймана Н.Г., лица без гражданства, при выезде на ПМЖ изъято 23 акварели художника Я. Бректе стоимостью около полутора тысяч рублей. Произведения искусства были помещены внутрь специально изготовленных пластин из 2 картонных листов одинакового размера. Одна подогнана под размер стола для игры в Новус. Остальные спрятаны среди составных частей мебельного гарнитура «Айна-2»…»

«Теплоход «Инженер Сухоруков», Латвийское морское пароходство. При осмотре перед отходом в Гавр (Франция) в запасном вентиляционном шланге в подшкиперной судна обнаружены старинные иконы и серебряные распятия…»

Уланов листал страницы сводок. Так, что тут у нас?.. Иконы… Ювелирка… Декоративно-прикладное искусство… Снова иконы…

Уланов отмечал все случаи изъятия антиквариата. В трех из них фигурировали ордена Великой Отечественной войны. Но и по остальным фактам тоже нужно поднимать дела – мало ли что было обнаружено при последующих обысках или иных мероприятиях…

Следующая сводка. Изъята табакерка фирмы Фаберже. В записную книжку ее. Потом запросить материалы. Проверить…

Это была такая бухгалтерская дотошная работа, которую, как ни странно, Уланов любил. Ему нравилось находить в разрозненных фактах зерна истины, как математикам, которые бывают счастливы, извлекая из набора знаков и цифр новые формулы…

«Москва. Шереметьево. При попытке контрабандного вывоза изъяты иконы Николая-угодника».

Уланов вслух процитировал все ту же знаменитую песню Высоцкого, которую впору делать гимном таможенных органов:

И на поездки в далеко —

Навек, бесповоротно —

Угодники идут легко,

Пророки – неохотно.

И сделал еще одну отметку в записной книжке…

Глава 2

Лиза появилась во вторник утром. Злая, как тысяча чертей. И на совещании в отделе высказала все, что думает о таких командировках.

Добрались муровцы до Тбилиси нормально. Там их встретили гостеприимные местные милицейские товарищи. Последних так сильно накрутили звонками из МВД СССР, что они не успевали заверять в своей преданности и обещать сделать все возможное.

Место нахождения фигурантов вычислили на следующий день – они особо и не прятались, проживая в дачном поселке Цхнети, рядом с Тбилиси. Мошенников задержали. После чего капитан Конёнков пожал всем руки, сказал, что ему здесь очень нравится, но неотложные дела влекут его в Москву, и отбыл восвояси, бросив все на Лизу.

Вот тут и начался концерт по заявкам. Местные товарищи просто сдали москвичку родственникам жуликов – нашептали, где она живет, как зовут. И вечером к ней в номер завалился абрекского вида папаша мошенника.

– Красавица, у тебя дети есть? – патетически возопил он.

– Двое, – кивнула Лиза.

– А у меня трое. Один дурак. Но он же ребенок… Помоги, век благодарен буду. Отпусти его!

Дальше развитие сюжета было стандартным. Появилась на свет толстая пачка сторублевок с портретом вождя мирового пролетариата В.И. Ленина.

– Что, мало? – всплеснул руками грузин. – Еще добавлю. Что, сама вопросы не решаешь? Деньги твои. Скажи, кто решает, познакомь!

Поскольку заманчивое предложение не достигло цели, в ход пошли угрозы:

– Думаешь, уедешь отсюда? И сына моего увезешь?

Местные товарищи как-то самоустранились, дистанцировались. Вообще, к Лизе они с самого начала относились с недоверием – ну что это такое, женщина в форме? Где такое видано?

В общем, Лизе пришлось немало пережить. Местные оперативники купили ей билет на скорый поезд, сделав широкий жест – за свой счет доплатили за двухместное купе «СВ». Но она поняла, что ее будут ждать на вокзале, и неизвестно, чем все кончится. Втихаря она сдала билет, добралась на автобусе до ближайшей от Тбилиси станции и оттуда укатила на медленном почтовом поезде, стоящем у каждого столба.

– Вот же пройдоха! – выслушав подробности, воскликнул Маслов, адресуя ругательство оперативнику из мошеннического отдела. – Ну, я ему устрою, макаке хитрозадой!

Не мудрствуя лукаво, он подал рапорт на имя начальника МУРа, где в свободной форме высказал все, что думает о сотрудниках, которые вытворяют такие фокусы.

Погрузившись в работу, Лиза яростно барабанила по клавишам своей пишущей машинки. Потом не выдержала, отодвинула ее и сказала Уланову:

– Может, я зря шум подняла? Но просто не ожидала такого хамства. Бросил, как в пустыне. Одна, ни оружия, ни прикрытия, на руках только бумажки от следователя… И жутковато там вообще как-то. Будто за границей. Все вроде и наше, а вроде и какое-то не такое.

– Обычно довольные все оттуда приезжают, – хмыкнул Уланов. – Выпивка, лобио, вино «Гурджаани».

– Ну да. Пока до дела не доходит.

– Большую хоть взятку предлагали?

– Для затравки десять тысяч.

– Ничего себе… А на что этот папаша надеялся?

– Что я его на следователя выведу, а там уже торг более конкретный начнется.

– У нас такое не принято. Все-таки не Грузия.

– Кто знает, – покачала головой Лиза. – Кавказцы как-то очень быстро и умело разлагают все вокруг. Посмотри, в Москве в гостиницу уже без двадцатипятирублевки не устроишься. Будешь тыкаться везде, но номера не найдешь. Зато перед кавказцем с купюрой, как с тараном наперевес, никакие двери не устоят. Ты в Большой театр не попадешь, а он там обязательно отметится, хотя ему этот балет как медведю граммофон. И закрома ГУМа, ЦУМа перед ним широко открыты, потому что он вскрывает все замки сторублевкой как отмычкой. Ты машину не купишь, потому что на нее пять лет очередь ждать. А он две цены заплатит. И так во всем.

– Есть такое, – согласился Уланов.

– Не знаю как, но у них в республиках огромные лишние деньги образуются. Вон, задерживали мы этих «ломщиков» в Цхнети – это дачный поселок такой. От центра Тбилиси в гору полчаса езды – и тебе горный воздух, леса – тридцать три удовольствия. Так там усадьбы, как в западных фильмах – с фонтанами, бассейнами. И дома стоят по миллиону!

– Да ладно.

– Точно говорю… Не знаю, как так получается, но у них там деньги между собой гуляют такие, какие вся республика не зарабатывает.

– Мандарины, подпольные цеха, – начал перечислять Уланов. – Хищения из бюджета. Путают личных баранов с общественными. И вообще, национальной номенклатуре позволяют куда больше, чем русской, – этим и при Ленине, и при Сталине грешили.

– Эти бешеные деньги начинают перетекать сюда. Так что не сегодня-завтра эти национальные кадры и тут свои богатые традиции всеобщей продажности насадят. Все к этому идет. Республики разлагают нас.

– Но не забывают напоминать, что Москва у них все забирает.

– Ага. И своими мандаринами они бы без Москвы весь мир завалили, – кивнула Лиза. – Я этого наслушалась за те дни. Почти в открытую говорят.

– Да, Лизонька, досталось тебе.

– И даже вина вам не привезла. Так быстро эвакуироваться пришлось.

– Вино хоть было хорошее?

– Хорошее… Да и люди в принципе тоже неплохие и даже душевные. Но чужие. Там оперативники понять не могли, чего я ерепенюсь. От таких денег отказываюсь. Ну как им объяснишь?

– Как же я рад, что ты вернулась, – улыбнулся Уланов.

– Будет на кого работу свалить?

– Не без этого. Вон, желтый «барыжный» телефон пореже, но все-таки звонит.

– Взяли кого-нибудь при продаже?

– Нет. Твоей женской легкой руки не хватает. Так, больше пустые разговоры какие-то.

– То есть выдохлась идея с телефоном-ловушкой, – отметила Лиза. – Сняли сливки.

– Может, еще сыграет.

– А что по «термитам» – по нулям все?

– Такой глушняк. Все нити обрываются, расползаются, и никакого узла из них не свяжешь. Вот сейчас копаю дела по контрабанде и скупке краденого.

– Думаешь в вещдоках найти похищенные ордена?

– На лету ловишь

– Мне эта мысль в Тбилиси пришла. И как успехи?

– Информации полно. Будешь помогать отрабатывать.

– С удовольствием. – Лиза задумалась. – А помнишь, ты в прошлом году по «гимнастам» работал? Которые через купола храмы чистили. И от ГАИ в Калининской области отстреливались.

– Такое не забудешь. Лихие ребята. Сейчас лес валят.

– У них скупщик был. Как его… Лось… Лосев, да.

– Был.

– Его же Комитет арестовывал. Вроде осудили за контрабанду.

– Насколько я помню, у него ювелирка была. И иконы. Еще какие-то платки для продажи.

– При обыске у Лосева изъяли ордена. Восемьдесят штук.

– А почему мы не знаем? – встрепенулся Уланов.

– Я на днях мельком от знакомых услышала.

– В списках на отработку Лосев есть. Хотел его проверять. Но насчет орденов не знал.

– Давай с него начнем.

– Вот что, Лиза. – Уланов пролистнул свой толстенный оперативный блокнот и нашел нужную запись. – Лосев осужден Мосгорсудом в прошлом году. Давай делай запрос на председателя Мосгорсуда.

Лиза подготовила запрос. Заместитель начальника Главка следующим утром подписал его. И Уланов направился на Каланчевскую улицу, где в невзрачном желтом здании, в тесноте да не в обиде, приютились судьи Мосгорсуда, в компетенцию которых входило кассационное производство. Также они рассматривали в первой инстанции уголовные дела, по которым может быть назначена смертная казнь. И редко кому из серьезных убийц, совершивших серийные преступления или по корыстным мотивам, удавалось избежать пули палача. Иногда плохо заканчивали и расхитители социалистической собственности в особо крупных размерах, валютчики. Обворовывать государство и советский народ на большую сумму было опасным для жизни.

Полдня Уланов пробегал по инстанциям. Пробился на прием к заместителю председателя городского суда – пожилому въедливому человеку в сером костюме и тяжелых старомодных очках. Тот долго изучал запрос, созвонился с КГБ, который вел это дело. Под конец поставил размашистую подпись:

– Работайте! И найдите этих сволочей. А мы их тут примем честь по чести.

Угроза из уст судьи прозвучала нешуточная. Дело адмирала было известно в Москве всем представителям правоохранительных, судебных структур и вызывало примерно одинаковую реакцию – надо найти и раздавить убийц без всякой пощады. Судя по этим настроениям, на скамье подсудимых «термитам» будет несладко…

Уланову дали изучать многотомное дело по контрабанде. Канва была вполне понятная и немудреная. Лосев общался с неустановленными гражданами зарубежных стран. Передавал им произведения искусства, в основном иконы и предметы так называемого «малого Фаберже» – это изделия той же знаменитой дореволюционной мастерской, но не для царей и князей, а для мещан и купчишек. Взамен получал платки с люрексом, часы «Ориент» и «Сейко», которые сбывал в комиссионных магазинах Москвы, Ленинграда и Горького.

В деле в глаза бросалось множество странностей. Везде какие-то недоговоренности – в том, как задержали Лосева. Как доказывали вину. С какой готовностью он признался. Некоторые линии просто жестоко обрубались, никто не собирался тянуть за них. Что-то тут нечисто было. Закрадывалось подозрение, что контрабандиста хотели осудить как можно быстрее под любым предлогом и спрятать с глаз долой.

В итоге в убыстренном порядке Лосев получил десять лет лишения свободы, чем остался сильно недоволен. Он еще долго писал жалобы на неоправданно жестокий приговор в отношении человека, который сделал все для сотрудничества со следствием. Но Верховный суд в кассации отказал.

Сел Лосев еще до убийства адмирала, так что орденов Богатырева у него быть не могло. А вот другие, с более ранних краж – вполне могли найтись…

Наконец, Уланов добрался до протоколов обысков. На квартире у него изъято семьдесят орденов. На даче – еще двадцать четыре. Были среди них дорогие – ордена Ленина, редкие ордена Красного Знамени, даже орден Суворова. Похоже, Лосев готовил переправку большой партии. Но не успел, что отрадно, – значит, вовремя его взяли.

Уланов тщательно переписал каждый номер. Сделал выписки из наиболее интересных показаний обвиняемого, касавшихся незаконного оборота антиквариата.

Время клонилось к ужину, так что Уланов отправился домой, к жене и ребенку. Да, папа сегодня порадовал родных. Не как обычно в двенадцать пришел, а в восемь. Можно считать, праздник в семейном кругу.

Поужинали всей семьей. Потом Уланов соизволил посмотреть тетради ребенка, ничего там особо не понял и с умным назидательным видом вернул обратно – мол, учись, сынок, профессором будешь. Уложил Никитку спать. Потом с женой уселся смотреть телевизор.

Программа «Время» завершилась, как всегда, инструментальной композицией оркестра Поля Мориа, в сознании каждого гражданина СССР неразрывно связанной с обещаниями дождей, гроз, жары и снега.

Уланов подумал, что очень удачно сегодня вернулся с работы пораньше. Потому что в 21 час 30 минут началась премьера телефильма «Сокровища Агры», повествующего о новых похождениях Шерлока Холмса и доктора Ватсона в исполнении великолепных Василия Ливанова и Виталия Соломина. Оторваться было невозможно, настолько возвышенно, изящно, стильно и захватывающе выглядела, по версии Ленфильма, борьба с уголовной преступностью в старой Англии.

На следующее утро Уланов и Лиза принялись за сверку номеров орденов. Просматривали каждую циферку, так что глаза начали болеть.

Когда закончили, повторили еще раз, чтобы наверняка не пропустить ничего. Но никаких совпадений номеров по орденам, изъятым у Лосева, с орденами, похищенными «термитами», не наблюдалось.

– Как говорит наш Маслов – отрицательный результат ни фига не результат, – подытожил совместные усилия Уланов.

– Будем лопатить дальше, – сказала Лиза. – Сколько у нас уголовных дел еще надо проверить?

– До отпуска хватит… Смотри, вон в Пулково изъято два ордена. Но номера не указаны. Готовь шифротелеграммой запрос…

Глава 3

«За упущения в службе, личную нескромность, поступки, порочащие звание сотрудника советской милиции, майора Тулякова Александра Трофимовича уволить из органов внутренних дел…» Примерно с такими же формулировками за последние месяцы из органов были выкинуты несколько тысяч человек.

Узнав об этом, Уланов зашел к Тулякову в кабинет. Тот очищал сейф, готовясь сдавать бумаги и завязывать с милицейской службой.

Уланов боялся, что застанет товарища в состоянии жестокой депрессии, роняющего скупую слезу в рюмку водки и задумчиво посматривающего на прикрепленную под потолком намыленную веревку. Однако Туляков насвистывал бравурный мотивчик, сверяя внутреннюю опись с лежащими в сейфе секретными документами.

– Вот этот документ забыл, – он вписал еще один документ в опись и хлопнул ладонью: – Все, готов к сдаче.

– Уходишь все-таки? – спросил Уланов.

– Я? Ты как-то дипломатично выразился… Меня выкидывают. Смачным пинком.

– Ты все-таки ходил к руководству.

– Как и обещал. Пришел к замначальника Главка. Говорю, так и так, в руководстве МУРа крыса завелась. С азербайджанских жуликов деньги тянет.

– А он?

– Как родного встретил. Думал, даже коньячку нальет. Благодарил за бдительность. Речь закатил, что мздоимцам не место в советской милиции. И что он не посмотрит на чекистское прошлое Шкурко, а поступит строго по закону. После того, конечно, как информация будет тщательно проверена и найдет свое подтверждение.

– Нашла?

– Думаю, нет. Но другая информация подтвердилась. Товарищи из инспекции по личному составу вытащили на свет божий старые жалобы жуликов, на которых я якобы лишние эпизоды навесил. Квартирную группу Нариманова помнишь?

– Помню. Больше ста квартирных краж.

– Точно. Вот эти домушники и писали письма, как подлый майор их жестоко возил мордой о стол в комнате для допросов.

– А ты возил? – полюбопытствовал Уланов.

– Было дело… И чайку наливал, и сигаретами угощал. Чего только для достижения психологического контакта не сделаешь.

– Это уж да.

– Даже анашу курить давал, когда домушник еще пять эпизодов взять пообещал и подельника сдать. Кстати, про это тоже написали…

– Что-то не заметно, что ты особо переживаешь.

– Я? Переживаю? – Туляков поднял глаза на Уланова. – Почему ты так решил?

– Пятнадцать лет службы коту под хвост.

– Ну и что теперь? Умереть и не жить?.. Вот ты думаешь, я тупой и несговорчивый? И не знал, что голову в пасть льву сую? Наивный такой, надеялся на справедливость?.. Да ничего подобного! Мне просто убедиться хотелось.

– В чем?

– Что мне с ними не по пути. Я могу анашу дать жулику покурить. Могу в ухо засветить. Все, чтобы город чище сделать. Ведь для уборки территории нужна жесткая метла, Миша. Но я не могу одного – деньги взять с жулика. А они наоборот – в ухо дать не могут. А деньги взять – вполне…

– Ладно, это еще не система.

– Будет системой. Ты не видишь, куда все идет? – Туляков обвел вокруг себя рукой. – Мастером на ЗИЛ вернусь. Я там уже работал. Поработаю еще.

– То есть ты в тонусе?

– Конечно. И мне плевать на них на всех. Только город жалко, который им достанется, когда мы все уйдем…

Следующим вечером Уланов встретился со своим дядей, которому с кипящим в груди возмущением поведал эту историю.

Тот выслушал совершенно спокойно и усмехнулся:

– Да, наши откомандированные ребята решили взять быка за рога.

– Вот я не пойму, – произнес Уланов. – Для меня всегда чекисты были примером для подражания. Это разведчики, смершевцы. Это стойкость и верность… А сейчас что?

– Есть и верность, и стойкость. Есть и герои. Есть и не совсем герои. Не ровняй всех под одну гребенку. Это методологическая ошибка.

– Почему они такое творят?

– Не принимай близко к сердцу. Бывает. У них работа такая – Родину любить, – хмыкнул Георгий Петрович.

– А чего, не надо ее любить? – встрепенулся немножко задетый его тоном Уланов.

– Надо. Но они любят ее за деньги, за хорошую зарплату и спецпайки. И однажды могут полюбить деньги больше, чем Родину. Такой процесс ты и удостоился наблюдать.

– Вот милиция может иногда взять на лапу. Особенно в республиках. Но чекисты в таком паскудстве замечены же не были.

– Мало ты знаешь о моих коллегах, племяш. Вон, был я недавно в Ростовской области. Там оперативника из областного управления расстреляли – умудрился со священнослужителей за покровительство и передвижения по службе набрать миллион рублей.

– Сколько?!

– Миллион. Или чуть больше. А ты про каких-то азербайджанцев, – хмыкнул Георгий Петрович. – Привыкай.

– Что значит привыкай?

– А ты хоть понимаешь, что происходит?

– Нет. Уже не понимаю…

– Твое счастье… Началась системная переоценка ценностей в управляющих структурах, племянничек. И моральный кодекс строителя коммунизма уже не в чести. Старые ценности никому не интересны.

– А новые какие будут?

– Такие, которые тебя не порадуют.

– Что это значит? – испытующе уставился на дядю Уланов.

– Термин такой есть – перерожденчество.

– Мутация.

– Во-во. Мутация… Мутации бывают полезные и вредные.

– Бывают еще смертельные для вида.

– Смертельная – еще неизвестно. Но что вредная – факт.

– И что дальше?

– Ох, это вопрос вопросов… Где бы найти провидца, у которого есть ответ… Все, Миша. Услышал, забыл. Языком не болтаешь. В правдолюбы не лезешь. Понятно?

– Как не понять, – кивнул Уланов, понимавший это отлично уже тогда, когда уговаривал Тулякова не лезть на рожон.

– Я в тебе и не сомневался, – усмехнулся Георгий Петрович и оживился: – Ну что, племяш, выпить есть чего?.. Коньяк дагестанский? Так наливай, не томи…

Глава 4

Капитан Конёнков стоял рядом со столом президиума красный как рак. В первые минуты он еще чего-то пытался объяснять, возражать. Но вскоре понял, что добром его протесты не кончатся и благоразумно замолчал.

За то, что он бросил Лизу в чужом городке на произвол судьбы и уехал, как выяснилось, вовсе не по служебным делам, а на день рождения жены, его вытащили на суд офицерской чести.

Большими полномочиями этот общественный орган не обладал. Мог только рекомендовать руководству принять к провинившимся дисциплинарные меры. Однако боялись его как огня. Стоять у позорного столба в актовом зале и выслушивать мнения товарищей о твоем неблаговидном поведении – это серьезный удар по самолюбию. Попадали в сферу рассмотрения офицерского собрания обычно проступки, по которым по закону не предъявишь претензии, но с точки зрения морали они выглядели неподобающими. В основном пропесочивали пьяниц и гуляк. На предыдущем заседании рассматривали дело инспектора из третьего отдела, забросившего семью и спутавшегося с валютной проституткой. С одной стороны, лезть в чужую личную жизнь не совсем тактично. С другой – ведь помогло же, вернулся человек в семью.

– А ты слышал, что МУР, как и разведка, своих не бросает? – напирал старый опер из разбойного отдела.

– Но… – блеял что-то Конёнков.

– Никаких тебе но. Это вообще не обсуждается.

– Вообще за такие дела бьют по морде, – подал голос Леша Викентьев.

Конёнков кинул на него настороженный взгляд – о горячем нраве и тяжелой руке бывшего омоновца ходили легенды.

– Ну, вы тут суд чести в суд Линча не превращайте, – снизил градус дискуссии председательствующий. – Мы даем моральную оценку поступка.

– А по морали – это все аморально, – вбил гвоздь Викентьев.

В общем, оттоптались на Конёнкове капитально. Надо думать, ему хватит этого надолго.

Когда разошлись после судилища по кабинетам, Лиза вздохнула, усаживаясь за свой стол:

– Зачем я это все вытащила? Жалко дурака. Думала, его инфаркт прямо в зале хватит.

– Правильно сделала, – уверенно произнес Уланов. – Это вопрос принципиальный. Мы друг за другом должны быть как за каменной стеной. Тут только слабину дать – и стены эти быстро не из камня, а из картона станут.

Действительно, главная муровская традиция – никогда ни при каких обстоятельствах не оставлять товарища без прикрытия. Это вдалбливалось с первых дней работы. Бесчестие и отступление для муровца всегда было хуже смерти. И если забыть о традициях, написанных кровью легендарных предшественников, то МУР быстро превратится в разношерстную компанию людей с разными взглядами и интересами. Тогда положиться будет не на кого в трудную минуту. И на амбразуры никто не кинется. И не защитит людей. Такого допустить нельзя…

– Ладно, развлеклись, пора и работать, – сказал Уланов.

Перед ним пачка сообщений из регионов по изъятым там орденам. Мероприятия продолжались. Милиция накрывала торговые точки и клубы. В наградной отдел Президиума Верховного Совета СССР было передано уже больше сотни изъятых госнаград. Но среди них не было ни одной нужной.

Лиза принялась печатать запросы по контрабандным делам.

Постепенно время подошло к обеду.

– Пошли в «Эрмитаж», – предложила Лиза.

– В честь чего гуляем? – полюбопытствовал Уланов.

– Надо горечь закусить от всех этих товарищеских судов.

– Пойдем, разоримся.

Если в главковской харчевне или в столовой Свердловского райкома можно спокойно поесть за тридцать-пятьдесят копеек, то комплексный обед в ресторане парка «Эрмитаж» стоил полтора, а то и два рубля. Для семейного бюджета накладно, каждый день не находишься. Но иногда можно себя побаловать, тем более кормили там прилично и не нужно было стоять с подносами – к вашим услугам официантка.

Погода в конце августа установилась теплая. Утром прошел дождь, прибивший пыль и освеживший воздух. И прогуляться по улице было одно удовольствие.

– Закопались в бумагах, – воодушевленно произнесла Лиза. – Света белого не видим… Решено, в воскресенье пойду с детьми в парк Горького!

– Мужа не берешь?

– Его сослали стройотрядами руководить. Молодой доцент, ничего не поделаешь.

– Ты теперь одинокая женщина?

– Мать-одиночка. Хорошо, что бабушки за детьми присматривают.

– Тяжела судьба трудящейся женщины МУРа, – хмыкнул Уланов.

Это была истинная правда. В угрозыске никогда не было гендерной дискриминации – о женщинах заботились трепетно, но они всегда вкалывали наравне с мужчинами. День, ночь – не волнует. Есть боевая задача – наваливаются на нее все.

– Знаешь, сейчас я к оперативной работе привыкла, – сказала Лиза. – Но сначала ведь увольняться хотела. Трудно и семью тянуть, и работать без продыха. Вон, в инспекции по делам несовершеннолетних у меня все спокойно и чинно было. Трудные дети на учете. Ни им, ни родителям спуску я не давала. Знала, кто чем дышит. Постоянно кражи раскрывала, когда поднадзорные по ларькам шуршали и конфеты из магазинов воровали. За это и в МУР взяли.

– Ну да, – кивнул Уланов. – Нам тогда сотрудница в штаб понадобилась.

– Миша, никому не признавалась, как мне вначале тяжело было. Помню, на первых совещаниях с трудом пыталась осознать, куда попала. Будто все на иностранном языке говорят. «Кролик цветную информацию скинул и может еще подсветить при необходимости. Будем окружать жуликов. Только с «семеркой» надо договориться. Нору выставим и примем фигурантов на ударе». Я вообще не понимала, о чем речь идет.

– Сейчас-то понимаешь.

– Каждой клеточкой организма. Потому что все это через меня прошло. Как электроток по проводам.

– И в ИДН больше не хочешь.

– Как наркотик наша работа, – сказала Лиза. – С одной стороны, с ней тяжело. Но без нее тут же ломка начинается…

В парке «Эрмитаж» было многолюдно, но в летнем павильоне ресторана свободные столики были в наличии.

Они уселись в уголке. Это профессиональная привычка опера – выбирать везде те места, откуда хороший обзор и где тебя не стукнут неожиданно сзади по затылку.

Сделали заказ. Официантка упорхнула. И вскоре принесла салаты.

В ресторан зашел угрюмый Конёнков. Окинул быстрым взглядом зал. И, сделав вид, что не заметил коллег, примостился в противоположном углу.

– Тоже пришел послевкусие от собрания перебить, – усмехнулась Лиза.

– И в упор нас не видит, – кивнул Уланов.

– Обиделся… Наверное, ты прав. Не зря мы его на суд чести вытащили. Теперь поймет, что у нас хитрованство не прокатит.

– Да, – кивнул задумчиво Уланов, в памяти всплыли все последние события. – А может быть, наоборот.

– Как это наоборот?

– Он – первая ласточка. И скоро вся эта хитромудрость станет нормой.

– Ты о последних новациях? Все утрясется и будет как раньше. Ты же сам говорил – традиции МУРа незыблемы, – напомнила Лиза.

– Бывает так, что появляются новые традиции. – Ему вспомнился Туляков и его прощальные слова.

– Ладно, не нагнетай. Вон нам харчо несут.

– Харчо – это хорошо. Это они готовить умеют…

Вернулись они с обеда сытые, довольные и совершенно расслабленные.

– Хочу на море, – сообщил Уланов. – На южное солнце.

– Ага. В Грузию, – усмехнулась Лиза.

– А что, если не по делам, там очень даже неплохо.

– Нет, я туда больше не поеду ни за какие коврижки. – Она посмотрела на часы и сказала: – Я к Маслову за почтой.

Заместитель начальника одиннадцатого отдела обычно до обеда просматривал почту, расписывал ее, после чего вручал исполнителям.

Через пять минут Лиза вернулась с папкой:

– Целая пачка нам…

– Кто возьмет билетов пачку, тот получит водокачку, – процитировав «Бриллиантовую руку», Уланов придвинул к себе папку.

Зевнул. Все, с этой леностью надо заканчивать. Пора за работу. Снова портить глаза, читая бумаги, отпечатанные на казенных пишущих машинках со стершимися лентами.

Что в почте?.. Ответ по фигуранту по делу о краже из Покровского храма… Сообщение по изъятию тридцати орденов в Белоруссии. Уланов тщательно сверил номера. Нет, не бьет в точку… А вот письмо из УУР УВД Ярославского облисполкома. «Установлено, что у заслуженной учительницы Российской Федерации Е.Ф. Белозеровой в феврале 1982 года совершена кража ордена Ленина». Уголовное дело возбуждено две недели назад. И чего они телились полтора года? Неужели такое дело под сукно положили!

Борьба с сокрытием преступлений – единственное, что полезного делалось сейчас в МВД. Министр обязал регистрировать все, пообещав, что не будет административных кар. Результат не заставил себя долго ждать – статистика преступности убедительно пошла вверх. Интересно, насколько этих новаций хватит? И как скоро снова начнут пинать за рост количества преступлений, падение процента раскрываемости и принуждать к укрывательству? А что именно так и будет, Уланов был уверен. Вся милицейская система стоит на мощном фундаменте отчетов, справок и процентов раскрываемости. Другую никто еще не придумал.

Итак, орден Ленина ярославской учительницы. Номер указан. Уланов начал сверять его по списку номеров орденов, изъятых по уголовным делам. Не то… Не то… Не то…

Пробежал глазами следующую страницу. Вернулся к ее середине. Присмотрелся внимательнее, не веря своим глазам. Столько уже просмотрел документов. И тут мог на автомате пролететь мимо.

Он провел по строчке пальцем как обучающийся грамоте в ликбезе крестьянин. Сверил по циферке. Ощутил, как в груди поднимается волна ликования. И произнес негромко, боясь спугнуть удачу:

– Лиза, кажется, у нас совпадение.

– Где?!

– В Ярославской области парень и девушка тиснули орден в феврале прошлого года. Этот орден изъяли потом у Лосева…

– «Термиты» проявились! – воскликнула Лиза.

– Не факт. Вон сколько случаев по орденам, когда парочки работали, но другие. В Орле, в Молдавии. Это сложившийся способ совершения преступления. Вдвоем работать легче. Проверять надо.

– Кто спорит?

– Ехать туда надо. Сейчас доложу Маслову. Пусть он с руководством решает.

– Меня возьми, – попросила Лиза.

– Попытаюсь. Но не обещаю… На тебе еще желтый телефон…

Глава 5

В Рыбинске Уланов бывал не раз. Так исторически сложилось, что в этом тихом старинном русском городе жило множество реставраторов и перекупщиков икон. Некоторые вещи, похищенные в Москве, впоследствии всплывали здесь. Так что, глядя из окна служебного «жигуленка» на проносящиеся мимо дома, муровец вспоминал знакомые места. Вон там, в мастерской члена Союза художников СССР, занимающей второй этаж полуразвалившегося особняка девятнадцатого века, изъяли похищенную в Мневниках икону Святого Николая… На третьем этаже вон той пятиэтажки реставрировали перед вывозом за рубеж иконы…

Сопровождал москвича майор Струмилин – оперативник из ярославского областного угрозыска. Знакомы они были не первый год.

– Как вы такое преступление прошляпили? – спросил его Уланов. – Нашли, какие материалы под задницу прятать.

– Я еще не разобрался, – виновато произнес майор. – Заявление учительница недавно написала. Сейчас выясним причину… Вон, дом направо. Перед ним притормозите.

Зеленый «ВАЗ-2105» одиннадцатого отдела остановился около стандартного пятиэтажного дома.

Оперативники поднялись на третий этаж по лестнице – лифт тут предусмотрен не был. Позвонили в звонок. Без стандартного «кто там» дверь сразу открыла женщина, которой было далеко за семьдесят, но она сохранила гордую выправку и ясный взор проницательных глаз.

– Елена Федоровна Белозерова? – осведомился Струмилин.

– Истинно так, – вежливо, но строго улыбнулась женщина.

– Уголовный розыск, – майор продемонстрировал удостоверение.

– Проходите, пожалуйста, – кивнула Белозерова, приглашая неожиданных гостей в комнату.

Однокомнатная квартира была очень чистой и уютной. Старомодная недорогая мебель, кружевные салфетки на тумбочках, изобилие цветов на подоконниках. Все стены завешаны групповыми школьными фотографиями. Были и одиночные снимки людей в строгих костюмах, в военной форме, подписанные: «Дорогой Елене Федоровне на память».

– Не боитесь после всего случившегося сразу дверь открывать? – спросил Струмилин.

– Я никогда ничего не боялась, – заслуженная учительница жестом пригласила за круглый стол. – Этой мой город, где меня все знают.

– Но вы видите, как случается.

– Случается. Но это еще не повод менять свои привычки, молодые люди. С возрастом начинаешь понимать, что привычки порой стоят куда дороже вещей и денег… Сейчас заварю чаю. У меня варенье хорошее, сама варила. Подождете?

Вскоре был накрыт стол. На нем появилась тарелка с печеньем, розетки с вишневым и малиновым вареньем. Уланов, отхлебнув из тонкой фарфоровой чашки ароматный чай с душистыми травяными примесями, спросил:

– Как все случилось?

– Ох, никогда бы не подумала, – покачала головой Белозерова. – Такие с виду приятные молодые люди. Мне казалось, они искренне интересовались тематикой… Обидно, что за сорок пять лет работы учительницей я так и не научилась видеть в душах печать зла. Иногда вижу. А иногда будто шоры на глазах.

– Ну, это вообще не так просто, – сказал Струмилин. – Если бы человека насквозь видно было, мы бы давно всех негодяев выявили и к порядку призвали.

– У них профессия такая – безобидными казаться, – добавил Уланов.

– Наверное, вы правы. И все равно обидно, – учительница отпила чай. – Пришли двое. Он постарше – лет двадцать пять. Она совсем молоденькая. Сказали, что пишут по заданию «Комсомольской правды» серию статей о награжденных орденом Ленина. Мне его десять лет назад вручили…

Она сделала еще глоток.

– Не слишком я люблю о себе рассказывать. Но тут согласилась. Захотелось поведать о моих учениках. Среди них ведь и летчики-испытатели есть, и профессора, и рабочие. Не знаю, моя заслуга или нет, но они все честно трудятся. Все стали настоящими советскими людьми.

– А что журналисты?

– Проявили живейший интерес. Сказали, что именно в этом разрезе и собирались писать. В общем, сделали все, чтобы притупить мою бдительность. После беседы попросили меня ордена показать, чтобы сфотографировать.

– У них фотоаппарат был?

– Да. По-моему, «Зенит». Во всяком случае, на чехле так было написано… Я вынула парадный пиджак. Вот этот, – она встала, подошла к шкафу, вынула строгий учительский пиджак, на котором позвякивали ордена – Отечественной войны, Красного Знамени, несколько медалей.

– За что столько? – изумился Струмилин.

– Так вся война моя, начиная с Московского ополчения. Санитаркой была. Ранена два раза. Ладно, дела это прошлые… В общем, повесила я свой пиджак на стул. И потом. – Старая учительница замолчала.

– Что потом? – спросил Струмилин.

– Перепугали меня. Девушка за грудь схватилась – воздуха ей не хватает. Парень засуетился – говорит, у нее бывает. Надо воды срочно. Я на кухню. Руки дрожат. Правда, испугалась, очень уж она страшно глаза закатила. Ну…

– Что?

– Когда вернулась, их и след простыл… Посмотрела, а ордена Ленина нет. Откусили дужку.

– Милицию вызвали? – осведомился Струмилин напряженно.

– Нет, – покачала головой старая учительница. – Не представляете, как мне стыдно стало. И за них, что такие молодые и уже с червоточиной. И за себя, что такая старая и глупая… В общем, не стала никуда обращаться. Подумала, что жизнь их сама накажет.

– А теперь?

– Недавно участковый пришел. Как-то узнал про мою историю. Сказал, что в Москве адмирала убили из-за орденов, теперь указание все дела такие проверять. Я ему заявление написала.

– То есть вы ему раньше не говорили?

– Нет, – покачала головой учительница. – Кое-кому из знакомых рассказала, а ему нет… Участковый человек хороший. Вы его лучше поощрите, а не наказывайте.

– Это решим, – кивнул Струмилин.

– Посмотрите. – Уланов щелкнул запорами кейса, вытащил портреты бандитов и разложил на столе. – Похожи?

– Девушка немножко похожа, – кивнула учительница. – А парень… Парень… Это точно он. Его глаза. Такие пустые-пустые.

Щелк – все сошлось. Здесь побывали «термиты». И Лосев купил этот орден у них или у перекупщиков.

Волна воодушевления нахлынула на Уланова. Неужели дело сдвинулось? Вот она, ниточка. Лишь бы не порвалась, как предыдущие.

Его состояние не укрылось от учительницы:

– Помогла вам чем-то?

– Вы даже не представляете насколько. А орден мы вам вернем, Елена Федоровна. В самое ближайшее время…

Глава 6

Радио «Маяк», звучавшее в салоне машины, негромко сообщало горячие новости:

«Президент Израиля Менахим Бегин, правление которого ознаменовалось вторжением в Ливан и так называемым экономическим переворотом, приведшим к разгосударствлению экономики и инфляции в сто пятьдесят процентов, вышел в отставку…

Два дня остается до начала нового учебного года, когда школьники и студенты, отдохнувшие после каникул, вернутся в классы и аудитории. А многие придут в новые школы и институтские здания, построенные в СССР…»

– Школа, школа, – покачал головой сидящий на переднем пассажирском сиденье капитан Фадеев. – Где ж моя зарплата?

– Точно, – кивнул приютившийся сзади Уланов. – Кажется, мелочь. Тетради по копеечке. Контурная карта за шесть копеек. Линейка за семь копеек. Ручки там по тридцать. Пенал за рубль. А новая школьная форма уже под двадцать. И ранец хочется получше купить, импортный, чтобы плечо не натирал. В итоге набегает немало так. Рублей на семьдесят.

– Моему мелкому одной формы до конца года не хватает, – пожаловался Фадеев. – Изгваздает все, порвет. Активный такой.

– Весь в папу, – хмыкнул Уланов.

– Ну а чего? – подал водитель Сашок голос. – Вон, Тоньке моей два годика. А столько игрушек надо! Она их просто уничтожает.

– Покупай деревянные, – хмыкнул Фадеев. – И к полу прибивай.

– Ну да, – кивнул Сашок. – А лучше чугунные… Вообще прибедняетесь тут, а сами больше двух сотен получаете. Куда мне с моими ста двадцатью?

– Так мы уже пожили, – хмыкнул Фадеев, которому неделю назад исполнилось тридцать пять. – Доживешь до наших седин, тоже будешь рублей двести получать.

– Во, обрадовал…

– Чего они там так долго, дауны? – помрачнел Фадеев, подверженный быстрым сменам настроения.

Человек он был импульсивный, внешне походивший больше на разбойника с большой дороги, чем на сотрудника правоохранительных органов, – челюсть выступает как у питекантропа, на пальце татуировка, и наглости просто нереальной. Но за интересы дела он всегда бился насмерть.

– Будем ждать, – сказал Уланов. – Никуда «расисты» теперь уже не денутся.

Из машины открывался обзор на весь обширный двор по улице Плеханова, который порос чахлыми деревьями, был украшен трансформаторной будкой, детской песочницей, качелями и двумя жестяными гаражами. С улицы его замыкала длинная пятиэтажка, парадный фасад которой был украшен транспарантом «Планы партии – планы народа». Но оперативники приглядывали за выросшей в глубине двора стандартной серой панельной шестнадцатиэтажной башней – такими застроено пол-Москвы. Именно там сейчас решалась судьба всей операции.

По окрестностям рассредоточилась целая толпа задействованного народа. Тут и разведчики из «семерки». И бойцы ОМОНа, ждущие команды «фас» в фургончике «рафик» с занавешенными окнами.

Фадеев был инициатором операции. И, понятное дело, нервничал больше других. Вполне могло случиться, что долгая подготовительная работа пойдет насмарку. А могли быть варианты и похуже.

По приезде из Ярославля Уланов успел доложить о результатах командировки. И тут же был направлен руководством на реализацию по «расистам», грабящим иностранцев. И вот теперь вместе с Фадеевым ждет сигнала.

Фадеев смог подвести под бандитов своего человека – чернокожего дитятю Всемирного Московского фестиваля молодежи и студентов 1957 года Лешу Паровозова. Когда он уже заканчивал школу, где прославился нравом бесшабашным, но ленивым, из глубин Африки появился его блудный папаша, притом, как выяснилось, из знатного рода. В результате негра Лешу признали гражданином далекого государства, которое теперь ему ежемесячно кидало деньги на жизнь и официально прикупило местечко на биологическом факультете МГУ, где он по такому случаю собирался учиться вечно. Вот только ума у Леши не прибавилось. Он как был, так и остался беззлобным шалопаем, вечно попадавшим в какие-то истории. Однажды он угодил на крючок к Фадееву, а тот добычу из рук не выпустит. Когда встал вопрос, кого подставить под бандитов под видом продавца партии джинсов и видеокассет, лучшей кандидатуры не нашли.

«Расисты» прибыли на встречу вчетвером на автомашине «ВАЗ-2104» с кузовом типа универсал, в который можно запихать гору вещей. Водитель остался на улице, прогуливаясь рядом с машиной. Остальные поднялись в квартиру на третьем этаже шестнадцатиэтажной башни.

Обычно «расисты» осматривали товар и забирали его, действуя по заветам Остапа Бендера: «Деньги? Какие деньги? Ах, вы про деньги. Бог подаст». Особо непонятливых били в лицо. А если хозяева товара обладали спортивной статью и буйным нравом, то им приставляли ко лбу пистолет «вальтер» – ржавый, но от этого не менее смертоносный. И вот так, без особых усилий, «расисты» становились обладателями товара на сумму в среднем три-четыре тысячи рублей.

Фадеев посмотрел на часы:

– Сколько можно? Уже полчаса там трут… Гадом буду, это Леша им мозги пудрит. Его хлебом не корми, дай языком почесать.

– Главное – они на адресе, – кивнул Уланов.

– Эх, не замочили бы в этой хижине нашего дядю Тома, – припомнил Фадеев старую книгу про угнетение негритянского народа.

– В мокрухах «расисты» не замечены, – возразил Уланов.

– Все когда-то случается в первый раз. Африка мне тогда не простит!

– Вот они, – хлопнул ладонью по сиденью Уланов.

И тут же заработала рация. Это среагировала наружка:

– Клиенты в полном составе вышли из подъезда. С вещами!

– Сигнала нет, – досадливо произнес Фадеев.

Паровозов должен был вдавить на пряжке пояса кнопку маячка. Поступивший сигнал будет означать – все нормально, меня ограбили. Но сигнала не было.

– Что делать? – занервничал Уланов.

– Да и хрен с ними! Вещи при них. – Взяв микрофон автомобильной рации, Фадеев прикрикнул: – Первый вызывает тяжелых.

– На связи.

– Принимаем всех!

Легкой спортивной походкой бандиты направлялись к своей машине. Водитель уселся в свою «четверку», заводя мотор. И тут – атас, облава! Из «рафика» посыпались омоновцы.

Двое бойцов выволокли водителя из салона. Один из бандитов замер, как соляной столп, не в силах бросить сумки и бежать – там его и уложили на асфальт. Двое «расистов» бросились врассыпную.

Одного тут же настигли омоновцы. Второй умудрился добежать до соседнего двора, а потом выскочить на улицу Плеханова. Там его и снес с ног оперативник плечом – в лучших традициях американского футбола. Пока они барахтались на асфальте, опер получил пару приличных ударов в шею и голову. Но тут навалился ОМОН, и дальше начался процесс выколачивания ногами пыли из одежды – стандартная плата за излишнюю резвость и сопротивление при задержании.

Задержание произведено. Во двор стали съезжаться со всех сторон оперативные машины, по которым рассадили «расистов».

Лешу Паровозова нашли на квартире. Он был не только жив, но и не растратил своего вечного оптимизма. Пояснил, что сигнал подать не мог, поскольку его не только связали, но и забрали ремень с маячком, который приглянулся одному из бандитов.

В ближайшем отделении милиции «расистов» развели по разным кабинетам, чтобы они не перекрикивались и не перестукивались. И началась работа.

Главной задачей у оперативников было расколоть задержанных на максимальное количество эпизодов. Это – дело техники. С группами работать легче, чем с одиночками. Обязательно кто-нибудь поплывет и станет давать показания. А за ним устремятся и все остальные.

Около дежурки к Уланову подошел старый знакомый – местный зам по розыску, пожал руку и оценил:

– Эких вы орлов нам привели.

– Устойчивая группа, – пояснил Уланов. – Разбойники. Сейчас эпизоды пойдут.

– Поможем, чем можем. Только и нас не забудьте в сводках.

– Да как же тебя забудешь, Семеныч… Сам-то хоть как живешь?

– На букву Х. Не подумай, что хорошо. В нархоз пора двигать.

– Что так?

– Достало это шапито. – Зам по розыску добавил витиеватое непечатное выражение. – Никогда себя таким дураком не чувствовал. Вон, теперь опера на дежурство в портупее и сапогах заступают. Как в караул, только тулупа и валенок не хватает. Это что такое?

– Балаган, – кивнул Уланов.

Это были шуточки центрального аппарата МВД, выполнявшего волю нового министра – чтобы на дежурстве все в портупее были для пущей важности.

– Это можно пережить, – отмахнулся зам по розыску. – А как смириться, что у меня одного опера под суд отдали якобы за укрывательство преступлений? Двоих вышибли вообще по анонимкам. По анонимкам, Миша! Это как? Живешь и не знаешь, ты завтра будешь арестовывать или тебя… В народное хозяйство, только туда! Вон, мне юрисконсультом в колхоз предлагали. Раз в неделю ходить на работу за сто пятьдесят рублей. И еще можно в три места устроиться. И на хрен эту форму. Хоть поживу как человек.

Когда началась атака на МВД, чекисты создали целый почтовый ящик по сбору сплетен. Вскоре в нем побывало тридцать тысяч обращений обиженных граждан. Часть обид были реальные. Но большинство – это попытка сведения старых счетов. У милиции немало врагов и недоброжелателей, как у любой системы, которая не дает людям жить по их порой криминальному разумению. На основании этих обращений, а то и просто анонимок гнали взашей опытных сотрудников, положивших на милицейской службе здоровье. Появилась шедевральная в своем роде формулировка: «Уволен по оперативным материалам КГБ СССР». А материалы настолько секретные, что их и показать нельзя, поэтому и оспорить невозможно. В Москве подобное творилось сплошь и рядом. На периферии было поспокойнее. Там никогда не кипела такая межведомственная грызня, как в столице.

Поскольку инспекция по личному составу уже не справлялась с гонениями на сотрудников, то недавно в МВД якобы для усиления партийного руководства погрязшей в злоупотреблениях милиции были воссозданы политотделы, ранее расформированные в 1957 году. Они взяли на себя больше инквизиторские, чем воспитательные функции и внесли свою лепту в воцарившийся хаос.

– Самое главное – лучших вышибли, – вздохнул зам по розыску. – С кем работать-то?

– Ты держись, Семеныч. Не раскисай.

– Поздно. Уже раскис. Наверное, на той неделе пойду рапорт писать.

– Кончай дурью маяться, – хлопнул его по плечу Уланов. – Мы еще повоюем…

Двое суток оперативники провозились с «расистами». Задержали остальных членов бригады. Работал весь одиннадцатый отдел и сотрудники местного уголовного розыска. Все это время на Петровке на хозяйстве оставалась Лиза. Она успела выяснить, что контрабандист Лопатин проходит излечение от социально вредных привычек в колонии строго режима в Тульской области. И сидеть ему еще девять лет.

Вернувшись после битвы с «расистами», Уланов созвонился с «кумом» – так называют начальников оперчастей исправительно-трудовых учреждений. Объяснил ему ситуацию. И попросил прокачать заключенного на информацию по поводу источника приобретения орденов.

«Кум», узнав, по какому делу ему звонят, клятвенно пообещал сделать все возможное. На следующий день отзвонился и сообщил:

– Этот ваш Лосев говорит, что скупал ордена по всей Москве для контрабанды. Но у кого конкретно что брал – под страхом расстрела не вспомнит.

– Врет? – поинтересовался Уланов.

– Или ничего не знает. Или упрямится… Может, надавить на него по-взрослому?

– И он нам прогонит какой-нибудь порожняк… Будем думать…

Руководитель следственной группы Штемлер, принявший Уланова в небольшом кабинете в десятом отделении милиции, выслушал все, задавая уточняющие вопросы. И в итоге согласился с оперативником:

– Ты прав. Выбитые признания не всегда правдивые. Надо с этим гусем говорить предметно.

– Что, мне ехать в Тулу? – спросил Уланов.

– Не стоит. Лосев в колонии уже пообвыкся. Чувствует там себя как дома. Нужно выбить его из родного окружения. Раскачать психологически. Подготовить почву. И уже потом говорить.

– Разумно.

– Вынесу постановление об этапировании. Заместитель Генерального прокурора санкционирует его быстро. Так что через несколько дней Лосев будет в вашем изоляторе.

– Это дело!

– К тебе просьба, Михаил Игнатьевич. Как к специалисту по орденам, барыгам и контрабандистам. Ты подобную публику как облупленную знаешь. Вот и добей Лосева. Я подключусь в любой момент.

– С удовольствием.

– Ну, давай… Вы хорошо поработали. Думаю, остался последний бросок. И именно сейчас нельзя споткнуться!

Глава 7

Внешне Лосев никак не походил на классического контрабандиста – лощеного, с изящными манерами, волевыми очертаниями подбородка. А походил он на мелкого снабженца – лысоватый, невысокий, широкоплечий, с кустистыми бровями и короткими волосатыми пальцами. Счеты и нарукавники ему – и на товарный склад. Вот только глаза его хитрые, злобные, взгляд настороженный.

Кое-кто из руководителей МУРа изъявил желание поучаствовать в допросе, но Уланов в ультимативном порядке потребовал, чтобы Лосева не трогали, пока не нарисуется узор беседы и не станет понятно, как с ним обращаться.

Конвоиры остались в коридоре ИВС. Наручники с Лосева сняли. Уланов налил чаю, разложил бутерброды, пригласив отведать, чем бог послал.

– Задабриваете, – кивнул заключенный. – Что ж, это хорошо.

– Кому?

– Мне. Если ничего и не получу от вас, так хоть поем нормально.

– Ну, ешьте, ешьте, – кивнул Уланов. – А то, глядишь, еще годков десять не придется докторской колбаски отведать.

Лосев сверкнул на него глазами. Но бутерброд из зубов не выпустил.

Прожевав, он посмотрел на оперативника:

– Вот чувствую, я вам сильно не нравлюсь.

– Почему? – пожал плечами Уланов. – Возможно, вы заслуживаете всяческого уважения, любите собак, женщин и детей.

– Есть такое, – кивнул Лосев.

– Мне не нравится, чем вы занимались.

– Чем же таким предосудительным я занимался?

– Вывозили за рубеж народное достояние. То, что принадлежит нашей стране.

– А, это все узость мышления. Границы, таможни – насколько же они условны. Люди сами чертят линии, чтобы осложнить себе жизнь. Какая разница, на чьей территории будет икона Казанской Богоматери? В Германии, в России. Главное, чтобы она не сгнила на чердаке. Чтобы продолжала радовать людей – немецких или русских. В семнадцатом году мы эти иконы миллионами на дрова рубили. А теперь вывезти нельзя.

– Как Высоцкий поет: мы все-таки мудреем год от года, распятья нам самим теперь нужны.

– Ну да. Они – богатство нашего народа, хотя и пережиток старины. Слышал.

– Все вывезете, что в стране останется? Голые стены?

– В мире все останется. Мы – граждане Земли. А вы низко летаете.

– Зато в своем воздушном пространстве, – усмехнулся Уланов. – Вы лет десять этим занимались?

– Ну, – Лосев пожал плечами.

– Как удалось столько продержаться?

– Да были люди. Давали работать.

– А потом?

– А потом решили, что я злоупотребляю их доверием.

Контрабанда, особенно с произведениями искусства, – это излюбленная нива спецслужб – и советских, и западных. Антиквариатом расплачиваются с агентурой. На почве антиквариата осуществляются вербовки. Поэтому везде, где контрабанда, там пасется чекист, притом не с целью ее пресечения, а из-за каких-то хитрых оперативных комбинаций. Вот и Лосев, похоже, попал в самую гущу оперативных мероприятий и сделал что-то не так.

– Ладно, это уж точно не мое дело. – Уланов не собирался лезть в чужой огород ни за какие коврижки.

– Уже и не мое, – добавил Лосев. – Меня списали. Попользовались и выкинули.

– Жил бы как все.

– Работал бы за сто двадцать рублей.

– Лучше, чем лес валить.

– Дорожные знаки.

– Что?

– Мы дорожные знаки там делаем. А я музыкант вообще-то. И делаю дорожные знаки…

– На меня аж слеза накатила, – хмыкнул Уланов.

– Так что за такие вот подлянки я вас, товарищей из органов, и не люблю. И вряд ли когда-нибудь полюблю.

– Любить не обязательно. А вот помочь надо.

– Вы по поводу того ордена Ленина? Меня уже спрашивали. Не помню я ничего, – небрежно кинул Лосев, в глазах мелькнула усмешка.

– Слушай меня, зека Лосев. Ты врешь и даже не скрываешь этого… Ты будешь говорить со мной. Или я тебе испорчу жизнь. Ты же знаешь, как за колючкой ее легко испортить.

– Легко, – согласился Лосев. – Только моя жизнь уже испорчена.

– Будет гораздо хуже. Тебя раздавят как клопа…

– Вот все вы в этом. Угрожать, давить. Нет, чтобы с человеком по-хорошему. По-доброму. Узнать, а что у него на душе…

Тон был дурашливый. Но Уланов понял все недосказанное. Лосев давно продумал линию поведения. Отказавшись говорить в колонии, он был уверен, что его этапируют в Москву – а для зека это такая турпоездка, полная новых ощущений. Кроме того, он с самого начала решил торговаться. Притом не с местными оперативниками, а с москвичами, у которых гораздо больше полномочий.

– Хорошо, давай поговорим о душе, – согласился Уланов. – Что ей, мятущейся, надо?

– Душе нужна свобода.

– Как ты понимаешь, не раньше чем через девять лет. И нет никакой силы, которая тебя освободит сейчас.

– На сейчас уже не надеюсь. Мне нужно условно-досрочное. Которое, как мне пообещал кое-кто, я никогда не увижу.

– Раньше через пять лет все равно не выпустят. По закону.

– Я знаю. Но это не девять… Я слышал, в личных делах заключенных делают такие отметочки. Которые в нужный момент превращаются в условно-досрочное. Не так?

– Не совсем. Но недалеко от истины.

– Так за чем дело стало?

Этот вопрос Уланов заранее обговорил со Штемлером. И они решили, что могут пообещать Лосеву такую плату. Вопрос с УДО, даже отсроченный на несколько лет, они решить были вполне в состоянии.

– Тогда придется поверить мне на слово, – сказал Уланов.

– Я поверю, – кивнул Лосев. – Уж по такому делу вы вряд ли обманете.

– Получишь свое УДО, – произнес Уланов. – Только если туфту не прогонишь.

– Обижаете, – покачал головой Лосев. – Орденок этот я у Гетмана прикупил.

– У кого?

– Гетманом кличут. Как фамилия, точно не знаю. Зовут Брониславом.

– Бронислав Гетман. Кто по масти?

– Коллекционер. По московским клубам нумизматов и фалеристов околачивался. У него всегда можно было ордена и монеты золотые купить. Можно что-то ему и продать.

– Ясно. Барыга… А телефон, адрес?

– У меня нет. Все, что знаю…

– Понял… Если в цвет – мы свой должок помним.

– Буду ждать. Тем более условия для ожидания у меня вполне комфортные.

– Ждущие дождутся, – кивнул Уланов, прикидывая, как установить этого самого Гетмана.

Глава 8

Агафон Порфирьевич Жуйко дослужился до подполковника особого отдела на Дальнем Востоке. После выхода на военную пенсию он вернулся в родную Москву, работал в режимном отделе закрытого НИИ, пока не завершил трудовую деятельность. Теперь всю свою неуемную энергию он направил на коллекционирование полковых знаков Российской империи. Пустил глубокие корни в сообществе фалеристов. И знал об этой сфере жизни все, широко используя для сбора информации старые навыки.

Сотрудничать он Уланову предложил добровольно. Со словами: уж очень много антисоветской сволочи и спекулянтской нечисти развелось.

Жуйко помог изобличить разбойную группу, провожавшую коллекционеров от магазина «Нумизмат» на Таганке. При его помощи прищучили шайку цыган, промышлявших кражами в клубе фалеристов в кинотеатре «Улан-Батор». Получив известие о гибели адмирала Богатырева, он пообещал разбиться в лепешку, но докопаться до истины. До настоящего времени обещание оставалось невыполненным. И вот теперь появилась возможность помочь старому особисту сдержать свое слово.

Профессиональная паранойя у Жуйко длилась не меньше полувека. Поэтому он признавал встречи только при соблюдении строжайших правил конспирации. Удивлялся, что у Петровки нет нормального явочного помещения. Конечно, и явочные, и конспиративные помещения у одиннадцатого отдела были, но использовались для других нужд и для других контактов – как правило, с представителями уголовного мира, которые реально могут быть под колпаком у своих сотоварищей. Жуйко к такой категории не относился, хотя и был полезным источником оперативной информации.

Встреча с ним в городе превращалась в триллер. Сперва он сам долго проверялся, нет ли за ним хвоста. Потом требовал, чтобы они пересеклись в точке рандеву. Там он еще присматривался со стороны к оперативнику, пытаясь установить, не наблюдает ли за ним противник.

Смех смехом, а однажды он умудрился срисовать наружное наблюдение, ведущееся за Улановым. Скорее всего, наружка была чекистская. Тогда МУР вел совместно с десятым (контрабандным) отделом Второго Главка КГБ СССР большое дело. А у чекистов дурная привычка сразу брать на прослушивание телефоны, как они выражаются, ставить на кнопку, своих партнеров, да еще «потоптать» за ними немножко – все не шпиономании ради, а лишь для страховки и очистки совести. Впрочем, что на них обижаться? Они и друг друга всю жизнь разрабатывали.

Вот и сейчас встреча с Жуйко состоялась со всеми мерами предосторожности.

На Рождественском бульваре смеялись и галдели школьники – только что закончились уроки. Прогуливались молодые симпатичные мамаши с колясками. Играли на скамейке в шашки пенсионеры. Ветер играл листьями деревьев. Шумели рядом машины, потоком движущиеся по старинному бульварному кольцу.

Жуйко, суховатый, высокий, с военной выправкой старик, был одет в чистенький серый костюм с синим галстуком, на его голове приютилась белая шляпа. Он сидел, закинув ногу на ногу, на низкой скамейке. Рядом с ним лежал объемистый кожаный портфель. Он читал газету «Правда» – это был знак того, что все в порядке, можно встречаться.

Вид старый особист имел строгий, угрюмый. Он не преминул высказать присевшему рядом на скамеечку муровцу свое недовольство:

– Вам надо добросовестнее относиться к правилам конспирации. Вы идете, едите мороженое. И вообще не видите, что вокруг вас творится.

– Исправлюсь, – пообещал Уланов, смущенно выбросив в урну обертку от «Ленинградского» мороженого за двадцать две копейки.

– А, – безнадежно махнул рукой Жуйко. – Сколько вас знаю – все время одно и то же.

– Ну, простите меня, грешного, Агафон Порфирьевич.

– Я прощу. Враг не простит, – нахмурился Жуйко. Потешив свою паранойю, он спросил: – Вам нужна какая-то конкретная информация?

– Нужна. По убийству Богатырева.

– Докладываю, что инициативно мной пока никаких сведений, представляющих оперативный интерес, не получено, – он с наслаждением изрекал специальные термины. Не зря говорят, что оперативная работа, раз коснувшись человека, не отпустит его уже никогда.

– Меня интересует один гражданин, – сказал Уланов. – Он имеет притяжение к «Нумизмату» и «Улан-Батору».

– Тогда я его знаю. Кто такой?

– Бронислав. Фамилии не знаю. Называют его все Гетманом.

Жуйко ненадолго задумался. Потом кивнул:

– В клубе фалеристов частый гость. Скупает все. В основном ордена и монеты. Особенно золотые, царской чеканки. Перепродает. Чистый спекулянт.

– И все на свободе.

– Таких много, – махнул рукой Жуйко. – Без них вообще антикварный мир опустеет, ничего не найдешь. Все коллекционеры этим грешат.

– Что можете о нем сказать?

– Нутро у него гнилое. Все норовит на грош пятаков выменять. Обмануть. Объегорить. Такая вот вражья натура. И глаза как-то все время бегают. Никогда прямо не смотрит.

– Конкретно что о нем известно?

– Владеет автомашиной «ВАЗ-2107» белого цвета. Работает в Министерстве здравоохранения. На неплохой должности. Скорее всего, что-то с хозяйственными вопросами связано. Обещал при необходимости любые лекарства достать.

– С кем больше общается?

– Да ни с кем. Скользкий он, кто с ним будет дружить? Пришел, купил, продал, обменял.

– Вы говорите, он частый гость в клубах. Насколько частый?

– Раньше все выходные там проводил. А теперь уже полтора месяца не видать.

– А где он живет? Телефон?

– Эх, память уже не та. Семьдесят пять стукнуло все-таки, – с этими словами Жуйко вытащил из портфеля толстую записную книжку и начал методично ее перелистывать. Уланов ему не мешал, подставляя лицо сентябрьскому солнцу и сладко прижмурившись.

Минут через пять Жуйко захлопнул книжку:

– Нет ничего.

– Жалко, – разочарованно произнес Уланов, прикидывая, что ему теперь делать. Имелись, конечно, и другие источники в антикварном сообществе, но Жуйко был самым информированным.

Придется устраивать в клубе фалеристов новый шмон, тащить всех подряд в отделение и напрямую спрашивать: кто такой Гетман? Наверняка кто-нибудь его знает достаточно близко.

– Сейчас, – Жуйко вытащил вторую книжку, еще толще первой, и принялся так же методично ее листать.

Когда Уланов уже потерял надежду, старый особист удовлетворенно произнес:

– Вот он. Записывайте домашний телефон.

Уланов записал номер, затерявшийся в безразмерной записной книжке Жуйко. И кивнул:

– Отлично… Если он появится в клубе, сообщите.

– Сообщу. Появится. Если только не помер. Или не сел в тюрьму, чему я не удивлюсь…

Жуйко как в воду глядел…

Глава 9

Уланов пролистнул газету «Известия». На второй полосе был подробный разбор недавней катастрофы, всколыхнувшей весь мир.

«1 сентября пассажирский авиалайнер «Боинг-747» Корейских авиалиний выполнял международный рейс KE007 по маршруту Нью-Йорк – Анкоридж – Сеул. Полет до Сеула должен был проходить над нейтральными водами Тихого океана, когда самолет стал отклоняться вправо от курса. Спустя некоторое время он умышленно вошел в закрытое воздушное пространство СССР, пролетел над Камчаткой и Сахалином, был перехвачен советским истребителем и рухнул в воду в проливе Лаперуза, к юго-западу от Сахалина. Погибли все находившиеся на борту 269 человек.

Данный факт активно используется империалистическими кругами для разжигания антисоветской истерии. Однако гораздо более реалистично выглядит предположение, что это была очередная провокация американской военщины. Ведь с точки зрения вашингтонских ястребов, данная операция беспроигрышна при любом развитии событий. При успешном прохождении маршрута при помощи разведывательной аппаратуры имелась возможность получения важной информации о системе ПВО и других важных советских военных объектах. Уничтожение же нарушителя давало отсчет оголтелой пропаганде против СССР, что мы и наблюдаем сегодня.

Все объяснения о случайном сбое навигации «Боинга-747» выглядят смешными. А обвинения СССР безосновательны и не соответствуют международному праву. Ни одна суверенная страна не позволит углубиться на свою территорию на пятьсот километров самолету, который может нести ядерное оружие, не отвечает на запросы и не реагирует на предупредительные выстрелы.

Косвенно указывает на то, что трагедия явилась следствием ожесточенной борьбы во властных структурах США, нахождение на борту американского конгрессмена Ларри Макдональда, собиравшегося баллотироваться на пост президента США…»

Анализ был строго по делу. Вообще подставлять под удары гражданские самолеты – любимое хобби американцев. В шестидесятых годах янки готовили провокацию с уничтожением гражданского самолета для оправдания агрессии в отношении Кубы. В 1978 году они использовали гражданский «Боинг-707» с сотней пассажиров авиакомпании все того же своего вассала – Южной Кореи для проникновения в воздушное пространство СССР в районе Кольского полуострова. Тогда был тот же отказ летчиков реагировать на запросы, то же игнорирование предупредительных очередей. Тогда «Боинг» удалось посадить усилиями советской истребительной авиации на лед озера. Сейчас так не повезло.

Большинство советских людей относились к американцам с несколько завистливым добродушием – мол, это страна личных автомобилей, джаза, джинсов и Хемингуэя, и вообще нам бы так жить. Но Уланов всегда помнил слова дяди: «Фашисты – их наивные ученики. Американцы построили свое государство на свирепом геноциде коренного населения. И продолжают его в отношении других народов, не забывая лицемерно заявлять, что убивают женщин и детей ради их же блага. При этом в своей алчности, низости и фальши во многом переплюнули своих прародителей англичан. У них подоночный стиль ведения войны. Подоночный стиль общения с союзниками и противниками. И виноваты вовсе не их правители и буржуи – это культурный код всего народа… Они не терпят конкурентов. Когда-нибудь мы с ними сшибемся по-серьезному, а не только в странах третьего мира. И тогда уж или мы, или они».

И вот теперь в воздухе явственно ощущалась угроза большой войны. Рональд Рэйган начал форсированное наращивание ядерного потенциала США и принял решение о размещении ядерных ракет средней дальности «Першинг» в Европе – а это пять минут подлетного времени до целей в СССР. Советский Союз пригрозил выйти из переговоров по ограничению ядерного оружия в Европе и разместить ракеты малой и средней дальности с ядерными начинками в странах социалистического содружества. Постоянно проходили невиданные по масштабам военные учения с обеих сторон. Уланов все чаще думал о том, что, может, считаные дни остались до того, как все их заботы и дела сгорят в пламени войны. И все их кажущиеся огромными проблемы поблекнут, как свет мотыльков, на фоне тысячи ядерных солнц.

Вместе с тем МУР сотрясали локальные катастрофы. Начальнику розыска все-таки припомнили двух арестованных оперативников и попросили на пенсию. Был назначен новый руководитель – сыскарь опытный, но настолько запуганный последними событиями, что боялся даже самую невинную бумажку подписать. Так что с организацией оперативных мероприятий начались трудности…

У Уланова был бутербродный день. Он читал газеты, жевал бутерброд с дефицитной сырокопченой колбасой, которую жене дали в заказе на работе, и запивал кофе из термоса. Лиза с девчонками из канцелярии отправилась в столовую на первый этаж.

Затренькал телефон на столе. Уланов взял трубку и произнес:

– Я вас внимательно слушаю.

– Здорово, старик, – послышался в трубке голос майора Игнатьева. – Искал?

– Искал. Ты Хмельницкого задерживал?

– Гетмана? Эту хитрую тварь? Я, конечно.

Получив информацию о Гетмане, Уланов тут же выяснил, что его контактный телефон установлен в квартире на Трехгорном Валу, рядом с парком Декабрьского вооруженного восстания. По адресу проживает семья Хмельницких: глава семьи Бронислав Анатольевич, 1939 года рождения, его жена Ида Львовна, 1938 года рождения, и дочка Ирина, 1966 года рождения. Участковый сообщил, что семья приличная, беспокойства никому не доставляет. Ида Львовна – врач. Бронислав Анатольевич работает в Минздраве на хорошей должности, иногда за ним приезжает служебная машина.

Руководитель следственной группы Штемлер поручил чекистам аккуратно, чтобы не насторожить, собрать информацию в Минздраве на Хмельницкого – образ жизни, связи, слабости. И только после этого вызывать на разговор.

Чекистам это не стоило особых усилий. Министерство здравоохранения находится в сфере их оперативных интересов, так что источников информации у них там достаточно.

Порадовали чекисты сногсшибательной информацией в тот же день. Да, Хмельницкий работает в Министерстве здравоохранения на должности заместителя начальника хозяйственного управления. Вот только в настоящее время на работе отсутствует по причине нахождения в тюрьме…

Выяснилось, что в Подмосковье взяли воровскую группу Бабенко, которая наводила шорох по квартирам и частным домовладениям в Серпухове и Егорьевске. Воры брали исключительно иконы и монеты. Уланов об этих лихих парнях слышал. Лиза проверяла, есть ли среди изъятых у них вещей нужные ордена и медали. Таковых не оказалось, так что интерес к ним был исчерпан. И вот выяснилось, что по этому же делу задержан Гетман.

Разрабатывал шайку-лейку старый знакомый Уланова майор Игнатьев, отвечавший за антиквариат в уголовном розыске Московской области. Муровец позвонил ему, но того на месте не оказалось. И вот теперь ответный звонок.

– Гетмана ты за его совместные дела с Бабенко взял? – спросил Уланов.

– Так точно. Гетман у них как пылесос – все краденое всасывал по бросовым ценам. Заранее обещанное приобретательство, а значит, соучастие в кражах мы ему натянуть не можем. А вот скупка краденого ему катит вполне.

– Где он сейчас?

– В Можайском СИЗО чалится. У него скоро срок содержания под стражей истекает. Следователь склоняется к тому, чтобы отпустить под подписку.

– Еще не хватало! – воскликнул Уланов.

– У тебя к нему какой интерес?

Уланов объяснил диспозицию.

– Ну, он и попал как кур в ощип! – обрадовался Игнатьев.

– Давай к нему в Можайск прокатимся, – предложил Уланов. – Переговорим. Думаю, сдаст он нам продавца этого ордена.

– Не знаю, не знаю, – протянул Игнатьев. – Очень упрямый. И верткий, как уж. Может и вежливо послать нас.

– Не пошлет, – заверил Уланов. – И не такие у нас пели…

Встретил Хмельницкий оперативников нерадостно. Это был статный, полноватый мужчина средних лет с пышными украинскими усами. Даже внешне он чем-то напоминал своего знаменитого однофамильца, а может, и предка, объединившего Украину с Россией. Понятно было, почему его прозвали Гетманом.

Отвечал на вопросы он коротко, не растекаясь мыслью по древу:

– Никаких орденов у меня нет. Были раньше, но я их обменял. Я коллекционирую монеты. А орденов Ленина у меня никогда и не было.

– Орден вам продали люди, которые подозреваются в убийстве адмирала Богатырева, – пытался давить на его совесть Уланов. – Вы знаете об этом преступлении?

– Слышал. – Ни мускул не дрогнул на лице Гетмана, только голос как-то слегка изменился. И Уланов ясно понял, что совершил ошибку – теперь задержанный вообще ничего не скажет, будет открещиваться от этого ордена всеми силами.

– С учетом значимости дела вы должны понимать, чем чревато утаивание важной для следствия информации, – попытался надавить Уланов.

– Я все понимаю, – кивнул Гетман. – И очень рад был бы помочь. Но только помочь ничем не могу.

– На дыбу бы вас, Бронислав Анатольевич, как в старые времена. Все бы вспомнили, – мечтательно протянул Игнатьев.

– Вот даже такие слова – это уже нарушение социалистической законности, – важно объявил Хмельницкий.

Разговор вышел пустой. Завершив его, оперативники встретились с начальником оперчасти Можайского СИЗО. Тот пообещал помочь, чем сможет. После чего оставалось только несолоно хлебавши двигать в Москву.

За стеклами машины проносились подмосковные перелески, деревни с классическими русскими трехоконными деревянными домиками. Пыхтел на поле трактор. Проехала навстречу цистерна с надписью «Молоко». Пасторальная жизнь. В которую, впрочем, в любой момент готовы вломиться ребята с фомками типа приятелей Гетмана. Как же эта криминальная нечисть любит расползаться по каждому закутку страны. Ни в одной деревне от них покоя нет.

– Ну как тебе фрукт? – спросил Игнатьев. – Упертый, как истинный хохол. Хрен его додавишь.

– Додавим. Что у него изъяли?

– Иконы и монеты. Ордена ни одного, иначе я бы тебе сразу отзвонил… Ну и несколько записных книжек, тетрадь с записями.

– Записи где?

– У меня лежат.

– Поехали к тебе.

«Жигули» остановились на стоянке перед ГУВД Мособлисполкома – многоэтажным желтым зданием на улице Белинского. В комплекс строений входило еще и МВД России, вход в которое был с Огарева. Рядом шумела улица Герцена, на которой располагались исторические здания консерватории, Зоологического музея. И до Кремля рукой подать. Старая добрая Москва.

Областной угрозыск размещался в пристройке к основному зданию. Игнатьев подошел к двери на первом этаже, отпер ее и пригласил:

– Ну, заходи.

Тесный кабинет, окна которого выходили во внутренний узкий дворик, был пуст. Оперативники разъехались по обширной Московской области. Из некоторых районов они не вылезали месяцами, раскрывая наиболее значимые преступления.

Игнатьев извлек из стола записные книжки скупщика краденого:

– Бери. Пользуйся. Только вернуть не забудь – они в протокол обыска вписаны.

– Конечно, верну, – заверил Уланов.

– Как насчет рюмочки коньяка за встречу и за содружество войск?

– Мне еще к начальникам на доклад. Так что перенесем.

– Тоже верно, – согласился Игнатьев…

Вскоре Уланов доложил о достигнутых результатах Штемлеру. Тот известие о заупрямившемся свидетеле воспринял спокойно и сказал:

– Это наша главная нить. И мы ее не упустим. Сейчас решу вопрос с этапированием его из Можайска в Москву. И с продлением срока содержания под стражей. Никуда он не денется.

– Да. Только к делу надо подойти технически, – процитировал Уланов изобретателя из мультфильма «Фока на все руки дока».

– Подходи, кто мешает.

Добравшись, наконец, до своего кабинета на Петровке, 38, Уланов принялся изучать записные книжки барыги. И у него постепенно созревал план.

– Пришпилим, как бабочку, – произнес он вслух.

– Этого хозяйственника с Минздрава? – спросила Лиза.

– Его, болезного. Развяжем ему язычок…

Глава 10

Как и в прошлый раз, машину подельники бросили в лесу около деревни. Незачем там мелькать. Мало ли как все обернется.

За старухой наблюдали целый день, замаскировавшись в кустах и рискуя наткнуться на местных жителей. Выручало то, что деревня была малолюдная, вымирающая.

– Эта старая кочерыжка вообще со своего двора когда-нибудь выходит? – сетовал уже начинающий нервничать Жиган.

– Прилипла к своим курам, – вторил ему Студент.

Время шло. Скоро солнце сядет. Надо что-то решать.

– Что, двигаем назад? – спросил Жиган. – До следующего раза.

– Так и будем туда-сюда каждый день кататься?

– А ты что предлагаешь? Бросить такую наводку?

– Нет.

– А что?

– Пошли, Жиган.

Студент поднялся во весь рост, повел молодецки узкими плечами. И мерно зашагал к дому.

– Куда ты прешься? – приглушенно воскликнул Жиган. – Рома!

Но Студент, не обращая внимания, шагал вперед тяжелой походкой самой судьбы. И ему казалось, что его ноги от возросшей многократно тяжести тела погружаются в землю. Ни страха, ни сомнений, ни жалости в душе не было. Были гордость и целеустремленность.

Дальше все прошло на редкость банально. Из сумки на плече Студент вытащил монтировку, обернутую плотной тканью. Шагнул в избу. И, ни слова не говоря, огрел старушку… Потом еще раз. И еще.

– Довольно! – толкнул его в плечо Жиган. – Ей уже хватит!

Крепкая полноватая старушка действительно уже перестала дергаться. Белый платок на ее голове превратился в окровавленную тряпку.

– Уф, – Студент перевел дыхание.

Кровь стучала в висках. В тот момент, когда наносил удары, он сам себе не принадлежал. Какой-то черт толкал его вперед, призывая бить еще и еще.

На этот раз им повезло. Обещанные иконы в количестве трех штук оказались на месте. Именно те, которые им описывали…

Вечерело. Шины «Москвича» уютно шелестели по гладкому полотну шоссе. Хорошо, что подельники выбрались вовремя, до темноты. Правда, едва не увязли в грязи – пришлось выталкивать машину. Но теперь колеса мерили километры прямой асфальтовой стрелы, рассекающей леса и поля. И впереди ждали дом, тишина. А потом – деньги.

Да, за иконы обещали хорошие деньги. Живи и радуйся. Но у Жигана настроение было вовсе не радостным.

– Интересно, убили ее? – спросил он.

– Тебе жалко? – усмехнулся Студент, вдавливая глубже педаль газа и выжимая из «Москвича» все возможное.

– Да не так чтобы очень. Одной бабкой меньше.

– Как в анекдоте, – хмыкнул нервно Студент.

Жиган этот анекдот знал. Арестовали убийцу, перебившего с десяток старушек. И следователь интересуется: «Ну как же так? Как вы убили бабку за каких-то двадцать копеек?» – «Ничего вы не понимаете, гражданин следователь. Пять бабок – уже рубль!»

Никого и никогда Жигану жалко не было. Он жил в микросоциуме, где воровать и убивать, если ты воруешь не у своих, а убиваешь чужих, не считалось чем-то очень уж зазорным. Тем более убивать за иконы. Вон, двоюродные дядьки его прошлись по домам священнослужителей, пять человек грохнули. И ничего. Жили не тужили. И были уважаемы родичами как хорошие добытчики. Только плохо, что их все-таки арестовали и расстреляли. И другого дальнего родственника – карманника и вора, в общей сложности порезавшего насмерть одиннадцать человек, тоже арестовали и, понятное дело, расстреляли. Нельзя недооценивать окружающий мир, его способность к ответу. В школе, где Жиган с трудом добрался до седьмого класса, учителя говорили: «Действие равно противодействию». Ничего он не запомнил из школьной программы, кроме сложения, вычитания и этого закона, в котором была какая-то изначальная мудрость.

– Что, Жиган? Боишься? – хмыкнул все так же нервно Студент.

– Ничего я не боюсь! – воскликнул раздраженно Жиган.

– И правильно. Бабкой больше, бабкой меньше, от человечества не убудет… Мы рождены, чтобы брать. А они, чтобы отдавать или умирать.

Такая непоколебимая уверенность была в этих словах, что Жигана мороз продрал по коже.

Он видел, что его подельник слишком сильно разогнался. И не по дороге, по которой сейчас летел вперед «Москвич». А по жизни, по которой он несся, все наращивая скорость и не обращая внимания на мокрую дорогу судьбы и предупреждающие знаки…

Жиган вдруг вспомнил о трех паспортах, которые лежали в укромном месте. Родители, когда он появился на свет, как раз кочевали и предусмотрительно получили на него свидетельства о рождении в разных сельсоветах на разные имена. Неважно как, но по этим свидетельствам семья выправила три паспорта. По одному он жил, два прятал. Как бы в ближайшее время не настала пора их использовать. Главное – не упустить момент и вовремя исчезнуть.

А может, шепнуть родственникам, чтобы разобрались со Студентом? Нож в печень – и концы в воду. И живи себе как раньше.

Поймав на себе взгляд, Студент зыркнул в его сторону:

– Чего смотришь? Не нравлюсь тебе таким?

– Нравишься, Рома. Очень нравишься, – с тоской произнес Жиган.

Ему пришла в голову светлая мысль – а может, не стоит ждать. Попросить остановить машину, чтобы отлить. Да и ножичек Студенту в шею. Прямо сейчас. Не откладывая в долгий ящик…

Глава 11

– Сказал, что монеты только на лом и годятся, – вздохнул высохший старичок с характерным алкогольным отливом кожи. – По весу мне и насчитал деньги, себе взял треть. Сказал, что ему тоже на жизнь надо, иначе чего он со мной возится? Ну, я ведь с понятием. Пускай так будет.

– Сколько монет передали ему? – спросил Уланов.

– Пять. Ну, получил немножко. На жизнь хватило. Еще и телевизор новый справил…

В помещении парткома ГУВД Москвы была толкотня, как перед подготовкой к первомайской демонстрации. Места там было много. Особенно радовало изобилие столов и стульев. Теперь за каждым столом кого-то допрашивали. И все это столпотворение устроил Уланов.

Листая книжки и тетради Гетмана, он предположил, что большинство телефонов и отметок в них относятся к деловым контактам. То есть это люди, с которыми у спекулянта были отношения купи-продай.

Уланов выделил для начала первые полсотни телефонных номеров. Направил запрос в МГТС, установил адреса абонентов. И выписал пачку повесток. Потом созвонился с руководителем факультета Высшей школы милиции, которого неплохо знал еще в бытность того начальником отдела МУРа. Тот выделил для благого дела пару десятков курсантов. Те вместе с участковыми обошли все адреса и вручили повестки под роспись.

Было решено не тянуть кота за хвост и обработать первую партию свидетелей за один-два дня. Для этого к мероприятию привлекли свободных оперативников из следственной группы, а также несколько самых подготовленных курсантов.

Уланов тщательно составил опросник, рассчитанный на разговор как со случайными деловыми партнерами Гетмана, так и с его близкими знакомыми. «Когда познакомились с ним? Какие отношения? С кем общался?» Но главное – коммерческая и коллекционная деятельность. И ордена. Видели ли у него ордена? Продавали? Покупали?

И вот теперь в помещении парткома царила сумасшедшая суета.

– Спасибо, – кивнул Уланов, протягивая старичку протокол. – Распишитесь здесь, здесь и здесь…

– А чего, продешевил я? – осторожно спросил тот.

– Мягко сказано, – хмыкнул Уланов.

– Вот же фашист он поганый! Сразу рожа его не понравилась.

– Вы свободны. Вас проводят…

На стол перед Улановым курсант положил очередной протокол допроса. Еще одна бабулька призналась, что продала антикварные золотые изделия Хмельницкому. Тоже за бесценок – мол, вещи старые, дряхлые, только на лом их.

К концу следующего дня Уланов имел пачку протоколов допросов и объяснений. Подтверждалось, что Гетман был человеком беспринципным, жуликоватым и до безобразия жадным. С одной женщиной он торговался из-за десяти рублей больше часа. Но самое важное – в ходе допросов были установлены факты сделок с драгоценными металлами. А это уже – хороший козырь в разговоре с этим жуликом.

Теперь оставалось главное – допрос Гетмана. Характер у минздравовского снабженца с прошлого раза вряд ли поменялся. Да, теперь у Уланова есть чем на него давить, но нужны не просто его признания и обещания сотрудничества. Нужно, чтобы он сдался полностью, бесповоротно, чтобы выдал все, что знает, и мечтал бы еще узнать, лишь бы доставить удовольствие органам следствия. Для этого надлежало выстроить план допроса, вплоть до каждой реплики.

Тут Уланов очень кстати вспомнил, чему его учили. Год назад он был на курсах в Академии МВД СССР, где не на шутку увлекся темой методики допросов в условиях противодействия объекта. У заведующего кафедрой судебной психологии имелись интересные наработки, и он неоднократно делился опытом с пытливым оперативником, давал ему литературу, как правило, закрытого характера. С некоторыми положениями этих методик Уланов не соглашался. Некоторые были просто бесполезны. Но ряд психологических приемов он с того времени использовал, притом достаточно успешно.

Сознание играет большую роль в поступках. Но корни этих поступков лежат в бессознательной сфере, в тех темных глубинах, где мозг работает в своем режиме, просчитывая варианты, давая установки. Лучший способ переломить волю допрашиваемого – это тонкими манипуляциями с подсознанием заставить его самого найти оправдание капитуляции. Ну и, конечно, грубые рычаги необходимы – куда же без них. Без точки опоры не перевернешь не только Землю, но и человека. А точкой опоры у Уланова была та самая пачка протоколов допросов людей из записных книжек Гетмана.

И вот настал момент новой встречи в кабинете для допросов ИВС на Петровке.

– Не скажу, что рад встрече, – кивнул в ответ на приветствие Гетман.

Приветливости в нем не добавилось. Он был все так же подчеркнуто сух, не склонен к лишним разговорам. Ну и ладно. У Уланова был перечень вопросов, и пора было начинать их задавать. Поехали:

– Вы на Трехгорном Валу живете?

– Да.

– Работаете в Минздраве?

– Да. Заместитель начальника ХОЗУ.

– Ваша дочка с отличием закончила школу. Будет поступать в медицинский?

– Да.

Уланов задавал вопросы, в большинстве своем не относящиеся к делу. Но его целью было не получить ответы. Просто психологи установили – чтобы подсознание человека вошло в режим контакта и был пробит черепаший панцирь отторжения и недоверия, нужно, чтобы собеседник пять-шесть раз подряд сказал да. Гетман и сказал. И чувствовалось по тону, что это срабатывало. Начиналось втягивание в диалог.

– Ну, вот и отлично, – кивнул Уланов. – Теперь старый вопрос – про орден Ленина.

– Я исчерпывающе ответил, – буркнул Гетман.

– Бронислав Анатольевич, дело на контроле в ЦК. Вы единственный знаете, что к чему. Неужели вы думаете, что мы оставим вас в покое?

– Но я правда ничего не знаю! – с нотками злости произнес допрашиваемый.

– Вот, – Уланов вытащил из кейса пачку объяснений. – Показания двух десятков ваших клиентов. Которых вы так изящно обманывали при скупке вещей.

– Это я предметы для коллекции собирал! – рявкнул Гетман.

– Вы скупали золото. Говорили – на лом и переплавку. Это, Бронислав Анатольевич, статья восемьдесят восьмая. Там наказание вплоть до расстрела. Конечно, у вас масштабы не те, так что жизнь вам сохранят. Но с учетом обстоятельств лет двенадцать получите легко.

– Что? Да я просто коллекционировал монеты!

– Тут ведь как повернешь дело… Мне сказали вам официально передать. Двенадцать лет. – Уланов посмотрел на часы и сказал: – Все, некогда мне с вами лясы точить.

Он нажал на кнопку, и тут же появился проинструктированный заранее выводной – при сигнале он должен был прибыть незамедлительно.

– Забирайте, – равнодушно махнул рукой Уланов.

– А как… – начал было Хмельницкий.

– До свидания, Бронислав Анатольевич. Разговор закончен…

Через час позвонили из ИВС и сказали, что арестованный просит встречу с оперативником, с которым только что говорил.

– Обойдется, – сказал Уланов. – Пускай посидит.

Он знал, что Гетману нужно время, чтобы дозреть. Сейчас он затеет препирательства, торг, обязательно соврет. Нет, как хороший шашлык, допрашиваемый должен быть промаринован не менее суток…

Глава 12

Ночью у Уланова страшно разболелся зуб. Хотелось лезть на стенку. Он еле дотерпел до утра и направился в ведомственную стоматологическую поликлинику.

Там стоматолог сначала хотел ставить пломбу, но потом оставил эту мысль и с каким-то мрачным удовлетворением проинформировал:

– Случай запущенный. Будем драть.

Выдрать сразу не получилось, все кончилось небольшой операцией и несколькими шприцами обезболивающего, которое никак не хотело действовать. В результате следующий день Уланов трупом провалялся дома, изредка постанывая. Лежал бы и дальше, но дела не ждали.

Утром, бледный, как вампир, он явился в кабинет. И узнал, что Гетман извел весь персонал ИВС призывами подать ему немедленно того самого муровца.

Подать так подать. Уланов ждать не стал и тут же отправился в ИВС.

От гонора Гетмана не осталось и следа. Показная неприступность и строгость ушли. Было заметно, что человек подавлен, дезориентирован и не знает, что делать.

– Ну что, продолжим разговор? – спросил Уланов, приглашая Хмельницкого присаживаться.

– Да, – кивнул тот, устраиваясь на краешке стула.

– Насколько я понимаю, за то время, что мы не виделись, в вашей памяти произошли изменения к лучшему.

– Ну как сказать, – замялся Гетман. – Я пытался вспомнить. Какие-то варианты. Могу попытаться помочь. Но… Даже не знаю.

– А я все отлично знаю, – сказал Уланов. – Я сейчас ухожу. А вы остаетесь.

– Но…

– Времени нет у меня с вами возиться, Бронислав Анатольевич. Дел просто тьма. Вон, нужно материалы готовить на возбуждение в отношении вас дела о незаконных валютных операциях. А это бумаги, бумаги. Так что поймите меня.

Гетман потупился. Потом поднял глаза:

– Хорошо. Расскажу все. При одном условии.

– Каком же?

– Мы забываем о валютных операциях, – произнес Гетман, а потом добавил твердо: – Или так. Или никак.

– Что же, такое возможно. Только при двух условиях. Первое – информация должна быть значима и действительно помочь нам.

– Поможет. Непременно…

– Второе – вы говорите все, как было. То, что играет против вас, в протокол не попадет. Останется между нами. Но я должен знать все.

Гетман замялся, потом кивнул:

– Принимаю.

– Как на исповеди, Бронислав Анатольевич… Учтите, я увижу, когда вы начнете юлить и лукавить. Простите, но у вас это на лице написано.

– Плохо вы меня знаете, – с прорезавшейся былой гордостью произнес Гетман.

– И надеюсь, после нашего разговора ближе не узнать. Поговорим и разойдемся. К обоюдному удовольствию… Кто вам продал орден?

– Роман Шушканов. Из Иваново.

– Сказал, где взял?

– Нет!

– Бронислав Анатольевич, – укоризненно произнес Уланов. – Мы так не договаривались.

– Да, я знал. – Гетман нервно сцепил пальцы, хрустнул ими, и у него будто сорвало вентиль. – Все я знал! И крал он для меня. Довольны?

– Поподробнее.

– Я с ним познакомился году в семьдесят девятом. Парень очень любил деньги. Фарцевал немного, за что его выгнали из Ивановского университета. Мне таскал какие-то не слишком дорогие монетки. И мечтал о большем.

– И вы ему это большее предложили.

– Был грех… Я ему сказал – что ты по копеечке хватаешь. Парень неглупый, обаятельный, можешь в доверие входить. Ветеранов много, которым уже о душе надо думать, а не о земном. Езжай к ним под видом журналиста. Отвлеки внимание и незаметненько орденок щипчиками от планок отцепи. За каждый по восемьсот-девятьсот рублей получишь…

– И как? – спросил Уланов, прикидывая, сколько же народу этот паук научил такому незамысловатому способу личного обогащения.

– Стахановец! Стал таскать чуть ли не каждую неделю то орден Ленина, то Звезду Героя.

– И вы покупали?

– Покупал я. Покупал. Может, не прав был, не знаю. Но сделанного не воротишь.

– Он рассказывал вам, у кого брал награды?

– Просто говорил – вот очередная партия железа, презент от ветеранской организации. И так все было ясно.

– А после убийства адмирала Богатырева не приходил к вам?

– Нет. Я уже несколько месяцев как прекратил с ним всяческое общение.

– Почему?

– Из-за ряда обстоятельств я завязал с орденами. И избавился даже от тех, что были в коллекции. Монеты – вот это мое, родное. А ордена меня всегда интересовали только в плане коммерции.

– От такого гешефта отказались, – усмехнулся Уланов.

– Были причины. Они к делу совершенно не относятся… Но с Романом я прервал отношения еще раньше.

– Почему?

– Он сильно изменился. Стал одержимым этим делом.

– Что вы имеете в виду?

– Общаясь с ним, я понял, что ему нравятся уже не столько деньги, сколько сам процесс их добычи. Он испытывал от этого радость. Вошел в раж. Такие люди слетают с тормозов. И увлекают за собой в пропасть окружающих… Я его стал просто бояться…

– К кому он мог пойти со своим товаром?

– Не знаю… Клуба фалеристов он боялся. Не думаю, что у него есть такой же честный и кредитоспособный покупатель, как я. Скорее всего у него с реализацией товара дело обстоит неважно.

– То есть ордена Ушакова могут быть у него до сих пор?

– Наверняка. Появись они на рынке, я бы знал.

– Как? Вы же больше орденами не занимаетесь.

– Не занимаюсь. Но знаю… Вы не представляете, сколько я всего знаю.

– Не поделитесь знаниями?

– Я честно выполнил договор?

– Да.

– Тогда, наверное, и взаимные претензии закончились.

– Закончились… Только за подмосковные дела вам все равно отвечать придется.

– Отвечу. Мне там вменяется заранее не обещанная скупка краденого. Я вытяну на условное наказание. С работой, правда, придется расстаться. Но я найду себя. Я всегда находил себя. Мне никогда не будет плохо, – будто восточную мантру прочитал Гетман.

– Ну тогда успехов вам в ваших начинаниях… Может быть, еще и встретимся по работе, когда вы решите взять очередную коммерческую высоту.

– Нет, товарищ капитан, – зло посмотрел на него Гетман. – Это вряд ли…

Часть пятая

Социопаты

Глава 1

Уланов с Викентьевым на следующий день после допроса Гетмана убыли в командировку в Иваново. Впереди них летело грозное указание из аппарата МВД СССР: «…оказывать всяческое содействие в проведении оперативно-розыскных мероприятий».

Муровцев встретили на вокзале местные сотрудники. Потом было совещание в узком длинном кабинете у начальника областного розыска, который пообещал выделить все необходимые средства – хоть весь личный состав под ружье поставить.

– Конечно, досадно, что мои земляки причастны к такому преступлению, – сказал он. – Но эту гниль нужно выкорчевать с нашей земли раз и навсегда.

Муровцам выделили в помощь несколько оперативников из аппарата областного управления. И вскоре ситуация стала проясняться.

По данным адресного бюро, в Ивановской области числился только один подходящий человек – Шушканов Роман Витальевич, двадцати семи лет от роду. Проживал он в недавно приобретенном доме в частном секторе города.

Родители фигуранта ютились в малогабаритной хрущевской квартире в окраинном рабочем районе Иваново. Мать – медсестра, отец экономист в какой-то конторе. Особым достатком семья не отличалась. По окончании школы Роман сбежал из дома в Ярославское военное финансовое училище. Но был отчислен с первого курса.

Особисты из следственной группы, которых Уланов попросил проверить информацию, сработали быстро. Да, был такой курсант. Прославился разгильдяйством, полной неспособностью жить в коллективе, патологическим эгоизмом. Его изобличили в краже денег, которые собирал весь курс на хозяйственные нужды. Командиры решили шум не поднимать, просто выгнали его.

Дальнейшая судьба Шушканова складывалась в том же ключе. Географический факультет университета. Учился ни шатко ни валко, но без особых хвостов. Из предметов его больше привлекала экономика, азы которой он постигал на практике – активно занялся фарцовкой. Попался. Сажать дурака не стали, просто выкинули из вуза.

С того времени он несколько раз пытался работать. Нигде не задерживался долго. Сейчас был занят получением группы инвалидности в связи с хроническим заболеванием костей.

Женат на Шушкановой Глории Борисовне, двадцати одного года от роду. Она была дочкой директора крупнейшего промышленного объединения Ивановской области, члена бюро обкома партии. Училась на третьем курсе исторического факультета Ивановского государственного университета. Отличница. Комсорг группы. Вот только не красавица – лицо блеклое, фигура угловатая, сама как не от мира сего.

На столе перед Улановым лежали несколько фотографий, которые оперативникам удалось достать – из паспортного стола, из личных дел в институте.

– Что думаешь? – Викентьев кивнул на фотки.

– Вроде похожи на «термитов», – оценил Уланов.

Рост, телосложение в принципе подходили под описание убийц. А лица… Худощавое лицо Романа, острые скулы, глаза немного навыкате – в целом похож на незваного гостя в адмиральском доме. Хотя с таким же успехом может быть и не он. Точки над «i» поставит только опознание.

А вот с девушкой вообще непонятно. Во время большинства визитов к жертвам она была в очках. А Глория очками не пользовалась и на зрение не жаловалась. Несостыковочка!

– Мог он другую девку на дело водить. А жену поберечь, – предположил Викентьев.

– Вполне, – согласился Уланов. – Тут нужно внести окончательную ясность.

Хотя у оперативников было финишное настроение – дело почти раскрыто, все-таки приходилось сдерживать свой энтузиазм. Задержание – это окончательный удар. В средневековых битвах сшибленных на землю рыцарей добивали стилетом, острое тонкое лезвие которого специально создано для того, чтобы проникать в щели между пластинами доспехов – это называлось ударом милосердия. Такой удар милосердия в арсенале оперативников – это задержание преступника. Но ведь врага сначала надо повалить на землю. Притом так, чтобы он был не в силах сопротивляться. В розыскном деле это означает выстроить железную доказательную базу. Поэтому было принято решение не рубить сгоряча и несколько дней потратить на тщательную отработку фигурантов. Собрать как можно больше данных. Установить их контакты, связи и места хранения похищенного.

Несколько бригад службы наружного наблюдения крепко прилипли к Роману и его благоверной. «Семерка» ходила за ними целые сутки, не давая возможности остаться вне контроля. Одновременно оперативники угрозыска и КГБ подводили к фигурантам свою агентуру, чтобы узнать, чем они дышат. Полученные характеристики разрабатываемых были единодушные – люди себе на уме, скрытные, не нуждаются в деньгах.

На совещании у начальника Ивановского угрозыска Викентьев произнес:

– Все-таки нет у нас уверенности, что очкастая грымза с убийства и эта овца домашняя Глория одно и то же лицо.

– А что это меняет? – пожал плечами начальник угрозыска. – Задержим Шушканова, он и сдаст подельницу.

– А если упрется? – спросил Уланов.

– Почему? Ему вышка светит.

– Бывают удивительные ситуации. Упираются на пустом месте из-за каких-то своих понятий.

– Зачем рассчитывать на худшее? – возразил начальник розыска.

– Все равно у нас должна быть уверенность еще до начала реализации, – сказал Викентьев. – Если Глория не при делах, тогда будем водить фигуранта до тех пор, пока он не встретится с сообщницей.

– Как скажете, – кивнул начальник угрозыска.

– Идея у меня одна есть, – задумчиво произнес Викентьев…

Утренние занятия в Ивановском университете закончились. И закрутился человеческий круговорот. На ступенях здания и вокруг него сбивались в группы студенты, что-то горячо обсуждали. Ругали или хвалили преподавателей. Рассказывали о проведенных каникулах. На некоторых ребятах были стройотрядовские куртки. Первокурсники испуганно пробирались к автобусной остановке – у них были первые недели учебы, когда учащиеся еще толком не перезнакомились, все вокруг новое, пугающее, и вуз еще не стал родным домом.

Невысокая брюнетка в темно-зеленой водолазке и длинной расклешенной желтой юбке кивнула парочке подружек:

– Сегодня не могу. Может, завтра.

– Понятно. Ты, Глория, женщина замужняя, – со смесью насмешки и зависти протянула спортивного вида блондинка в легком ситцевом платье.

– Да, – кивнула брюнетка и потеряла интерес к собеседницам.

Она спустилась по ступеням и направилась в сторону остановки.

– Извините, девушка, можно вас попросить, – окликнула ее невысокая худая женщина лет тридцати на вид, в фирменном джинсовом костюме.

Рядом стоял настороженно оглядывающийся молодой человек с туго набитой спортивной сумкой через плечо – типичный фарцовщик, из тех, что отираются вокруг университета, предлагая джинсы, рубашки, жвачку.

– Очки хочу купить, – улыбнулась приветливо «джинсовая» женщина. – Но не знаю, как смотрятся. Все-таки почти сто пятьдесят рублей стоят. Говорит, настоящий «Диор».

– Сто пятьдесят рублей, – недоверчиво произнесла Глория, заинтересовавшаяся такой невидалью.

– Хочу посмотреть, как выглядят со стороны. В зеркальце не поймешь. Можете надеть?

– Ладно, – Глория взяла очки – они действительно были фирменные. Не из дешевой пластмассы, а из металла, с настоящими стеклами. Да еще «хамелеон», то есть от яркого света темнеют, а в темноте светлеют. – Хорошая вещь.

– Наденьте.

Глория с удовольствием надела очки. И мир вокруг сразу приобрел фантастические теплые оттенки. Видимость была отличная.

– Ну как вам? – спросила «джинсовая» женщина.

– Чудесно!

– Повернитесь чуть-чуть. Хочу рассмотреть.

Глория послушно повернулась…

Сидящий на заднем сиденье синего невзрачного «Москвича» Викентьев подвел резкость бинокля. Лица сразу приблизились и прояснились. Теперь он мог видеть, как оперативники угрозыска разводят Глорию Шушканову на демонстрацию мод.

– Ну-ка, – бормотал Викентьев. – О поворотись-ка, дочка… Вот это ракурс! Как это у буржуев называется? Костинг?

– Кастинг. Предварительный просмотр мод… Ну что там видишь-то? – спросил с переднего пассажирского сиденья Уланов.

– Мишаня, это она! Сто пудов! Мы нашли «термитов»!

Глава 2

«Этническое оружие агрессора.

Этническое оружие является принципиально новым средством массового поражения в армиях капиталистических государств. В нем используются гибридные рецептуры болезней, полученные новыми методами молекулярного конструирования и генной инженерии.

Оно активно разрабатывается сегодня в секретных лабораториях США, ЮАР, Израиля и может быть принято на вооружение уже в конце восьмидесятых – начале девяностых годов. Его особенностью является целенаправленное уничтожение в зоне применения до восьмидесяти процентов населения противника при избирательном воздействии на отдельные этнические и расовые группы. Появится возможность уничтожения империалистами не только неугодных народов, но и «неполноценных рас». Это то, о чем не мог мечтать и Гитлер, но что усиленно готовят нам нынешние претенденты на мировое господство».

Уланов отодвинул от себя газету.

Он в очередной раз поймал себя на мысли, что его до дрожи страшит наступающее будущее. Он с удовольствием читал Ефремова, Стругацких, к которым приобщил его Маслов, и долгое время считал, что будущее обязательно будет светлое – мир Полдня или Эра Великого кольца. Но в последнее время все больше сомневался в этом. Очень уж стали запутываться прямые еще недавно пути человечества. Новые технологии, новые вещи скоро придут в каждый дом и изменят все, включая самих людей, и не факт, что к лучшему. И уже сегодня в подземных лабораториях одетые в защитные комбинезоны ученые готовят погибель непокорным новой железной пяте народам. Сможет ли социалистический мир справиться с этими напастями? Или падет под новым мировым порядком?

Уланов хлопнул ладонью по столу. Все, хватит забивать голову ерундой. К черту глобальные проблемы. Они не для милицейского ума. Ему надо окружать банду.

Уголовный розыск работал по Шушкановым уже неделю. В толстеющие не по дням, а по часам папки складывались справки, ответы на запросы, сводки скрытого наблюдения, схемы связей фигурантов. Чекисты поставили на прослушивание телефоны в квартирах родителей Глории и Романа.

Постепенно становилось понятно, с кем общаются «термиты», как проводят время. У Глории жизнь не блистала разнообразием и состояла из трех частей: занятия в институте, визиты к родителям и времяпрепровождение с мужем. Ни загулов, ни девичьих компаний. Все дисциплинированно и размеренно, без полета фантазии.

Роман Шушканов имел массу свободного времени и владел машиной. Он разъезжал по городу, порой без особых целей. Периодически наведывался в медучреждения по поводу инвалидности, там ему назначали новые обследования. Нередко толкался среди меломанов, покупал, а иногда и продавал пластинки с западной музыкой, обменивался кассетами с записями.

Несколько раз он заглядывал в какие-то конторки по поводу трудоустройства. Позавчера побывал в Ресторанном тресте, где требовался студент-недоучка в планово-экономический отдел. Но его там не устроили зарплата и режим работы.

Часть свободного времени Шушканов тратил на походы по кинотеатрам, предпочитая западные фильмы. После сеансов выходил задумчивый и, как правило, минут сорок прогуливался пешком.

Шушкановы иногда вместе ходили в кафе-мороженое «Снежное» и ресторан «Юбилейный». Глория пила коктейли или коньяк. Роман к спиртному не притрагивался.

К родителям Роман не заглядывал ни разу. И не звонил. Скорее всего, вообще забыл об их существовании.

– Неудивительно, – сказал Уланов, когда они с Викентьевым обсуждали полученную информацию в кабинете управления розыска. – Вороватый эгоист. Семью свою, скорее всего, ненавидит за безденежье и неспособность обеспечить ему жизнь как у князьев.

– Типичный гнус, – кивнул Викентьев. – Но свою бабушку из поселка Конноармейский не забывает. Вон, три дня назад у нее был. Может, осталось в нем хоть что-то человеческое?

– Вряд ли, – возразил Уланов. – Просто бабушка живет в живописном месте. Там природа. Речка. Банька. Тридцать три удовольствия. Это тебе не однокомнатная родительская квартира на окраине в хрущевке.

– Поэтому бабусю он терпит. А однажды удавит за наследство, – развил мысль Викентьев.

– Очень возможно, – вполне серьезно согласился Уланов. – Только вряд ли успеет…

Именно по поселку Конноармейский начала поступать интересная информация. Выяснилось, что Роман близко общается с тамошним жителем Зурало Золотаревым. Наружка зафиксировала их контакт – встретились приятели в центре Иваново, потом пошли в дом к Шушканову. Похоже, их связывали какие-то общие интересы.

На утреннем совещании начальник Ивановского уголовного розыска проинформировал москвичей:

– Этот Зурало личность нам известная. Кличка Жиган. Судим по малолетке за грабеж. В позапрошлом году его родственники-цыгане были осуждены за разбойные нападения и убийства священнослужителей.

– Антиквариат брали? – заинтересовался Уланов.

– Иконы и золотишко. Громкое дело было. Обоих расстреляли по приговору суда. Помню, мы обыск делали по адресу прописки Жигана.

– Значит, с культурными ценностями этот Зурало не понаслышке знаком, – кивнул Уланов.

– Именно. В прошлом году мы его примеряли к кражам икон. Он просидел несколько дней в изоляторе. Но сумел вывернуться… Кроме того, была информация, что его ближайшие родственники занимаются различными правонарушениями.

– Хорошо цыганам, – хмыкнул Викентьев. – Подельников по малинам искать не надо – бери ближайшего родственника.

– Да, у цыган преступный бизнес носит родоплеменной характер, – согласился начальник розыска. – Чужих к себе пускают редко, и то не на первых ролях… Так вот, была информация, что Золотаревы занимаются нелегальной переплавкой драгметаллов.

– И вполне могли переплавить орден Ленина, – кивнул Уланов.

– Думаю, да, – согласился начальник розыска. – И потом продать золото.

– Ну что же, этот Жиган – наша цель номер два, – заключил Викентьев…

Через пару дней Уланов доложил в Москву, что дальнейшее наблюдение за фигурантами не имеет смысла. Пора реализовывать информацию.

– Нам обещали десант, – после разговора со столицей сказал он Викентьеву.

– Что, много народу ждать? – спросил Викентьев.

– Много… Егорычев лично изъявил желание брать негодяев.

– Ну что, выходим на финиш, Миша. Бить буду аккуратно, но сильно, – процитировав Лелика из «Бриллиантовой руки», Викентьев сжал в кулак и разжал свои узловатые железные пальцы.

Глава 3

Вечером появилась целая кавалькада машин. В Иваново пожаловали заместитель начальника МУРа Егорычев, толпа оперативников, пятеро прокурорских следователей. Команда собралась солидная. Но и работа предстояла немаленькая.

В кабинете начальника Ивановского угрозыска в узком кругу состоялось совещание по завтрашним мероприятиям. Планировалось нагрянуть с обысками по всем связям фигурантов – получалось что-то около восьми адресов.

– Все это хорошо, – сказал начальник Ивановского розыска. – Вот только что с Ватрушиным делать? Он все-таки член бюро обкома.

Отец Глории, Дмитрий Ватрушин, как руководитель крупнейшего предприятия в области, человек заслуженный и уважаемый, был членом областного бюро обкома, то есть входил в партийную номенклатуру. Со времен незабвенного Никиты Сергеевича Хрущева партийные органы фактически вышли из-под общей юрисдикции и оторвались от народа. Какие-либо правоохранительные мероприятия в отношении функционеров разрешались только с санкции самих партийных органов. А там решения чаще принимались из соображений политиканства и интриг, а не для пользы дела.

У Уланова знакомый сотрудник розыска из близлежащей к Москве области рассказывал, как завел оперативное дело в отношении руководства местного университета. Выяснилось, что оно погрязло в содомии и извращениях. Среди содомитов числились и проректор, и завкафедрой, и аспиранты, и студенты. Такая Гоморра среднерусского розлива. Уголовщина у фигурантов была чистая – мужеложство каралось по позорной статье 121 УК РСФСР. Поскольку ряд развратников относились к номенклатуре, то нужно было идти к первому секретарю обкома и показывать ему материалы оперативного дела. Секретарь обкома, из таких степенных деревенских работяг, с час листал страницы дела, прицокивая языком. Потом гордо, как патриций, выпрямился и озадаченно изрек:

– Педерасты-ы-ы…

А потом метнул молнию:

– Арестовать!..

Так что вопрос по квартире Ватрушиных был совсем не праздным. Но Егорычев заверил:

– В ЦК эта ситуация известна. Завтра утром, чтобы информация не ушла раньше времени, секретарю обкома позвонят.

Больше вопросов не было. Все и так понятно…

На ночь москвичей расселили кого по гостиницам, кого в общежитие Ивановской школы милиции. Выспаться никто не рассчитывал. Некоторые сотрудники в преддверии мероприятия на нервной почве вообще не могли сомкнуть глаз. Других, с более устойчивой нервной системой, подняли ни свет ни заря.

В полшестого утра был общий сбор в здании УВД. Краткий инструктаж – разжевывать никому ничего не надо было, народ собрался опытный и прекрасно знал, что за работа предстоит. И – вперед, на врага, с песней.

По принятым в МУРе правилам при проведении таких масштабных мероприятий сотрудники разбиваются по экипажам. Каждому намечается маршрут выдвижения и дается запечатанный конверт со следственным поручением и постановлением о производстве обыска. В пути конверты вскрываются. Там черным по белому написано, кого обыскивать и «принимать». Инициатор операции обычно руководит из штаба или выдвигается на задержание основных фигурантов.

Резервная группа из трех оперативников и прокурорского координатора осталась в качестве штаба в Управлении. Остальные сотрудники в седьмом часу утра разъехались по адресам.

Одна группа явилась за Глорией, которая накануне навестила родителей и осталась у них ночевать. Следователь предъявил не проспавшимся Ватрушиным постановление о производстве обыска. Были жестко пресечены все попытки хозяина квартиры куда-то звонить, что-то выяснять.

– В случае противодействия проведению следственного действия будет применена физическая сила, – проинформировал старший следователь прокуратуры города Москвы – в годах, с залысинами, с усталыми глазами все повидавшего человека.

Директор объединения собрал волю в кулак, успокоился и пообещал:

– Я член бюро обкома. И вам все это с рук не сойдет. Не надейтесь.

– А я ни на что не надеюсь, – вяло отреагировал следователь. – Итак, прошу выдать оружие, наркотики, иные запрещенные предметы, а также предметы и ценности, имеющие значение для уголовного дела… Что, нет таковых? Ну, приступаем к обыску. Прошу понятых ко мне…

Ватрушин был угрюм, по ходу обыска время от времени кидал едкие замечания. Он оказался в каком-то перевернутом мире. Слишком давно привык к тому, что его слова ловят на лету, что его указания выполняют, что он является одним из столпов мира. А все неприятные ситуации разрешаются звонками, разговорами с вышестоящими товарищами. И вдруг сейчас, в своем доме, он никто. И нет на нем брони из дорогого костюма и галстука, а есть лишь жалкий адидасовский спорткостюм, не тянущий даже на плохонькую кольчужку. Охватить это умом он никак не мог. Он еще надеялся – все может исправить один звонок.

Через некоторое время хозяин квартиры все-таки прорвался к телефону. Начал названивать руководству областного УВД. Потом в обком, где, как в войсковой части, был круглосуточный дежурный. В обкоме ему сказали, что молчание – золото, и в его положении лучше вести себя потише.

Глория во время обыска была как замороженная. Казалось, она с трудом понимает суть происходящего. Когда ее уводили из квартиры, она вдруг встрепенулась и закричала:

– Папа-а-а-а!

Ватрушин ринулся к ней, пытаясь оттеснить оперативников:

– Доченька, я тебя вызволю!

– Папа! Они все врут! Это неправда! Не верь! Папа-а-а!

– Они ответят, дочка!

Он снова рванулся вперед, но один из оперативников профессионально заехал ему локтем под ребро, сбив дыхание, и спросил:

– Хотите за нападение на сотрудников ответить?

На этой душераздирающей ноте закончился обыск у Ватрушиных. Ничего относящегося к делу найти не удалось.

В то же время опергруппа во главе с заместителем начальника МУРа Егорычевым прибыла к частному дому молодой семьи Шушкановых. По информации наружного наблюдения, Роман был на месте в гордом одиночестве. Обычно просыпался он не раньше десяти, ведя образ жизни среднестатистического паразита.

Сотрудники подошли к двери. Домик был не первой молодости, но достаточно добротный, со следами недавнего ремонта.

Вечная проблема – как зайти на адрес. Постучать? Неизвестно, что предпримет фигурант.

Егорычев вопросительно посмотрел на Викентьева. Тот в ответ негромко пообещал:

– Сделаем!

Примерился и с омоновской лихостью врезал ногой по двери.

Все-таки настоящее его призвание – вышибать двери и входить в хаты, где ждут со стволами, гранатами да финками озверевшие бандиты.

Хозяин гостей не ждал. Он мирно спал. Толком ничего и не успел понять, как сильные руки сдернули его с металлической, с шишечками, кровати, покрытой пышной периной. И прислонили к стеночке, чтобы не рухнул на подкашивающихся ногах.

– Роман Витальевич Шушканов? – спросил стоящий немного в стороне молодой прокурорский следователь.

– Гхмы, – откашлялся Роман. – Ну…

– Вы Шушканов?

– Я Шушканов.

– У вас дома будет произведен обыск по уголовному делу номер… – следователь выдал длинный номер, указанный в постановлении.

– При чем тут я? – заволновался Шушканов. – Зачем все это?

– Ух ты, – Викентьев подошел к круглому столу в середине комнаты и щелкнул ногтем по изящной вазе, от чего по комнате поплыл тонкий хрустальный звон. – Хорошая ваза. Адмиральская.

– Что? – уставился на него Шушканов.

– Адмиральская ваза. С улицы Горького… Есть что сказать?

– Нет… Вы ошиблись!

– Начинаем обыск, – произнес чеканно следователь.

Через пятнадцать минут на кухне на верхней полке массивного растрескавшегося буфета за жестяными коробками с крупами и сахаром отыскался орден Красного Знамени, которым был награжден вице-адмирал Богатырев.

А еще через час запищал миноискатель в огороде. Там был закопан полиэтиленовый пакет с двумя орденами Ушакова первой степени.

Вся добыча была разложена на столе в большой комнате.

– Ну что, Роман, – посмотрел Егорычев на сидящего на стуле растерянного задержанного и кивнул на находки. – Из-за этого ты стариков стулом бил и в больницу отправил?

Шушканов поднял глаза на заместителя начальника МУРа и переспросил:

– В больницу?

– Да… Ладно, лясы точить с тобой времени нет. Вот тебе листок бумаги. Вот тебе ручка. Пиши признательные показания. Собственноручные. Что, не хочешь себе немного помочь?.. Тебе не выкрутиться. Все равно тебя опознают.

– Это да, – кивнул Шушканов.

– Тогда пиши. Грамотный же. Незаконченное высшее образование.

– Я не хотел никого бить. Так получилось…

– Вот и это напиши. Все пиши, как было…

Шушканов зажмурился что есть силы, потом резко открыл глаза. Замычал, как от зубной боли. И принялся яростно строчить тридцатикопеечной шариковой ручкой, местами продирая насквозь лист пожелтевшей бумаги…

Глава 4

Уланову досталась самая беспокойная часть работы – с цыганами. Кто не общался с этим свободолюбивым народом, тот и вообразить себе не может, что это значит на практике. Мероприятие явно не для слабонервных, и нужно быть готовым ко всему, включая выстрел в спину от главы семьи или шило в бок от десятилетнего цыганенка.

С учетом отрабатываемого контингента в помощь Уланову дали бойцов специальной роты Ивановского УВД – аналога московского ОМОНА. Это подразделение состояло из здоровенных тренированных громил, одним своим видом подавляющих всякие мысли о сопротивлении или дурном поведении. Цыгане по опыту знали их тяжелую руку.

В поселок Конноармейский Уланов прибыл на белой служебной «Волге» в сопровождении автобуса «ПАЗ» с полутора десятками бойцов. Ему предстояло обыскать целую усадьбу семейства Золотаревых.

Еще на подъезде Уланов из окна «Волги» смог рассмотреть огороженный высоким сетчатым забором обширный участок с двумя добротными кирпичными домами и несчетным количеством хозяйственных построек. Там стояли старенький «газик» и новый «Москвич». Играли дети, которые, завидев приближающиеся машины, бегом кинулись в дом.

Бойцы спецроты лихо перемахнули через забор, подставляя друг другу руки, как на тренировках. И вот уже ворота открыты, и милиция растекается по участку, стремясь к домам и постройкам.

Удар ноги – входная дверь большого дома вылетает. Вперед!

Изнутри послышались крики, вопли, детский и женский ор.

– Ай, что творишь?!

– Чтоб тебя разорвало! Чтобы у тебя рог вырос!..

– Не трогай дитя!..

Глухие звуки ударов… Стук переворачиваемой мебели… Стеклянный звон – что-то расколотили… Истошный женский визг. Шлепок пощечины. И уже жалобный скулеж.

Уланов, стоя на пороге и спокойно слушая эту какофонию, наконец, кивнул слегка напрягшемуся прокурорскому следователю:

– Пора.

Когда они зашли в помещение, порядок там уже был восстановлен. Все цыганское семейство в количестве трех женщин, четверых детей, двух парней и пожилого усатого мужчины было собрано в просторной зале, занимавшей большую часть дома. Здесь все было по-цыгански вычурно – росписи на потолках, старая резная мебель, тяжелые ковры. Имелся даже камин. И хрусталь, хрусталь, хрусталь. Да, достаток тут не переводился.

Старшая цыганка в махровом ярко-красном халате и кучерявый крепкий парень в желтой рубашке и потертых джинсах решили, похоже, продемонстрировать горячий норов, и теперь их запястья украшали наручники.

Уланов окинул взором семейство Золотаревых. Вон тот, смирно сидящий за столом чернявый, невысокий, с испуганными, но одновременно и вызывающе наглыми глазами молодой человек на вид лет двадцати трех – это, видимо, и есть Жиган.

Коренастый, похожий на работягу с «Серпа и Молота», следователь объяснил, по какому проводу незваные гости заглянули на огонек.

– Какие ордена? – заголосила хозяйка дома в красном халате. – Нас ваше государство не награждает! Вы послушайте его – ордена!

Начался обыск. Вскоре на столе выросла гора золотых изделий, извлеченных из шкатулок, коробочек, сахарниц. В красном углу стоял целый иконостас. Судя по тому, что старшая цыганка все время истово крестилась, она была верующей и иконы у нее не просто для красоты.

В обоих домах не нашлось ничего примечательного. Даже завалящего пакета с наркотиками не было. В последнее время цыгане активно торговали этой дрянью. Хотя спроса особого в СССР не было, но в узкой среде наркоманов зелье стоило дорого. И по оперативной информации, семья Золотаревых имела свою клиентуру, которую снабжала марихуаной.

Интереснее было осмотреть пристройки. Глава семьи был кузнецом, работал по металлу и обучал этому своих сыновей.

– А ведь тут, похоже, золотишко лили, – следователь постучал пальцем по форме для литья металлов. – Я в металлургии понимаю. На заводе работал.

– То есть здесь золотишком промышляли, – кивнул Уланов. – Изымаем и вносим в протокол.

Обыск продолжался пять часов. Оперативники и все стены простучали, и полы местами вскрыли. И ничего не нашли. Пора было сворачиваться.

– Давайте еще раз вон ту пристройку с металлоискателем посмотрим, – предложил Уланов. – А то поверхностно проверили.

– Любой каприз за ваши деньги, – хмыкнул сержант спецроты, ответственный за металлоискатель, обычно использовавшийся при поиске оружия.

Сотрудники, хозяин дома, Жиган и понятые наблюдали, как сержант, чутко прислушиваясь к сигналам в наушниках, водит из стороны в сторону металлоискателем, напоминающим выкрашенную в зеленый цвет металлическую швабру.

Когда металлоискатель тонко, по-комариному запищал, это слышали все. И по тому, как побледнел Жиган, стало понятно – наткнулись на что-то важное.

Уланов простучал пол в месте, где был локализован сильный сигнал. Попытался приподнять плотно подогнанную деревянную доску. Не получилось. Кивнул с интересом ожидающим развязки бойцам спецроты:

– Надо бы вскрыть.

Бойцы с готовностью, с помощью лома и такой-то матери, быстро взломали покрытие. Под полом обнаружилась просторная ниша тайника.

Следователь надел хирургические перчатки и аккуратно, чтобы не смахнуть возможные отпечатки пальцев, с трудом извлек из тайника увесистый мешок. Развязал тесемку и на столярный стол в центре помещения высыпал груду слитков серебра – килограмм на восемь минимум – и пару небольших слитков золота.

– Как объясните происхождение предметов? – спросил он.

– Не наше, – твердо сказал усатый хозяин дома. – Не знаю, что это. Первый раз вижу в жизни такое. Золото, бывает, вижу. Но в слитках не вижу. Только в кольцах…

Он уже начал лепить отмазки. И врал совершенно бесстыдно.

– Это мы разберемся, – пообещал Уланов.

– Еще что-то есть. – Следователь вытащил объемный прямоугольный сверток и стал разворачивать тряпки. – И что у нас здесь?

Всеобщему взору предстали три небольшие иконы и церковная книга.

– Тоже не знаете, что это? – спросил следователь.

– Не наше! – сипло произнес Жиган. – Никогда не видел.

Старший цыган посмотрел на него сурово – мол, куда лезешь поперек батьки в пекло. Но Жиган уже прикусил язык, проклиная свой испуг и несдержанность.

– Ну-ка, посмотрим. – Уланов внимательно осмотрел маленькую икону и довольно улыбнулся. – Пятнадцатый век. Хорошая вещь. Музейная вещь. Дорогая вещь. А вы ее в сарае держите. Непрактично это…

С обыском закончили. Пока дописывался протокол, Уланов все пытался обдумать порадовавшие его результаты обыска и ситуацию в целом. И наконец, больше интуитивно, чем на логике, составил в уме схему. И решил ковать железо, пока горячо. После того как все подписи были поставлены, отвел Жигана в отдельную комнату, где обрадовал:

– Поедешь с нами, ромалы.

– Зачем? – напряженно посмотрел на него Жиган.

Для него это был удар ниже пояса. Он надеялся, что милиция уедет. Ведь неизвестно, кто именно из всех проживающих в доме имеет отношение к находкам. А пока милиция разберется во всем и приедет за ним снова, он уже будет далеко отсюда. Но его везут в город. Наверное, в тюрьму. А из тюрьмы так просто не сбежишь.

– А ты не знаешь? – спросил Уланов. – Объяснить?

– Объясни…

Уланов внимательно, в упор, посмотрел на цыгана. Тот выпрямился и нагло усмехнулся.

– Старушку-то сам монтировкой бил? – спросил муровец. – Или помог кто?

Жиган вздрогнул.

Уланов иконы из тайника узнал сразу. Недавно в деревне в Костромской области было совершено убийство старой женщины и похищены три иконы. Поскольку перед кражей сотрудники краеведческого музея, изучавшие сокровища родного края, побывали у старушки и сфотографировали ее уникальное богатство, в распоряжении следствия имелись хорошие описания и изображения святых ликов. Ориентировки были разосланы по всей стране. Видел их и Уланов. А на иконы, цифры и лица у него память была исключительная.

– Я не бил никого, – произнес Жиган, ощущая, что язык отказывается его слушаться.

Насколько Уланов помнил детали этого спецсообщения, старушка была убита тяжелым предметом, скорее всего, ломиком или монтировкой. Жила она в отдаленной деревне, куда можно добраться только на машине. У каждого автолюбителя в багажнике есть монтировка, вполне годящаяся в качестве орудия убийства. А вот собственные машины есть далеко не у всех. У Романа Шушканова она имеется. А эти двое дружат. Вполне можно было предположить, что старушку забили они вместе.

– А кто бил? – кинул Уланов пробный шар. – Рома?

Жиган с отчаянием посмотрел на муровца и воскликнул:

– Знал же я, к чему все придет! Знал!

– Оно ведь всегда к этому приходит, – рассудительно произнес Уланов.

– Рома с ума сошел! Просто сошел с ума! Я его хотел сам пришить! Потому что он сошел с ума! И прямо толкал нас в тюрьму! А я пожалел его! Не решился! – Жиган всхлипнул, вытер нос рукавом рубашки. – Надо было его порезать! Надо!

Глава 5

– Женщинам нельзя доверять машины и шашлык, – выдал одну из своих сокровенных истин Георгий Петрович, поворачивая шампуры на мангале. От жарящегося, хорошо замаринованного мяса исходил волшебный аромат.

– С одной стороны, да. С другой стороны, столько рабочей силищи пропадает, – кивнул Уланов на беззаботно слоняющихся по дачному участку дам.

В эту субботу дядя пригласил его с семьей на дачу. И теперь племянница захватила в плен Никитку – они всегда, несмотря на разницу в возрасте, идеально находили общий язык. А дядина жена Елена Павловна водила Катю Уланову с экскурсией по просторному участку в пятнадцать соток, демонстрируя плоды своей мичуринской деятельности – груши, грядки с клубникой и прочие лютики-цветочки. И все ждали разрекламированного шашлыка, которым занимались мужчины.

– Так, немножко водой сбрызнем, – Георгий Петрович кинул несколько капель на мясо и приценился с видом знатока. – Главное, не пережарить… Готово!

Блюдо с шашлыком нашло свое почетное место в центре уже накрытого длинного дощатого стола, вкопанного на участке под разлапистыми елями.

– Надо соседа пригласить, а то он нам не простит, – сказала Елена Павловна.

– Обязательно, – кивнул Георгий Петрович.

– Я схожу. – Елена Павловна отправилась на соседний участок.

А все семейство расселось за щедрым столом. Шашлык, салаты из свежих овощей, вареная картошка с вологодским маслом, соленья на природе и выглядели, и на вкус казались куда лучше, чем в городе. Все потому, что приправлены свежим воздухом, окутаны шуршанием листьев и переливами птичьих голосов, освещены ласковым солнцем.

Настроение за столом царило расслабленно-эйфорическое. Особенно у Уланова – он вообще ощущал себя спортсменом-марафонцем, только что завершившим тяжелую дистанцию. Только сейчас, расслабляясь на даче с родными людьми, он понял, сколько сил и нервов взяло у него это расследование. И как сладок запах победы!

Елена Павловна привела пожилого, худого, с бородкой клинышком мужчину, обладавшего типично профессорской внешностью. Он и был профессором МГУ, известным математиком Порфирием Андреевичем Буровым.

– Привет добрым соседям, – поприветствовал он всех.

Уланов знал его давно и поздоровался как со старым знакомым.

– Дамам вина, – сказал Георгий Петрович. – Мужчинам что покрепче. Детям компот с газировкой.

– А я что, ребенок? – возмутилась Вероника.

– Sí, señorita[1], – кивнул Георгий Петрович.

– Ya no soy un poco[2], – блеснула Вероника знаниями испанского, приобретенными на переводческом факультете Военного института.

– Маленькая, маленькая, – заверил Георгий Петрович, но красного грузинского вина ей немножко налил.

– А вот ты точно маленький. – Вероника налила Никитке газированный напиток «Байкал» со сказочным лесным запахом.

На свежем воздухе и еда, и выпивка пошли очень хорошо. И ощущение гармонии только росло. Звучали непринужденные разговоры: женщины – все о модах, мужчины – о науке, дети – обо всем.

– Ну, за светлое будущее, – поднял тост Буров.

– Это правильно, – чокнулся с ним Георгий Петрович. – Оно нам пригодится.

– Вы в него верите, Порфирий Андреевич? – спросила Катя.

– Оно неизбежно, уважаемая Катерина… Но, к сожалению, не близко.

– Нам и сейчас неплохо, – отметил Уланов.

– Это временно, – хмыкнул Буров.

– Почему?

– Думаю, развалится скоро все.

– Что все? – не понял Уланов.

– СССР.

Уланов икнул от неожиданности. А полковник КГБ только усмехнулся:

– Ну вот, Порфирий Андреевич, опять вы за старое…

Буров был заправским диссидентом. Не из тех, кто устраивал демонстрации на Красной площади, протестуя против того, что евреев, работавших на режимных предприятиях и имеющих доступ к государственной тайне, не выпускают за границу. Он больше ратовал за былинную Русь-матушку и к коммунистической власти относился с известной долей скепсиса. За эти взгляды его в свое время лишили гражданства и выкинули за границу. Потом снова вернули. Математиком он был от бога, делал уникальные расчеты, в том числе для оборонки, но своих взглядов скрывать не собирался.

Георгий Петрович не уставал при каждой встрече вести с математиком дискуссии, которые вполне можно было расценить как антисоветские, притом с обеих сторон. Но что позволено Юпитеру, то не позволено быку. А полковник КГБ был Юпитером.

– Это почему наш СССР должен развалиться? – возмутилась Катя, еще не привыкшая к манерам математика.

– Причина простая. Счастье.

– Какое счастье? – удивился Георгий Петрович.

– Обычное счастье, – улыбнулся Буров. – Мы живем слишком счастливо.

– Ну да, – хмыкнула Катя, уже полгода раздумывавшая, как перекрутиться с деньгами и все-таки купить югославскую стенку, на которую подходила длинная очередь в мебельном магазине.

– Поверьте, я поколесил по миру, – произнес Буров. – Знаю, как там, за рубежом. И авторитетно заявляю – более уравновешенной, спокойной и достойной жизни нет нигде.

– По товарам народного потребления такого не скажешь, – возразила Катя.

– Товары, – усмехнулся Буров. – Тряпки, кухонные комбайны, магнитофоны – это все такая ерунда. Откалибровать при определенной настойчивости и технократическом подходе нашу экономическую систему, которая может концентрировать все ресурсы на определенных прорывных участках, проблем не составит. Погубит нас не экономика, а всеобщее счастье.

– В чем же оно?

– Мы знать не знаем, что такое бешеная жизнь в условиях тотальной конкуренции. Что такое вечная погоня за деньгами, благами цивилизации, как во всем мире. Что такое невостребованность. Государство нам не даст пропасть, заболеть, умереть. Зато даст все возможности развиться творческому началу. Найти специальность по душе.

– Тогда почему мы при такой радости должны развалиться? – не отставала Катя.

– Потому что счастливые люди – это страшная разрушительная сила.

– Парадокс какой-то, – отметил Уланов.

– Почему? Счастье – это расслабленность, наивность и беззащитность. Мы не за железным занавесом, мы за каменной стеной, которой отгородились от всего мира. Нам все всё должны уже по факту рождения. Мы пользуемся счастьем, за которое не боролись, и воспринимаем его как данность. А когда у нас чего-то нет – импортного гарнитура и машины, – нас это страшно бесит – как же о нас не позаботились. Эдакое иждивенчество.

– Ну, вы расписали, – поморщилась Катя.

– Весь мир живет другими законами – ты отвечаешь за себя сам, и твое счастье в твоих собственных руках. Его надо вырвать, пусть даже с мясом. И рано или поздно тот мир придет сюда. Счастливых людей легко обмануть, напугать. Сломать. Несчастные же уже напуганы и ждут только худшего.

– Можно поспорить, – покачал головой Уланов.

– А вы не спорьте. Просто представьте, что будет, если начнется настоящий кризис? Во всем у счастливых иждивенцев сразу станет виновата страна, которая просто будет разрушена под их аплодисменты. Мы, такие милые и славные, не выдержим испытания. А после этого счастливыми нам уже не быть. Многим вообще не быть и не жить. – Тень набежала на лицо старого математика.

– Войну выдержали, – возразил Уланов.

– А это будет другая война, – сказал Буров. – Не пулями, а искушением. И наивным счастливым душам в ней не победить.

– Это вы так вот просто похоронили нашу страну? Лишили ее будущего?

– Россию будущего лишить невозможно. Оно будет. Просто жесткое. Возможно, кровавое…

– Войны только не хватает, – кивнул Георгий Петрович. – Афганистана вам мало?

– Афганистан? Мелкий колониальный конфликт. Несколько тысяч молодых людей с вьетнамским синдромом – мол, мы воевали, а вы в тылу жировали, поэтому сопьемся назло стране, которая нас посылала на войну. Это не та война, которая способна вызвать тектонический сдвиг. Будет настоящая встряска. Может, оно и к лучшему. Еще Гитлер говорил: нация за двадцать лет без войны деградирует.

– Нашли авторитета, – хмыкнул Георгий Петрович.

– Авторитет. Он не тот клоун, как его рисуют. Знал толк в некоторых вещах. Так что железные времена смоют с нас счастливую наивность и иждивенчество. И предстанет миру опять, как было всегда, русский ратник во всеоружии.

– А светлое будущее? – спросила завороженная жутковатым рассказом Вероника, которая так и держала в пальцах ягоду клубники, забыв о ней.

– Будет. Когда захребетное наивное счастье станет счастьем выстраданным. И тогда встанет в головах все на место – кто мы и зачем мы… А вообще, хоть КГБ и не одобрит, скажу: Бог с Россией. Не пропадем.

– Ну вы завернули, профессор, – покачал головой Георгий Петрович. – На полновесную статью об антисоветской пропаганде и агитации.

– Да хоть сейчас забирайте.

– Нет, мы лучше выпьем и трезво рассудим. – Георгий Петрович потянулся за бутылкой.

Пить Уланову как-то расхотелось. На него застольная дискуссия подействовала угнетающе. Он подумал, что у него напрочь искажено мироощущение. Смещен угол обзора. Он с утра до вечера видит толпы криминального элемента, отбросов общества. Дядя воспринимает все сквозь призму ожесточенных баталий большой политики. Но ведь они же живут в огромной стране. В стране честных работяг, сплоченных трудовых коллективов. Учителя, инженеры, научные работники, рабочие – все со своим маленьким, уютным счастьем. Им правда хорошо. И что же, если верить математику, они все обречены на тяжелые испытания самой поступью истории? Гигантские жертвы Гражданской, Великой Отечественной, нереальное напряжение всех народных сил при строительстве нового хозяйства, бесчисленные подвиги, которые позволили создать этот мир, – что, все будет зря?! Нет, если принять эту концепцию, то хоть в петлю лезь…

– Покурим, – по традиции предложил Георгий Петрович, подходя к племяннику, который, опершись о поручни веранды, смотрел на закатное солнце. Оно садилось за подмосковные леса, перламутром окрашивая серебристую полоску реки Клязьмы.

– Курить еще не начал, – так же традиционно ответил Уланов.

– Ну и молодец… Задел тебя математик? Это он мастер. Недаром его наша контора до сих пор пасет.

– Ну а ты хоть немножко допускаешь, что он прав?

– Он прав, Миша… У меня давно складывается ощущение, что верхушка решила сдать страну.

– Что?

– Сдать завоевания социализма. Повернуть все назад. Влиться в главное мировое русло.

– Сдать социализм? Зачем?!

– Некоторые считают, что он неэффективен и неконкурентоспособен, что заведомая чушь. У остальных в основе тупо шкурный интерес. Чтобы владеть не должностью и госдачей, которые у тебя отберут в пять секунд, а собственностью, капиталом и недвижимостью.

– Насколько все это реально?

– Ты не замечаешь? Подросла молодая партийная поросль, у которой на мордах написано – дайте нам владеть, а не подчиняться… Скоро пойдет большая качка. Андропов болен и долго не протянет. А его идеи по мягкой и постепенной трансформации системы и вхождении ее в мировое сообщество угробят его же воспитанники, которые захотят всего и сразу. И будет то, о чем говорил математик. И мы, счастливые и наивные, уже не в силах ничего остановить… Это все в воздухе витает. Ты не чуешь запах озона? Как перед грозой?

– Еще как чую. Только что делать?

– Держаться. Все равно нам в итоге придется наводить порядок…

– Где силы взять?

– В своем деле. Выполняй его честно. Вон, убийство Богатырева раскрыли. Молодцы. Многие вам за это сказать спасибо хотели бы… Главное – честно выполнять свое дело… И быть готовым однажды броситься с последней связкой гранат под танк…

Глава 6

– Зачем ты стариков убил? – остановившись напротив сидящего на стуле Шишканова, спросил заместитель министра внутренних дел.

– Убил? – Роман поднял глаза. – Как убил?

Ведущий допрос руководитель следственной группы Штемлер смачно выругался – правда, про себя, поскольку вслух костерить матом высокопоставленных особ опасно для карьеры.

С самого начала работу с обвиняемыми следствие строило на простом тактическом приеме – у «термитов» поддерживалось убеждение, что Богатыревы живы и будут давать показания. И одной неосторожной фразой игра была порушена.

Вдоволь налюбовавшись подонком, генерал отбыл к себе на олимп – в просторный, кондиционированный кабинет. Оставив руководителя следственной группы со свалившимися в результате идиотского разговора проблемами.

– Это правда? – глухо спросил Шушканов, когда дверь за генералом закрылась.

– Правда, – кивнул Штемлер. – Но сути дела не меняет.

– Меняет…

Действительно меняло. Потерпевшие мертвы, и, значит, имеется куда больше возможностей морочить голову следователям. Кроме того, даже последнему болвану понятно, что за убитого адмирала суд однозначно приговорит к расстрелу…

После этого известия Шушканов закрылся для контакта. Стал или вообще отказываться от показаний, или включал дурака: не знаю, не видел, не причастен. Штемлеру пришлось приложить немало усилий, чтобы вновь его разговорить.

Содержали арестованных в следственном изоляторе КГБ СССР в Лефортово, который по сравнению с другими СИЗО выглядел курортом и по кормежке, и по интерьеру камер, и по режиму содержания. Но оперативники там недаром хлеб ели. Они использовали весь арсенал оперативных методов работы с арестованными с целью расположить их к сотрудничеству со следствием и выявить новые эпизоды. Да и Штемлер был слишком опытный прокурорский следователь. Он умело, настойчиво, изо дня в день вел наступление на позиции противника. Виртуозно играл на слабостях преступников – страхе, тщеславии.

Жиган боялся до икоты. Он пытался хитрить, выторговывать себе жизнь и все валил на Романа. Ему пришлось полностью признаться в двух убийствах и прочих преступлениях, и теперь он уповал только на милость суда.

Глория была как загипнотизированная. Придавленная, неразговорчивая. Оживлялась только, когда речь заходила о ее драгоценном супруге. Создавалось ощущение, что она не то чтобы связана с ним страстью и любовью, а намертво скреплена стальными канатами психологической зависимости. Но тоже – слово за слово, и в ее обороне пробивалась брешь. Ее угнетала и страшила неволя. Она тоже начала говорить.

И Роман постепенно стал распускать язык. Но по другой причине. Судя по всему, он гордился тем, что сделал. Он считал, что в своем душевном безобразии и скотстве достиг вершин совершенства. В конце следствия он, уже не таясь, бахвалился своими подвигами.

Прошла осень. Потом зима. Снегу навалило столько, что вдоль московских дорог стояли полутораметровые сугробы, с которыми отчаялись бороться городские службы… Холодную весну сменило дождливое лето, а затем не менее дождливая осень. К ноябрю 1984 года Штемлер, наконец, смог подбить итоги этого длинного тяжелого дела. А они были впечатляющи.

В Московской, Костромской, Вологодской, Ярославской областях, на Украине и в Прибалтике «термиты» совершили более сорока преступлений. Грабежи, кражи, разбои – все с целью завладения культурными и историческими ценностями, в основном орденами Великой Отечественной.

Как любой жулик, Роман был обаятелен, обладал талантом втираться в доверие. Он входил в дома под видом журналиста или историка. Были у него любимые щипчики для сахара, которыми он научился владеть виртуозно. Увидев китель с наградами, он просил ветерана принести воды, оставшись один, успевал в считаные мгновения этими щипчиками откусить дорогостоящий орден от ничего не стоящей планки.

Пару раз у него едва не было сбоев из-за бдительности потерпевших, и он посчитал, что куда лучше работать вдвоем. Когда он подбил на преступную деятельность жену, то все у них стало проходить на удивление гладко. Глория была не слишком контактна и не умела так располагать к себе людей, но зато отлично овладела искусством закатывать глаза и симулировать приступы. Расчувствовавшиеся старички тут же бежали за лекарствами и водой, чтобы вскоре получить повод еще один раз разочароваться в людях.

Было доказано убийство «термитами» четырех человек. Еще двое ветеранов скончались от инфарктов после визита «журналистов». Многие попали в больницы…

– Не раскаиваетесь, что Глорию втянули в свою деятельность? – спросил Штемлер на очередном допросе.

– Ну, может, немного. – Шушканов призадумался, а потом отрезал: – Она взрослый человек. Знала, что к чему. Так что пускай отвечает, как и я. В полной мере. По всей строгости.

– И не жалко?

– Жалость – удел слабаков, – отчеканил Роман. – А я таким никогда не был…

В основном семейная пара работала по провинциям. Но однажды в компании Глория разговорилась со своей знакомой, которая училась на журналистском факультете МГУ и приехала домой в Иваново на каникулы. Подружка ей поведала, что журфак готовит «Книгу памяти», студенты ходят по наиболее знаменитым ветеранам, пишут про них статьи. Обладая восторженным образом мыслей, начинающая журналистка выдала несколько имен:

– Представляешь. Генерал Архипов, дважды Герой Советского Союза. А адмирал Богатырев – какой типаж! Керченский десант. Два ордена Ушакова. Очень героический человек…

Принимавший участие в застолье Роман навострил уши. Два ордена Ушакова – это богатство. На западных аукционах цена на каждый из них доходит до сорока тысяч долларов. Одним ударом можно обогатиться и не думать ни о чем на много лет вперед.

А дальше технология отлажена. Супруги приехали в Москву. Добыв в справочном ларьке адрес, направились по нему. Заместитель председателя Всесоюзного Совета ветеранов Богатырев журналистов уважал и поддерживал их в стремлении донести до советских людей правдивые слова о подвигах Великой войны.

В первый визит их спугнул знакомый ветерана, которого принесла нелегкая в неурочный час. Вторая встреча закончилась тоже ничем – разговор проходил в большой комнате с адмиралом и его супругой, и оба были немножко настороженные. Нине Аркадьевне Богатыревой с самого начала не понравились эти ребята, и она пристально за ними наблюдала. Пришлось «термитам» пустыми возвращаться на «Москвиче» в Иваново. Никогда они еще не ходили два раза на одну квартиру. Обычно все получалось влет. А тут – разочарование за разочарованием.

– Понимаете… – Шушканов оловянными глазами посмотрел на следователя, – мне как будто вызов бросили. Адмирал стал моим противником. И мне нельзя отступить. Даровать ему победу? Кто я тогда буду в своих глазах? Я решил взять эти ордена. Взять во что бы то ни стало.

– И прихватили в следующий визит монтировку, – кивнул Штемлер.

– Мне даже интересно было, смогу ли я ударить ею по черепу.

– Смогли.

– Еще как! – мимолетно улыбнулся Роман. – Справился. Иного и не могло быть…

Молодые супруги заявились к Богатыревым, когда не было еще и восьми утра. На удивленные вопросы – а не рановато ли, Роман сбивчиво выдал историю о том, что им надо на картошку в подмосковный колхоз, поэтому у них с собой такая большая сумка. Но перед отъездом необходимо закончить материал. И они были впущены в дом, хотя супруга адмирала задала недоуменный вопрос:

– Какая картошка в июле?

– Мы готовим базу для однокурсников, – выкрутился Шушканов. – Работы очень много. Торопимся.

С самого начала стало понятно, что трюк с тихой кражей не пройдет. Богатырева смотрела на них с недоверием. И когда Глория, закатив глаза, попросила воды, женщина жестом остановила мужа, мол, я сама, и отправилась на кухню. Роман, якобы решивший ей помочь, кинулся следом, прихватив в прихожей монтировку. После первого удара старая женщина не упала, только обернулась, вскрикнув и глянув на него как-то удивленно. А он нанес еще удар. И еще.

Адмирал прибежал на шум и, как положено старому вояке, с ходу бросился в свой последний бой. Скорее всего, он просто задавил бы Романа как кутенка, даже в свои преклонные годы. Но у убийцы была монтировка, и, значит, преимущество было на его стороне.

– Я его бил, – вспоминал Роман. – Он вставал и бросался на меня. Я его снова бил. Он снова падал и бросался. Это было страшно. Я никак не мог лишить его сознания.

Монтировка, казавшаяся увесистой, оказалась в бою не такой грозной. Драка переместилась в комнату. Чтобы добить старого ветерана, Роман схватил тяжелый крутящийся стул для пианино. И бил снова…

«Термиты» уходили, кинув в большую сумку китель адмирала с орденами, врученными за подвиги во славу Отечества. В сумке нашлось место и для двух хрустальных ваз. Глория быстро прикинула, как хорошо они будут смотреться в интерьере их нового дома, и решила во что бы то ни стало утащить с собой. Перешагнув через тело убитой женщины, она взяла со стола вазы и аккуратно завернула в кухонное полотенце, чтобы ненароком не разбить по дороге.

Всем участникам шайки была проведена стационарная судебно-психиатрическая экспертиза в Институте судебной психиатрии имени Сербского. У Романа Шушканова были выявлены психопатические черты личности. Но все трое были признаны вменяемыми – то есть на момент совершения преступления могли осознавать свои действия и руководить ими.

Глядя на знакомящегося с материалами дела Романа, следователь не мог избавиться от чувства, что имеет дело с какими-то пришельцами из другого мира. Видел он за свою жизнь много законченных мерзавцев, убийц, маньяков. Но такого всеобъемлющего равнодушия к своим жертвам не встречал ни у кого.

– Роман, а вы в инопланетян верите? – усмехнулся Штемлер, встряхивая головой и отгоняя дурацкие мысли.

– Не верю, – с вызовом произнес Шушканов.

– Может, и зря…

Глава 7

Стрелки на циферблате на стене родного кабинета на Петровке, 38 показывали третий час ночи. По идее, надо садиться в машины и отчаливать домой. Но двигаться Уланову не хотелось.

Голова у него была пустая, как картонная коробка из-под обуви. И после двух бессонных ночей сна не было ни в одном глазу. Зато очень хотелось есть. Эх, свиную отбивную бы сейчас. Или тарелочку борща со сметаной. А лучше две. Это была его обычная психологическая реакция на окончание очередной безумной охоты на тех, кто, как поется в известной милицейской песне из фильма «Следствие ведут знатоки», «кое-где порой честно жить не хочет».

Почти трое суток холодного ноября 1984 года одиннадцатый отдел реализовывал оперативное дело по группе квартирных разбойников, работавшей по жилищам работников Внешторга и управления обслуживания дипломатического корпуса. У бандитов на вооружении имелся пистолет, так что дело находилось на высочайшем контроле – не положено в СССР нападать на квартиры с использованием огнестрельного оружия.

Маслов месяц назад получил информацию о двух фигурантах, и все это время проводилась разработка группы в рамках дела оперативного учета под условным наименованием «Гиены». Материал был еще сыроват, не установлены все члены группы и эпизоды преступной деятельности. Но однажды бандиты чуть не застрелили хозяина квартиры, расположенной по Ленинскому проспекту в доме, где находится магазин «Польская гвоздика». Было решено брать их по жесткому варианту и колоть, колоть, колоть. Сработало – пять человек арестованы, двое подались в бега, но далеко не уйдут…

Оперативники не ели, не спали. Гонялись за фигурантами, оформляли их в камеры, выбивали признательные показания, порой жестко – милиция не любит, когда в таком спокойном городе, как Москва, бандиты машут пистолетами. А пару часов назад Уланов из тайника в гараже подозреваемого извлек два пистолета «ТТ».

Основная работа закончена. И Уланову казалось, что вокруг как-то тихо и безжизненно. Не нужно никуда мчаться, воевать, задерживать преступников. Бег жизни будто замер. Вот, даже и спать не хочется. Он себя знал – потом проспит часов пятнадцать, встанет весь разбитый, но живой. Лиза тоже держалась – правда, ей удалось вчера немножко поспать, пока ее снова не закружила эта круговерть.

– У нас там ничего съестного не завалялось? – спросил Уланов.

– Разве если только завалялось. – Лиза вытащила из холодильника бутерброды с сервелатом, положенные еще три дня назад, перед началом всей этой катавасии. – Засохли все.

– А зубы на что? – хмыкнул Уланов, откусывая кусок зачерствелого хлеба.

Они выполнили свою работу. Сделали свое дело. Город стал немножко чище. Но по большому счету это ничего не меняло. Колесо истории продолжало раскручиваться, и Уланов, всем своим существом ощущая этот бег, боялся будущего.

За время, прошедшее после задержания «термитов», страну неслабо лихорадило. От почечной недостаточности в феврале 1984 года умер Андропов. На его место назначили тяжелобольного семидесятилетнего Константина Устиновича Черненко. Все понимали, что ненадолго – это такой небольшой выигрыш времени, чтобы кремлевские кланы определились с личностью руководителя страны, который будет устраивать всех. В народе было какое-то злобно-ироничное отношение к этой смене высших должностных лиц государства, тоже сопряженное со страхом за будущее. Выразилось оно в злом анекдоте. «Вы на похороны Генерального секретаря по приглашению? А я по абонементу…»

Глядя на эти игры, Уланов постоянно вспоминал разговоры с дядей, которого не видел уже полгода – тот не вылезал из командировок на Кавказе и в Средней Азии. Вспоминал и со страхом ожидал последующих событий.

Избиение милиции со стороны руководства Министерства продолжалось, правда, уже без прежнего напора – все-таки появлялось понимание, что работать кому-то надо. Но былого задора у угрозыска не осталось. Слишком многих сотрудников предали, раздавили, унизили за последнее время.

Уланов смахнул рукавом крошки, упавшие на стол. Перед ним под органическим стеклом лежали фотографии Шушкановых. Он не раз порывался выбросить или спрятать их в папку, потому что от них будто исходили волны потустороннего морозного ужаса. Но всегда откладывал, и «термиты» продолжали пялиться на него из-под стекла.

– Дело Шушкановых в суд направили, – сообщил Уланов.

– Когда? – оживилась Лиза.

– Вчера. Так что будем ждать уголовного процесса.

– Как думаешь, что им дадут?

– Не знаю. Я бы всех троих к стенке поставил. Ни на секунду не раздумывая. Чтобы они после отсидки больше никого не убили.

– Жестоко. Но рационально, – кивнула Лиза. – И все-таки я не понимаю. Они же в советских школах учились. По нашим улицам ходили. Ну откуда такое?!

– Социопаты. Термин такой есть. Не слишком в советской психиатрии приветствуемый.

– Слышала, – кивнула Лиза.

– Главная черта социопата – классический эгоцентризм. Все в мире существует лишь для того, чтобы его тешить. Его тело. Его желудок. Но главное – его безграничные самолюбие и самомнение. Люди для него – лишь фигуры в игре и инструменты. Нет чужой боли, чужих чувств, зато его боль имеет воистину глобальное значение. Сталкиваясь с тем, что мир может давать сдачи, социопат искренне удивляется: а нас-то за что? Они обладают мимикрией, легко сходятся с людьми, способны даже вызвать симпатию, но при одном условии – если им это нужно.

– Ну, таких в последнее время пруд пруди, – хмыкнула Лиза. – Люди все больше общаются по принципу: он мне выгоден.

– Можно сказать, что общество в какой-то мере заболевает социопатией. Но это лишь красивое сравнение. На самом деле эти чудовища, слава богу, пока еще редки. И их психика не поддается никакой коррекции. Бывает, что их тянет к себе подобным, хотя ни о какой любви и привязанности речи идти не может. Они просто не способны чувствовать другого человека… Их нельзя перевоспитать – это все врожденное. Им только можно указывать жесткие рамки существования и за попытки выйти за них бить нещадно. А если они вкусят человеческую кровь – тут только отстреливать, потому что они не остановятся. Такие никакого права на жизнь не имеют.

– Скорее всего, ты прав, – кивнула Лиза.

Уланов посмотрел на часы:

– Все, домой пора. Отсыпаться. Отъедаться. И снова в бой.

– Да. Такой бесконечный бег по кругу, – задумчиво произнесла Лиза.

– По кругу – это хорошо. Главное, чтобы не вниз.

– Что ты имеешь в виду?

– Как бы в ближайшее время новые «термиты», как нечистая сила, не полезли изо всех погребов, решив, что пришло их время, – произнес Уланов, которого так и не отпускал тот самый разговор на дядиной даче.

– Типун тебе на язык.

– Но мы же надеемся на лучшее, – усмехнулся Уланов. – Мы счастливые оптимисты…

Эпилог

По приговору Московского городского суда Роман Шушканов получил исключительную меру наказания – расстрел. После объявления приговора у него началась истерика, он кричал, что не хочет умирать, что его не имеют права расстреливать. Потом долго писал кассационные жалобы, забрасывал руководителей страны прошениями о помиловании. Но все было бесполезно. Говорят, что палач вместо положенной одной пули всадил в него три со словами: еще две от меня лично. Монстр был раздавлен.

Глория получила пятнадцать лет. В СССР, в сфере судопроизводства, сплошь и рядом нарушалось гендерное равноправие – практически не было случаев, чтобы представительниц слабого пола приговаривали к смертной казни, хотя, видимо, зря. Женщины иногда творили такое, что и мужчинам не по плечу. Отсидела она от звонка до звонка, несмотря на то что ее отец пытался использовать остатки своего былого номенклатурного влияния и добиться сокращения срока. Судьи и сотрудники колонии отлично помнили, что она сотворила, и все амнистии и помилования прошли мимо нее.

Жигану не суждено было выйти на свободу. В 1990 году во время очередного бунта, которые лесным пожаром охватили в то время тюрьмы и колонии, он был застрелен спецназом управления исправительно-трудовых учреждений.

Контрабандиста Лосева органы следствия не обманули – через пять лет он условно-досрочно освободился. Попытался вновь вписаться в контрабандный бизнес, который начал цвести пышным цветом – предприятиям разрешили заниматься внешнеторговой деятельностью, так что вывезти любое количество предметов перестало быть проблемой. Но с делами не пошло, он получил по рукам. Запил. Начал излишне трепать языком – что-то непотребное о связях со спецслужбами. И погиб при странных обстоятельствах. Равно как и еще трое контрабандистов примерно в это же время. Заодно села за организацию контрабанды половина десятого отдела Второго Главка КГБ СССР, который и занимался борьбой с этой самой контрабандой. Уголовное дело было настолько же вопиющее, насколько и засекреченное.

Гетман, как и обещали, за скупку краденого отделался условным сроком. С началом кооперативного движения ушел в коммерцию, у него даже стало что-то получаться. Но манили другие масштабы. В конце восьмидесятых, пользуясь происхождением жены, уехал в Израиль, но осел в Берлине, где открыл антикварный магазин, щедро питаемый потоками контрабанды со своей бывшей Родины. При развале СССР сумел сорвать очень большой куш. Вместе с ответственным сотрудником Минкультуры, пользуясь административным хаосом агонизирующей сверхдержавы, они украли целую выставку древнерусской живописи, вывезенную за рубеж на экспозицию. Самое смешное, что это ровным счетом никто не заметил.

А у сотрудников МУРа вскоре начались горячие денечки. Пришел новый Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев, умевший говорить красиво и объявивший ни много ни мало продолжение революции. Народ некоторое время тешился самообманом – вот с таким руководителем теперь заживем. И перестройку люди восприняли поначалу всерьез, потому что возникла перспектива – жить будем все так же уверенно и спокойно, но со шмотками и частной инициативой. Был принят закон о кооперации, послуживший отмашкой нового НЭПа с мутными кооперативами, громадными черными кассами, выводом денег за рубеж.

Погром милиции, начавшийся в 1982 году, привел, как и следовало ожидать, к деморализации личного состава, нанес серьезный ущерб профессиональному ядру, главным образом оперативных служб, при этом не решив ни одной задачи по обещанному оздоровлению системы. Это была одна из причин, почему государство оказалось не готово противостоять вспыхнувшей криминальной революции.

Блатной мир стал стремительно возвращать свое влияние, а потом начал победное шествие по стране, утопив ее в крови. Организованная преступность достигла таких масштабов и влияния, которых еще не видела Россия. Пришли тяжелые годы. Но не зря говорят, что сыск вечен. Сотрудники уголовного розыска забыли обиды, восстановили, где могли, утраченные оперативные позиции. И вступили в ожесточенный бой. Им пришлось из последних сил держать оборону, потому что отступать было некуда. И эта необъявленная война породила много героев, предателей, побед, подвигов, поражений. Но это уже совсем другая история…

Примечания

1

Да, сеньорита (исп.).

2

Я уже не маленькая (исп.).

Content

Илья Рясной
Убойная фарцовка

Часть первая Гимнасты

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая Журналисты

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть третья Антикварщики

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть четвертая Контрабандисты

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть пятая Социопаты

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог

Примечания